Екатерина Неволина

Тень в зеркале

Часть 1

Мика

– Ты в порядке? Мика? Ответь! Мика!

Голос в пустоте приблизился, гулом отдаваясь в ушах и заполняя все мое существо. Больно!

Мне не хочется открывать глаза, но все же тяжелые ресницы с трудом поднимаются, и безжалостно резкий свет бьет в зрачки, на несколько мгновений лишая возможности видеть. Белое сияние. Это смерть? Посмертие? Непонятно.

– Мика!

Кажется, зовут меня. Значит, это мое имя. Что значит Мика? Миша? Микита? Микола? Мила? Микаэла? Мишель?

Я вообще кто?

Промаргиваюсь, еще не до конца привыкнув к свету, но уже смирившись с ним, наконец, могу различить наклонившееся надо мной лицо. Мужчина – темноволосый, приятный, лет, может, сорока, трудно сказать. В его глазах – напряженное беспокойство.

Кто он мне?

Белоснежный высокий потолок над головой не дает никакого ответа.

– Мика, ну, слава Богу! – мужчина вздыхает, но беспокойство никуда не девается. Наоборот, напряжение усиливается.

Кто я ему?

И кто я вообще? Мальчик? Девочка? Да кто называет людей такими безликими именами?! Так и вижу себя на ток-шоу под светом софитов: «Здравствуйте, меня зовут Мика, и я не знаю, кто я».

Забавно: я не знаю, кто я, но знаю про ток-шоу.

Думать тяжело. В голове – туман. Продираюсь сквозь него с трудом.

Кстати, собственного тела я не чувствую. На миг меня охватывает паника: что, если его вообще нет? Что, если от меня осталась одна голова?! Такое было в какой-то книге. Но, скосив взгляд, я убеждаюсь, что под одеялом виднеются контуры тела, а к лежащей на кровати нереально тонкой руке прикреплены какие-то медицинские приборы. Рядом стоят капельницы, пикает монитор…

Я – в больнице. Что же, это многое объясняет.

Хорошо, что хоть тело есть!…Но вдруг оно парализовано? Пытаюсь пошевелиться, и в первый момент мне это не удается, но вот ощущаю под одеялом легкую дрожь, а рука слабо шевелит пальцами.

Ну, здравствуйте! Итак, я существую. Я живу. И меня зовут Мика, что бы это ни значило.

Наклонившийся надо мной мужчина молчит, все так же пристально, с отчаянным беспокойством вглядывается в мое лицо. Если я девочка, он может быть моим возлюбленным, хотя вариант с отцом универсальней и подходит для обоих полов.

Теперь я, кстати, ощущаю, легкий запах его парфюма – что-то туманно-свежее, тоже не говорящее мне абсолютно ничего.

И тут в голову приходит очевидное решение: нужно просто заговорить! По голосу-то я определю хотя бы свою половую принадлежность. Разжать губы оказывается непросто – их словно смазали клеем, приходится едва ли не отдирать кожу.

– Я… Что слу…чилось?

Голос хриплый, надломленный. Чужой. Непонятной гендерной принадлежности.

У меня чужое, незнакомое мне имя и совершенно чужой голос. И абсолютная каша в голове, словно мозги прокрутили через мясорубку (я знаю, что такое мясорубка!) и поджарили на медленном огне (я – повар?).

Поздравляю! Вот уж действительно материал для ток-шоу.

– Мика, деточка, не напрягайся! Тебе нужно восстановить силы, – мужчина заботливо касается моей руки, бережно поглаживает пальцы, потом кладет руку на лоб.

Его прикосновения очень легкие, в целом, наверное, приятные. Я ощущаю тепло и понимаю, что рука, оказывается, замерзла. И все-таки он не похож на возлюбленного и называет меня деточкой. Ага, значит отец… Ну, так лучше.

– Ты что-нибудь помнишь? – в его глазах все то же пронзительное беспокойство.

Отвечать нет сил, и я только качаю головой. Голова, кстати, кружится.

– Бедная моя девочка!

Девочка! Выходит, я девочка. О сколько же открытий чудных… или совсем не чудных?..

– Ты попала в аварию. Но ничего, все уже хорошо. Отдыхай. Главное – просто отдыхай.

И я закрываю глаза.

По-моему, на сегодня я узнала (теперь я даже могу говорить о себе в определенном роде!) вполне достаточно.

Глава 1

Возвращение

Когда я снова проснулась, туман в голове слегка развеялся. По крайней мере, я уже смогла опознать в нем отдельные предметы. Знакомая палата, вновь залитая солнцем, словно здесь стоит вечный полдень, тихое попискивание приборов, легкий запах лекарств, самоидентификация в качестве объекта женского рода. Судя по всему, я молода, хотя уже вполне взрослая. Ничего не болит. Выгляжу целой, да и пошевелиться на этот раз удалось без труда.

Все в палате выглядит аккуратным и милым, а на столике в высокой вазе стоят белые крупные розы.

В поле моего зрения появляется добродушный врач с седой бородкой клинышком и круглыми очками, как у Чехова. Одно его присутствие внушает спокойствие.

– Очнулась! Какая молодец, – доктор поощрительно улыбнулся. – Я – твой лечащий врач Владимир Степанович Кузнецов.

То же имя написано у него на бейджике. Слишком безличное имя для такого милого доктора.

– Ну, как мы себя сегодня чувствуем? – спросил он, усевшись на стул у моего изголовья.

Я невольно улыбнулась. Хорошо, что он заговорил со мной не вчера, иначе я бы вполне могла подумать, что меня и вправду много. Что я – чудовище наподобие пчелиного улья, наделенное общим разумом.

– Что случилось? Что со мной? – и слова на этот раз дались гораздо легче, словно горло обработали высококачественной смазкой, и оно снова может функционировать. Голос, кстати, вполне себе женский, мелодичный. Мне нравится. Надо будет подольше поговорить, чтобы послушать.

– Полный порядок, – добрый доктор улыбнулся, и я сообразила, что он похож не столько на Чехова, сколько на Айболита из детской книжки. – Никаких серьезных травм. Пара ушибов, пришлось вправить сустав, но до свадьбы – точно заживет… Ты помнишь аварию, Мика?

Он с надеждой пристально посмотрел на меня, но мне пришлось его разочаровать:

– Нет…

Болела голова. Может быть, поэтому мир вокруг казался странным.

– Сколько ты видишь пальцев?

– Три, – ответила я. Со зрением у меня все в порядке. Уже плюс.

– Какое сегодня число?

Нет ответа.

– Сколько тебе лет?

Нет ответа.

– Как тебя зовут.

– Ми… – я замолкаю.

– Ну? – он поощрительно улыбнулся. – Ты помнишь свои имя и фамилию?

Я опустила глаза.

– Ты помнишь свою семью? Твой отец был здесь вчера, – настаивал доктор.

Ничего этого я не помнила.

– Не страшно, – Владимир Степанович улыбнулся и, как вчера отец, погладил меня по пальцам. – Постепенно ты придешь в себя. Ничего страшного – иногда человеческий организм дает именно такую реакцию на стресс. Знаешь, что мы сделаем? – он заговорщицки подмигнул, и яркое солнце бликом отразилось в стекле его очков. – Мы сегодня же отвезем тебя домой. Нет необходимости валяться в больнице совершенно здоровой и крепкой девушке. Освобождай место настоящим больным, а дома, среди родных, вспомнишь все быстрее, Люда.

– Люда? – удивленно переспросила я.

– По паспорту – Людмила Вячеславовна Санева, но, знаю, знаю, – он махнул рукой с пухлыми, какими-то очень уютными пальцами, – ты не любишь это имя, Мика. Больше не буду называть тебя Людой, честное слово!

Прислушалась к себе и снова не получила никакого отклика. Имя Люда не вызвало отторжения и оставило меня абсолютно равнодушной. Выходит, пока что мне все равно, как меня зовут – Микой или Людой.

– Ну вот, Мика, – доктор встал, блеснув очками, – мы будем с тобой еще встречаться, но уже на твоей территории. Надеюсь, память вскоре к тебе вернется. Главное – не торопить события. Все должно происходить плавно, само собой. Понимаешь?

Я дернула головой, обозначая кивок.

– Сейчас медсестра принесет твои вещи и поможет одеться. За тобой приедут через час.

Он направился к двери.

– Постойте! – крикнула я, может быть, излишне громко. Мой голос прозвучал очень одиноко и как-то жалко в белоснежной аккуратности палаты. – Постойте! А можно мне… зеркало?

Доктор повернулся ко мне, сияя улыбкой.

– Ну, Мика, ты идешь на поправку! Признаться, я ждал этого вопроса. Верочка! – крикнул Владимир Степанович в сторону двери, которая тут же открылась, и в палату заглянула медсестра с розовым круглощеким лицом – какая-то очень сладкая, почти приторная, как безе. – Верочка, позаботься, пожалуйста, о нашей гостье. И принеси ей зеркало…

«Гостье»? Мне казалось, что в больницах употребляют какое-то другое слово.

Медсестра кивнула и скрылась, а врач снова обернулся ко мне:

– Пожалуйста, не нервничай, Мика, и не спеши. Все придет в свое время. Знаешь же, что в родном доме и стены помогают. А сейчас, милая барышня, я на время действительно с тобой прощаюсь.

Он вышел из палаты, в которую тут же вернулась Верочка.

– Отлично выглядите, – сказала она, ловко вытаскивая из моей вены иглу. – Это укрепляющий состав. Покапали вам витаминчиков, чтобы вы себя хорошо чувствовали. Знаете, ваши родители очень вас любят. Не все так заботятся о дочери. Конечно, не у всех есть такие возможности…

От ее болтовни у меня закружилась голова. Тем временем Верочка помогла мне приподняться и сесть, откинувшись на подушку, потом протянула довольно большое зеркало, оказавшееся неожиданно легким. Я приняла его, но никак не решалась посмотреть на отражение.

– Вам не холодно? От кондиционера не дует? Ничего не болит? – засыпала меня вопросами медсестра.

А я все ждала, когда же она уйдет. Наконец, она, кажется, сообразила и отступила к двери.

– Около кровати кнопка. Видите? Нажмите ее, если я вам понадоблюсь, – привычно зачастила она. – А я пока за вещами схожу. Хорошо?

Я кивнула, и дверь закрылась.

Еще несколько минут я переводила дыхание и все не могла собраться с силами. Теперь у меня есть имя и вот-вот должна появиться внешность. Какой она окажется? Какая я? Что, если я себя не узнаю?

Моя рука с зеркалом слегка дрожала. Первый взгляд был мимолетным и выхватил лишь светлые волосы и белое пятно лица с ужасным, как на картине какого-то художника, провалом рта. Сердце болезненно сжалось в комок, словно смятая фольга. Что, если я урод?

Я опустила, но вновь подняла зеркало, ругая себя за трусость. Как будто нерешительность могла спасти меня от реальности и позволить переиграть все в свою пользу.

Второй взгляд на отражение принес облегчение.

Вполне себе человеческое лицо.

Поднеся зеркало поближе, я вгляделась в себя. Лицо узкое, бледное. На скуле уже зажившая ссадина, обрамленная легкой синевой, на лбу наклеен пластырь. Больше никаких признаков катастрофы. Лицо, в целом, приятное. Нос слегка длинноват, но не до уродливости. Глаза серые. Волосы светлые, до плеч, искрятся в льющемся из окна солнечном свете. Кажется, я привыкла о себе заботиться.

Сколько мне лет – вопрос. Похоже, двадцать с небольшим. Может, меньше.

Дальнейший осмотр выявил небольшую родинку в нижней трети щеки, еще один потемневший синяк на плече и гематому области локтя, а также худощавую фигуру со слегка впалым животом и вроде приличными ногами. На мне оказалась тонкая ночнушка цвета топленого молока и точно такие же трусики. Меня здесь переодевали? Наверняка. Все выглядит новым. Постельное белье, кстати, тоже оказалось безупречным – белоснежное, мягкое, приятно гладкое на ощупь.

Вероятно, палата, в которой я лежала, была элитной. Вытащив розу из вазочки, стоящей рядом, я понюхала цветок и с разочарованием опустила обратно: не пахнет. Это почему-то ужасно меня огорчило, словно мне подсунули подделку.

Что там говорила Верочка? Кажется, что-то про то, что родители меня любят и, видимо, мы богаты, если можем позволить себе такие хорошие условия.

Но, кстати, где же эти любящие родители? Вчера папа приходил один. Наверное, у меня есть мама? Почему ее не было рядом?

Вопросов пока оказалось значительно больше, чем ответов.

Я снова подняла зеркало и посмотрела на симпатичное, но абсолютно незнакомое мне лицо.

И снова здравствуйте. Меня зовут Мика, и я не знаю о себе абсолютно ничего.

Верочка вернулась минут через тридцать, видимо, дав мне время хоть немного, насколько это возможно в моем положении, прийти в себя. Я даже приняла душ – ванная, где на полочке высился целый ряд всевозможных флакончиков, а на крючке висел белый махровый халат, конечно же, в моей шикарной палате была. Так что я не только помылась и почистила зубы абсолютно новенькой зубной щеткой, но и не без удовольствия намазала тело ароматным молочком, сладко пахнущим ванилью. Гель для душа и шампунь тоже, кстати, были из этой же серии. Я любила ваниль? Или это просто стандартный набор?

Опять вопросы. Честно говоря, я от них уже серьезно устала.

Верочка принесла мне одежду, состоящую из джинсов и футболки, свежее белье и удобные туфли. Я посмотрела на их подошву. Похоже, их надевали раз или два. Вывернув карманы, я убедилась, что они пусты.

– Меня привезли сюда в этом? – спросила я.

– Что? – Верочка хлопнула глазами.

– Во время аварии я была в этих вещах?

– Да… Нет… – она явно растерялась.

Как странно!

– Я не знаю, я заступила на пост только сегодня, – призналась, наконец, она.

Ну что же, это действительно многое объясняет.

Она помогла мне одеться, словно я была маленьким ребенком, не умеющим выполнять простейшие операции. Может, память мне и изменила, однако уж одеваться я, слава богу, не разучилась.

– Почему вы сказали, что родители меня любят? – спросила я, пока она расчесывала мои волосы.

Мне хотелось услышать, что они ждут меня там, за дверью. Но Верочка лишь захлопала глазами.

– Разве это не видно? – спросила она, неопровержимо свидетельствуя, что элитность места не гарантирует высоких умственных способностей персонала. – У нас лучшая частная клиника в Москве. Самая дорогая. А у вас еще лучшая палата и…

Она замолчала, потому что в дверь постучали, и в комнате появился высокий широкоплечий мужчина, казалось, занявший все ее немаленькое пространство. Некрасивый, с лицом, напоминающим брусчатую мостовую.

– Добрый день, Мика. Хорошо, что ты готова, – без колебаний обратился он ко мне. – Меня зовут Владимир, я работаю на твоего отца. Вячеслав Александрович велел привезти тебя незамедлительно, пока не набежали журналисты.

Кажется, сюрпризов будет даже больше, чем я ожидала. Моя скромная персона интересует журналистов? Или, вернее, их интересует персона моего отца? Верочка права. Похоже, Вячеслав Александрович Санев далеко не прост.

Все происходило, на мой взгляд, слишком быстро. Никаких бюрократических процедур. Пять минут – и добрый доктор Айболит уже сделал мне ручкой, напомнив о перспективах ближайшей встречи, и мы с Владимиром, не зря носящим имя былинного богатыря, оказались на крыльце.

– Наденьте, – он протянул мне бейсболку и сам надвинул козырек пониже. – Мало ли… Эти… везде просочатся.

И он оказался прав, потому что у ворот я заметила небольшую толпу, в которой можно было различить человека с камерой. Нас, похоже, не заметили, вот только когда мы уже садились в машину – разумеется, большую и черную, – какой-то щуплый молодой человек в синей футболке, сумевший пробраться на территорию больницы, все же успел меня сфотографировать.

Пора начинать чувствовать себя звездой? А не рановато ли?

– Почему папа не приехал за мной сам? – спросила я, пока машина выруливала из задних ворот.

– Он слишком заметная фигура, – ответил Владимир, сосредоточенно глядя перед собой. – И без того журналисты лезут во все щели. Хуже тараканов, честное слово. Сколько ни бейся, все равно все разнюхают, – он махнул рукой и включил музыку, должно быть, для того, чтобы не продолжать разговор.

Я больше ни о чем не спрашивала, только смотрела в окно.

Больница находилась в каком-то тихом зеленом районе. Затем мы въехали на кольцевую, забитую машинами в любое время дня. Владимир ловко маневрировал между ними, а я задремала на своем заднем сиденье и очнулась только в тот момент, когда мы остановились перед огромными чугунными воротами.

– Ну, вот вы и дома, – объявил Владимир.

* * *

Красноярск, сентябрь, 1913 год

Порыв холодного ветра пробирал до костей, а ноги в тонких ботиночках, кажется, превратились в ледышки. Лиза поежилась, невольно подумав, что в Москве сейчас теплее, и тут же рассердилась на себя. Разве можно думать о таких пустяках, когда батюшка лишь недавно упокоился в земле, а ее собственная судьба оказалась подвешена на волоске.

Резкий паровозный гудок показался девушке сигналом Иерихонской трубы. Лиза вздрогнула. Жирный столб дыма поднялся в воздух, поезд натужно запыхтел, захрипел. Даже перрон под ногами мелко-мелко завибрировал вслед за чугунной махиной.

– Ну что ты, Лизочка, – дядя обнял ее.

От него остро пахло табаком. Отец не курил – берег слабое сердце, поэтому запах дяди, к которому Елизавета за всю неделю так и не привыкла, казался чужим и почему-то немного опасным.

– Бедная моя сиротиночка, – дядя потрепал девушку по плечу. – Ничего, не беспокойся, я о тебе позабочусь…

Она могла не поднимать голову, по тону и так было понятно, что в этот миг дядя смотрит на батюшкиного поверенного Афанасия Михайловича, с которым Лиза и приехала в Красноярск. Выезжая из Москвы, она надеялась, что на батюшкиной родине станет легче, а встреча с родичами принесет тепло и уют. Но все вышло совсем не так. И встреча какая-то холодная, и дом слишком большой, безликий… но хуже всего, что дядюшка и папин поверенный беспрестанно ругались. Не при Лизе, конечно, но несколько раз она слышала обрывки разговоров, замирающих при ее появлении, замечала, какими взглядами обмениваются мужчины. И тетушка, ей казалось, была не очень рада гостям. Чужая… незваная… такой Лиза почувствовала себя в дядином доме. И маялась, понимая свою ненужность, и не знала, чем себя занять. Большей частью так и просидела в своей комнате, даже город почти не посмотрела. А ведь именно здесь родился батюшка, здесь находятся его заводы, отсюда благосостояние семьи Вагановых и проистекает…

Лиза не представляла, что ей делать, но вот Афанасий Михайлович, который так звал ее в Красноярск, вдруг говорит, что ей лучше уехать. Пусть, мол, отправится пока с Наташей в Санкт-Петербург, под крыло матушкиной сестры, а он сам со всеми делами разберется.

– Поезжайте спокойно, барышня, – проговорил Афанасий Михайлович, прокашлявшись – видимо, и его просквозило на вольном северном ветру. – Я уж о ваших интересах похлопочу. Как прибудете в Санкт-Петербург, сразу же дайте телеграмму.

Поверенному отец доверял, и Лиза его слушалась.

Дядя хмыкнул, и девушка едва не заплакала. Ну вот, даже в день ее отъезда они продолжают ссориться. Ах, не стоило ей приезжать и вносить разлад. Ничего-то ей не удается. Она вздохнула и, подняв голову, встретилась с насмешливым взглядом серых, словно стальных глаз. Молодой темноволосый франт нагло смотрел прямо на нее, улыбаясь одним уголком рта, окаймленного модными тонкими усиками. Щеки тут же предательски вспыхнули, а молодой человек уже скрылся в вагоне.

– Благодарю вас, дядя за… за теплый прием, – пробормотала Лиза, приседая, словно в пансионе. – Пожалуйста, не серчайте, ежели что не так.

– Да как же на тебя серчать, голубка ты моя сердечная, – дядя покачал головой и умильно посмотрел на племянницу. – Ты же аки ангел небесный, данный мне на утешение да в память о возлюбленном брате. Поезжай, но помни, что здесь у тебя есть свой дом и любящая тебя семья! Накрепко запомни это!.. А то бы осталась?..

Лиза опустила глаза, теребя спрятанный в раструб перчатки картонный прямоугольник билета.

– Ну что же, – дядя повернулся к Наташе. – Смотри у меня! Чтобы с барышни глаз не спускала! Все, как я тебе велел! Чтобы у голубки моей волосочек с головы не упал! Поняла?

– Все помню, Павел Силантьевич, – компаньонка стрельнула на Лизу быстрым взглядом. – Все сделаю, как вы велели. Не извольте беспокоиться. Уж она-то у меня будет досмотрена в лучшем виде. В точности по вашему указанию.

Лиза промолчала. Иногда ей казалось, что бойкой Наташе больше пристало быть богатой наследницей. Ее бы не смутили ничьи взгляды или слова. Да и по внешности Наташа, что уж скрывать, не ей чета. Высокая, румяная, с отчаянными зелеными глазами. Лиза не раз замечала, что на улицах молодые люди больше смотрят на Наташку. Она сама на фоне компаньонки словно пропадает, как бледная моль рядом с пестрой бабочкой.

– Ну, тогда с Богом! – дядя трижды облобызал племянницу и сунул проводнику, почтительно застывшему у ступенек, какие-то деньги.

Батюшкин поверенный совсем по-семейному поцеловал ее в лоб и перекрестил.

Поезд снова загудел. Лиза споткнулась и едва не наткнулась на другого молодого человека.

– Простите, ради Бога! – проговорили они хором, и оба растерялись.

На вид ему едва исполнилось двадцать. Худощавый, одет очень скромно, скорее бедно, он казался взволнованным, немного чужим здесь что ли. Русые волосы, топорщащиеся мягкими завитками, придавали незнакомцу почти мальчишечий вид, а на щеках вспыхнули пятна румянца. Судя по одежде, студент. Может, и из небогатых, но путешествует с комфортом.

Дядя кашлянул, и молодой человек вдруг втянул голову в плечи, еще раз пробормотал извинения и поспешил к вагону, таща ощутимо тяжелый саквояж.

– Вам помочь, барин? – обратился к нему плечистый носильщик.

– Я сам, – поспешно отозвался студент. – Там… образцы.

Носильщик равнодушно отвернулся, а Лиза подумала: интересно, студент тащит свое добро сам из экономии или и вправду у него с собой что-то ценное?

– Ты только, Лизочка, с шалопаями связываться не вздумай, – напутствовал дядя, многозначительно посмотрев вслед Лизиному попутчику.

– Нет, что вы, дядюшка! – девушка с досадой почувствовала, что снова краснеет.

Наташа взглянула на хозяйку и едва заметно усмехнулась.

Лизе было отчаянно стыдно. Во-первых, оттого, что она забивает себе голову всякой ерундой, а во-вторых, всякому ясно, что при Наташе никакой нормальный молодой человек, шалопай он или нет, на Лизу второй раз не взглянет. Разве вдруг услышит, что капиталец за ней водится.

Девушка протянула проводнику билет и поднялась в вагон. В Красноярске ей было неуютно. За недолгое время она так и не успела узнать, а значит, полюбить этот город. Он казался очень новым и каким-то большим, пустым. Один раз дядюшка сводил Лизу в кинотеатр. Это было очень необычно – смотреть на движущуюся картинку. Настоящее чудо. «За этим будущее», – сказал им хозяин, Василий Алексеевич, с поклоном встретивший дорогих гостей на пороге «Патеграфа», однако в глубине души Лиза с ним не соглашалась. Конечно, выглядит волшебно, но движущиеся картинки – это просто движущиеся картинки. Что еще можно тут придумать? Смотреть на них весело, но они плоские и никак не похожи на обычную жизнь, полную звуков и красок. Какое будущее – просто развлечение, насмотрятся и забудут. Хотя, если честно, Лиза сама вздрагивала, видя идущий на нее поезд… Гораздо больше ей понравился Енисей. Эта река не была похожа ни на какую другую – огромная, мощная, просто оглушительная. В ней, казалось, больше жизни, чем во всем Красноярске вместе взятом…

Ну что же, прощай, город, так и не ставший родным.

Ветер швырнул ей в лицо сухой лист, словно последний привет от так и не познанного, оставшегося чужим родного края. Лиза поймала это приношение и уже с ним шагнула в вагон.

Проходя по тамбуру, в открытой двери купе она снова заметила франта. И опять ей показалось, что он нагло ее разглядывает. Может, встречались в Москве или в Петербурге? Вряд ли. Его бы она запомнила, это точно. Смущенная, Лиза постаралась идти быстрее.

– Какой красавец-то! – тихо проговорила бойкая Наташка.

– Глупости, – отозвалась Лиза и нырнула в свое купе, словно испуганный зайчонок в норку в поисках спасения.

Лиза сняла шляпу и расположилась на мягком сидении у окна. На столике перед ней стояла в вазочке роза на тоненьком стебельке, какая-то трогательно-хрупкая. В купе едва ощутимо витал сладко-горький цветочный запах.

Откуда роза? Возможно, их ставит в купе первого класса железнодорожная компания, приветствуя пассажиров? Хотя девушка не помнила, чтобы роза находилась в ее купе, когда они ехали сюда. Она хотела спросить у Наташи, но та деловито искала что-то в чемодане, и Лиза сочла за благо промолчать. Компаньонка немного подавляла ее своей энергией, излишней болтливостью, да и красотой, что уж тут скрывать. Один раз Лиза застала Наташу в своей спальне за примеркой гарнитура украшений, подаренных батюшкой на шестнадцатилетие. Бойкая компаньонка на миг даже смутилась, хотя хозяйка со странным чувством отметила, что бриллианты идут яркой Наташе гораздо больше, чем ей самой.

Поезд вздрогнул, как просыпающийся большой зверь, покачнулся и тронулся.

Странно представить, что еще каких-нибудь полвека назад никаких поездов здесь не было, а дорога от Москвы до Красноярска казалась бесконечной, потому что приходилось добираться на извозчиках, останавливаясь на станциях, претерпевая многие трудности, так что путь этот оказывался по плечу далеко не многим. А женщины на него и вовсе решались только по очень большой надобности, как жены тех мятежников, что восстали на Сенатской площади. Лиза не слишком разбиралась в политике, однако сам поступок казался ей очень романтичным. Хотелось бы и ей когда-нибудь встретить человека, за которым можно последовать куда угодно, на самый край земли. Это даже хорошо, если придется чем-то жертвовать, потому что какая же настоящая любовь без жертв?

Афанасий Михайлович и дядя замахали руками, оставаясь позади на все удаляющемся перроне…

Поезд медленно набирал ход, устремляясь навстречу новой, неизведанной жизни.

Да, теперь Лизина жизнь изменится. Под прошлым подведена жирная черта, тяжелой землей упавшая на отцовский гроб. Был такой Петр Силантьевич Ваганов – и нет его. Выезжайте, Елизавета Петровна, сама, как знаете. А что она знает? Ничего. Одна теперь на всем свете, и даже Афанасий Михайлович далеко. Остался улаживать непонятные дела с дядей. Может, и ей все же следовало задержаться в Красноярске?.. Да, прием показался холодным, и жена дядюшкина женщина чужая, неразговорчивая, и двоюродный брат Василий грубый юнец, не приученный к правильному обращению, как сама Лиза… Но ведь и она, надо признать, свалилась им, как снег на голову. Сколько лет не виделись! Не нужно было, наверное, сразу ожидать тепла да радости. «Ты, Лизок, больше на себя рассчитывай, на людей не смотри. Не больно-то они ради тебя жилы рвать будут», – поучал отец. Вот он действительно был сильным. Он сумел вовремя поднажать и разумно распорядиться собранным еще его отцом капиталом, построить заводы, перебраться в Москву и оттуда продолжать бурную деятельность, заключая контракты, бесконечно крутясь между Москвой и столицей. А брата посадил в Красноярске надзирать за всем на месте. И ведь все так хорошо шло! «У тебя, Лизок, большое приданое. Главное – чтобы муж нашелся дельный, не транжира. Но уж об этом, не беспокойся, я позабочусь». Не позаботился. Не успел…

Мерный стук колес нагонял покой, и беспокойство потихоньку таяло, точно снег, пригретый первым весенним солнышком. Может, и обойдется все.

Глава 2

Новый старый дом

Дом был просто огромный – трехэтажный, со стеклянными вставками во всю стену, с подземной парковкой, коваными лестницами и бесконечными лабиринтами комнат.

Он казался ожившей картинкой, и я почему-то ожидала, что перед входом меня будет встречать вереница слуг и горничных в белых передничках. Но, когда дверь автомобиля распахнулась, я увидела всего двоих – мужчину и женщину. Наверное, нужно сказать «моего отца и мать», но я еще не привыкла к этим словам. Отца я уже видела, только отметила, что одет он довольно просто – в мягкие темные брюки и светлую футболку без всяких принтов, зато стоящая рядом с ним женщина казалась иконой стиля – видно, что уже немолодая, но на лице – ни одной морщины. Светлые волосы уложены в аккуратную прическу, платье чуть ниже колен, подчеркивающее фигуру, темно-синее, очень элегантное, на ногах – туфли без каблука.

Я остановилась, не зная, что делать дальше, а встречающие тоже просто смотрели на меня, будто не узнавали.

– Мика, ну что же ты стоишь! – отец, наконец, шагнул ко мне и обнял. – Мы очень за тебя переживали. Как ты?

– Хорошо, – я и не представляла, что говорить.

– Ну иди же, обними маму, – отец похлопал меня по плечу.

Было страшно обнимать эту красивую женщину. Это казалось чем-то вроде объятий со снеговиком.

«Все понятно. Мама меня никогда не любила. Вот поэтому она и не приехала в больницу. Вот поэтому я и не рада вспоминать ту жизнь», – мелькнуло в голове.

– С возвращением, – голос моей матери был таким же холодным, как и ее объятья. – Нам очень тебя недоставало.

– Все прошло хорошо? – отец посмотрел на моего сопровождающего.

– Вы правильно приняли меры. У ворот были журналисты, – отрапортовал тот.

– Ты не испугалась? – отец с тревогой посмотрел на меня.

– Нет, – я равнодушно пожала плечами и не стала говорить про того типа, который меня сфотографировал. Пожалуй, они будут не рады. Может, они вообще меня стыдятся? Что за авария, в которую я попала? Что, если перед этим я задавила кого-нибудь, а потеря памяти – попытка устранить неприятные воспоминания. Может такое быть? И совесть, и память дружно молчали. А значит, может быть все, что угодно. С равной вероятностью.

– Ну что же мы стоим? – отец легко подтолкнул меня в спину. – Пойдем в дом. Лена проводит тебя в твою комнату.

Из дверей тут же появилась немолодая женщина с аккуратно убранными волосами. Хотя на ней не было белого передничка, ее положение в этом доме считывалось весьма однозначно.

Я посмотрела на маму. Она не удостоила меня взглядом.

С ума сойти! Я даже не знаю, как ее зовут. Как бы выяснить, что произошло между ними?

Лена – что-то вроде горничной, или как там их сейчас называют, – проводила меня в комнату на третьем этаже. Очень красивую, надо признаться, комнату. Первым делом взгляд падал на панорамное окно, занимающее все пространство от потолка до пола. В комнате имелись зона гостиной с низким диваном и огромным экраном телевизора, спальня, расположенная в нише, а также ванна с туалетом и гардеробная.

В комнате царил идеальный порядок и… не видно было ничего, что могло бы рассказать обо мне – ни брошенной книги, ни царапины на окрашенной в светло-бежевые тона стене. Пустота и холод.

– Я здесь жила? – решилась я на вопрос.

– Когда-то давно, – ответила горничная.

– Давно? – я нахмурилась.

Что, если я сбежала из дома и не виделась с родителями все это время? И они нашли меня вот сейчас, после аварии. Это, кстати, и объясняет интерес журналистов.

– Вы с одиннадцати лет учились в Англии, – ответила Лена, мраморным изваянием застывшая на пороге моей нежилой комнаты.

Я разговариваю по-английски? – удивилась я. И тут же поняла, что разговариваю. Стоило возникнуть потребности, как в голове, словно по щелчку, выстроились четкие цепочки слов.

– Я знаю, что вы потеряли память. Очень сочувствую. Надеюсь, что вскоре все образуется, – продолжала между тем Лена.

Конечно, и она не испытывала ко мне теплых чувств. Выходит, для всех в этом доме, кроме отца, я была фактически чужим человеком. А, кстати, может, моя мать мне вовсе и не мать, а мачеха. Тоже вполне вероятно. Правда, она не так молода. Обычно богатые мужчины меняют старых жен на молоденьких, как и машины, побывавшие в употреблении некоторое время.

Подумав об этом, я усмехнулась: сама ничего о себе не помню, а туда же – берусь рассуждать.

– Вам нужно что-нибудь? – напомнила о себе горничная.

А я уже успела о ней забыть…

В комнате пахло ванилью. В ванной на полочке тоже стояли пузырьки с ванильным ароматом. Может, я и любила когда-то этот запах, но сейчас он вызвал во мне внезапное раздражение, своей мягкой удушливостью напоминая тихого убийцу.

– Почему здесь ваниль? – я обернулась к горничной.

Та явно растерялась от этого вопроса.

– У вас нет ничего другого? – я уже едва сдерживалась. Чужое лицо в зеркале, чужое имя, чужой дом и еще этот невозможный чужой запах выводили меня из равновесия, а напряжение, в котором я пребывала, требовало хоть какого-то выплеска. – Вы можете унести это?

Горничная отступила.

– Сейчас, – она быстро, оглядываясь на меня, собрала флакончики и приоткрыла окно, впуская в комнату свежий воздух.

Оставшись одна, я тяжело опустилась на кровать и до боли сжала руками виски. Что со мной происходит? Да есть ли эта «я»? Сама себе я напоминала пустую пластмассовую куклу.

Нет, пора успокоить нервы, пока меня не отправили в психушку. Все хорошо. Это мой дом, пусть я и покинула его давно. У меня здесь нет врагов. А память, как и обещал доктор, вернется. Нужно просто подождать, проявить терпение и не срываться по пустякам. Я медленно втянула носом воздух и выпустила его через рот.

Итак, прежде всего надо извиниться перед Леной и попытаться наладить с ней хорошие отношения. Мне очень даже не помешает поддержка.

Я приоткрыла дверь, собираясь выйти из комнаты, когда услышала разговор.

– Так она и сказала? – переспрашивал незнакомый мне женский голос.

– Да, – подтвердила Лена. – И не представляешь, с какими барскими интонациями. Мол, поторопись, плебейка.

– Ну, знаешь, ничего неожиданного, – ответила собеседница. – Тамара рассказывала, что в детстве она бросала котят в бассейн, чтобы посмотреть, выживут ли они. Так что неудивительно, что из нее выросло то, что выросло.

Я тихо закрыла дверь.

Вот и прошлое, которое я надеялась вспомнить. В детстве я была живодером и топила котят, поэтому ничего хорошего от меня не ждут.

Здравствуй, мое светлое прошлое. Надеюсь, ты никогда ко мне не вернешься.

Я сидела в самом углу удобного низкого дивана и пялилась в неработающий экран телевизора. У меня не было воспоминаний, наверное, потому и мысли в голове ползли медленно, неторопливо, как толстые зеленые гусеницы по листку. Что, если эта авария – мой второй шанс? Не всем дано начать жизнь заново, с чистого листа. Зачем привязываться к тому, что было? Можно считать, что я умерла и родилась вновь. А прошлое лучше не вспоминать, не думать о нем, не оглядываться.

На душе стало значительно легче, и, повеселев, я отправилась в гардеробную. Тут по обеим сторонам размещались выдвижные вешалки. Вещей было немного, однако все они оказались брендовыми. Я с удовольствием примерила платье, словно сшитое из множества цветных лоскутков, нежно облегающее фигуру. Немного дерзкое и вместе с тем очень трогательное благодаря кружевному воротничку. Пряжка на ремне была в виде буквы D в соответствии с маркой. В той жизни, о которой я не хотела вспоминать, я, вероятно, привыкла к подобным вещам, но сейчас, залюбовавшись собой, улыбнулась.

На туалетном столике нашлось множество средств, способных составить славу небольшому косметическому салону, и я тут же принялась эксперементировать – нанесла на бледные щеки тон, замаскировав синяк, подвела глаза, наложила на губы помаду. Руки, в отличие от головы, работают на автомате, поэтому получилось не так плохо. Даже пластырь на лбу не очень портил вид. Очевидно, что я имела дело с косметикой и раньше.

Лицо в зеркале по-прежнему казалось незнакомым, но я уже начала к нему привыкать, а с макияжем оно показалось даже симпатичным. Мне шли яркие цвета. Перебрав флакончики духов, кстати, новые, я нашла те, которые показались мне интересными – с горькой грейпфрутовой ноткой.

Пара взмахов расческой – и образ готов. Есть ли у меня друзья? Интересно, что бы они сказали, увидев меня сейчас?…Хотя, конечно, все мои друзья в Лондоне. Надо бы найти свой телефон и позвонить им. Вдруг они волнуются?

Но я тут же одернула себя, вспомнив, что собиралась начать новую жизнь. Если я нужна кому-то из прежней жизни, он отыщет меня сам. Не буду спешить…

В это время в дверь постучали. Уже знакомая мне Лена сообщила, что через десять минут меня ждут в столовой на обед.

– Спасибо, – отозвалась я и, не удержавшись, добавила: – Десяти минут, я думаю, будет достаточно, чтобы найти в этом доме столовую.

Вот ведь невыносимый характер! Не могла промолчать?

И горничная, поджав губы, выдавила, что проводит меня.

Ей, наверняка, казалось, что я просто издеваюсь по своей старой привычке. Но я твердо решила не портить себе настроение и не обращать внимания на всякие мелочи.

Столовая оказалась на первом этаже. Благодаря стеклянной стене она была вся наполнена теплым медовым светом. За большим столом уже сидели те, кто являлся, судя по всему, моими родителями. Он, когда я вошла, встал, а она лишь окинула меня сухим взглядом.

– Мика, садись! – отец сам отодвинул для меня стул. – Ты сто лет не была дома и наверняка проголодалась.

Стол был покрыт бледно-фиолетовой скатертью, стоящая на нем посуда казалась совершенно простой. Полноватая улыбающаяся женщина, видимо, кухарка, несомненно, рыжая, несмотря на то, что из-за шапочки невозможно было различить цвет ее волос, поставила перед каждым пиалу с прозрачным рыбным супом.

Если все эти процедуры и были когда-то привычными для меня, то сейчас я растерялась, но отец одобрительно кивнул и взялся за свою ложку, приглашая меня последовать своему примеру. Он определенно мне нравился. Думаю, у нас были прекрасные отношения. В отличие от матери, которая, как и прежде, едва меня замечала. И ела она, кстати, без всякого аппетита – медленно, со слегка брезгливой гримасой на безупречно красивом лице.

– Тебе придется заново ко всему привыкать, – заговорил отец, когда с супом оказалось покончено, а рыжая повариха принесла салат и запеченную рыбу. – Не была дома целых девять лет – это не шутка.

Ага, значит, мне двадцать или вроде того. Забавно жить, если приходится вычислять свой собственный возраст.

– Мы с Анной уже и не надеялись, что ты вернешься, – продолжал он, бросив взгляд на невозмутимую жену.

Конечно, я принимала решение оставить прошлое за горизонтом, но все же не выдержала и спросила:

– Мы поссорились?

Отец слегка замялся и снова посмотрел на Анну, подтверждая мои сомнения относительно нее. Называть ее Анной, кстати, даже мысленно, оказалось гораздо легче, чем мамой.

– У тебя с самого детства был довольно непростой, упрямый характер, – наконец заговорил он. – Ты не хотела жить здесь и уже в десять лет заявила, что намерена уехать и сделать карьеру за границей. Мы тогда посовещались и решили, что в этом случае тебе будет легче, если ты закончишь школу в Англии. Тем более и обучение там лучше, чем здесь…. Конечно, мы навещали тебя так часто, как могли, – поспешно добавил он.

– У меня были друзья? – вопрос опять сорвался с губ словно сам собой.

– Конечно, – отец кивнул. – Мы созвонились с Оливией и Якобом, вы учитесь вместе и очень дружны. Они знают, что с тобой все в порядке и будут ждать твоего звонка… Давай позвоним Оливии сразу после обеда.

– А мой телефон?..

– Он разбился во время аварии, – отец отвел взгляд. – Сегодня тебе принесут новый.

Кажется, с этой аварией какая-то проблема.

– Ты приехала, не сказав нам, – продолжал отец, крутя в руках вилку. – И взяла автомобиль в аренду в аэропорту. Вероятно, ты очень спешила и не справилась с управлением, вылетела на обочину… Мне позвонили, когда все уже случилось… Это просто чудо, что ты фактически не пострадала, потому что машина разбита всмятку. Правую сторону буквально расплющило.

Да и с приездом тоже что-то не так. Зачем я вернулась? Куда спешила?

– Рыба уже холодная, – ледяным голосом проговорила Анна. – Я думаю, вам пора приступить к еде.

Я неохотно поддела вилкой кусочек и поднесла ко рту. А вкусно. Очень даже вкусно. Пусть мне не нравится Анна и не хочется думать о том, что она может быть моей родной матерью, не стоит забивать голову лишними вопросами. Все решится когда-нибудь само собой. Пожалуй, я и так сегодня узнала достаточно. Гораздо больше, чем мне хотелось. И к разговору с Оливией, которую вообще не помню, еще не готова.

После обеда я ушла в свою комнату и долго изучала в ней каждый предмет, пытаясь сделать ее по-настоящему своей.

Самой интересной находкой оказался странный медальон в виде глаза с голубой бирюзовой радужкой. Серебро почернело – сразу видно, очень старый. Я обнаружила его на дне бокового кармана красивого кожаного чемодана с лондонской биркой. Очевидно, с ним я и ездила. Вещей в чемодане оказалось тоже мало – свитер, пара футболок с нейтральными надписями, белье и джинсы. Кажется, собиралась я в спешке. Обнаруженные вещи не произвели на меня никакого впечатления, зато медальон понравился с первого взгляда. От него исходило уютное тепло, и я немедленно надела его на шею.

А ночью мне приснилось, буду я еду куда-то в поезде.

Мерно постукивают колеса, а за окном проплывают незнакомые пейзажи – поросшие лесом холмы и затянутые туманной дымкой низины. А на сердце у меня беспокойно и по-осеннему пусто…

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

За окном проплывал густой лес, вздымавшийся по холмистой местности, словно гребень на спине спящего сказочного дракона.

Лиза тут же представила себя принцессой. Вот только нашелся бы рыцарь, готовый сражаться за нее.

– Уж как Павел Силантьевич о вас печется, барышня! – Наташин голос расколол хрупкие мечты, осыпавшиеся под ноги тонким хрусталем. – Все просил меня: ты уж догляди за нашей сироткой!

– Дядюшка очень добр, – безучастно подтвердила Лиза и достала книжку, не столько желая читать, сколько не желая разговаривать.

Наташа намек поняла и замолчала, ерзая на сиденье. Заметно было, что в купе ей неуютно, а бурлящая внутри жизненная энергия требует больших пространств и свободы действия.

«На ней бы пахать», – невольно подумала Лиза, но тут же устыдилась такой мысли.

Подошло обеденное время, больших приличных станций поблизости не было, так что есть приходилось в вагоне-ресторане.

Лиза и прошла туда в сопровождении компаньонки, не забывшей тщательно пригладить волосы перед большим Лизиным зеркалом.

Ресторан был приличным, как и надлежит тому в поезде первого класса. С бархатными шторами на окнах, с висящими в простенках картинками. Одна из них привлекла Лизино внимание – фотография, но странная, по-настоящему цветная. Вот ведь чудеса! Чего только не увидишь: и трава на ней зеленая-зеленая, и небо голубое, и на детях, сидящих на лугу, яркие одежки.

Часть столиков уже была занята. За одним сидел невысокий худой мужчина с крупным носом и смуглым оттенком кожи, он что-то бормотал себе под нос. По слегка презрительному виду склонившегося над ним официанта становилось ясно, что посетитель оценен не слишком высоко.

Лиза уже села за свободный стол, как заметила в углу давешнего студента. На столе перед ним стояла тарелка супа и лежало несколько кусков хлеба. Еда более чем скромная. При виде Лизы студент, кажется, слегка покраснел и потер шею.

– Вы случайно не из сочувствующих? – наглый господин с усиками был тут же и теперь смотрел на студента с вызовом. – Не едите потому, что народ голодает? По убеждениям?

– Я?! Нет, что вы, я – монархист. Убежденный монархист, – поспешно ответил студент. – Дмитрий Владимирович Рагозин – к вашим услугам.

– Денис Константинович Вербицкий, – вынужден был представиться в ответ пижон. – Тогда, должно быть, вы – пуританин, больше думаете о небесном, чем о мирском.

Пока официант сервировал перед ней стол, Лиза не без любопытства прислушивалась к разговору. Оба попутчика показались ей интересными. Что уж говорить, особенно тот, который с усиками. Сразу виден столичный лоск. Даже странно, что такой щеголь делает на Урале. Его легче представить в салоне, на каком-нибудь балу или рауте, чем в грохочущем поезде.

– Я… тут еда не подходящая, – Дмитрий расправил неширокие, прямо скажем, плечи и вздернул голову так, что стал виден острый кадык. – Лучше совсем не есть, чем есть второсортную пищу. У меня, может, имелось желание отведать устриц в белом вине.

Денис Вербицкий, видимый Лизе в профиль, иронично поднял бровь. Ей тоже не понравилось высказывание студента. Странно, вначале он показался ей естественным и милым, а оказался избалованным барчуком. Наверняка маменька его до сих пор об отмене крепостного права жалеет и шпыняет своих людей, как в былые времена. Устрицы в белом вине! Надо же еще придумать такое в поезде!

Однако поддержку заявление нашло с совершенно неожиданной стороны.

– И я говорю, что еда второсортная, а цены дерут втридорога! – вмешался носатый господин. – Просто грабеж посреди белого дня. Как грабили на этих дорогах когда-то, так до сих пор и грабят. Только нагло и открыто.

– У нас, извольте знать-с, все свежее. По первому классу, – подал голос официант. – Изысков французских не держим, потому как в дороге несподручно, испортятся-с, однако все самое лучшее. Первого класса.

Все-таки в поездах обстановка, что ни говори, гораздо свободнее. Где еще собрались бы столь разные люди. Разве что в маскараде еще. Лиза побаивалась маскарадов, но слышала, что ныне на них ходят все, кто хочет, хоть прачка приобрести билет может.

И в этот момент в ресторан вдруг вошла дама, не заметить которую оказалось невозможно. Во-первых, у нее были отчаянно-рыжие, просто пламенные волосы, оттененные глубокого изумрудного оттенка платьем с вырезом большим, чем представлялось приличным. Во-вторых, фигура у дамы оказалась изумительная, что как раз и подчеркивало пресловутое декольте. Взгляд незнакомки рассеянно скользнул по помещению, а Лиза вдруг поняла, что все споры разом замолкли. Господин с усиками… Вербицкий, смотрел теперь на незнакомку в зеленом, и в груди у Лизы что-то неприятно кольнуло. Не то, чтобы она всерьез рассчитывала на внимание такого субъекта, однако отчего-то стало досадно.

– Я у себя поем, – Лиза поднялась, не глядя на Наташу. – Вели мне заказать обед.

– Вот и правильно, барышня, – живо откликнулась компаньонка, видимо, тоже не обрадовавшаяся незнакомой красавице. – Уж не беспокойтесь, все в лучшем виде сделаю.

Лиза вышла из вагона-ресторана и едва не оказалась сбита с ног крупным мужчиной. Он толкнул ее, но вместо того, чтобы извиниться, только пробормотал что-то под нос и поспешил дальше. Он него, как и от дяди, пахло табаком, даже более резко, нехорошо, а еще… неприятностями.

Странные попутчики. Странное путешествие.

Глава 3

Крыло смерти

Несколько дней прошли абсолютно спокойно. Я осваивалась в доме, понемногу узнавая о себе. Отца я почти не видела – он был занят своими делами, Анна все так же смотрела на меня, словно на пустое место. Если бы я погибла в аварии, ей наверняка стало бы легче. При этом она оказалась моей родной матерью и родила меня в девятнадцать лет. Видимо, она просто не хотела ребенка. Ну что же, и такое бывает. Я тоже не искала ее любви, проводя больше времени за компьютером или с книгой. Найденный медальон уютно пригрелся у меня на груди, и я не снимала его даже ночью.

Каждый день меня посещал врач. Мы беседовали, заполняли бесчисленные ассоциативные тесты, но не уверена, что хоть с каким-то результатом. Мне становилось скучно, и обычно я утыкалась в свой новый айфон, где было пока всего три телефонных номера (один из них – доброго доктора), зато Интернет предоставлял огромные просторы для всех любознательных.

В сети, кстати, обо мне какой только гадости не писали: «дочь известного предпринимателя, долгое время отсутствовавшая в России, попала в аварию в нетрезвом виде», «дочь миллиардера, предпринимателя и начинающего политика Санева сбила человека и угодила в больницу», «дочь зарвавшегося миллиардера пребывает в неадекватном состоянии», «иногда они возвращаются… вот только к добру ли?» В статьях бесконечно мусолили то, что, мол, «золотая молодежь» нынче состоит из отбросов общества, не имеет ни стыда, ни совести, не обладает чувством патриотизма и пускается во все тяжкие от вседозволенности и безделья. Честное слово, я оказалась бы рада хоть одной острой статье, содержащей хоть что-то оригинальное, но таких не нашлось. Самое странное – в сети не обнаружилась и фотография, сделанная в больничном дворе. Интересно, почему?

Добрый доктор, будем справедливы, не сильно докучал и, заверив меня, что все идет как должно и прогресс вот-вот наступит, ретировался. Подозреваю, что он и сам был не против, чтобы процесс затянулся как можно дольше. Ведь этот добрый самаритянин наверняка получал за наши встречи немалые деньги.

Тем временем я привыкла к распорядку дома. Две женщины, помогающие по хозяйству, шофер, повариха находились здесь только днем, а вечером мы оставались в нашем маленьком семейном кругу, однако и тогда каждый предпочитал заниматься чем-то своим. Уж не знаю, что делала Анна, но отец явно продолжал работать, вел какие-то бесчисленные бесконечные переговоры, а я откровенно скучала. Надо узнать, было ли у меня какое-нибудь увлечение. Может, я прекрасно вышивала или играла в теннис. Конечно, можно было заняться спортом в прекрасно оборудованном тренажерном зале и поплавать в бассейне, но чаще всего я просто сидела в своей комнате – читала и смотрела фильмы.

Однажды вечером ко мне заглянул отец.

– Можно? – он одобрительно посмотрел на меня, устроившуюся на диване. – Ну вот, совсем другое дело. Выглядишь выздоравливающей. Ничего пока не вспомнила?

– Нет, – я слегка виновато покачала головой.

Он вздохнул и, остановившись надо мной, продолжил:

– Нам придется дать небольшое интервью. Завтра приедет журналист.

– Зачем? – я удивленно подняла на него глаза. Мне казалось, мы прячемся от прессы и вообще не хотим выставлять частную жизнь на всеобщее обозрение.

– Пойми, Мика, – он снова вздохнул, – о тебе ходит множество разных слухов. Для моей репутации лучше их пресечь. Встретишься с журналистом буквально на пятнадцать минут, в моем присутствии – пусть в прессу попадет достоверная информация.

– Ну, хорошо, – я пожала плечами. – А о чем он будет спрашивать?

– Вот список вопросов и твои ответы. Прочитай, пожалуйста, и постарайся запомнить, – отец протянул мне листок.

Я его проглядела. Вопрос про аварию – мой ответ про неисправность машины и плохое сцепление с дорогой. Вопрос о здоровье – все отлично, семья меня поддерживает, а стены родного дома буквально исцеляют. Вопрос про Лондон – да, вернусь туда, чтобы закончить обучение, но жить буду только в России.

Такое ощущение, что отец готовится к предвыборной кампании. Впрочем, так вполне может быть. Ничуть не удивлюсь.

Из этого интервью следовало, что я – примерная папенькина дочка, патриот своей страны и полностью здоровый человек, не имеющий никаких проблем ни с памятью, ни с самосознанием.

Ну что же, надо так надо.

– Я все запомню, – пообещала я.

– Вот умничка! – он потрепал меня по макушке и поспешил, занятый очередными делами.

В ночь перед интервью мне приснился кошмар.

Я не запомнила подробностей – сцены словно выступали из темноты.

То я в какой-то маленькой часовенке стою у гроба, засыпанного цветами. Вокруг – все серое от дыма свечей, пахнет ладаном и горячим воском, а еще лилиями, не зря их называют цветами смерти. От этого кружится голова и волнами накатывает тошнота. Стараясь удержаться на ногах, я опираюсь рукой о гроб, и тут, наконец, вижу лежащего в нем человека. Это девушка в красивом белом платье. Ее лицо кажется смутно знакомым. Я наклоняюсь ниже, чтобы разглядеть его, и тут кто-то толкает меня в спину. Я неправдоподобно долго падаю в гроб, а затем крышка с яростным грохотом захлопывается. В этот миг я вдруг понимаю, отчего мне было знакомо лицо лежащей в гробу. Это мое собственное лицо.

Задыхаясь от ужаса, я силилась проснуться, но никак не могла этого сделать. Так рыба, угодившая в сеть, только бестолково бьется, оставляя на жесткой леске следы собственной крови.

Вдруг я оказалась среди людей с закрытыми лицами. Они наклонялись надо мной, чтобы сделать что-то плохое. Я вырывалась изо всех сил, но кожаные ремни крепко удерживали меня на койке.

«Тебе не будет больно. Потерпи, только потерпи»… – говорил человек в маске и очках, как у доброго доктора. Стекло его очков бликовало, словно он чудовищным образом мне подмигивал.

И тут же в запястье вонзалась огненная игла, и жидкий огонь растекался по всему телу, лишая возможности сопротивляться, бросая в темноту, полную первозданных кошмаров.

И тут же я оказывалась на дороге, окруженная молчаливыми людьми, чьих лиц не могла разглядеть (а были ли у них вообще лица? Может, это только сгустки темноты?).

– Машина… Никто не поймет… – слышала я отголоски чьих-то голосов, а внутренности скручивало спиралями невыносимой боли.

С утра отец, как всегда, был занят своими делами. Как я понимаю, дома он появлялся не так часто. Завтракала я одна, без Анны, и это было прекрасно. Зато к обеду она неожиданно постучала ко мне и предложила помочь выбрать одежду для интервью. Говорила она таким тоном, что становилось понятно: любая попытка отказа обречена на провал.

– А в Лондоне я тоже не могла сама выбрать, что мне надеть? – не удержалась я от шпильки, пока Анна, поджав губы, осматривала мой не слишком богатый гардероб.

Мне самой, кстати, больше всего нравилось то лоскутное платье, и я надела бы именно его, но Анна даже не посмотрела в его сторону, зато задумчиво разглядывала классическую прямую юбку и блузку цвета кофе, густо разведенного молоком, на мой взгляд, невероятно скучные и безликие.

– Наденешь вот это, – она ткнула в выбранные вещи, сделав вид, будто не услышала моего вопроса.

– Я носила такое и в Лондоне? – конечно, не стоило идти на конфликт, но слова вырывались из горла сами собой.

Анна, наконец, посмотрела на меня так, словно впервые заметила.

– Если ты оденешься так, как ходила в Лондоне, то подведешь отца и очень порадуешь журналистов бульварных газетенок, – холодно сообщила она.

Я опустила голову. Выходит, в моем прошлом и вправду нет светлых моментов.

После такой отповеди только и оставалось, что признать ее выбор.

Надев то, что подобрала Анна, я взглянула в зеркало и убедилась, что представляю из себя весьма унылое зрелище. Пластырь со лба убрали, и скрытый под ним шрамик оказался очень аккуратным, едва заметным. Синяк почти пропал с лица, а современная тональная основа, нанесенная поверх зеленоватой базы, сотворила настоящее чудо. Но даже несмотря на это, выглядела я как-то… жалко. Даже не представляла, что можно выглядеть жалко в таких дорогих шмотках.

«Не выступай», – сказала я себе и показала зеркалу язык, словно этой шалостью мстила то ли себе, то ли Анне.

Разговор с журналистом был назначен на четыре, и при нем присутствовал Владимир, который вез меня из больницы. Его функции явно были обширнее, чем у простого шофера. Отец так и не пришел, несмотря на обещание. Был занят? Вероятно.

Мы ждали посетителя в гостиной, и, когда он вошел, мне стало еще больше неловко за мой наряд. Он был еще довольно молод, вероятно, слегка за тридцать. Некрасивый, с растрепанными темными волосами, но с обаятельной улыбкой. На его защитного цвета футболке красовался штрихкод с надписью: «Совершенен». И смотрелся в нашей помпезной гостиной он так же уместно, как танк в бальном зале.

– Добрый день, – поздоровался он, и я отметила, что взгляд у него очень цепкий. – Петр Симонов, корреспондент.

Мы сели друг напротив друга в кожаных креслах, где можно было, пожалуй, даже спать. Владимир встал за моей спиной, словно достаточно хлипкий на вид журналист мог неожиданно броситься на меня и причинить вред.

– Я могу называть вас Мика? – поинтересовался журналист.

– Да, – ответила я, уже привыкнув именно к этой форме имени.

– Как вы себя чувствуете?..

Владимир кашлянул, журналист едва заметно, уголком рта, улыбнулся и перешел к вопросам из согласованного списка.

Я отвечала на них так, как было отрепетировано. Почти ничего не добавляя от себя.

– Вы скучаете по Лондону? – вдруг спросил журналист по-английски.

– Нет, – ответила я автоматически, но, вспомнив о требованиях отца, расширила: – Я рада вернуться на родину и планирую связать свое будущее именно с Россией.

– Пожалуйста, говорите по-русски, – вмешался в наш диалог Владимир. Кажется, он не знал английского и сейчас заметно напрягся. – Господин Симонов, вынужден напомнить вам, что вы второй раз отступаете от регламента, и на этом наша встреча может закончиться.

– Простите, – журналист взмахнул рукой, словно отгонял назойливую муху. – Очень приятно беседовать с Микой, а я так давно не был в Лондоне, что не удержался. Так захотелось поговорить на языке великого Шекспира… А что вы думаете о покушениях на вас? – спросил он вдруг тоже по-английски, но с такой интонацией, словно цитировал как минимум сонет.

Я вздрогнула. Слова пробивались в мозг будто через толстый слой ваты.

Покушения? О чем это он?

Я бы спросила, но тут заметила отца. Он стоял в дверях, и лицо у него было мертвенно-белым.

– Вон! – проговорил он негромко, но отчетливо. – Откуда взялся этот проходимец? Это не тот журналист, которого мы ждали.

– Простите, – наш странный гость встал и поднял руки вверх, словно сдавался. – Алексей Ветров, независимый корреспондент, позвольте отрекомендоваться. Мой коллега Петр Симонов, который должен был взять интервью, внезапно заболел. Желудочные колики. Ну, с кем не бывает. Наверное, даже у миллиардеров бывают желудочные колики… Что, не бывает? Завидую.

Брови отца сошлись в линию, и я поняла, что он просто вне себя от ярости.

Владимир, очнувшись, схватил журналиста за плечо и потащил к выходу. Самозванец и не сопротивлялся, только в дверях оглянулся и посмотрел на меня как-то очень многозначительно.

– Алексей Ветров, – повторил зачем-то он. – Приношу вам, барышня, извинения за действия… Ой! – он дернулся от тычка сопровождающего. – А уж это классифицируется как…

– Уберите этого шута! Немедленно! – рявкнул отец, и Владимир, наконец, справившись с незваным гостем, вытолкнул его из комнаты.

А я осталась на месте, точно замороженная. Странный вопрос и последовавшая за ним отвратительная сцена абсолютно выбили меня из колеи.

– Мика, девочка моя, – отец подсел ко мне и мимоходом коснулся волос, словно погладил, – я очень огорчен, что тебе пришлось пережить такой неприятный момент. Видишь ли, этот ушлый бумагомаратель проник сюда обманом. К сожалению, чем выше положение, тем больше привлекаешь внимание всякой… шушеры, – явно смягчил он в последний момент характеристику.

Слышал ли отец вопрос про покушение? Понял ли? Не с этим ли связан его гнев? Спросить – страшно. Лучше уж потом. Вдруг та авария и вправду результат покушения, а отец не хочет меня расстраивать. Мозги ведь еще не пришли в норму. Вот и голова болит все время после выписки – настораживающий признак.

– Ничего страшного, – поспешила заверить я. – Он мне даже понравился… – и, глядя на напряженное лицо отца, поспешила перевести разговор на другое: – А скажи, Анна намекала, что я любила неформальную одежду. Я делала что-то плохое?

– Нет, что ты, – он покачал головой. – Это нормально, если молодежь носит рваные джинсы, делает пирсинг и татуировки и любит рок-концерты.

– Но у меня нет пирсинга и татуировок, – напомнила я.

– Вот видишь, какая ты молодец! – отец засмеялся. – Ну пойдем, тебе нужно отдохнуть после этого недоразумения.

Он явно избегал разговора о моем прошлом. Видимо, там все-таки было нечто неприятное.

В этот момент мне показалось, будто затылка коснулось ледяное дуновение ветра, между лопатками пробежала дрожь, а от медальона, спрятанного на груди, прошла горячая волна.

Что-то плохое. Что-то очень плохое было совсем рядом…

Красноярск, сентябрь, 1913 год

Проводив племянницу, Павел Силантьевич отправился прямиком в контору, где поверенный брата снова засел за бумаги, беспрестанно приставая с очередными вопросами. К обеду у Ваганова уже раскалывалась голова.

Как же это все неуместно, просто и не описать! Только недавно брата похоронили, а уже понаехали, вороны. Все теперь перекопают. Ну, дали бы ему хоть полгода времени, чтобы спокойно все в порядок привести. А теперь…

Оставив поверенного в конторе, он сел в пролетку и направился домой.

Семья уже отобедала, но жена велела накрыть для мужа поздний обед и сама села за стол напротив, подперев руками голову.

– Уехала? – спросила она, дождавшись, пока Павел Силантьевич, морщась, выхлебает свои щи и вытрет седые усы белоснежной крахмальной салфеткой.

– Уехала, – подтвердил он. – А эти все копают. Вцепились, как псы поганые в кусок мяса. Тьфу!

– И что? – жена замерла. В черном платье под горло она была похожа на готовую к прыжку пантеру, изображение которой имелось в книжке с экзотическими животными, подаренной как-то братом.

– А ничего, – Павел Силантьевич принялся разрезать мясо на множество мелких кусочков, каждый из которых нарезал еще мельче. – Всякое бывает. Слышал я, что эти железные дороги ого-го как небезопасны. Мало ли что с путником произойти может. Тогда и по-другому расклад уже повернется. Если с Лизочкой что случится.

– Может случиться? – жена по-прежнему была напряжена.

– Может, еще как может, – подтвердил Павел Силантьевич, отправляя кусочек в рот и тщательно пережевывая почти не ощутимые на зубах волокна мяса. – Всякие неприятности в дороге бывают. Поезда эти – тьфу!.. Будем молиться за сиротиночку нашу.

– Будем молиться, – мрачно подтвердила жена.

Они прекрасно друг друга поняли, поэтому дальнейший обед проходил в строгом молчании, словно покойница уже лежала в церкви, готовая для отпевания.

Глава 4

Светские страсти

– Ну все, – сказал добрый доктор, – хватит сидеть взаперти. Тебе нужны новые впечатления. Это вернет социальные связи и поможет адаптироваться в обществе, что благотворно скажется и на наших проблемах.

На мой взгляд, проблемы были целиком мои, а никак не румяного доктора, но спорить с ним я, конечно, не стала, тем более что сидеть в прекрасном, но все-таки обособленном особняке мне надоело. Хотя что там этот странный Ветров говорил про покушения? Может, бредил?

Поздно вечером, когда мы увиделись с отцом, он уже знал о планах доктора и не выказывал ни малейших опасений, очевидно, не стоило быть параноиком и мне.

– Завтра поедете с Леной, купите все, что тебе нужно, – сказал отец. – Послезавтра, в четверг, посетим небольшой корпоратив. Посмотришь, что за люди на нас работают. Будь приветлива, но не откровенничай – я не поощряю разговоры о моей семье. Понятно?

Я кивнула. Нужно быть дебилом, чтобы не понять.

– А можно я поеду без Лены? – робко спросила я.

Конечно, Лена была гораздо лучше Анны, но все же отношения с горничной у меня, прямо скажем, не сложилось. Она шарахалась от меня так, словно подозревала сразу во всех смертных грехах.

– Нельзя, – отрезал отец, но тут же опомнился и смягчил тон: – Мика, детка, ну пойми, что мы беспокоимся о тебе, рано выезжать куда-то одной. К тому же Лена работает у нас уже четыре года и хорошо знает, что именно тебе нужно купить.

«Что-нибудь столь же унылое, как то, что надела на меня Анна», – подумала я. Но что делать: оставалось только смириться.

На следующее утро горничная уже ждала меня. На ее лице застыло ощущение собственной значимости и привилегированности. Казалось, что не она сопровождает меня, а, напротив, я сопровождаю ее, особу если не королевских, то весьма голубых кровей.

Мы сели в машину, которую вел мрачный Владимир. Кажется, ему здорово влетело.

– А как получилось, что к нам пробрался не тот журналист? – поинтересовалась я весьма светским тоном, когда автомобиль выехал за ворота.

Около минуты Владимир молчал, и я думала уже, что вообще не получу ответа, когда он все же разомкнул уста.

– Он предъявил чужой пропуск, – буркнул шофер слеш охранник, уставившись на пустую дорогу. – Вячеслав Александрович уже передал дело юристам. Мало этому… гов… гммм… этому… Ветрову не покажется.

Я задумчиво смотрела в окно. Интересно, зачем этот журналист пробирался к нам, подвергнув себя значительному риску? Выручал заболевшего коллегу, которому кровь из носа требовалось принести интервью в клювике? Или имел собственные мотивы? Очевидно, отец, его семья и, соответственно, я – для них весьма лакомое блюдо.

Тем временем мы подъехали к огромному торговому центру. Владимир поставил машину и, не отставая от нас ни на шаг, поднялся на лифте на первый этаж, ослепивший меня сиянием бесчисленных витрин и гулом голосов.

От всего этого головная боль, с которой я уже почти сроднилась, сделалась ощутимее. Я поморщилась. Оказывается, я отвыкла от людей и почти одичала.

Лена целеустремленно шла вперед, и я следовала за ней на автомате, но вдруг заметила в одной из витрин красивое платье – темно-синее, очень сдержанное, но в то же время романтичное, я бы сказала, особенное.

– Лена, – окликнула я сопровождающую, – давайте я примерю это.

Она резко остановилась и, обернувшись, посмотрела на меня с таким выражением, что я сразу поняла, что моя идея отчего-то глупая.

– Вы не одеваетесь в таких магазинах, – проговорила горничная с достоинством герцогини. – Ваша одежда – дело престижа всей семьи, поэтому вы должны отбирать ее тщательно. Собственно, поэтому я и здесь. Сейчас я отведу вас в ту часть, где представлены нужные вам марки.

Можно было настоять, но я почувствовала бы себя маленьким ребенком, капризничающим в магазине из-за приглянувшейся конфетки. Так я и знала, что выбрать самой мне не разрешат.

Я богата, но не могу позволить себе даже купить одежду по вкусу. Становится понятно, почему я сбежала в Лондон и отрывалась там на полную катушку.

Будь на моем месте какая-нибудь прекрасная героиня, она узнала бы роковую тайну этой самый Лены и, используя полученные сведения, ловко манипулировала бы не слишком умной горничной. Хотя… у Лены, судя по лицу, вряд ли найдутся роковые тайны. Скорее уж мелкие грешки типа подворовывания. Это, кстати, была идея.

– А какая сумма из чека пойдет в ваш карман? – спросила я на ухо свою сопровождающую.

Это, конечно, был классический блеф. Шансы – пятьдесят на пятьдесят, но, судя по тому, как вспыхнуло некрасивое лицо горничной, я попала в самую точку.

– Что вы такое говорите! – пробормотала она, глядя на меня почти с ненавистью. – Как вы можете клеветать на честную женщину?!

Значит, я права. Удачно. Теперь тонкая игра.

– Я пошутила, – сказала я, отвечая на ее взгляд, – но мне кажется, раз уж мы, как две подружки выбрались за покупками вместе, нам не следует ссориться. И тогда обе останутся довольны.

– Какие-то проблемы? – Владимир, сурово оглядывающий окрестности в поисках потенциальных источников опасности, шагнул к нам.

– Н-нет, – Лена улыбнулась. – Мика приметила одно симпатичное платье, и мы решили за ним вернуться.

Бинго! Эта маленькая победа вернула мне настроение.

Платье с витрины оказалось даже лучше, чем я полагала, и сидело идеально. В нем я сразу стала кем-то вроде принцессы в изгнании, по крайней мере, именно такое сравнение пришло мне в голову.

Мы его, конечно, купили. Затем отправились в элитную часть, и я выбрала пару платьев, джинсы, белье и всякие мелочи. Шоппинг оказался очень увлекательным занятием, если бы еще избавиться от продавщиц, кружащих, словно вороны над падалью. Они были такими любезными, что я посмотрела на идеально блестящий пол, чтобы убедиться, что туда не накапали лужицы патоки.

Когда мы выходили из очередного бутика с ювелирными украшениями, где я не решилась ничего взять, буквально ослепленная сиянием витрин и нереальными ценами, то едва не столкнулись в дверях с двумя молодыми людьми. Они были заняты разговором и совершенно не обратили на нас внимания. Один из них, высокий блондин, казалось, сошел со страниц модного журнала и был одет в укороченные белые штаны и дизайнерский синий пиджак. Второй, темноволосый, на полголовы ниже своего спутника, производил впечатление успешного и серьезного человека, а его белоснежная рубашка едва ли не затмевала своим сиянием солнце. Но больше всего меня поразили большие серые глаза, опушенные темными длинными ресницами. Они казались очень мягкими, бархатистыми. Впервые видела такой интересный оттенок.

– Вот увидишь, хорошая ювелирка – лучшее средство, – говорил брюнет.

– Не у всех девушек лучшие друзья – бриллианты, – усмехался в ответ светловолосый. – Некоторые предпочитают изумруды или рубины.

Оглянувшись, я заметила, как быстро устремились к посетителям две хорошенькие продавщицы, и поспешно отвернулась.

«Эти люди не моего круга», – мелькнула в голове странная мысль. Но отчего же не моего? Разве мой отец не один из богатейших людей России?

Мимолетная пустяковая, в сущности, встреча вернула меня в подавленное состояние духа. Пожалуй, лучше не говорить доброму доктору, как часто меняется у меня настроение. Кажется, это признак шизофрении. Мне даже хотелось немедленно поехать домой, но Лена настояла на том, чтобы мы купили какую-то ювелирку. Пару серег, скромное колье и колечко я выбирала уже без прежнего воодушевления, ткнув на первое, что привлекло взгляд.

На этом шоппинг был окончен, а головная боль обрушилась на меня новым яростным приступом. Пришлось зайти в аптеку и купить обезболивающее.

В особняк я возвращалась присмиревшая и подавленная. Даже маленькая победа над Леной больше не приносила радости.

Так и закончился мой первый выход в общество.

Корпоратив, о котором говорил отец, проходил в уютной бухте где-то на Пироговском водохранилище. Мы приехали туда, когда праздник уже начался. На небольшой импровизированной сцене выступала певица в весьма провоцирующем наряде. Судя по реакции собравшихся, она была известна, хотя мне эта музыка ни о чем не говорила. Впрочем, неудивительно, если осознанные годы я провела в Лондоне.

При появлении отца сотрудники заволновались.

– О, я вижу, пришел большой босс! – улыбнулась певица, закончив песню и очаровательно улыбнулась.

– Безголосая стерва, – тихо проговорила Анна, и мне стало приятно ее раздражение.

Отец поцеловал певице руку, приветствовал сотрудников, обратившись к ним с речью минут на десять. Мне стало скучно, и я отошла к перилам.

От воды тянуло сыростью и легким ветерком, и это было приятно. Неподалеку красовались пришвартованные яхты. Интересно, у нас есть яхта?..

Я поежилась под налетевшим порывом ветерка. Платье, выбранное сегодня в магазине, пожалуй, было слишком открытым для вечера. Медальон я спрятала в вырезе, мне одинаково не хотелось и снимать его, и показывать людям. Вторая цепочка, легшая по линии шеи, создавала ощущение единого украшения и благодаря этому спрятанный кулон не выглядел странно.

– Вам не холодно?

Вздрогнув, я оглянулась и не поверила собственным глазам. Передо мной стоял сероглазый брюнет из магазина.

– Нет… То есть да… – пробормотала я.

Он усмехнулся, снял пиджак и набросил на меня. От пиджака доносился горьковато-кожаный аромат.

– Спасибо.

– На здоровье, – он усмехнулся. – Не считайте меня пикапером, но смотрю на вас и не могу понять, кем же вы здесь работаете. Вы… – он задумчив щелкнул пальцами.

– Странная? – подсказала я.

– Есть такое, – неожиданно согласился он.

– Я… я недавно в России, – мне почему-то захотелось оправдаться. – И я – дочь владельца.

Едва я произнесла эти слова, как серьезно о них пожалела, потому что интерес угас в его глазах, словно нажали на клавишу выключения света. Даже оттенок глаз изменился на холодно-стальной.

– А, – он кивнул, – понятно.

Можно поспорить, что он собирался сбежать, бросив даже свой пиджак, но тут навстречу шагнул отец, неся в каждой руке по бокалу темно-бордового, как драконья кровь, вина.

– Денис, – проговорил он любезно, только глаза при этом оставались напряженно-холодными. – Рад тебе. Вижу, ты уже встретился с моей дочерью. Помнишь ее?

– Да, разумеется. Тоже очень рад, – Денис улыбнулся так, что мне сразу стало ясно, насколько его не радует наша встреча. – Но, простите, мне нужно идти.

– Ваш пиджак, – я неловко попыталась стянуть его с плеч, совершенно обескураженная происходящим. Что же я опять умудрилась сделать не так?!

– Как-нибудь потом. Вам он нужнее, – бросил молодой человек и, не дожидаясь ответа, пошел прочь.

К нему тут же подскочила фигуристая блондинка, и они вместе исчезли в толпе.

Я знаю, что нет неслучайных встреч,

Я знаю, что счастье нам не сберечь, –

доносился с эстрады голос певицы.

– Хорошими манерами он никогда не отличался, – заметил отец, подавая мне один из бокалов.

Я машинально взяла.

Надеюсь, что этот грубиян больше никогда не попадется на моем пути. Ничего не хочу о нем знать.

– Кто это? – услышала я собственный голос.

– Денис Заревский. Мы дружили с его отцом и были компаньонами, а вы когда-то росли вместе. После смерти его отца я опекал Дениса. И вот, пожалуйста, закономерная благодарность… Но, – отец тряхнул головой, словно отгоняя стаю ненужных мыслей, – не будем о нем. Давай лучше за успех, – он звякнул своим бокалом о мой и осушил его одним глотком. – Чтобы наши задумки сработали.

Он сказал это так, что стало ясно: у него имеются совершенно определенные планы.

Я сделала глоток вина, раскрывающегося во рту, словно цветок.

– Кстати, хотел тебя кое с кем познакомить, – продолжал отец, отдавая пустой бокал подскочившему официанту. – Ты не против?

Я совершенно не хотела уже ни с кем знакомиться, но кивнула. И, конечно, очень быстро об этом пожалела, потому что дальнейшее напоминало странные смотрины. Ко мне подходило множество людей. Я не запомнила, кажется, ни одного имени и ни одного лица – все эти чужие, безразличные мне лица казались белесыми пятнами. И каждому мне нужно было сказать хоть что-то.

– Очень рада. Прекрасный вечер, – повторяла я, словно попка-дурак.

Отец абсолютно не замечал моего состояния. Мне вообще казалось, что ему нет ни до кого дела и единственное, что его волнует, – это бизнес. Поначалу он, очевидно, обеспокоенный тем, что случилось со мной, относился ко мне внимательнее, но сейчас искренне не замечал. Я все лучше понимала, почему не торопилась возвращаться из Лондона.

А чужой пиджак лежал на плечах каменной глыбой. Запах щекотал нос и кружил голову. Наконец, я не выдержала и, сняв пиджак, протянула какому-то новопредставленному.

– Пожалуйста, передайте Денису Заревскому. Это его, – пробормотала я.

Уж лучше лютый холод, чем продолжение пытки.

Наконец, отец объявил, что формальности соблюдены, и мы можем ехать. Я вздохнула с искренним облегчением.

В машине мы не разговаривали. Отец казался слегка нервным и раздраженным, Анна держалась, как всегда, холодно и надменно, а меня охватила тоска. Не знаю, как люди выдерживают такие мероприятия и откуда взять силы, чтобы пережить остальные. Можно только надеяться, что с бывшим другом детства, которого я, конечно, вообще не помню, мы больше не встретимся. Он-то точно не станет желать нашей встречи.

Ну, здравствуйте, я – Мика, и, похоже, я не нужна никому.

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

Вечером, должно быть, от непривычной еды желудок скрутило резкой болью. Лиза не могла усидеть на месте и отправилась ходить по вагону. Движение слегка притупляло боль. На втором круге девушка услышала в тамбуре странный шум и, не думая о том, что делает, дернула дверь.

Она не сразу признала в скукожившемся в углу человеке убежденного монархиста и студента Дмитрия Рагозина. Если кому-то и было сейчас хуже, чем ей, то это ему.

– Что с вами? – она шагнула в тамбур и присела перед молодым человеком.

– Ничего, – он отвернулся. «Еще как чего», – успела разглядеть она на вылинявшем, словно старая тетушкина занавеска, лице студента.

– Дмитрий… – она запнулась.

– Владимирович, – подсказал он слегка более высоким, чем обычно, голосом.

– Дмитрий Владимирович, вам нездоровится?

– Все в порядке, спасибо, – буркнул он, по-прежнему, не глядя на нее.

Лиза заколебалась. Разве можно приставать к незнакомому молодому человеку, тем более, когда он сам так явно показывает, что не хочет делиться с ней своими проблемами. Но отец всегда повторял: «Если сомневаешься – не ввязывайся, а если уж ввязалась – действуй до конца». Такое ощущение, что она уже ввязалась, и, если предоставить Рагозина самому себе, выйдет только хуже.

– Знаете что, – Лиза решительно поднялась, – сейчас мы пойдем с вами пить чай. Мне кажется, крепкий сладкий чай будет весьма уместен.

Студент посмотрел на нее с таким бесприютно-потерянным взглядом, что девушка отбросила последние сомнения. Если их даже увидят, пусть думают, что угодно. В конце концов, она – дочка сибирского миллионщика, а значит, от нее даже ожидаются всякие экстравагантные и сумасшедшие поступки. Репутацию, в конце концов, нужно оправдывать.

– Пойдемте, пойдемте. Здесь дует. Не хотите же вы, чтобы я простудилась? – она зябко повела плечами.

Наташа принесла им чай и, как и следовало, оставила дверь купе открытой, а сама, уходя, бросила такой взгляд, что Лиза покраснела.

Видел бы ее сейчас отец! Осудил бы? Нет, только не он. Он никогда не делал скоропалительных выводов и всегда, Лиза знала, предпочитал скорее помочь тому, кто этого не заслужил, чем оставить без помощи страждущего. Недаром у них в Москве всегда толпились разные просители и приживалы.

Дмитрий пил чай, и зубы звякали о край стакана.

Несколько минут они молчали. Лиза тоже пила очень сладкий густой чай и ощущала, как боль внутри, наконец, затихает. То ли от теплоты напитка, то ли от того, что, кажется, она сейчас делала что-то действительно хорошее.

– У вас что-то случилось, Дмитрий Владимирович, – проговорила девушка уже увереннее. – Если вам требуется помощь или сочувствие… Не бойтесь, я вас не подведу.

Он бросил на нее быстрый цепкий взгляд, словно оценивая.

Так ли разбалован этот человек, как ей показалось в ресторане? Под глазами у него тени, щеки запали, а скулы обозначились очень остро, словно их вырезали ножом. Взгляд беспокойный, неуверенный.

– Дмитрий Владимирович, я недавно потеряла отца, – продолжала она, сама не зная, зачем так открывается перед ним, – и я не шучу, предлагая свою помощь.

Он уставился в чашку, словно пытаясь отыскать ответ на все вопросы на ее дне, а потом снова взглянул на Лизу и сразу отвел взгляд.

– Видите ли… – студент забавно смущался, – мне бы нужно положить в надежное место одну… вещь…

«И всего-то?!» – едва не выпалила Лиза, но сдержалась.

– Что за вещь? – вместо этого уточнила она.

– Не могу сказать, – он смешно хлюпнул чаем. – Здесь затронуты моя честь и данное мной слово.

– Хорошо, – девушка задумчиво кивнула. – Ваша вещь будет у меня в безопасности?

Он замялся лишь на секунду.

– Скорее всего. Если о ней не узнают, ее не станут искать у вас, – проговорил он.

Лиза задумалась. А что, если этот студент – вор? Слышала она, что у барышни Филипьевой пропало изумрудное колье. Что, если этот тип тоже обокрал кого-то прямо здесь, в поезде, а теперь боится, что его уличат?

Она снова исподволь оглядела Рагозина. Нет, не похож он на вора. Лицо честное, мальчишечье. И уши торчат. Тут явно что-то другое. А как он сказал слово «честь» – с достоинством, с гордостью, явно для него это – не пустой звук.

– Несите, я спрячу среди своих коробок, – пообещала она, уже не сомневаясь. – У меня столько вещей, что даже моя горничная ничего найти не может.

Взгляд Дмитрия просветлел.

– Вы и вправду… – он замолчал.

– Конечно, раз дело касается вашей чести, – напомнила Лиза.

Рагозин кивнул и поспешно ушел, неуклюже ткнувшись в притолоку.

«Совсем мальчишка», – снова подумала Лиза, хотя на самом деле вряд ли он был действительно младше ее.

Вскоре студент вернулся, осторожно проходя мимо закрытых дверей спящих купе, и Лиза опять удивилась. Она думала, что речь пойдет о какой-то маленькой пустяковой вещице, однако, судя по саквояжу, предмет был вовсе не мал. Интересно, что там?

Дмитрий, словно прочитав ее мысли, вздрогнул и огляделся. Он заметно нервничал.

«Сюда», – показала Лиза жестом.

Он сначала спрятал саквояж под диваном, затем переместил к ее багажу и прикрыл шляпной коробкой. От внимания девушки не ускользнуло то, что Рагозин обращался со своим грузом очень бережно, словно тот был хрустальным.

«Может, там какие-то редкие образцы камней. Или статуэтка искусного мастера», – подумалось девушке.

– Я заберу это завтра, – пообещал Дмитрий.

И снова странно: зачем оставлять ей багаж всего на одну ночь?

Где-то стукнула дверь, и студент отчетливо вздрогнул.

– Спасибо… – он замялся и отчаянно покраснел, сообразив, что так и не узнал ее имени.

– Елизавета Петровна, – подсказала Лиза.

– Спасибо, Елизавета Петровна, – он вдруг с неожиданной пылкостью прильнул к ее руке, заставив девушку испуганно отступить, а потом бросился прочь.

«До чего же странный», – думала она, глядя ему вслед.

Глава 5

Круг одиночества

Я бросила в бокал кубик льда. Теперь он казался айсбергом в ярко-оранжевом море. Немного отпила. Вкус божественный – свежий, с ноткой лимона, а плоды, из которых изготовили сок, кажется, еще не забыли о солнце, под которым зрели на ветке. Сконцентрированный вкус жизни.

Я просмаковала несколько глотков еще у подножья лестницы, а потом поднялась по ступенькам. День был в самом разгаре, небо за окнами казалось таким ослепительно-синим, что, глядя на него, приходилось жмуриться.

В такую погоду хочется сидеть с друзьями на траве в парке и болтать о всякой чепухе. Здесь у меня друзей нет. Наверное, сама виновата.

Подойдя вплотную к стеклу, я прижалась к нему щекой, ощущая такое невероятное острое одиночество, что сводило желудок.

«Полно тебе, Мика, – успокоила я себя. – Тебе просто нужно собраться. Друзей еще можно завести. Или уехать обратно в Лондон. Может, там память вернется быстрее».

Я медленно отпила еще глоток сока и вдруг услышала голос Анны.

– Где ее подобрали?.. Надо же, в том районе мы месяца полтора назад щенков нашли. Врач уже осматривал? Что говорит?.. – спрашивала она с таким беспокойством, которое я и не подозревала в этой снежной королеве. – Сломали лапу. Вот ведь подонки! Сейчас приеду… Кстати, Таня, подготовь документы на оплату, все сегодня решу. У нас есть долги?.. Сколько, говоришь, за корм? Да они думают, что я богатая дура, которая и не представляет, сколько едят мои собаки?!. Не оправдывайся, сейчас приеду и во всем разберусь.

Я слушала и не могла поверить собственным ушам. Анна содержит приют для бездомных собак? Или я поняла что-то не так? Конечно, благотворительность сейчас может быть всего лишь элементом моды, но уж очень искренне ее беспокойство и неподделен интерес. Со мной она так не разговаривает. По крайней мере, с момента моего возвращения из больницы. Но вполне вероятно, что и раньше.

Острая зависть кольнула в грудь ледяной, несмотря на теплый день, иголочкой.

И тут Анна, вышедшая к лестнице – как всегда, очень красивая и элегантная в прямой красной юбке по колено и белой блузке с коротким рукавом, – заметила меня. Ее лицо непроизвольно застыло, а губы вытянулись в ниточку.

За что? За что она меня так ненавидит? Разве можно любить дворовых кудлатых собак и ненавидеть собственную дочь?!

– С чего ты взяла, будто я тебя ненавижу? – холодно спросила Анна, и я поняла, что, оказывается, говорила вслух.

Я усмехнулась и поставила бокал с недопитым соком, который разом стал пресным, на стол.

– А разве вы меня любите? – спросила я, не сводя с нее взгляда.

Анна тоже смотрела на меня, но понять, что за чувство было в ее глазах, я не могла.

– Ты считаешь, что все должны тебя любить просто потому, что ты есть? – она усмехнулась.

– Мне не нужно, чтобы любили все! – кажется, я слишком разволновалась и едва не кричала. – Мне бы хватило вас с папой.

– Ах вот как. Ну, твой папа тебя, конечно, любит, – обдала она холодом – словно ушат ледяной воды на голову вылила.

– Уж побольше, чем вы, – парировала я. – И не уверена, что меньше, чем вас саму.

И вправду, насколько я наблюдала, тепла между ними было примерно столько же, сколько в стылый февральский день. С семьей мне, определенно, повезло.

– О да, он умеет любить. Надеюсь, ты еще успеешь оценить всю его любовь, – Анна пожала плечами и, больше не обращая на меня внимания, пошла вниз по лестнице.

Я молчала. Не стоило вообще начинать выяснение отношений. Ну и что я ожидала услышать? Если бы я была потерявшимся щенком, очевидно, у меня имелся бы шанс, но я – человек, и в шансах мне отказано.

Знать бы хоть, каким чудовищем я была до катастрофы и чем заслужила все это.

Так и оставив сок на столике, я вернулась в свою комнату и набрала номер Оливии, моей лондонской подруги, – один из немногих номеров, оказавшихся в выданном отцом телефоне.

Веселый голос ответившей девушки показался мне абсолютно чужим.

– Оливия?..

– Да, а кто это? – удивилась она. На заднем фоне звучала музыка, слышались чьи-то голоса.

– Это… Мика… – я запоздало сообразила, что не знаю, как меня называли в Лондоне. Смешно.

Но она уже узнала и обрадовалась.

– О, Мика! Как рада тебя слышать! Твой отец сказал, что ты попала в аварию и болеешь. Я специально не звонила, чтобы тебя не беспокоить. Тебе уже лучше? Авария – это просто ужасно. Моя тетя недавно попала в аварию, у ее «Феррари» помяли весь правый бок…

Вклиниться в поток ее речи было совершенно невозможно. Кажется, ее не слишком интересовало состояние моего здоровья. И это моя лучшая подруга? Неужели я и вправду не заслуживаю ничего лучшего? Хотя бы капельки внимания и искреннего сочувствия?..

– Оливия, – я прервала ее, и она замолчала.

С полминуты я слушала тишину в трубке.

– Оливия, скажи, а мы с тобой действительно дружили?

Вопрос дался нелегко, и, задав его, я сразу о нем пожалела – что, если ответ мне не понравится?

– Конечно! Как ты можешь спрашивать!

Плохо, когда говоришь по телефону и не видишь глаза собеседника, потому что я ей не поверила. Может быть, виной всему связь, но доносящийся из трубки голос звучал как-то… фальшиво. Словно неверная нота, вырвавшаяся у певицы.

– И Якоб только о тебе и спрашивает, – продолжала бойко далекая подруга. – Мы очень ждем твоего возвращения… Сейчас, уже заканчиваю, – шепотом сказала она кому-то, очевидно, недостаточно плотно прикрыв трубку. Рядом звонко засмеялись, что-то звякнуло.

Вероятно, Оливия развлекалась в веселой компании, и мой звонок не доставил ей радости. Продолжать разговор не имело смысла.

– Извини, мне пора. Ждут, – соврала я, чувствуя себя абсолютной дурой.

– Выздоравливай, – сказала Оливия, и теперь я услышала в ее голосе живые интонации благодарности. Выходит, она и вправду рада, что общение заканчивается. – Увидимся!

– Увидимся, – эхом откликнулась я и нажала на отбой.

Что же мы имеем, дорогая Мика? Никто нас не любит, никто не уважает. И в Лондоне было не лучше. Почему? Я подошла к зеркалу, смутно ожидая увидеть там чудовище. Ничего подобного. Симпатичная ухоженная девушка. Изгои такими не бывают. Не знаю, почему я так думаю, но изгоев можно легко узнать, у них словно невидимая печать на лбу. А я ведь не похожа на тех, над кем смеются в школе, от кого шарахаются в универе и потихоньку крутят у виска пальцем, мол, чокнутая, лучше не связываться. Я не такая. Я видела это ясно, и тем не менее реальность упорно доказывала обратное.

Телефон зазвонил, и вначале я не хотела брать трубку, но, увидев, что вызов от отца, все же нажала прием.

– Мика, – заговорил он бодрым деловым голосом, – собирайся. Сегодня мы идем на фуршет. Выбери что-то простое, но элегантное. Спроси у Анны.

Меньше всего мне хотелось идти куда-то. Я молчала, и отец забеспокоился.

– Что-то случилось? Ты не заболела?

– Нет, – я понимала, что ни за что не расскажу ему о сегодняшних разговорах. – Все хорошо. Просто мне не хотелось бы никуда идти. Может, просто побудем дома?..

– Глупости! – отец, кажется, рассердился. – Тебе всегда нравились хорошие тусовки, – укоризненно проговорил он. – Врач велел тебе общаться. Только так к тебе вернется память. Собирайся. Владимир отвезет тебя. Встретимся на месте.

Звонок оборвался, а я еще сидела с трубкой у уха, не веря тому, что отец просто оборвал разговор.

«А ведь Анна укатила, – сообразила я, положив трубку. – Выходит, не очень-то она мужу докладывается. Интересно, знает ли он о том, что она делает? Хорошо бы найти рычаги влияния на нее…»

Вслед за этой мыслью я ощутила во рту горечь, будто съела нечто несъедобное. Возможно, это была мысль из прошлого. Вполне вероятно, что когда-то – до всего, что со мной произошло, – я и действовала именно так, и тогда отношение Анны вполне можно понять. Нет, нельзя возвращаться к прошлому и вносить в новую жизнь грязь. Анна поступает благородно. Пусть она не любит меня и любит собак, хорошо, что она вообще умеет любить, и нельзя использовать эту любовь во зло.

Однако свою выгоду я получаю: могу выбрать, во что одеться, сама.

Пройдя в гардеробную, я осмотрела купленные платья. Одно из них, темно-синее, совсем простое, но благодаря мягкой облегающей ткани, элегантно подчеркивающее фигуру, выглядело подходящим для фактически любого мероприятия. Пусть на нем не было лейбла известной марки – мне оно шло, и это – главное.

К платью я подобрала классические лодочки и тонюсенькую цепочку из белого золота с маленькой бриллиантовой звездочкой. Казалось, что звездочку не держит ничего и она упала мне на грудь с неба, утомившись пребыванием в высоте. Какие желания загадывают на падающую звезду? На самом деле я хотела только одного – найти наконец свое место и не чувствовать себя гостьей на краешке чужого гнезда. И еще, конечно, я хотела, чтобы кто-нибудь меня любил.

…Пока еще оставалось время, я принесла книгу и села читать. Некоторые книги казались старыми друзьями и, читая, я их узнавала. Это было хорошим знаком – память, как и говорил добрый доктор, не отказала полностью и постепенно восстанавливается, а мне приятно заглянуть в гости к старым друзьям.

Ближе к назначенному времени прибыла вызванная отцом девушка, которая сделала мне макияж и уложила волосы. По-моему, не слишком удачно. Лицо стало непривычно ярким и словно бы гораздо более взрослым.

– Вам очень идет, – профессионально-безразличным тоном сказала девушка. – Мы подчеркнули скулы и выделили губы, а брови у вас и так хорошие.

Я кивнула. Что же, это не мой праздник, а потому и выбираю не я.

Из холла донесся громкий голос Анны – она вернулась поздно и теперь торопилась.

А мне позвонил Владимир и сказал, что уже ждет внизу. Пришлось обуваться и выходить, а перед тем нанести немного духов из узкого флакончика. Не уверена, что знала и любила их в прошлой жизни, но в этой, определенно, полюбила. В терпко-кожаном аромате ощущалась тревога, полностью соответствующая моему внутреннему состоянию. Этот запах ассоциировался с саванной, где земля треснула под воздействием иссушающего-яростного солнца, кажется, что весь мир погружен в дремотный покой, но ощущение это обманчиво: в зарослях, надежно укрытых переплетением жестких колючих веток, притаился безжалостный хищник, поджидающий жертву. Если даже удастся различить его силуэт, то издали покажется, будто это изваяние, и странно и смешно ожидать, что оно придет в движение. Но видимость лжива. Еще миг – и хищник стремительно бросится на жертву. Брызнет густая кровь, и к аромату спаленной солнцем травы и нагретой земли присоединится тяжелый смолистый запах смерти…

Странные ассоциации иногда рождались в моей голове.

– Едем, – Владимир распахнул для меня дверцу.

Анну ждать не стали. Очевидно, отец считает, что его положение обязывает иметь личного водителя каждого из членов семьи… или Анна просто отказалась ехать со мной в одной машине. И то, и другое равновероятно.

Владимир, мне показалось, сегодня находился не в настроении. Он даже словно слегка нервничал, а когда я задала ему вопрос, не сразу услышал.

– Куда мы едем? – повторила я, слегка повысив голос.

Рука на руле едва заметно дрогнула.

– Тут неподалеку. К друзьям вашего отца, – наконец отозвался он. – Будет много людей, среди них – пара-тройка селебрити.

«Которых пригласили только ради престижа», – подумала я с тоской. Очередной непонятный вечер среди чужих людей, и я в роли куклы – улыбаемся и киваем…

Больше вопросов я не задавала, тем более что дорога оказалась очень короткой.

Особняк – потому что назвать домом это сооружение было невозможно – сиял огнями, а на подъездной аллее совершали круг автомобили, высаживая своих пассажиров.

Мне открыли дверцу, я вышла и огляделась. Люди стояли на крыльце и оживленно разговаривали, из следующей машины вышел пожилой импозантный мужчина с неприлично молоденькой девушкой, которая, судя по его руке, легшей ей чуть ниже талии, вовсе не являлась его дочерью. Похоже, все вокруг были знакомы и радостно щебетали, а я оставалась в одиночестве, как прокаженная.

– Ты – Мика? – стройная белокурая красавица появилась, кажется, из воздуха. – Я – Таня, хозяйка дома. Твой отец еще не приехал. Извини, что не встретила. Сама понимаешь, сегодня у меня такая суета, что голова пухнет. Ничего нельзя выпустить из-под контроля! Как специально то одно, то другое. Мало того, что один из официантов заболел, так они еще умудрились пролить соус на скатерть, пришлось заменять в последний момент.

Она улыбалась дружелюбно, словно знала меня тысячу лет, и от этой болтовни стало спокойнее.

– Пойдем, я тебе все покажу. И не смущайся так, – она приобняла меня за плечи. – Ах, бедная девочка, я знаю, что с тобой произошло, но уверена, что ты быстро придешь в себя. Слышала, что ты – хорошая тусовщица, – хозяйка дома многозначительно улыбнулась.

Она провела меня внутрь, знакомя по пути с гостями, и иногда давала такие забавные определения, что я тоже стала улыбаться.

«Скучнейший человек, – сказала она про одного политика, – умудряется усыпить всех речами, как кот Баюн. Невозможно слушать его и бодрствовать. Поэтому на воровстве его не ловят. Пока все спят, деньги словно сами собой утекают из бюджета».

«Актриса, популярная еще в прошлом столетии. Живет крупицами былой славы и кормится с чужих столов. Но посмотри, сколько гонора. Стоит так, чтобы ее все видели, и неприлично радуется, когда ее узнают… полюбуйся…»

– Дорогая, я привела к тебе твою поклонницу! – она подтолкнула меня к актрисе. – Дочь нашего обожаемого Вячеслава Санева!

Глаза старой женщины и вправду заблестели, а на впалых щеках выступил настоящий румянец.

– Очень рада, – она милостиво дотронулась до моей руки.

Я едва не отпрянула, испугавшись холодного прикосновения, а еще того, что сейчас она задаст какой-нибудь вопрос, вроде какую роль из ее репертуара я люблю больше всего, но обошлось – она только улыбалась.

– Я не знаю, видела ли вообще фильмы с ее участием, – укорила я хозяйку, когда мы немного отошли. – Вдруг бы она спросила?

– Ой, – та махнула рукой, на которой блеснул красивый рубиновый браслет, – она старая опытная женщина и, конечно, не будет ставить себя в такое неловкое положение. Кто здесь вообще помнит ее фильмы? Главное – лицо знакомое, и этого вполне достаточно.

И тут я заметила Дениса.

Он смотрел прямо на меня так пристально, что я смутилась.

– А это Денис Заревский, – поймав мой взгляд, сообщила Татьяна. – У него не очень хорошие отношения с твоим отцом, но если не приглашать на одни вечеринки лютых врагов, будешь сидеть совсем без гостей. Здесь все так или иначе друг друга недолюбливают, а иные – просто ненавидят. Обрати внимание: чем нежнее люди воркуют друг с другом, тем сильнее их взаимная ненависть.

– А почему у них не очень хорошие отношения? Я имею в виду Дениса и отца, – решилась я.

– Ой, что-то финансовое! – усмехнулась хозяйка. – Тут большинство причин финансовых! А может, и личное. Оба еще те ко… гмм… – запнулась она, проглотив окончание слова, но я вполне его поняла.

Она хотела сказать, что мой отец – кобель. Ну что же, это вполне объясняет его отношения с Анной. Внезапно мне стало даже ее жаль.

– В общем, держись от Заревского подальше, – добавила Татьяна, ничуть не огорчившись из-за того, что проговорилась.

Я снова посмотрела туда, где стоял Денис, но его уже не было – затерялся в толпе.

– Вам просили передать, – официант поднес мне бокал с темно-бордовым вином.

– Передать? – вмешалась Татьяна, удивленно приподняв брови. – И кто же?

– Молодой человек, – ответил официант.

– О, да ты пользуешься успехом, Мика! Кто-то недвусмысленно показывает, что хочет за тобой поухаживать. Ты уже успела познакомиться с кем-то в Москве?

Я слегка покраснела, почему-то вспомнив запах, исходящий от наброшенного на плечи пиджака, а в груди заныло от неизъяснимой тревоги. Мне показалось, или спрятанный в вырезе медальон снова нагрелся?

Татьяна тоже взяла бокал у проходящего официанта, но выпить мы так и не успели – появился кто-то важный, и она, извинившись, поспешила навстречу новоприбывшему.

А я отошла к выходу на веранду. Пить в одиночестве как-то странно, потому я поставила бокал на столик и задумалась, наслаждаясь легким ветерком, прилетающим с улицы.

– Не говори, что бросаешь меня! – услышала я вдруг женский голос, доносившей с веранды. – Ну, знаешь ли, это абсолютное свинство. Слышишь, ты – свинья!

Мужской голос ответил слишком тихо и неразборчиво.

– Ах так?! – нервно засмеялась женщина. – А хочешь, я устрою скандал?

И снова я не расслышала ответа, но после него послышался отчетливый звук пощечины, и мимо буквально промчалась умопомрачительная блондинка в платье скорее открывающем, чем скрывающем хоть что-то, а затем… затем появился Денис.

Совершенно спокойный, и только легкое покраснение на левой щеке свидетельствовало о том, что он и был вторым участником диалога.

Вот и подтвердились слова Татьяны!

Нет, все-таки, пожалуй, стоит выпить. Я уже собиралась взять со столика бокал, но ко мне снова подскочила хозяйка.

– Приехал Вячеслав, – сообщила она. – Ищет тебя.

Она подхватила мой бокал и сделала глоток.

«Вот и отлично, – мелькнуло в голове. – Если вино от него, то и не нужно было его пить».

– Мика! – послышался тем временем хорошо поставленный голос отца. – А вот и моя дочь!

С его прибытием меня словно подхватило мощным течением. Отец, кажется, задался целью познакомить меня со всеми. Перед глазами проплывали чьи-то лица, на меня обрушились чьи-то имена, влетающие в одно ухо и тут же вылетающие из другого. Единственное, чего я опасалась, – новой встречи с Денисом. Но странно, он будто исчез.

Отец протащил меня по всему залу и, очевидно, выполнив свой долг, нетерпеливо огляделся.

– Где же Таня? Пообщайся с ней, а мне нужно отлучиться, чтобы решить пару срочных вопросов.

Я не возражала. В обществе хозяйки дома, как ни странно, оказалось гораздо спокойнее и уютнее, чем в компании собственного отца. «И все же неужели он такой же, как Денис? – с ужасом подумала я, покосившись на будто вырезанный из камня профиль. – Неужели они поссорились из-за какой-то девицы?»

Тем временем с другого конца зала послышались взволнованные голоса.

Там что-то определенно случилось.

Сердце вдруг забилось где-то в горле, мешая дышать.

– Что еще случилось?! – спросил отец с явной досадой. Должно быть, у него и вправду нашлись здесь очень важные дела.

Мы подошли ближе. Из-за собравшейся толпы нельзя было что-либо разглядеть, но в этот момент люди расступились, пропуская врача, оказавшегося на месте невероятно быстро, и я заметила белую руку, украшенную знакомым рубиновым браслетом.

Теперь я знала, кто именно лежит сейчас на полу…

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

– Это женское купе, – услышала Лиза за дверью и прижалась к стене.

Сердце застучало в учащенном ритме.

– Мы уже почти все осмотрели, – продолжал все тот же мужской голос. – Знать бы, ваше высокоблагородие, что ищем.

«Надворный советник? – удивилась Лиза. – Зачем же он здесь?» А взгляд невольно уперся туда, где среди багажа был припрятан саквояж Дмитрия. Вот что, если она теперь соучастница преступления? Что сказал бы батюшка? Она замерла, изо всех сил вслушиваясь в то, что происходит за дверью.

– А сие вас не касаемо, – едва различимо ответил глуховатый низкий голос.

Из-за ковра, устилающего коридор, звука шагов не было слышно, оба уже удалились от ее двери. Значит, миновало.

Но что же там, в багаже?

Лиза закусила губу. Вот бы посмотреть хотя бы одним глазком, просто убедиться, что ничего особо предосудительного.

Но разве можно без спроса влезать в чужие вещи?

Она подошла к багажу, затем вернулась к двери и прислушалась. Тихо. Смотреть или не смотреть? Вдруг там что-то ужасное? Девушка до боли сжала пальцы. Нет, лучше спокойно устроиться у окна и почитать книгу. Лиза так и сделала, но строчки плясали перед глазами – не хуже цыган. Терпеть далее оказалось невыносимо.

Вернувшись к багажу, она решительно открыла саквояж. Тряпки… Очень много тряпок, оборачивающих что-то довольно большое. Стараясь действовать осторожно, Лиза принялась медленно разворачивать спрятанный предмет. Предательское сердце колотилось так громко, что едва не заглушало грохот поезда.

«Я только посмотрю. Одним глазком и сразу закрою», – уговаривала она себя.

И вот последняя преграда преодолена. Пальцы нащупали что-то твердое и холодное. Какой-то металлический ящик. Может, сейф? Что, если Дмитрий ограбил банк? Нет, этого просто не может быть… Ее слегка мутило, наверное, от страха, а руки онемели и дрожали.

Она, уже нетерпеливо, отбросила в сторону грубую материю и с недоумением уставилась на странную конструкцию, открывшуюся взгляду. Нет, на сейф это, к счастью, совсем не похоже. Грубо сделанный металлический ящик со странным замком-щеколдой. Наклонившись, Лиза почувствовала кисловатый запах металла и пороха.

И тут в голове вспыхнуло осознание.

Бомба!

Бомбой убило Великого князя Сергея Александровича. А еще несколько лет назад юная Лиза слышала, как отец обсуждал с гостем убийство какого-то губернатора, которому во время покушения оторвало руку и голову, а на похоронах в гроб, вместо головы, ему положили шар из ваты. Эта ужасающая подробность так потрясла девочку, что живо запомнилась до сих пор.

Значит, надворный советник здесь, чтобы поймать преступника, бомбиста. Он здесь, чтобы поймать Дмитрия.

Ей живо вспомнилось, как Рагозин держался в вагоне-ресторане, как поспешно и… и неискренне пресек обвинение в неблагонадежности. Лиза поднялась на ноги: нужно пойти и донести! Убийцы должны быть переданы в руки закона.

Она одернула платье, пытаясь привести себя в благопристойный вид, поправила вечно выбивающиеся из прически волосы и решительно направилась в коридор.

Проводник и двое господ в партикулярном платье без всяких знаков отличия осматривали купе, находящееся в конце вагона. Лиза двинулась к ним и замерла, пригвожденная колючим внимательным взглядом одного из них. Этого невысокого человека с залысинами она видела впервые, а вот второго, очевидно, его помощника, встречала на выходе из ресторана. И, хотя тот господин оставил по себе весьма неприятные впечатления, его начальник показался Лизе значительно хуже. От одного его взгляда становилось не по себе. Видимо, он и есть тот самый надворный советник. А она вдруг вспомнила трясущегося, как в лихорадке, Дмитрия.

– Что вам угодно? – услужливо повернулся к ней проводник.

Лиза с трудом проглотила тугой комок, перекрывший горло.

– Я… я хотела бы чаю, – едва слышно проговорила она.

Лиза сама не помнила, как вернулась к себе, непослушными пальцами замотала в тряпки свою страшную находку и, закрыв саквояж, заложила его шляпной коробкой.

Девушку трясло, и даже горячий сладкий чай не помог прийти в себя. Она ощущала опасность всей кожей. Может ли бомба взорваться прямо сейчас? При особо сильном сотрясении вагона Лиза едва не переставала дышать. Наверное, потому вся ночь прошла словно в бреду, а наутро девушка ощущала такую слабость, что едва могла подняться с постели.

Наташа обеспокоенно хлопотала вокруг хозяйки и едва ли не силой заставила ее выпить хотя бы чай, вновь не согревший, ни принесший успокоения.

Только ближе к обеду Лиза нашла в себе силы подняться и выйти на станцию, где они остановились, чтобы немного подышать свежим воздухом, которого катастрофически недоставало ее легким. И пожалела об этом, едва не наткнувшись на господина Вербицкого, любезничающего с рыжеволосой красавицей. Лизе показалось, что парочка даже не заметила ее, однако, когда девушка возвращалась в вагон и едва не оступилась на металлических ступенях, ее поддержала чья-то сильная горячая рука.

– Вам плохо, – не спросил, а, скорее, утвердил факт Денис Вербицкий. – Вам нужно показаться доктору.

– Нет, спасибо, – Лиза поспешно отдернула руку. – Заверяю вас, что все хорошо.

Он смотрел на нее, чуть прищурившись, наглым взглядом кота, обманчиво-расслабленного, но готового в любой момент выбросить вперед когтистую лапу.

– Все хорошо, – повторила она с нажимом. – Мне кажется, ваша дама осталась одна?

Он улыбнулся, как умеют улыбаться эти наглые франты с напомаженными усиками, и она, путаясь в юбке, поспешила прочь по коридору.

Вечером Дмитрий забрал свой ужасный саквояж. Он избегал смотреть Лизе в глаза, и это хорошо, потому что она не знала, что ему сказать, и чувствовала себя все хуже и хуже.

Глава 6

Яд в бокале

После происшествия с хозяйкой в особняке поднялась невообразимая суета. Отец явно нервничал и то и дело названивал куда-то.

– Отравление, – наконец процедил он сквозь зубы. – Не хватало еще, чтобы этой козе подсунули паленый алкоголь. Вот ведь скандал будет… Но почему тогда только она?

– Она выпила из моего бокала, – пробормотала я. Внезапно мне стало холодно, а по спине пробежали мурашки.

Отец повернулся и грубо, до боли, схватил меня за плечи.

– Говори! – потребовал он, встряхнув меня так, что клацнули зубы.

– Ну, я не знаю… Я не уверена, что это как-то связано… Мне передали через официанта бокал и… и я не успела его выпить. А Татьяна выпила…

Говоря, я сама понимала, что несу какой-то бред, и сейчас отец меня высмеет. Но высмеивать он не стал, а по внезапно побелевшему (я даже не знала, что такое бывает) лицу стало понятно, что он как раз отнесся к этим словам очень серьезно.

– Кто передал тебе бокал? – он снова грубо встряхнул меня.

Впервые я видела, чтобы он настолько забылся. На миг стало страшно, но потом я догадалась о причинах его поведения – это всего лишь боязнь за меня. Это страх прорывается в его злости и желании докопаться до правды – он просто осознал, что едва меня не потерял. Если бы я выпила это вино… Неужели это меня сейчас везли бы в больницу. «Покушения…» – настойчиво прозвучал в голове голос того выгнанного журналиста. Как же его фамилия? Он же назвал свою фамилию.

– Да говори же ты! Язык проглотила?! – ярость отца уже выплескивалась рекой. – Кто передал тебе этот бокал?

– Официант, – протянула я. – Я не знаю, от кого он. Сказали «от мужчины…»

И тут перед глазами встало лицо Дениса. То, как он, не отрываясь, смотрел на меня как раз перед тем проклятым подарком и то, как спокойно, не заметив, прошел мимо вслед за белокурой красавицей, влепившей ему пощечину. Неужели это Денис? Но почему? За что?

– Смотри мне в глаза! – и я невольно повиновалась приказу. – Я вижу, что ты рассказала не все! Ну, давай!

В этом взгляде были только нетерпение и жесткость. Кажется, Санев разрезал бы меня пополам, если бы мог таким образом вытащить всю правду. Родительская любовь бывает жестокой.

– Я не уверена…

– Ну? – он впился пальцами в мои плечи с такой силой, что там должны остаться синяки.

– Мне показалось… Я не знаю… Денис так странно на меня смотрел…

Пальцы отца разжались так резко, что я едва удержалась на ногах, лишившись этой поддержки.

– Денис… – прошипел отец. Ноздри его раздувались, как у быка на корриде. – Этот змееныш…

– Я не уверена! Я не знаю! – я попыталась поймать руку отца, но тот едва ли не брезгливо отстранился и набрал на мобильном номер.

– Заберешь ее сейчас же и отвезешь домой. Понял?! – рявкнул отец в трубку. – Пулей.

Владимир появился минуты через две, неизвестно каким образом так быстро отыскав нас в возбужденной толпе, взял меня за плечо и потащил к выходу. А отец остался.

Мне хотелось, чтобы он поехал со мной и чтобы на смену ярости пришло другое, более человеческое чувство. Если он так боится меня потерять, значит, по-настоящему любит. Ведь это так?

Когда мы выезжали из особняка, нам попытались перекрыть путь, но Владимир позвонил отцу, и нас тут же выпустили. Как понимаю, у него везде связи. Всю короткую дорогу мы молчали. Я догадывалась, что у моего сопровождающего есть вопросы о том, что происходит, но он слишком натаскан, чтобы позволять себе их задавать.

Это хорошо, потому что говорить я сейчас просто физически не могла. Понять бы, почему я вдруг оказалась в самом центре воронки урагана. Почему на мою жизнь покушаются? И зачем это Денису? Я успела его чем-то обидеть? Стою между ним и деньгами моего отца? Знаю о нем ужасный секрет, и он боится, что однажды, когда память ко мне вернется, я его выдам?

Или это не Денис? Но почему тогда в тот момент, когда я назвала его имя, у отца было такое лицо, словно он, наконец, получил последнюю нить? С ума сойти!

Оказавшись в пустом доме – служащие уже разъехались, а отца и Анны еще не было, – я пошла в библиотеку. Там, на дальней полке стояли тяжелые бархатные фотоальбомы. Прежде, из страха встретиться с прошлым, я не решалась их открыть, но теперь, что уж там, – страх сопровождал меня и в настоящем. Вдруг разгадка происходящего во мне? Я могла, как сказал бы Дед Мороз, быть очень плохой девочкой.

Альбомы оказались выстроены в строгом хронологическом порядке, что облегчало просмотр. На срезе они были пыльными – видно, что не открывали очень давно, а уборщица, оказывается, не слишком старалась.

Я с трудом достала с полки несколько тяжелых томов и открыла первый из них.

Вот отец и Анна. Фотографии очень красивые, но словно неживые. Да любили ли они друг друга хотя бы когда-нибудь? Я же слышала в Аннином голосе настоящие эмоции, а здесь она красивая, как кукла, но совершенно равнодушная. Когда они с отцом стоят лицом друг к другу, особенно чувствуется, что недостает чего-то важного.

Фотографий по отдельности даже больше, чем совместных – какие-то бесконечные фуршеты, приемы, поездки на курорты. Много всего красивого, но ощущение выхолощенности, показушности так и не покидало меня. Вот отец у себя в кабинете. Хорошая фотография – он здесь как раз такой, каким бы мне хотелось его видеть – улыбающийся, внимательный, кажется, готовый понять что угодно. Вот – свадьба. Пышная, как и полагается. Лица многочисленных гостей сливаются в большое цветное пятно. А он и Анна все такие же – словно два разных корабля в бушующих водах.

В следующем альбоме появились мои детские фотографии, и тут я испытала настоящий шок.

На этих снимках Анна была другой – она словно светилась изнутри, и то, как она смотрела на маленькое личико, едва выглядывающее из-за многочисленных оборок, явно показывало ее привязанность к новорожденному существу… ко мне.

Я жадно листала страницы, вглядывалась в ее глаза, чтобы хотя бы оттуда, из далекого прошлого, получить хоть малейшую крупицу тепла. На детских фотографиях я была не похожа на себя так же, как и большинство детей, – щекастая, крепенькая, явно бойкая. Вот мне уже около годика и видно, что Анне стоит некоторых усилий, чтобы удержать меня на руках, еще миг – и я готова бодро ползти куда-то.

А вот мой первый день рождения – торт с одной свечой, вот я, а рядом… рядом на фото мальчик, может быть, только немногим старше. За нами родители – мои и его. Мы все кажемся большой и дружной семьей. Я до боли закусила губу, понимая, кого вижу перед собой. То, что это Денис, я ощущала на каком-то подсознательном уровне.

Скрип открывающейся двери прозвучал в тишине пустого дома, словно выстрел. Потом раздались быстрые шаги по лестнице… Они замерли у распахнутой двери библиотеки, откуда вырывался свет, и на пороге появилась Анна.

На долгий миг она замерла черным силуэтом, безмолвно глядя на меня в окружении альбомов. По-моему, она тоже пережила потрясение.

– С тобой все хорошо? – спросила она, наконец, хрипло.

– Да, – ответила я. После увиденных фотографий я не могла смотреть на нее по-прежнему. Я ждала малейшего знака… малейшего проявления чувств, чтобы растопить, наконец, этот неизвестно как наросший лед между нами. Ей даже не нужно было идти ко мне – просто сделать жест, и я бы сама кинулась к ней, словно собачка, которую, наконец, позвал хозяин.

– Тебе нужно отдохнуть, – проговорила Анна спокойно и отвела взгляд. – Пожалуйста, ложись спать.

Ни тени тепла. Ни малейшего проблеска надежды. Арктический лед, царство идеального холода, владения Снежной королевы.

– Хорошо, – мой голос дрогнул только слегка.

Я встала. Медленно, один за другим, поставила альбомы на полку. Анна не уходила, все так же стоя в дверях. Когда я выходила из комнаты, она только посторонилась.

Мне уже почти удалось успокоиться, таращась в экран, где мелькали пестрые картинки какого-то музыкального ролика, когда в дверь постучали. Отец нетерпеливо распахнул ее, не дожидаясь ответа, и сразу шагнул ко мне – высокий, пахнущий знакомой туалетной водой.

– Мика! – он обнял меня. – С тобой точно все нормально? Хорошо себя чувствуешь?

Я молча кивнула.

– Ты на меня сердишься? Я просто очень-очень испугался, что с тобой что-нибудь случится, поэтому разнервничался и был груб.

Его забота так резонировала с равнодушием той, которая являлась моей матерью, но любила исключительно собак, что я едва не расплакалась.

– Все хорошо, – я посмотрела на него и решилась: – Папа, Анна… Мама меня когда-то любила?

– Она любит тебя, – он снова нахмурился. – Не говори глупости. Ты знаешь, она просто такой человек.

Теперь – услышав, как она говорит о собаках и увидев ее на фотографиях со мной, я перестала считать Анну снежной королевой. Определенно, отец как раз мало знал ее с этой стороны, но когда-то она открывала свое сердце и мне. Когда-то очень, очень давно.

– Что с Татьяной? – задала я следующий волнующий вопрос.

Отец поспешно отвел взгляд, и уже поэтому я поняла, как плохи дела.

Неужели она умерла вместо меня?

– Это меня хотели убить? Почему? – я схватила отца за руку, но тот мягко отстранился.

– Ты выдумываешь, – сказал он и улыбнулся. – Во всем виноват просто некачественный алкоголь.

– А Денис… – я замолчала. Слова отца выбили меня из колеи. Я же видела, что он считает, будто там что-то нечисто, он даже почти напрямую говорил, что подозревает именно Дениса.

– Ты ошибаешься, – отец небрежно потрепал меня по плечу. – Денис – сын моего друга. Нелепо думать, будто мальчик пытался кого-либо убить. Я же говорю: дело в фальсификатах. К сожалению, от этого не застрахован сейчас никто, даже когда покупаешь дорогой алкоголь, вполне можешь нарваться на подделку.

Он говорил вполне убедительно, но все же я сомневалась.

Я вернулась в библиотеку только на следующий день. Пыли на альбомах больше не было. Кажется, их просматривали после меня. Я взяла альбом из середины. Он оказался заполнен всего лишь до половины и меня там почти не было – только пара случайных снимков издали – худенькая девушка с длинными светлыми волосами в каких-то размахайках и традиционных джинсах. А в следующем альбоме меня не оказалось совсем.

Вот я и нашла момент, когда меня исключили из семьи. Настолько, что, очевидно, вынули из альбома мои фотографии.

Грудь опять пронзило болью: что же я сделала? Что настолько отвратительное может совершить подросток, чтобы его раз и навсегда безжалостно выбросили и из альбома, и из собственной жизни?

Ответа на это не находилось.

– Я и вправду была ужасной? Что я сделала? – пристала я к поварихе, занятой приготовлением обеда, – нож в ее руках так и летал, а квадратики моркови получались ровненькие, словно выверенные по линейке.

– Ничего ты не делала, – отмахивалась она, занятая своим делом.

– Совсем ничего? – я криво улыбнулась.

А повариха вдруг посмотрела на меня и покачала головой.

– Ты очень изменилась, Мика, – проговорила она негромко и снова уставилась на разделочную доску, соревнуясь с ней в умении не раскрывать секреты. Даже не знаю, кому из них отдать первое место за молчание.

Что-то со мной не так. Это ясно. Даже сны вижу только кошмарные. Вот этой ночью, например, я видела похороны. Очевидно, что сон являлся реакцией на смерть Татьяны, но все же он серьезно испугал меня: огромный склеп, стены которого теряются во мраке, а посередине, на каком-то пьедестале, покрытом струящимся алым шелком, – черный гроб. Во сне я стояла в длинной очереди, тянущейся к этому гробу, и молилась, чтобы она никогда не подошла к концу. Мне не хотелось видеть того, кто лежит в гробу, но уйти я почему-то не могла и только продлевала муку. Шаг за шагом… Все меньше людей отделяло меня от средоточия кошмара, и все сильнее колотилось сердце. И вот, наконец, передо мной только гроб на кроваво-алом. Я боялась сделать последний шаг, но тут меня резко толкнули в спину, и я оказалась у самого пьедестала. Так близко, что ощущала его обжигающий холод и даже сквозь опущенные ресницы видела его очертания. Мне хотелось молиться, чтобы отвратить от себя опасность, но я не могла вспомнить ни слова. Казалось, это было какое-то адское наваждение. «Взгляни!» – голос, которому нельзя было сопротивляться, прозвучал в моей голове. Больше всего на свете я не хотела открывать глаза, но мне пришлось это сделать… И в этот момент я проснулась с четким ощущением, что должна была увидеть в этом гробу себя.

Быть может, мне следовало умереть еще там, в машине. А возможно, и раньше.

Вернувшись к себе, я села просматривать сеть. На этот раз меня интересовали всевозможные скандалы и сплетни. На одну из них я наткнулась неожиданно. «Глаза ее куклы были сделаны из сапфиров, и за ней шла нешуточная охота», – прочитала я в одной из интернет-статей. Написал статью некто Алексей Ветров, и фамилия показалась мне знакомой. Именно этот человек приходил брать у меня интервью и так рассердил отца.

«Алексей Ветров», – забила я в поисковике и наткнулась на массу всевозможных материалов. По большей части сомнительных – родовые проклятья, скандалы, интриги, убийства. Кажется, именно то, что нужно.

Найти страничку самого Ветрова не составляло труда. Вот и он сам улыбался с фотографии слегка нагловато. Писать или не писать?..

Я колебалась недолго. Похоже, ситуация у меня патовая, и если кто-то способен помочь, то почему бы не этот ушлый, поднатаревший в скандалах журналюга?

«Здравствуйте, Алексей, – набрала я сообщение. – Вы были у нас в доме, брали у меня интервью, назвавшись другим именем. А теперь я хотела бы с вами встретиться где-то на нейтральной территории. Это возможно?»

Ответ пришел так быстро, словно он только и ждал письма:

«Когда и где?»

Этот Ветров размениваться на слова не любит. Странно, при встрече он показался мне болтливым. Вдруг это не он?

Я со злостью потерла виски: похоже, паранойя становится моей главной отличительной чертой. В конце концов, чем я рискую – достаточно назначить встречу в каком-нибудь людном месте… Другой вопрос: отпустят ли меня одну?

Но ответ пришел сам собой: большой торговый центр – идеальное место для встреч. Кажется, многие магазины имеют два выхода…

Я открыла карту и посмотрела потенциально удобные точки. Тот центр, где я встретилась с Денисом, выпадает по определенным причинам, о которых сейчас мне совсем не хотелось бы думать. Лучше выбирать что-то подальше от дома… Что-то максимально удаленное и максимально нейтральное.

«Сегодня в шесть. В «Вегасе»», – написала я.

«Идет, – мгновенно ответил Ветров. – Буду в районе Макдака».

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

Ночью Лизе стало плохо. Весь день она почти не ела, и ее тошнило только черной желчью, буквально выворачивая наизнанку до слез в глазах, до желания раствориться в этой темноте, до неверия, что мука может прекратиться.

– Что же это такое творится, барышня?! – Наташа бестолково бегала вокруг и скорее раздражала, чем помогала. – Надо же так занеможить! Это все кушанья их проклятые! А говорили, будто все свежее! Тьфу на них! – компаньонка и вправду сплевывала куда-то в угол.

Лиза почти не слышала – голос доносился откуда-то издалека.

– Сейчас, барышня, сейчас. Вот водичка холодная! – и Лизе в губы ткнулась кружка, к которой девушка с жадностью припала. Но стоило воде попасть в желудок, тот снова отреагировал чудовищным спазмом.

Когда приступы тошноты, наконец, закончились, Наташа помогла хозяйке добраться до постели и лечь. Лизу трясло, а на лице выступила испарина.

«Может, я умираю? – мысль ползла медленно, точно противная жирная муха, отогнать которую невозможно. – Это батюшка зовет меня к себе».

А потом она лежала, уставившись в подрагивающий потолок вагона, и не думала ни о чем. Сил не было даже на то, чтобы думать.

Утром Лиза не смогла встать, зато слышала, как Наташа в коридоре кокетничает с каким-то мужчиной и с удивлением вдруг узнала его голос. Вербицкий! От этого стало еще противнее, хотя, казалось бы, куда уж противнее. Но мысль о том, что этот щеголь не пропускает ни одной юбки, не брезгуя даже челядью, оказалась особенно неприятной.

Потом приходил Дмитрий. Лиза слышала, как Наташа отвечает ему, что барышня занемогла и принять не может, но все это проходило уже мимо сознания. От слабости она воспринимала окружающее словно сквозь густую вуалетку.

– Барышня, – в купе заглянула Наташа, – скоро остановимся. Я сбегаю, поищу врача. Пусть даст какое-то лекарство. Смотреть на вас невозможно – так сердце разрывается!

Лиза не ответила – сил не было и на это, и Наташа скрылась.

Потом поезд замер, а еще через какое-то время Лиза вдруг услышала шаги в смежном купе. Там должна быть Наташа, но она ведь сказала, что пойдет к врачу… Что-то загремело, и Лизино сердце болезненно сжалось.

Понятно, что там, в купе, отделенном от ее незапертой тонкой дверцей, кто-то чужой. «Грабитель», – пришло осознание. Сейчас он обшарит купе горничной и, убедившись, что там нет ничего ценного, придет к Лизе. Помешать она ему, конечно, не сможет – будет просто лежать и смотреть, как он выворачивает чемоданы, достает подаренные отцом украшения, как чужие руки касаются ее платьев…

От ощущения собственного бессилия слезы показались в уголках глаз и медленно, словно тоже обессиленные, поползли по щекам.

В соседнем купе скрипнул пол, и шаги послышались уже у смежной двери.

Лиза едва не задыхалась. Человек бывает опаснее самого лютого зверя. Так говорил батюшка, выросший в далеком, в его времена еще совершенно глухом, уголке Сибири и прекрасно знающий, о чем говорит.

«Он убьет меня, – поняла вдруг девушка. – В поезде нет случайных людей, только свои, и он убьет меня, чтобы я его не узнала».

Как ни странно, эта мысль не вызвала ни страха, ни паники.

Напротив, Лизу словно отпустило.

«И все закончится. Мне не будет больше так плохо, – подумала она и мысленно даже поторопила замершего за дверью душегубца: – Поскорее бы!»

Словно в ответ на этот призыв дверь скрипнула. Лиза сжала зубы, собираясь с последними силами, но ничего не происходило.

Секунды тянулись изнуряющее медленно, падая, точно тяжелые ртутные капли. Ее снова отчаянно замутило, и Лиза до крови прокусила губу, сдерживая рвотные позывы.

В Наташином купе полилась вода, что-то звякнуло.

Затем тот, кто был в соседнем купе, уже не таясь, снова двинулся к ее двери. И теперь можно было с уверенностью сказать, что это точно не Наташа – шаги были тяжелыми, явно мужскими.

Лиза приготовилась встретить своего убийцу, посмотрев ему прямо в лицо. Натыкаясь в газетах на хроники, рассказывающие об ужасающих убийцах или разбойниках, она всегда думала, что совершать преступление может только человек из низшего класса, и то, что по нему даже должна быть заметна его противоестественная наклонность к дурным делам – низкий нависающий лоб, маленькие глазки, большие узловатые руки с квадратными ногтями… Однако появившийся на пороге человек ничем не напоминал разбойника и душегубца из ее воображения. У него был высокий лоб, выразительные с отчетливой смешинкой серые глаза и ухоженные узкие руки настоящего джентльмена. Хуже всего оказалось то, что Лиза его, действительно, хорошо знала.

– Добрый день, сударыня. Примите мое глубочайшее почтение, – насмешливо сказал Денис Вербицкий, стоя в дверях, соединяющих ее купе с Наташиным.

А она вдруг подумала не о том, что вот сейчас действительно умрет, а о том, что лежит в кровати потная, с разметавшимися волосами в совершенно непотребном для девицы виде, и тут, конечно, ее вытошнило.

Такого конфуза с ней не случалось еще никогда.

Глава 7

Чужие следы

– Я пережила стресс и мне нужно развеяться! – объявила я тоном капризной принцессы.

Обидно только, что так тщательно выверенная фраза пропала почти зря – Анне предсказуемо не было до меня дела, а отец спросил только, есть ли у меня деньги.

И только горничная Лена поджала губы, а на ее лице отразилось что-то вроде: «Ну вот, милочка, ты и вернулась к привычному образу жизни».

Наверное, я так и вела себя когда-то, раз никто не удивился.

Попытался воспротивиться поездке только Владимир.

– Зачем ехать в какой-то паршивый торговый центр? – удивился он. – Еще и к черту на кулички! К тому же там полным-полно народу. Если так приспичило, поедем в ближайший, там хоть нет этих дешевых забегаловок, куда народ прет за тряпками.

– Думать, куда мне ехать, а куда нет, – это мое дело, – объявила я ему. – А твое – молчать и везти, куда скажу. Или давай ключи – я поведу машину сама.

И он, конечно, проиграл – не смог со мной спорить.

«Вегас» и вправду находился где-то у черта на куличках – ехали мы по всем пробкам невероятно долго, и я уже опаздывала, а ведь еще предстояло избавиться от сопровождающего и найти ресторанный дворик. Зато и времени, чтобы тщательно обдумать все, у меня оказалось достаточно.

Только мы вошли внутрь, я выбрала первый же попавшийся магазин, где было много народа, и вцепилась в ужасные блестящие платья. Чтобы усыпить бдительность Владимира, мне потребовалось ровно пять примерок. Сначала он еще был настороже, словно отлично натренированная служебная собака, но мельтешение в зале и периодическое появление из кабинки в каком-нибудь ужасном дешевом наряде, ожидаемо источили его душевные силы.

Еще дома я позаботилась, надев под платье майку и запихав в сумочку джинсы-скини, поэтому после череды переодеваний во что-то яркое, я переоделась в эту неприметную одежду и осторожно выглянула из кабинки.

Владимир смотрел в экран смартфона.

«С Богом!» – сказала я себе и проскользнула мимо него.

Прошло уже двадцать минут с тех пор, как мы должны были встретиться с журналистом, и совсем не факт, что меня еще ожидали, однако нужно всегда верить в лучшее. Поэтому я выключила телефон, на всякий случай вытащив из него даже зарядную батарею, и побежала к эскалатору: ресторанный дворик на схеме был обозначен на третьем этаже.

Еще минут пять я судорожно металась, запутавшись в переходах и поворотах огромного торгового города, пока, наконец, не вышла к нужному месту, встретившему меня шумом голосов и запахом жареной картошки. Признаться, я растерялась: как вообще здесь можно кого-то найти.

Маневрируя среди людей с подносами, я обошла по периметру территорию ресторанного дворика, но так никого и не увидела. Возможно, журналист просто не стал меня ждать. Я не представляла, что теперь делать. Включить телефон и позвонить? Извиниться? Уговорить согласиться на новую встречу… Но не зря ли я вообще к нему обратилась? Поможет ли он мне, ведь ему самому нужны только сенсации.

– Мика…

Голос за спиной был очень тихим, но я вздрогнула и поспешно оглянулась.

– Вижу, что пунктуальность не входит в число твоих достоинств, – Алексей Ветров улыбался.

– Извините, – я смутилась. – Понимаете, мне нужно было еще сбежать от охранника…

– Ты не выходишь из дома без охраны? – удивленно приподнял он одну бровь. – И это было всегда?

– Я… я не знаю.

Он взглянул на меня с явным интересом.

– Вижу, ты – просто журналистская удача, какая выпадает только раз в жизни, – заявил он, и я не смогла понять, какова, собственно, доля шутки в этом заявлении. – Однако, раз уж мы прячемся, не стоит стоять здесь на виду. Давай прокатимся и поговорим.

Я согласилась. Если Владимир застанет меня за беседой с тем самым журналистом, которого выставили из нашего дома, ничего хорошего уж точно не выйдет.

– Он, возможно, уже меня ищет, – предупредила я.

– Не проблема.

Ветров уточнил, где мы расстались с охранником и, выведя на большом смартфоне план торгового центра, быстро наметил самый удобный путь. Вскоре мы без всяких приключений спустились на парковку, находящуюся под козырьком главного здания. У Алексея оказалась уже не новый «Фольксваген». Как-то слишком скромно для нахрапистого ловца сенсаций. С другой стороны, наверное, машина нужна ему для конспирации, а в гараже стоит что-то гораздо дороже и представительнее.

– Думаешь, слишком невзрачная? – усмехнулся он, будто прочитав мои мысли. – Зато удобная, езжу уже семь лет и не собираюсь расставаться. Неблагодарное это дело – менять старых друзей.

Мы пристегнулись, и он выехал с парковки.

– Так на чем там мы остановились? – продолжил Ветров, выезжая на дорогу. – Ты говоришь, будто не знаешь, охраняли ли тебя раньше.

– Понимаете, раньше я жила в Лондоне…

– И? – он с интересом посмотрел на меня.

– И… Я не знаю, – я ощущала себя настоящей дурой. – В общем, я не помню. После аварии я потеряла память…

– Интересно, – он присвистнул, между тем ловко встраиваясь в поток машин на МКАДе. – Совсем ничего не помнишь?

– Совсем, – призналась я. – Пришла в себя только в больнице.

Ветров задумчиво побарабанил по рулю.

– А врач?

– Врач со мной до сих пор работает, но пока без пользы. Он говорит, что такое бывает. Память может в один момент сама собой восстановиться, – объяснила я, смутно удивляясь тому, что планировала расспросить его, но вместо этого сама отвечаю на вопросы.

– Подруги, знакомые? – тем временем продолжал допрос журналист.

– Я разговаривала с одной… Она – в Лондоне и, похоже, мы не слишком дружили…

– Ага, – Ветров кивнул. – Дай, пожалуйста, ее имя и номер телефона.

– Зачем? – тут я, наконец, рассердилась. – Зачем он допрашивает меня и лезет в какие-то несущественные детали, когда на кону, возможно, стоит моя жизнь? – Лучше расскажите, что вы там говорили про покушения.

Он снова быстро взглянул на меня и задал новый вопрос:

– Давай на «ты». И скажи, тебя ведь снова пытались убить? Так?

Я с трудом сглотнула и кивнула.

– И как же на этот раз? – поинтересовался беспечно журналист.

Мы встали в пробку и медленно ползли среди других машин, что позволяло Ветрову смотреть больше на меня, чем на дорогу.

– Яд в бокале. Как в классических детективах, я их в последнее время множество пересмотрела, – все равно вечерами делать нечего, – ответила я и коротко рассказала о произошедшем, сама не замечая того, что снова действую так, как ему хочется.

– Ну, допустим, – согласился он, выслушав мой рассказ. – Не факт, что хотели убить именно тебя, но и это совсем не исключено.

– Так что там с предыдущими случаями? – напомнила я. – И почему тебе интересно в это влезать?

– Профессия такая, – он улыбнулся. – И, считай, уже зависимость, – если нюх приводит меня к чему-то, значит, влезть в это обязательно стоит. А про покушения… Первое было еще в Лондоне. Тебя едва не столкнули на рельсы метро.

В висках вдруг застучало – это поезд несется прямо на меня железной махиной, готовой смести на своем пути все. Я четко вижу клетчатый пол, толстую желтую линию, отделяющую опасную зону, огромные рекламные плакаты, цифровое табло, отсчитывающее последние секунды… Вокруг – пестрая толпа. Час-пик… Время пришло. Я чувствую в горле легкую тошноту и понимаю, что осталось совсем немного… Голова кружится все отчаяннее.

– Мика? – Ветров осторожно коснулся моего плеча. – Тебе нужен ингалятор или таблетка?

– Нет, – хрипло выдохнула я. Оказывается, я уткнулась лбом в торпеду и дышу тяжело, словно раненный охотниками олень. – Я просто, кажется, вспомнила что-то… – Гул поезда все еще звучал в ушах. – А на какой станции это случилось?

– Не знаю, а ты помнишь название?

– Дай телефон, – я протянула руку, и Ветров беспрекословно вложил в нее свой смартфон.

Я просмотрела уже штук пятнадцать станций, когда внезапное узнавание электрошоком пронзило меня от макушки до пяток.

– Это Бэнк, Северная линия, – пробормотала я, разглядывая картинку. Пустая станция выглядела непривычно, и, тем не менее, я ее узнала. Даже сейчас при взгляде на нее сердце испуганно замирало.

– Я вижу, память потихоньку возвращается к тебе, – покосился на меня журналист.

Я пожала плечами.

– А что со вторым покушением? Это было ДТП? – спросила я.

– Вовсе нет, – он выдержал паузу, но так как я не собиралась задавать уточняющие вопросы, продолжил: – По машине стреляли.

Я потерла виски, словно надеялась привести себя в чувство и проснуться от этого кошмара.

– То есть, как в фильмах про бандитские разборки и про гангстеров? – уточнила я, чувствуя себя героиней комедии абсурда.

– Почти, – усмехнулся Ветров. – Рад, что к тебе вернулось чувство юмора. Люди, напрочь его лишенные, никогда не вызывали моей симпатии.

– Я не ищу твоей симпатии, – оборвала его я.

– Ну конечно, – он хитро покосился на меня. – Такой девушке, как ты, больше подходят богатые и преуспевающие парни. Наверняка один из таких уже есть у тебя на примете?

Кажется, я слегка покраснела, а от этого разозлилась еще сильнее.

– И что там со стрельбой? – буркнула я, отдавая ему смартфон.

– Твою машину не поливали свинцовым дождем – всего две маленьких дырочки в колесе – стрелял, вероятно, профессионал, – сообщил Ветров, лихо сворачивая с трассы на один из уводящих вдаль лепестков.

– Весело, – я кивнула. – И отец об этом знает?

– Конечно, – Ветров пожал плечами. – Вот это очень интересно. Я не удивлен, что за тобой везде таскается охранник, но удивлен тем, что он позволил обмануть себя, и тем, что твой отец еще не перебил половину Москвы.

– Ты делаешь из него какого-то крестного отца.

Журналист промолчал, но по его взгляду я поняла, что ему есть, что сказать на эту тему.

– Передавать сплетни дочери того, о ком шушукаются, дело глупое, – заметил он. – Но жизнь у твоего отца, поверь мне, довольно бурная. Неудивительно, что враги у него имеются.

– То есть меня хотят убить даже не ради меня самой, а из-за отца? – удивилась я.

– Полагаю, что так. Впрочем, наверняка сейчас ничего неизвестно. Раве ты сама вспомнишь что-нибудь интересное.

Я медленно покачала головой.

– Тогда продиктуй телефон и имя твоей лондонской подруги, – вернулся он к своему первому вопросу. – Мне кажется, твоя жизнь в Лондоне была довольно интересной.

– А что ты хочешь за это? За то, что берешься мне помогать? – уточнила я, прикидывая, как бы можно было получить деньги. Карточку для оплаты мне дали, но если я сниму с нее достаточно крупную сумму, скорее всего, возникнут вопросы. Отец был категорически против журналиста. Может, и мне не стоило к нему обращаться, но имелись ли другие варианты? Если дома от меня все скрывают, приходится добывать информацию иначе.

– Пока что ничего, – сказал Ветров, ведя машину по каким-то объездным дорогам. – Дальше посмотрим. В любом случае не буду просить у тебя большую сумму. Может, потребуются какие-то расходы…

– И в конце ты продашь эту историю какому-то из изданий? – уточнила я. Наверное, это все же ошибка. Что скажет отец, если наша фамилия окажется на страницах желтой прессы?

– Зависит от результатов, – ответил он. – В любом случае обещаю, что не предприму ничего, не сообщив тебе предварительно. – Ну вот, – он резко затормозил. – Мы приехали. То же место, но в анфас. Лучше, если ты пройдешь немного пешком. Вон там подъезд.

Я уже открыла дверцу, когда он снова меня окликнул:

– Мика, вот возьми, – Ветров протянул мне небольшой конвертик, внутри которого лежала сим-карта. – Спрячь ее хорошенько. На этот номер я буду писать.

Кивнув, я приняла конверт и с облегчением вышла на улицу.

Легкий ветерок освежил пылающие щеки, взлохматил голову снаружи, но зато привел в порядок сумбурно скачущие мысли.

Меня, действительно, хотят убить.

Странно и страшно одновременно.

Почему отец это скрывает? Не хочет меня беспокоить? Но ведь незнание может обернуться бедой. Разве не лучше знать и быть ко всему готовой?

Нет, и все же я была права, когда обратилась к Алексею Ветрову. Это даст мне дополнительный шанс, а мне сейчас любой шанс не помешает.

На Владимира я наткнулась минуты через три после того, как вошла в здание. Не знаю, как он отыскал меня так быстро.

– Где ты была? – спросил он, больно ухватив меня за руку.

Я вывернулась. Нервное напряжение, наконец, прорвалось злостью. Почему все вокруг только и делают, что распоряжаются и командуют мной – даже журналисты, даже прямые подчиненные отца. Пора разорвать этот порочный круг.

– Так-то ты выполняешь свои обязанности?! – я шагнула к нему, и огромный мужчина вдруг отступил. – Да если бы меня хотели убить, меня бы тут тысячу раз убили! Тебе убийцы доплачивать должны за создание для них прекрасных условий. С меня хватит!

Его лицо стремительно побледнело.

«Работает!» – подумалось мне с ужасом и восторгом. Оказывается, я и вправду могу быть очень мерзкой, достаточно захотеть. И я этого, ну, очень хотела. Надоело быть хорошей.

– Извини, Мика, – он отвел взгляд.

Успех требовалось закрепить.

– Я очень недовольна твоей работой, – продолжила я, подчеркнув последнее слово, – но считаю, что людям можно давать шанс исправиться. Мы можем не рассказывать о сегодняшнем гмм… инциденте отцу, но… – я многозначительно на него посмотрела.

Он ждал. Он готов был вступить со мной в переговоры и пойти на многое, лишь бы не нарываться на гнев своего босса. Это очень круто.

– Но я буду ждать, что ты тоже станешь относиться ко мне по-другому и вспомнишь, кто из нас главный.

Видимо, это было ошибкой, потому что лицо Владимира тут же сделалось каменным.

– Я выполняю инструкции, которые получены мной от того, кто дает мне работу, – заявил он.

Промашка, но можно хоть немного спасти положение и отыграть часть прежних позиций.

– Конечно, – ответила я, стараясь не показать то, что его слова меня задели. – Этого от тебя и ждут. Но есть обстоятельства, когда требуются оперативные решения. И я могу лучше ориентироваться в обстановке. Это не касается обычных штатных ситуаций, тут я целиком… гмм… – я кашлянула, намекая на его недавний промах, – полагаюсь на твой опыт.

И он сдался! Он кивнул.

– Вот и отлично, – теперь мне пришлось прилагать усилия, чтобы не показать радость. – Возвращаемся.

– А покупки? – он покосился на мои пустые руки.

Вот промашка! Нужно было купить хоть шарфик (хотя когда? У меня не оставалось времени).

– Здесь нет ничего стоящего того, чтобы это покупать, – бросила я небрежно и, не дожидаясь реакции, двинулась к выходу.

– Нам в другую сторону. Машина на подземной парковке, – сообщил Владимир.

Уже сидя в салоне, я думала о том, что все-таки потихоньку осваиваю правила игры. Вот только бы знать, во что именно мы играем.

Видимо, только отец может ответить на этот вопрос. Он явно знает больше, но отчего-то не раскрывает передо мной карты. А что, если попробовать на него нажать? Успех с Вадимиром намекал на то, что сегодня день, благоприятный для переговоров.

Отца дома не было, зато на столике в прихожей лежал разорванный конверт, из которого выглядывало приглашение, выписанное на имя Вячеслава Санева. Я взяла в руки картонный прямоугольник. Дата – сегодняшняя, начало мероприятия… уже минут через сорок.

Почему бы не поговорить с отцом прямо там?

Я быстро переоделась в простое, фактически офисное, платье темно-синего цвета, немного улучшила его вид с помощью украшений – теперь, как говорится, и в пир, и в мир, и в добрые люди.

– Едем на мероприятие! – объявила я Владимиру и назвала адрес.

Вопросов у охранника не возникло. Увидев у меня в руках пригласительную карточку, он и не усомнился, что это – инициатива моего отца, да и в памяти был еще свеж недавний инцидент между нами.

Дорога оказалось неблизкой, и мы опоздали минут на сорок, поэтому я вошла в зал, когда там уже полным ходом что-то праздновалось.

От шампанского, предложенного официантом, я отказалась, помня о прошлом неудачном случае, и принялась отыскивать в толпе отца. Вокруг оказались лишь незнакомые лица, и я уже забеспокоилась, но тут передо мной появился Денис.

– Какая честь! – проговорил он сухо. – Вижу, что вы с отцом всерьез взялись меня провоцировать. Ну что же, неудивительно, что и ты участвуешь в этом развлечении. Но смотри, как бы не вышла промашка. Ты – на моей территории, и здесь всемогущий Санев тебе не поможет.

Из этой речи я сделала только два вывода: отца на праздновании нет, а Денис угрожает мне уже открыто. Видимо, ничего хорошего это не значит, и дела мои совсем плохи.

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

Дела ее были совсем плохи. Единственное, о чем жалела Лиза, – о том, что еще жива. Что-то холодное ткнулось ей в лицо – это чашка с водой. Хорошо, хоть спутанные волосы закрывают лицо и можно не смотреть на человека, стоящего перед ней сейчас.

Зубы стучали о чашку, кажется, так громко, что было слышно за милю.

– Очень хорошо, что вас вытошнило, – как сквозь вату расслышала она голос.

Хорошо? Он еще способен издеваться?!

– Повезло, что у вас сильный и здоровый организм, способный к сопротивлению. Какая-нибудь изнеженная барышня, вероятно, уже сломалась бы. Слышал, у вас крепкая сибирская кровь?

От унижения в голове слегка прояснилось, и Лиза нашла в себе силы отвести от лица волосы и взглянуть на хамоватого господина, изволившего насмехаться над ней в такой момент.

– Да, я дочь сибирского купца, если угодно, – голос звучал достаточно надменно и только самую малость хрипловато. – Но это не дает вам право глумиться. Делайте же то, зачем ворвались сюда. Вам нужны драгоценности? Разочарую: их у меня совсем немного. Я, как вы правильно изволили заметить, на балах не блистаю.

– Драгоценности? – он насмешливо приподнял бровь. – Да нет, я уже неплохо поживился. Вот, посмотрите, что я добыл у вашей горничной, – он ткнул Лизе в нос какой-то пузыречек с непонятной надписью.

– Что это? – Она совершенно перестала что-либо понимать.

– Не буду вдаваться в медицинские детали, вы вряд ли их оцените, – продолжал он насмешливо, – но это то, что вам подмешивают в еду уже некоторое время. Вещество, накапливаясь в организме, в конце концов, будет способствовать остановке сердца, что и констатирует врач.

– Вы сошли с ума?! – на всякий случай Лиза отодвинулась к стене, хотя каждое движение давалось ей с трудом. – Кому это надо?

– А вот кому это надо, думаю, вам виднее, – Денис Вербицкий опустил флакончик себе в карман. – Могу только повторить: я нашел этот пузырек в вещах вашей горничной.

– Безумие, – пробормотала Лиза, а перед глазами тут же возникла сценка: хлопочущая над ней Наташа, вдруг сделавшаяся такой ласковой и сердечной.

– И тем не менее. Давайте устроим ей сюрприз? – предложил он. – Я поговорю с ней, а вы послушаете. Наверняка узнаете много интересного. Сделаем так… Я оставлю приоткрытой дверь между купе. Слушайте и делайте выводы.

Лиза с трудом кивнула.

Когда Денис ушел, она на миг закрыла глаза. Как же хотелось, чтобы все происходящее оказалось всего лишь сном!

Сколько прошло времени, она не знала, то и дело проваливаясь в тяжелый дремотный сон. Каждый раз Лизе казалось, что ее душат. Девушка вздрагивала и оглядывалась, убеждаясь, что в купе по-прежнему, никого нет.

Наконец, из соседнего купе послышался звук шагов.

– Что это вы делаете здесь, Денис Константинович? – в Наташином голосе звучало явное кокетство. – Я – девушка честная, и то, что мы с вами разговоры разговаривали, вовсе не значит, что я буду к вам слишком расположена.

– Ну вот, а я рассчитывал на твое расположение, милая, – ответил Вербицкий. – И, пока ждал тебя, отыскал нечто очень любопытное.

– Вы что, в моих вещах смотрели?! – растерялась Наташа.

– Точно, – легко согласил он. – Иногда и не знаешь, что там найдешь. Ну-ка, рассказывай, честная девушка, зачем хозяйку травила?

Что-то грохнуло.

– Да вы с ума сошли! – послышался приглушенный Наташин голос. – Вы меня специально опорочить хотите, потому что я на ваши уговоры льстивые не сдалась!

– Даже так? Зовем доктора и начальника поезда? Как ты думаешь, милая моя, кому поверят: тебе, простой горничной, или человеку из общества? Да и у кого из нас возможность травить твою барышню была? Что, молчишь?

Снова что-то слабо стукнуло, а потом послышался изменившийся голос Наташи, который Лиза едва узнала.

– Не погубите, благодетель! Христом Богом прошу! Молиться за вас буду, только не погубите!

– Ну что же ты так, Наташенька, вставай и расскажи лучше по-хорошему, кто тебе барышню травить велел? А мы подумаем, что с тобой делать.

– Это все он, Павел Силантьевич, дядюшка ее, будь он неладен! Я человек маленький, подневольный. Мне супротив него что мальчишке супротив генерала… – забормотала Наташа.

Дядя… Лизе хотелось зажать руками уши, чтобы не слышать больше ни единого слова. Родной брат папеньки, самый близкий человек, что остался у нее на этом свете. За что же он так с ней? Почему? Разве можно живого человека, родную кровь травить до смерти?

Но тут же в голову пришли мысли о том, как батюшкин поверенный Афанасий Михайлович смотрел на дядю, как подолгу они сидели, запершись в кабинете. Дядя выходил оттуда весь красный, с трясущимися руками и начинал громко распекать прислугу. Батюшкин поверенный показывался весь бледный и, бывало, не сказав ни единого слова, куда-то ехал.

Видно, нелады у дяди с бумагами.

Но разве бумаги и деньги стоят загубленной человеческой души? Разве можно вот так ради них отправить человека на верную смерть?! Дядя каждое воскресенье прилежно ходил на службу в церковь, но если Наташа говорит правду, выходит, нет на нем креста! Неспособен крещеный человек такие злодейства совершать!

А может, лжет Наташа. Она ведь, чтобы с себя вину снять, и соврет – недорого возьмет.

Пока эти мысли медленно проплывали в тяжелой от болезни голове, разговор в соседнем купе закончился, и дверь распахнулась полностью.

– Вот, полюбуйтесь, Елизавета Петровна, – сказал Вербицкий, поддерживающий под локоток поникшую Наташу. – И как с ней поступить прикажете? Вызываем жандармов и начальника поезда?

– Нет, – язык едва слушался ее, а в голове стучала мысль: нельзя, нельзя выносить семейное дело на всеобщий позор. – Нет, – повторила она громче. – Доедем до Санкт-Петербурга, там у меня тетя, она поможет.

Вербицкий посмотрел на нее с удивлением.

– Вы уверены, Елизавета Петровна?

– Да, – она слабо кивнула. – Это дело семейное.

– Понятно, – он посмотрел на Наташу, явно обрадовавшуюся отсрочке наказания. – Ну что же, не имею права спорить. Давайте запрем ее, чтобы не сбежала. А я к вам сейчас врача приведу, не волнуйтесь, придумаю, что сказать, чтобы ваше семейное дело перед всеми не открывать.

Лиза молчала. Отвечать у нее не было сил, но Денис Константинович и вправду устроил все в лучшем виде. Наташу заперли в соседнем купе, перекрыв ей проход и в хозяйское, чтобы не учинила чего, а после укрепляющего средства, данного доктором, Лизе стало слегка получше. Вставать она еще не могла и все больше спала, забываясь тяжелым сном, полным кошмаров. Каждый раз она умирала тысячью способов – то падала с моста, то попадала под колеса поезда, то горела в огне. Этой пытке не было конца, и часто, проснувшись, она не хотела засыпать, но все же засыпала, чтобы снова оказаться перед бездной. Но постепенно кошмары отступили.

На третий день Лиза уже поднялась и даже вышла на перрон, чтобы подышать свежим воздухом. «Вот бы сойти здесь и затеряться среди этих простых и честных людей», – думала она, глядя на скромное здание вокзала, явно третьего класса. В воздухе сладко пахло ванильной сдобой, и Лизе даже захотелось есть.

«Я жива», – сказала она себе и улыбнулась.

Вернувшись в купе, Лиза задремала, и только вечером обнаружилось, что Наташа пропала. Купе оказалось взломано, и девушка исчезла.

Выходит, были у нее сообщники и в поезде…

Часть 2

Дмитрий

Глава 1

Он лежал в кузове «газельки», сжимая складной карабин «Тигр», и понимал, что пути назад уже не будет. То, что он сейчас сделает, перевернет его жизнь, но имелся ли у него выбор и раньше?

Информатор сообщил, по какой дороге двигается от аэропорта машина, а также цвет и номер. Его дело теперь – спустить курок. В этом месте дорога изгибалась крутым обрывом. Достаточно пробить колесо – и дело сделано.

Видит Бог, не он выбрал все это.

Они дружили втроем с самого детства. Он, Лиза и Лера. Даже в пять лет Лера была удивительной красавицей, похожая на Златовласку из сказки. Она всегда казалась Диме слишком красивой и словно немного нереальной. Их родители приводили всех троих на один двор, но даже совместные игры почему-то не делали Леру ближе. Другое дело – Лиза. Вот она была своей без всяких сомнений. Лет в десять они с Лизой ходили выяснять отношения с мальчишками, напугавшими Леру, и даже подрались тогда.

Конечно, и в школе все трое учились в одном классе и держались друг друга, несмотря на многочисленные насмешки над их треугольником. При этом Лера всегда была звездой и той, о ком заботятся. Только Дима и Лиза знали, что у Леры не было матери, – она уехала за границу, где устроила лучшую жизнь, оставив ребенка бывшему мужу, получившему инвалидность после участия в боевых действиях, и он фанатично любил дочь. Прямолинейный, неуклюжий в мирной жизни, как и многие военные, он терялся перед малышкой и умудрялся покупать ей самые несуразные вещи. Хорошо хоть мамы Димы и Лизы, как могли, опекали сиротку и с удовольствием наряжали ее, как куколку.

Отец Димы тоже был военным и умер от инфаркта еще совсем молодым, а мать отчаянно любила своего мальчика и заботилась о нем. Несмотря на опеку над Лерой, она частенько повторяла сыну, что эта девочка – ему не пара.

Когда Лере исполнилось четырнадцать, начались такие проблемы с мальчишками, какие и не снились им в десять. Дело осложнялось тем, что Лера оставалась удивительно наивной. Несколько раз Диме пришлось всерьез за нее драться, хотя дрался он не очень хорошо и откровенно этого не любил. А Лиза старалась не выпускать подругу из вида. Сама Лиза выросла довольно милой, хотя совершенно меркла на фоне эффектной Леры. У Лизы были темные гладкие волосы, серые глаза и худенькая, почти мальчишеская, фигура. Именно она являлась в их троице мотором. Лиза училась лучше их всех и имела четкую цель: стать переводчиком. В их пятнадцать лет Лизины родители уехали в длительную командировку в Америку, а девочка осталась с бабушкой, зато проводила теперь каждое лето у родителей, где усиленно совершенствовала язык.

Во время Лизиного отсутствия все и случилось.

Им было уже по девятнадцать. Лиза училась на филфаке МГУ, Дима без большого энтузиазма жевал гранит юриспруденции, наслаждаясь свободой от мамы в бабушкиной квартире, а Лера, окончившая колледж, пока еще не определилась с занятием. Она могла бы пойти в модели, однако отец оказался категорически против. «Только через мой труп», – заявил он, и Лера, получавшая деньги на карманные расходы, не спорила. Ей и самой не слишком хотелось в мир шоу-бизнеса, она не была борцом.

Так вот, летом, когда Лиза гостила у родителей, а Дима целыми днями подрабатывал в ресторанчике, Лера и познакомилась с Мистером Икс.

Признаться, Дима не сразу понял, что происходит, – просто Лера вдруг исчезла с его орбиты, частенько не отвечала на звонки и вечно была чем-то занята по вечерам.

Как-то Дима увидел, как у ее дома остановилась огромная черная машина с тонированными стеклами, и оттуда выпорхнула счастливая Лера.

Он нагнал ее уже у подъезда и прижал к стене, требуя рассказать, что происходит.

Лера смеялась, от нее пахло шампанским и незнакомыми духами, и отговаривалась она тем, что уже большая девочка и не нуждается ни в чьем контроле.

– Я скажу твоему отцу, – пообещал тогда Дима, и Лера тотчас потеряла прежний гонор.

– Ты пойми, я его люблю! – лепетала она, размазывая по щекам слезы. – Он такой замечательный! Знаешь, как его уважают! Мы были в ресторане, и все официанты стояли навытяжку. Он им такие чаевые оставляет, что его едва ли не на руках носят!

Дима, который и сам был официантом, сглотнул.

– Но ты не представляешь, какой он ласковый и одинокий на самом деле, – продолжала Лера, ухватив друга за ворот белой футболки. – Он доверяет мне. Понимаешь? Я его люблю, я такая счастливая! Только не говори папе. Еще рано, мы сами потом скажем. Димка, если любишь меня, пообещай, что ничего говорить не будешь!

И он, конечно, пообещал. Что еще оставалось делать. Он даже прикрывал ее перед отцом, оправдывая вечерние отлучки.

Знать бы, что ложь приведет его в этот ужасный фургон!

В августе он заметил, что Лера – словно бы слегка не в себе. Она уклонялась от встреч, а когда Дима настаивал, то едва узнавал подругу, такой нервной и несчастной она выглядела.

– Твой принц на белом коне показывает себя ослом? – спрашивал ее Дима.

– Не твое дело, – огрызалась Лера.

Лиза, хоть еще не вернулась из Америки, тоже понимала, что происходит нечто неладное, и по вечерам названивала Диме с вопросами. «Лера не хочет со мной разговаривать. Что с ней происходит?», – спрашивала она. Дима урезонивал подругу, повторяя, что невозможно сделать выбор за другого человека, и, если Лера не хочет, чтобы ей помогали, нельзя сделать это насильно. «Ты не понимаешь! Ей явно очень плохо, мы должны ей помочь!» – едва не плакала Лиза.

Она должна была вернуться всего лишь через неделю и думала, что ситуация вполне ждет.

Но все оказалось совершенно не так, как думалось.

Лиза вернулась аккурат на Лерины похороны. Горсть таблеток – и никакой записки. Но случившееся было и так слишком очевидно: ее бросили.

Лерин отец не смотрел на бывших друзей своей дочери, сиротливо жавшихся где-то с краю.

Дима и Лиза сами пришли к нему, умоляли о прощении и наткнулись на суровый отпор – враз постаревший мужчина словно их не слышал.

– Уходите, – просто ответил он, разворачивая кресло-каталку, на которой провел последние двенадцать лет.

Они находились в Лериной бывшей квартире, расположенной в старой пятиэтажке. Две узких комнаты, крохотная кухня, старая обшарпанная мебель, бледно-желтые обои, давно нуждающиеся в замене… Виктор Павлович зарабатывал немного, хотя продолжал работать, несмотря на инвалидность. Все деньги, конечно, шли на дочь – у нее были модные платья и сумки и только качественная обувь. Но вот на ремонт в квартире уже недоставало. Лера часто жаловалась, что не может жить в таких условиях. Ей хотелось чего-то другого. Просто притча о том, что нужно соизмерять свои желания.

– Мы хотим отомстить!

Это сказала Лиза, и Дмитрий вздрогнул.

– Что? – кажется, впервые после случившегося Лерин отец посмотрел прямо на них.

– Мы отомстим за Леру, – повторила Лиза твердо. – Мы покажем этому богатому ублюдку, что зло всегда возвращается.

Дима молчал. Он не знал, что и сказать. Разве месть – это не что-то очень древнее? Ладно там Кавказ, где еще недавно был в ходу обычай кровной мести, но они же вполне цивилизованные люди! О какой мести она может говорить? Наверняка Лиза просто помешалась, и Виктор Павлович сейчас ее одернет.

– Вы поможете мне отомстить? – спросил Лерин отец глухо.

– Да! – тотчас ответила Лиза.

А Дмитрий молчал, пока в него не уперся угрюмый, прорезающий насквозь взгляд искалеченного человека, потерявшего последнее, что у него было. И тут, словно вопреки его собственной воле, с губ льдинкой упало это «да». Упало и зазвенело по полу.

– Ну что же, – Виктор Павлович тяжело перевел дыхание, – спасибо, что друзья у меня еще остались. Я собрал информацию и нашел человека, который нам поможет. У него свой собственный зуб на того молодчика. Он сам не станет ничего предпринимать, но подскажет, как нанести удар, и поможет обеспечить подходящие условия.

Дима кивнул, он уже встречал таких чистоплюев, на поверку оказывающихся гораздо хуже самых злостных бандитов и хулиганов.

– Вполне вероятно, что вы слышали имя того, из-за кого умерла Лера, – продолжал старик, переводя взгляд с одного на другого. – Это известный бизнесмен и политик Санев. Что, не испугались?

Признаться, Диме стало очень даже не по себе. Хуже нет, чем затевать дело против такого человека. У него и полиция, и юристы купленные. Разве можно что-то против него сделать?!

– Мы не боимся. Мы же обещали, – мягко напомнила Лиза, не отводя глаз.

И Лерин отец вдруг улыбнулся.

– У Санева есть уязвимое место. Это его дочь, – заявил Виктор Павлович. – Чтобы причинить ему самую большую боль, нужно действовать через нее.

– Нет! – возразила Лиза. – Это несправедливо! Девушка тут при чем?

– Ну, смотря какая девушка. Приходите завтра, я дам вам материалы о ней, – ответил Лерин отец.

На том и договорились. По пути домой Дмитрий пытался убедить Лизу не вмешиваться.

– Это сумасшествие! – твердил он. – Да, мы любили Леру, но местью ее не воскресишь.

– Мы перед ней виноваты. И виноваты перед Виктором Павловичем, – упрямо возражала Лиза.

Она ничего не желала слушать.

На следующий день, просмотрев материалы, она снова первой сказала «да».

Дима тоже видел эту папку. Дочь Санева, конечно, достойна своего отца. Большую часть времени она проживала в Лондоне, но успела напортачить и там. Наркотики, пьяные скандалы. Совсем недавно она в каком-то клубе порезала лицо незнакомой девушке только за то, что та случайно облила ей платье. Скандал замяли, но вежливо попросили Саневу отбыть на историческую родину.

Нет, Дима вовсе не собирался защищать эту полоумную красотку, но рисковать не имело смысла, вот только Лиза сказала: «Или ты с нами, или, извини, мы больше не друзья». И он окончательно сдался.

Первый удар нанесла Лиза. Она поехала в Лондон, чтобы не дать дочери Санева прибыть на родину под защиту отца, но там что-то сорвалось. Лиза говорила, что пыталась толкнуть девушку в метро, но какой-то парень в последний момент подхватил ее и спас от поезда. А Дмитрий отправил Саневу письмо, сообщая, что его дочь будет убита. Он и сам не знал, какого эффекта хочет добиться – напугать противника или… Если операция станет невозможной, они же не виноваты, они попытаются сделать все, что от них зависит, но они – не всемогущи!

– Она возвращается, – сообщил однажды Виктор Павлович. – Ее рейс прибывает в 23:40. Вот номер и цвет автомобиля. Есть один участок. Там можно стрелять по колесам, и больше ничего от вас не потребуется. Охотничье ружье, как вы знаете, у меня есть. Детали обговорим.

И вот Дмитрий лежит в этой чертовой «Газели», чувствуя, как затекли у него руки.

Пиликнул телефон, сообщая о приходе смс с одним только словом: ОК. Это означало, что машина проехала мимо Лериного отца. Теперь он ненадолго задержит другие автомобили, следующие в этом направлении, а с противоположной стороны кратковременное перекрытие движения обеспечит их неизвестный влиятельный друг.

Теперь их цель – уже в минуте от них, и каждая секунда отсчитывается громким стуком сердца. Машина дочери Санева окажется на этом промежутке трассы одна, нужно сделать все быстро и верно. Сделать – и забыть навсегда.

– Ты готов? – спросила Лиза, сидящая на водительском месте, и Диме показалось, что она говорит как-то слишком нервно.

Неужели она дала слабину? В любом случае, основная тяжесть – на нем. Ей-то хорошо… Хотя, если их поймают, мало никому не покажется. Даже думать об этом не хотелось. Вся жизнь может пойти кувырком из-за дурацкой девчонки. Из-за двух глупых девчонок, если быть честным.

– Типа того, – буркнул он.

На дороге показалось световое пятно фар. Автомобиль приближался очень быстро, явно превышая скорость на пустой трассе. Тем лучше, будет вернее.

Нужно закончить все сейчас – и они свободны.

Дима попытался расслабиться, вспоминая уроки Виктора Павловича. Но одно дело – стрелять на безопасном полигоне, другое – когда перед тобой настоящая летящая на скорости машина, в которой, между прочим, сидит живой человек.

– Думают, что этим гадам все дозволено, – пробормотал Дмитрий себе под нос. – Нашлись хозяева жизни!

Он нажал на курок. Первая пуля ушла мимо цели, зато следующие две попали ровно в колеса. Машину занесло, а потом она, проломив ограждение, покатилась под откос.

Лучше бы, если б вслед за этим раздался взрыв, но взрыва не последовало. Высунувшись, Дмитрий увидел, что автомобиль лежит на крыше. Невозможно было оценить его повреждения с дороги, но и спускаться в овраг времени не оставалось.

– Едем, – сказал он Лизе, складывая карабин и протирая дуло, приклад и лицо влажными салфетками. Перчатки он пока не снимал, но тоже протер сверху от пороха. Благодаря гильзоулавливателю не требовалось искать гильзы по всему салону. Это уже плюс.

«Газель» рванула с места так резко, что Дима чуть не упал.

– Ты спятила? – крикнул он Лизе.

– Сам спятил, – отозвалась она напряженным голосом.

На повороте машину занесло, и они сами едва не вылетели в кювет.

– Осторожнее! Ты что, хочешь, чтоб нас за нарушение скорости тормознули! – Дмитрий откровенно злился. Нашла время психовать! Будто не он сейчас занимался самой сложной частью, будто не она вопила о мщении во весь голос. – Женщина за рулем – это обезьяна с гранатой.

К счастью, Дима уже успел перебраться на переднее сиденье и пристегнуться, иначе его, вероятно, бултыхало бы по всему кузову.

– Не надо мне указывать! – Лизины плечи были враждебно напряжены.

– Тебе правила почитать не мешает. Здесь потише…

Но Лиза словно не слышала. Машина набирала скорость. Впереди показалась старенькая «Лада» – то ли двигавшаяся слишком медленно и отставшая от проехавшего потока, то ли выехавшая на трассу с проселочной дороги.

Лиза пошла на обгон, и тут их ослепил свет встречных фар.

«Газель» вильнула, врезалась в заграждение и замерла. Удар оказался ощутимый. Что-то грохнуло. Все произошло так быстро, что Дима сперва даже не понял, почему они остановились, а вылетевшая подушка безопасности давила на грудь, мешая дышать.

Он посмотрел на подругу. Она сидела, уткнувшись лицом в руль.

– Эй, – он потряс ее за плечо и почувствовал на пальцах что-то липкое. Кровь!

Лиза не подавала признаков жизни и, очевидно, была мертва.

Это катастрофа!

Дмитрий грязно выругался. На принятие решения оставались секунды. Подхватив сумку с оружием и телефоном, молодой человек выскользнул из машины и скатился в овражек.

– Кто-нибудь живой? Там девушка! Вызовите «Скорую»! – донеслось сверху.

Стараясь двигаться бесшумно, Дима пополз, радуясь, что на нем черная куртка и темные джинсы. Никогда в жизни ему еще не было так страшно. Каждую секунду казалось, что сейчас, как в темном зрительном зале, вспыхнет свет, и все увидят его, ползущего – жалкого, беззащитного.

Руки скользили по грязи, его подташнивало.

– Господи, если Ты есть, пожалуйста, помоги! Я больше никогда не стану поступать плохо! Пожалуйста, только спаси! Спаси и сохрани. Иже еси на небесах… Да святится имя Твое… Слаб я, Господи! Но не виноват, меня просто сбили с пути. Обещаю Тебе, что больше не буду… Да приидет царствие Твое… – Бормотал Дмитрий, пробираясь все дальше и дальше. – Мамочка, помоги мне! Пожалуйста, помоги!

Когда он отполз достаточно далеко, чтобы его не заметили с дороги, то поднялся на ноги и, шатаясь, побежал прямо через какое-то поле. Сердце по-прежнему колотилось в горле, а сумка казалась тяжелой, как земной шар.

Пискнул телефон.

Дмитрий остановился, негнущимися пальцами вытащил симку, приобретенную с рук специально для этого случая, разломал и втоптал в грязь.

А затем снова побежал, то и дело оглядываясь. Он чувствовал себя зайцем, на которого открыта охота, и служебные собаки вот-вот покажутся за его спиной – смертельно-грациозные, безжалостные.

Зачем он вообще во все это ввязался?! А Лиза? Если бы не ее упрямство, она бы сейчас была жива. Как хорошо было бы открыть глаза и убедиться, что все это – кошмар, а на самом деле Дима задремал на диване в своей небольшой, но довольно уютной квартирке, а Лиза готовит на кухне ужин, пахнет жареным мясом и овощами, исходит ароматным паром большая кружка с имбирным чаем…

Но проснуться не удавалось, и он бежал и бежал по темному полю, чувствуя в боку острую боль. Зацепившись ногой за кочку, Дима упал и со всего маху ткнулся лицом в землю. Внутри словно оборвалась натянутая струна, и он заплакал, размазывая по щекам, носу, подбородку грязь и слезы.

Он сам не знал, сколько пролежал так, но холод и сырость привели его в чувство. Дмитрий заворочался, потом встал на колени и с трудом поднялся. Он по-прежнему оставался один. Погони не было.

Отдышавшись, он растер немеющие в тонких перчатках руки и понял, что нужно делать.

Достаточно всего лишь спрятать «Тигр», а потом поспешить домой и затаиться. Если выяснят, что Лиза связана с убийством дочери Санева, он должен придумать себе алиби и будет отрицать, что хоть как-то причастен к этому. Лучше даже завтра же взять какой-нибудь горящий тур и уехать в Турцию. Успокоиться, переждать.

Есть надежда, что Лизу не заподозрят – следов пороха в машине быть не должно. Оружия там нет. Он сам делал все в перчатках, поэтому его отпечатков не останется.

Возможно, расклад не так уж плох.

Лиза… Сердце кольнуло. Как он мог оставить ее там? Вдруг она еще жива?

– Я спасал ее! – проговорил Дмитрий вслух. – Если бы я там остался, нам пришлось бы хуже обоим. Теперь ее не заподозрят. Просто девушка не справилась с управлением, такое каждый день случается. Я поступил очень правильно.

И все равно, несмотря на эти разумные доводы, ему было по-прежнему очень не по себе.

Красноярск, сентябрь, 1913 год

Дмитрий залпом выпил стопку водки, поморщился и поспешно захрустел малосольным огурцом. Водка была, наверняка, балованной, неприлично разбавленной. Да и трактир, в котором он сидел, не блистал ни местоположением, ни обстановкой, ни кухней. Стекла грязные, засиженные мухами, на столе – разводы от пролитых напитков. Зато и цена не то, чтобы страшная, – 12 копеек за стопку вместе с нехитрой закуской.

На его средства не разгуляешься. Матушка, вдова, и так копейки выскребает, чтобы ему и себя прокормить, и книги купить. Студенческая тужурка, доставшаяся Дмитрию, грела тело не одному его предшественнику, поэтому существенно пообтрепалась, особенно по рукавам. Мать старательно подлатала ее, чтобы можно было без стыда показаться на людях, но Дмитрий все равно чувствовал ущербность, хотя умом понимал, что на свете полным-полно всяких лощеных франтов, чье благородство начиналось и заканчивалось новенькой формой и изящно подстриженными усиками.

Дед Дмитрия получил дворянство за воинские заслуги, как говорили тогда «за орден», и с гордостью передал его потомкам. И отец Дмитрия избрал для себя воинскую службу, хоть и не добился дедова положения, а последние годы, после ранения, пустился во все тяжкие и быстро сгорел, оставив семью без средств. О чем Дмитрий, признаться, не очень сожалел – единственная уцелевшая рука у отца была на редкость тяжелая, и, озверевший после пьянки, он часто лупцевал сына почем зря.

Дмитрий был маменькиным любимцем и пошел в ее породу – тонкокостный, впечатлительный, с мягкими светлыми кудрями, благодаря чему как нельзя лучше походил на херувима, изображаемого на церковных вратах. Ребенком он рыдал над мертвой бабочкой и постоянно болел. «Негодный», – говорил про него отец прямо в глаза, а мать украдкой плакала и целовала своего мальчика.

Разумеется, ни о каком продолжении славной воинской династии речь и не шла, и Дмитрий поступил на юридический, не испытывая особого тяготения к государственной службе. По правде сказать, он и сам не представлял, чем можно заниматься.

Обстановка в университете была неспокойная. Несколько лет назад со своего поста, возмущенный нарушением полицией прав студентов, ушел первый из избранных ректоров, однако его до сих пор поминали добрым словом: «Знал, как за нашего брата постоять», – говорили о нем.

Дмитрию, попавшему в бурлящий котел студенчества, более всего хотелось совершить что-то эдакое, что сразу бы доказало всем, что он – годный, самой первой пробы годный. Поэтому он не жлобился, охотно делился с товарищами последней копейкой, иногда за раз спуская все, что давала маменька, а потом перебивался бесплатным хлебом.

Однако случай действительно проявить себя долгое время все не представлялся. Наконец, один из университетских приятелей познакомил Дмитрия с настоящими серьезными людьми. Они курили крепкие, дурно пахнущие сигареты, от дыма которых щипало глаза, и говорили о политике и преображении России.

В политике Дмитрий не очень разбирался, однако суть понимал и полностью разделял мнение о несправедливости нынешнего общества. Он все больше вслушивался и молчал, поэтому даже удивился, когда один из серьезных людей, известный в их кругу под именем Рагим, как полагал Дмитрий, именем не настоящим, поманил его однажды желтым, пропитанным табаком пальцем.

– Из тебя будет толк, ты – дельный человек, – сказал Рагим, хлопнув Дмитрия по плечу так сильно, что тот покачнулся. – Можно ли тебе доверять?

– Можно, – Дмитрий судорожно сглотнул в предчувствии чего-то необычайно важного.

А Рагим впился в него взглядом, казалось, пронзающим насквозь, покачал головой и продолжил:

– Есть одно важное дело. Справишься – будешь мне другом, считай братом. Подведешь… – взгляд сделался таким тяжелым, что Дмитрий едва его выдерживал. Даже выпивший отец, казалось ему, выглядел ласковей.

– Я справлюсь! – заверил молодой человек, чувствуя, как неистово бьется под заношенной тужуркой сердце.

– Верю тебе, верю…

Вот за этим-то делом Дмитрий и оказался у черта в заднице, на задворках Российской империи. Дело, вроде, нехитрое – забрать груз да привезти, а на душе неспокойно.

– Еще водки, – окликнув проходящего человека, велел Дмитрий.

Завтра, уже завтра он должен забрать груз и сесть на скорый поезд в Санкт-Петербург. Хороший билет, да и сам поезд, не зря известный далеко за пределами страны, способствовали спокойной поездке. Дай Бог, и пройдет все хорошо.

Осушив еще стопку, Дмитрий расплатился и, покачиваясь, вышел на улицу. Здесь, за Уралом, осень уже полновластно вступила в свои права, а холодный ветер с реки пробирал до костей.

«Бросить бы все», – с тоской подумалось Дмитрию, но ведь не бросишь. Увяз коготок – пропадать всей птичке.

Добравшись до дешевой меблированной комнаты, снятой на двое суток, Дмитрий сразу лег и забылся тревожным сном. Снилась ему какая-то дрянь. Будто он бежит по бескрайнему полю, спасаясь от неведомой опасности и поскальзываясь в жирной грязи, падает, и саквояж у него такой странный, с ремнем через плечо. В этом сне Дмитрий точно знал, что заглядывать в этот саквояж нельзя…

А дальше было серое и какое-то особо промозглое утро, долгие поиски нужного адреса – на извозчике, к сожалению, пришлось сэкономить, встреча с неприятным простуженным человеком, лицо которого наполовину закрыто поднятым воротником…

Когда саквояж с тем, за чем Дмитрий и прибыл в Красноярск, оказался в руках у молодого человека, тот вздохнул едва ли не с облегчением. Хотя именно теперь и начиналась самая опасная часть.

«Мне повезет. Мне обязательно должно повезти», – словно заклинание, повторял Дмитрий и едва не забыл обо всем, когда увидел на перроне тоненькую сероглазую девушку. Ее красота не казалась броской, но в ней ощущалось нечто такое… Штучность что ли, особенность, которые сразу привлекали взгляд. Он едва не столкнулся с ней при входе, а еще этот ужасный носильщик привязался – хотел помочь. Пришлось сказать, что в саквояже образцы. А что еще везти студенту с Зауралья?..

Только очутившись у себя в купе, Дмитрий перевел дух.

Ну вот и начались приключения. Он же их хотел? Желания, как говорят, иногда сбываются.

Глава 2

Опасные тропы

Алиби… Прежде всего – алиби… Дмитрий трясущимися руками сунул в телефон свою симку и пролистал адресную книжку. Ага, вот это подойдет.

Вызов приняли после сотого гудка.

– Кто еще? – голос был заспанным и явно недовольным.

– Лена, ангел мой, – проговорил Дима, слегка задыхаясь и с трудом удерживая нервную дрожь, – скучаю, просто не могу! Приезжай ко мне, солнышко!

– Ты ополоумел, Морозов? – рявкнула трубка. – Сколько вообще времени?

На часах было два часа сорок семь минут.

– Время – это пустяки. Два часа – и что? Что такого? – зубы начинали стучать все отчетливее, но следовало держаться. Пусть на ее мобильном останется его звонок. Все случилось почти час назад. Лучше бы позвонить раньше, но не получилось, не смог… Это ничего… От места происшествия до его дома на долбаной окраине меньше, чем за час, не доберешься даже по пустым ночным дорогам. Если будет расследование, полиция поймет, что Дима не мог оказаться дома так быстро, а значит, он совершенно ни при чем!

– Два часа? Ты совсем спятил? Ты что там, пьяный? Ну, знаешь ли…

Трубка замолчала. Значит, Лена сбросила вызов.

На всякий случай Дмитрий перезвонил – не берет. Отлично, поставила на беззвучный режим. Теперь нужно приступать к реализации остальных частей плана.

Он добрался ближе к шести – замерзший, усталый и совершенно измученный. К счастью, знакомых не попалось, только в холле столкнулся с какой-то женщиной, вышедшей выгуливать маленькую, но оттого не менее вредную собачку.

Собачка его злостно облаяла, а Дмитрий опустил голову, но все же успел поймать осуждающий взгляд женщины – она приняла его за пьяного. Он и вправду был совсем как пьяный и едва стоял на ногах.

Закрыв дверь квартиры, он тяжело привалился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Тут Дмитрию пришло в голову, что за ним уже пришли и ждут его в комнате.

Он метнулся туда в грязной обуви и с радостью убедился, что ошибся. Никого не было. Но это еще ничего не значило.

Включив ноутбук, он принялся смотреть, не просочились ли в сеть сведения о вчерашних происшествиях. Заголовок мог бы оказаться броским: «Смертельный зигзаг! Две девушки с разницей буквально в несколько минут погибают на одном участке дороги. Что это: случайность, мистика или что-то еще?»

Но, к счастью, ничего подобного не было. О гибели дочери Санева тоже не сообщалось. Новость пока не дошла до прессы? Странно.

Бросив вещи неряшливой кучей прямо на пол, Дмитрий встал под горячий душ и долго смывал с себя грязь и страх минувших суток.

– Я поссорился с Лизой, – повторял он, стоя под струями воды, – и пил. С пьяни звонил Лене, все по пьяни звонят бывшим. Это нормально… С утра выходил проветриться… Больше ничего не знаю. Где Лиза, не знаю. В последний раз видел ее вчера в пять. Поссорились из-за пустяка – она как раз вернулась из Англии вся такая возбужденная и упрекала, что у меня ни нормальной работы, ни смысла жизни… А есть ли у меня этот смысл?.. Надо маме позвонить… Как она там? Но потом, когда все образуется.

Дмитрий махнул рукой, выключил воду и, оставляя за собой лужицы, прошел на кухню. Там в шкафчике у раковины стояла непочатая бутылка коньяка. Пить не хотелось, но было нужно. Он вытащил бутылку, стопку, пошарив в холодильнике, извлек нарезку дешевой колбасы и неизвестно как оказавшуюся там банку зеленого горошка.

Затем натянул на мокрое тело джинсы и сел на старый продавленный диван.

Ага, сойдет. Теперь пора начинать, чтобы наверстать упущенную ночь.

Он залпом выпил первую стопку, и перед глазами возникла Лиза, лежащая головой на руле. Оглушительно мертвая.

– Мы поссорились, она уехала, – повторил он, опрокидывая в себя вторую рюмку. – Простая ссора, с кем не бывает? Я ее, между прочим, любил.

В горле запершило, а из глаз брызнули слезы. Пришлось вытереть их кулаком и влить еще одну стопку. Его затошнило, но он только совал в рот куски колбасы и глотал их, даже не жуя.

Может быть, его уже ищут.

Как быстро это происходит? Что, если Лерин отец его сольет? Нет, не может быть. Старик очень себе на уме, но честный. Кремень, а не старик. Диме до него – как до другой Галактики пехом.

А что, если Лиза выжила?

Что, если сейчас она дает против него показания?

Дмитрий затряс головой, пытаясь вытрясти из нее ненужные мысли. Думать об этом нельзя. Ни в коем случае. Они поссорились, и Лиза уехала. Он не знает, где она и что с ней.

А Лена… С Леной у него был первый секс, случившийся назло обеим подругам, предпочитающим переглядываться и дразнить его. Когда они с Леной переспали, Лизу это сильно задело. Леру – нет, а Лизу… Смешно, вокруг него – три девушки, и все на «Л». Видимо, это судьба, а от судьбы не уйдешь.

– За прекрасных «Л»! – провозгласил Дмитрий, поднимая полную стопку.

Когда в дверь позвонили, он уже давно спал тяжелым пьяным сном.

…Виктор Павлович отстранил покачивающегося Дмитрия и въехал в квартиру под возмущенный скрип колес инвалидного кресла.

– Напился, как свинья, – укоризненно произнес Лерин отец, оглядывая молодого человека.

Дима только промычал в ответ. Голова раскалывалась. Если бы от трезвона не было еще хуже, он бы вообще не открыл дверь.

– Давай, приходи в себя, – Виктор Павлович покатил кресло в кухню. – Где у тебя кофе?

– Мы поссорились, и она уехала. А я всю ночь был дома и пил, – пробормотал Дмитрий, закрывая дверь.

– Что ты там говоришь?

– Ни-чего, – он неплохо знал Лериного отца и понимал, что просто так от него не отделаешься, тем более, что тот, несмотря на все трудности, прикатился на своем кресле.

Пришлось идти умываться. Дима долго отфыркивался. Холодная вода вызывала дрожь, но слегка приводила в чувство.

В это время Виктор Павлович успел сварить ему кофе и поставил на стол, подрагивающий из-за того, что одна из ножек была чуть короче других, дымящуюся чашку.

Дима, обжигаясь, отпил и тихо выругался.

А Лерин отец сидел напротив него и смотрел немигающим взглядом.

– Ну спрашивайте уже! – не выдержал Дима и поморщился от новой болевой волны.

– Ну, рассказывай, что у вас случилось, – парировал незваный гость.

Дима одним глотком допил обжигающий кофе.

– Что рассказывать? – сипло спросил он. – Лиза съехала с катушек. Разогналась, а тут встречка с дальним светом, она и влетела в столб. Она… – он покосился на Лериного отца.

– Да, она разбилась. Ее родителям уже звонили, – ответил тот, опустив взгляд.

– Теперь довольны? – Дмитрий снова поморщился.

– Нет, – Виктор Павлович смотрел на свою руку, лежавшую на металлических перилах коляски. – Я любил Лизу как свою дочь, ты знаешь. Но тем длиннее счет.

– Вы чокнулись, – Дима с трудом встал. – Все, я больше не играю.

– Нам придется, – ударил в его беззащитную спину сухой голос гостя. – Дочь Санева в больнице, отделалась легкими повреждениями. И мы доведем дело до конца. По двум причинам. Первая – наш личный счет. Вторая – то, что наш информатор хочет, чтобы мы с этим закончили. Или он выдаст нас Саневу.

– Вот же… – Дима длинно выругался, но легче не стало. Знал же он, знал, что не стоит во все это впутываться, но впутался – Лиза втянула. Втянула и спокойненько умерла, оставив им решать все проблемы. Вот, честное слово, была бы жива, сам бы задушил, собственными руками.

Он вернулся за стол и сел, опустив голову на руки. Постепенно мысли прояснялись.

– А нас еще?.. За нами не придут? – сформулировал он главное на этот момент опасение.

– Пока, насколько мне известно, на нас не вышли, – Виктор Павлович снова буравил молодого человека колючим взглядом. – У этого типа врагов достаточно. Похоже, они считают, что Лиза была случайным свидетелем, испугалась и поэтому не справилась с управлением.

Фраза оказалась слишком длинной, чтобы Дима в нынешнем состоянии мог ее осмыслить, но он кивнул. Все, что ему сейчас хотелось, – чтобы Виктор Павлович, наконец, убрался.

И тот, видимо, понял это желание, потому что со скрипом развернул свое кресло и со словами: «Приходи, когда проспишься» двинулся к двери.

Останавливать его Дмитрий, конечно, не стал и даже вернулся на диван, рядом с которым по-прежнему валялась бутылка из-под коньяка, в надежде снова заснуть и забыться, но сон бежал от него.

Ему вдруг вспомнилось, как они с Лизой целовались на этом самом диване. Это было уже потом, после Ленки.

– Признайся, ты ревновала, – спросил тогда Дима.

– Какие глупости! – отрезала она и покраснела.

Тоска по Лизе – по ее губам, по ее мягким рукам, которыми она гладила его по волосам, накатила на Дмитрия, словно приступ тошноты.

– Лиза, ну зачем ты это сделала, Лиза? – забормотал он, уткнувшись лицом в колени. – Что мне теперь делать и как жить без тебя?

Он застонал, четко понимая, что Лиза – единственное прекрасное, что было в его жизни. А он к тому же оказался в чудовищной западне.

Уткнувшись лицом в диванную подушку, Дмитрий заскрежетал зубами.

Она пришла к нему, когда он все-таки уснул.

Села на кровати, погладила по волосам и сказала:

– А я вовсе не умерла. С чего ты взял, что я умерла? Ты просто бросил меня, оставил подыхать, словно собаку, а теперь хнычешь, как малыш в песочнице, у которого отобрали игрушку?

– Я не хотел тебя бросать, – он попытался поймать ее руку, но Лиза ловко увернулась. – Если бы я не унес оружие, Санев обо всем бы догадался.

– То есть ты сбежал, чтобы меня спасти? Ты – настоящий рыцарь! – Лиза рассмеялась так, как смеялась обычно Лера. – Ты – мой герой!

– Ты не понимаешь! – разозлился Дмитрий. – Никто из вас не желает меня понять! Я просто хочу немного пожить для себя, понимаете вы это? Пока я молод, пока у меня нет залысин и брюшка. Разве это плохо? Тебя что, воспитывали как жертву: иди и убейся за подругу? Это, по-твоему, хорошо? Это то, к чему нужно стремиться?

– Дима, – она легкой, казалось, невесомой рукой коснулась его волос. – Ты так ничего и не понял, Дима…

Он проснулся с чувством опустошения. Болела спина от неудобного дивана, а во рту словно разместилась пустыня Сахара.

Дойдя до кухни, он залпом выпил одну за другой две полных кружки и больше всего хотел бы, чтобы все, что случилось раньше, оказалось кошмарным сном.

Уже сгущались сумерки – день растворился, как леденец на языке, оставив по себе дурное послевкусие. Дима взял из шкафа чашку, из которой обычно пила Лиза, повертел и разжал пальцы, позволяя ей упасть на пол и разбиться на бессмысленные кусочки. Что там чашка, если разбита вся жизнь.

Он поступил, как трус, когда бросил Лизу там, в машине. Вдруг он смог бы ее спасти? Если бы время умело бежать вспять, он повернул бы его в обратном направлении и переиграл бы все. Можно было найти выход. Можно было спасти Лизу…

Лерин отец позвонил часов в десять и сказал, что Лизины похороны – завтра. Ее родители приехать не могут – их не выпустили из страны из-за каких-то смешных формальностей, придется хоронить без них.

– Ты не говорил, что авария была такой страшной, – заметил Виктор Павлович. По его голосу ясно слышалось, что он тоже очень нервничает.

– Страшной? – спросил Дима автоматически. Он уже час вышагивал по квартире, не зная, что дальше делать.

– Да. Возник пожар, ее хоронят в закрытом гробу.

Дмитрий вздрогнул. Выходит, он вовремя ушел… Если бы он остался там, сейчас в закрытых гробах хоронили бы обоих… И это оказалось бы лучшим выходом!

– Я… я ушел еще до пожара, – признался он. Мысль, что он даже не может попрощаться с Лизой, не может в последний раз посмотреть на ее лицо, оказалась мучительной.

Теперь он будет помнить ее такой, какой видел в последний раз… Ее разметавшиеся темные волосы… Ее кровь на его пальцах… Он был последним, кто к ней прикасался.

На похоронах оказалось совершенно ужасно. Кто-то пустил слух о том, что Лиза разбилась, и у ее бывшей квартиры появилось множество прежних одноклассников, которым до этого не было до Лизы дела.

– Разбилась вдребезги! Невероятно! – слышались шепотки. – Наверное, выпила… А он… Он сам в это время напивался и звонил по бабам.

Дима ловил на себе полные любопытства взгляды, и ему хотелось убить кого-нибудь, от пустых соболезнований тошнило.

– Никак не могу поверить, что ее больше нет! – Лена, растрепавшая уже всем о его ночном звонке, припала к Диминому плечу и зарыдала. – Она была такая умная! Такая… особенная. Не зря говорят, что лучшие уходят раньше.

Он с раздражением отстранился и брезгливо потер мокрый рукав рубашки, к которому прижималась Лена.

– Ты что? – она испуганно смотрела на Диму.

– Ничего. Скорбите тут без меня, – он отвернулся и ушел, оставляя за спиной полное жгучего любопытва молчание.

– Они поссорились, и она погибла из-за него, – сказал бывший красавчик класса, но Дмитрий этого, к счастью, уже не услышал.

Теперь он, пожалуй, был готов к мести.

Лизе понравилось бы то, что он за нее отомстит, но как глупо и несправедливо: Лиза погибла, а злобная дочь Санева выжила. Если бы только удалось поменять их местами, однако чудес на свете не бывает.

– Я с вами и без всяких угроз, – сказал он Виктору Павловичу по телефону.

– Ты еще не со мной. Заходи попить чай – будешь со мной, – ответил тот двусмысленно. Ну, правильно, конспирация. Вообще-то по телефону нельзя говорить о таких вещах – только лично, будучи уверенным, что никто не подслушает. И Дима пошел, что еще делать?

В квартире Виктор Павлович сухо рассказал о том, что дочь Санева в больнице, но вскоре ее должны перевезти домой. Придется переждать и искать подходящий случай. О том, чтобы лезть в дом к Саневым, конечно, и речи не было.

А ночью он опять видел Лизу. Она раскопала свежий могильный холмик, сидела на нем, болтая ногами, и жевала жвачку.

– Мы с Лерой, – рассказывала она, – собираемся устроить вечеринку. Приходи, будет прикольно. Купим вина, сыра с плесенью, абрикосов и станем танцевать до тех пор, пока не упадем.

– Ты разве не умерла? – спросил Дима робко.

– Я?! – она расхохоталась. – Кто тебе сказал такую глупость? Зачем это мне умирать, когда я еще Саневу не отомстила. Знаешь, а ведь из-за него погиб человек, которого я любила…

– Ты это о ком? – Дима развернул Лизу к себе, но она отворачивалась. – Разве ты любишь не меня?

– Отстань! – она засмеялась. – Я не помню… Когда-то давно. Он меня спас, а потом его убили… Или нет?.. – она нахмурилась, а потом махнула рукой. – Неважно… Давай лучше танцевать. Мы должны веселиться, пока можем!

Она соскочила с холмика и бросилась бежать.

Дмитрий кинулся за ней, но не мог догнать, как ни старался. Ноги словно свинцом налились.

– Лиза, подожди! Подожди немного! – кричал он.

Она только смеялась, скрывшись в тумане, возникшем неизвестно откуда. Теперь Дмитрий не видел ее – только слышал заливистый смех.

А туман каплями оседал на его коже, лип к одежде, цеплялся за волосы. Это был непростой туман, и Дмитрий понял, как тяжело из него выбраться. Туман не отпускал, спеленывал по рукам и ногам, вытягивал всю жизненную силу. Вот уже дыхание с трудом вырывалось из его рта. «Я умираю», – подумал Дима со странным равнодушием – и проснулся.

Подушка была мокрой от пролитых во сне слез.

– Какой бред! – пробормотал он, изо всех сил растирая виски. Какой бред!

Лиза пришла к нему и на следующую ночь, и еще на следующую…

После каждого ее посещения Дмитрий словно терял силы и, глядя на себя в зеркало, вспоминал легендарных вампиров. Может быть, он сам впустил ее и позволяет тянуть из себя жизнь? Пусть бы и так. Лишь бы успеть отомстить.

И вскоре случай представился. Их таинственный информатор сообщил, что жертва будет на одной закрытой вечеринке, и дал наводки, как лучше туда пробраться.

Дима последовал этому плану послушно, словно робот.

Дочь Санева он видел только издали. Она не вызывала у него интереса – блондинка и блондинка. Худенькая. Возможно, симпатичная, но это уже – несущественные детали.

Он передал бокал, удостоверился, что тот доставлен по назначению, и ушел. Конечно, Лиза не хотела бы, чтобы он попался на месте преступления, а огорчать ее Дима не собирался.

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

В поезде было что-то неладно. Кроме жандарма, взгляд его привлек господин в партикулярном платье. Вроде, обычный с виду господин, но Дмитрий нутром чувствовал, что с сюрпризом. Конечно, поезд особый, дипломатический, известный по всему миру, кого только тут не встретишь, но все же…

Быть схваченным Дмитрию не хотелось. Былой кураж, охвативший его при разговоре с Рагимом, и даже то ощущение собственной значимости и ловкости, что приходило в момент, когда в его руки перекочевал опасный саквояж, прошло. Осталось только неприятное, липкое чувство.

Дмитрий нервничал, думая о своем багаже. Поэтому и напускал на себя тумана. Денег было совсем мало, а сцена в вагоне-ресторане, где он заявил, что будто бы ест только самое лучшее, даже на его собственный взгляд казалась жалкой. Господин с усиками и не скрывал насмешки, а Дмитрий сжимал губы и уговаривал себя подождать. В конце концов, он больше заслужил достаток и почести, чем все эти нынешние выскочки.

Понравившаяся ему на перроне девушка, кстати, оказалась дочерью сибирского миллионщика. «У нее-то проблем нет, – думал он, искоса поглядывая на попутчицу. – Одна материя столько стоит, сколько моя матушка и за год, небось, не получает. Несправедливо устроена жизнь: кому-то дается все и не о чем тревожиться, а кому-то приходится буквально прогрызать себе дорогу».

Первый день прошел более или менее спокойно, а потом тревоги Дмитрия оправдались в самой полной мере.

Разговор он подслушал случайно, когда уронил в салоне монетку и полез за ней за диван.

Один из вошедших топал, поэтому Дмитрий услышал его приближение, а второй ступал мягко, словно вкрадчиво.

– Значит, ваше высокоблагородие, мы должны обыскать поезд? – услышал Дмитрий и замер, стараясь не дышать.

Здесь – надворный советник, выходит, дело серьезное.

– Тише, ради господа Бога, тише! – с явным страданием произнес другой голос. – Вы сейчас всех переполошите. И не нужно этих чинов… Не сейчас…

– Но тут никого нет…

– Как знать…

Дмитрий увидел носки изящных закрытых туфель прямо у себя под носом и сжался.

Надворный советник прошел мимо, очевидно, делая круг по салону.

– А что мы ищем, ваше высокоблагородие? – снова раздался первый голос.

По всему выходило, что это – жандарм.

Надворный советник вздохнул:

– Нам поступил сигнал, что в этом поезде перевозят кое-что… опасное… Вспомните Сипягина, Плеве, великого князя Сергея Александровича и, конечно, Петра Аркадьевича Столыпина, почти свежий случай…

– Вы говорите о… – жандарм замолчал, осознав, о чем именно идет речь.

А Дмитрий до крови закусил губу, но даже не почувствовал боли.

Выходит, чутье не подвело. Охота идет именно на него.

Им донесли? Значит, его предали! Среди тех, кто окружает Рагима, находится доносчик. Выходит, все их замыслы обречены на провал.

– Я говорю о том, что в это неспокойное время нам, стоящим на страже интересов отечества, как никогда нужно быть бдительными, – вкрадчиво проговорил советник. – А тот, кто не проявляет бдительности из-за недостаточного прилежания или глупости, является врагом отечества.

– Не погубите, ваше высокоблагородие! – видимо, жандарм и сам понимал свою провинность хотя бы в одном из названных грехов.

– Тише, говорю же, тише! – укорил советник. – Право же, от вас больше вреда, чем пользы. Ваша задача – беспрекословно мне повиноваться и задержать преступника, как только мы его обнаружим. Понятно?

– Понятно, ваше вы…

– Тогда идемте, – оборвал советник.

Они ушли, а Дмитрий, подождав, когда его враги окажутся далеко, торопливо вышел из салона и оказался в тамбуре.

Там он сел и прижался спиной к подрагивающей на стыке рельсов стене поезда, понимая, что пропал. Что делать? Бежать? Выпрыгнуть из окна? Но поезд несется слишком стремительно. Нет, этот вариант следует оставить на самый крайний случай, если уж другого выхода не будет: или сдаться, или умереть. Дмитрий искренне надеялся, что до этого не дойдет. К тому же, если он умрет, то поручение окажется невыполненным. Это будет означать, что отец прав – он действительно разнеженный маменькин сынок, неспособный на решительные действия… Никуда негодный.

Нет, должен быть другой выход. Непременно должен быть…

Дмитрий представил, как он прячет свой опасный саквояж прямо под носом надворного советника, а потом вступает с тем в словесный поединок, где обнаруживает такую невероятную гибкость ума, что все случайные свидетели сцены, среди которых оказывается и дочь миллионщика Лиза, приходят в восторг. А потом… потом будет поединок, когда на Дмитрия бросится огромный жандарм. Конечно, Дмитрий по сравнению с ним, как Давид по сравнению с великаном Голиафом, но, как и еврейский пастушок-Давид, он проявит ловкость, отвагу и непременно победит. А потом поклонится миллионщиковой дочке и скажет: «Простите, мадмуазель, что вам пришлось стать свидетельницей столь низкого зрелища. Примите мое почтение и заверения в нижайшей преданности. В настоящий момент я буду вынужден удалиться, хотя мое сердце повелевает обратное, но суровый долг зовет меня встать на защиту всех обиженных и угнетенных. Знайте же, что я обязательно найду вас…» Она прижмет руки к груди, находясь на грани обморока, а он гордо покинет поле битвы, неся в руках злосчастный саквояж, и двинется навстречу подвигам…

…Злосчастный саквояж! Ведь его могут обнаружить в любой момент!

От этой мысли Дмитрий подпрыгнул.

Нет, он точно пропал. Легко одержать победу над врагом в воображении, но что делать, если в реальности враг и опытнее, и сильнее… Куда же спрятать саквояж? Выбросить из окна? Провалить миссию?

Да, это окажется спасением, но после этого друзья отвернутся от него… Или они поймут? Какая польза, если его схватят и поволокут в сырые застенки Петропавловской крепости? Только оставаясь на свободе, он может принести пользу…

И что же делать?

Дмитрий сидел прямо на полу, обняв руками колени, и чувствовал, как его тело бьет крупная дрожь.

В таком положении его и застала дочь сибирского миллионщика Елизавета Петровна Ваганова.

Глава 3

Финишная прямая

– Не зайдешь навестить? – спросил Виктор Павлович.

В этот день Дима честно отсидел все пары. Собственно, он и пришел в универ потому, что не мог находиться дома один. А еще ужасно не высыпался, каждую ночь видя во сне Лизу.

От приглашения Лериного отца он не ждал ничего хорошего, однако с удовольствием согласился – все лучше, чем возвращаться к себе или шляться по улицам.

Темный подъезд встретил его запахом кошек и гулким эхом на лестнице.

Виктор Павлович открыл сразу, словно ждал гостя у двери, и отъехал, освобождая проход.

Дима разулся и прошел в знакомую комнату, вспоминая, как впервые попал сюда с Лизой на Лерин день рождения и, признаться, даже обрадовался скромности и скудности обстановки, – до этого ему казалось, что Лера живет в каком-то роскошном дворце.

– Садись, – Виктор Павлович махнул рукой в сторону дивана.

Дима сел. По виду хозяина он понимал, что произошло что-то важное. Виктор Павлович, всегда спокойный и собранный, нервничал – едва заметно, но все же.

– Мы опять провалили дело, – заметил он после короткой паузы.

Спорить с этим было невозможно, и Дмитрий только кивнул.

– И я подумал, – продолжал Лерин отец, – что это знак. Мы не справляемся с ситуацией, а значит, должны отступить. Месть – глупое дело. Извини, я был не прав.

– Что? – Дима опешил. – Вы это о чем?

– О том, что продолжать мстить бессмысленно. Мы закрываем это дело, – Виктор Павлович прикрыл глаза. Его лицо было совсем серым и каким-то потерянным.

Дмитрий слушал и никак не мог поверить. Старик совсем рехнулся? С чего это он решил все бросить, когда еще вчера настаивал на том, чтобы довести дело до конца.

– Вы уверены? – на всякий случай переспросил Дима.

– Абсолютно, – Виктор Павлович кивнул. – Месть – бессмысленна, и мы должны отступиться, пока не поздно.

И все-таки что-то тут было не так.

– Ну, говорите уже, что случилось, – потребовал Дмитрий, вглядываясь в лицо хозяина дома.

– Ничего. Просто уезжай и забудь, – отрезал тот, отводя взгляд.

Что-то было, ну, очень нечисто.

– Никуда я не уеду. Вы, Виктор Павлович, притворяться не умеете, – возразил Дима. – Давайте, рассказывайте начистоту.

Тот вздохнул.

– Ну, хорошо. Если ты настаиваешь, послушай. Вот, получил сегодня…

Лерин отец нажал кнопку на телефоне, и комнату наполнил негромкий, слегка странно звучащий голос:

– Тот, кто промахивается трижды, недостоин доверия. У вас есть последний шанс. Все понятно?

Что уж там понимать: если они промажут в третий раз, их неизвестный компаньон или убьет их, чтобы не оставлять свидетелей, или сдаст Саневу. И неизвестно, что из этого хуже. Нет, известно. Безусловно, Санев. Быстрая смерть в этом случае – благо. Но – так или иначе, они и вправду выглядят смешно. Комедия положений несколько затянулась.

– А он не боится, что мы предъявим эту запись? – вяло поинтересовался Дмитрий.

– Голос изменен в специальной программе. Даже не факт, что говорит мужчина, – покачал головой Виктор Павлович. – Поэтому максимум, что станет известно Саневу, – то, что в его окружении предатель. Но, полагаю, он и так не глуп, эта мысль должна была уже прийти ему в голову.

– И он ничего не предпринял? – Дмитрий чувствовал себя статистом, подающим реплики.

– Думаю, предпринял. Поэтому наш информатор и спешит закончить дело, – согласился на сцене Лерин отец. – Но я хотел тебе кое-что сказать, – Виктор Павлович подкатил кресло ближе и взглянул в глаза бывшему другу дочери: – Я был не прав, а ты – полностью прав. Не следовало впутывать вас в это дело. Сложно признаваться в своем эгоизме, но ошибки нужно признавать. После… – он поперхнулся, но затем решительно продолжил: – После Лериной смерти на меня словно помрачение нашло. Я был готов пожертвовать всем. В том числе последним, что у меня осталось, – Лериными друзьями. Но сегодня вдруг прозрел.

Дмитрий, не ожидавший подобной исповеди, вздрогнул.

– Я был не прав. Из-за меня погибла Лиза. Я разговаривал с ней перед тем, как это случилось, и знаю, что она не хотела убивать и не смогла сделать это в Лондоне. Она сама призналась, что не потянула убийство. Это не для всех. Это… – старик запнулся. – Лиза – хорошая девочка, но ее уже не вернуть. Ты остался один, и я не дам тебе умереть. Тот человек общался только со мной. Он даст тебе уйти, если я сделаю все сам. Тебе нужно уехать и затаиться на время. Не к родственникам. Только туда, где тебя не найдут.

– И как же вы собираетесь закончить дело? – Дмитрий смотрел в напряженное лицо Лериного отца и с удивлением осознавал, что тот – уже совсем старик. Глаза мутные и совсем безжизненные, кожа тусклая, нижняя губа чуть заметно подрагивает.

Ну надо же – железная Лиза дала слабину. Вот поэтому она и на дороге психанула, а он еще удивлялся. Она оказалась слаба, но тем больше он обязан быть сильнее.

– Ну, – Виктор Павлович усмехнулся. – Не думай, что я ни к чему не пригодный инвалид. Руки у меня, к счастью, еще крепкие. Стрелять я умею. Верни мне оружие и уезжай. Я закончу все сам.

Дима невесело усмехнулся. Еще недавно он, пожалуй, воспользовался бы этим щедрым предложением, но не сейчас. Сейчас он думал прежде всего о том, что скажет ему Лиза, когда придет вместе с очередной бессонной ночью.

Нет, бежать и бросить старика на растерзание – это не вариант. Очень сомнительно, что Виктор Павлович справится. А если и справится, его обязательно схватят. Или их добрый информатор, воспользовавшись моментом, без колебаний прикончит уже не нужного, но слишком осведомленного подельника.

Как ни крути, они оба увязли уже слишком глубоко. Как там говорят? Попал коготок – погибать всей птичке.

«Ты не можешь каждый раз поступать, как трус. Ты предал и бросил меня, дав мне погибнуть… А я ведь была жива до того, как эта чертова машина взорвалась… Я еще была жива», – словно наяву услышал он Лизин голос.

– Я не поступлю, как трус, – Дмитрий поднялся. Теперь он стоял над Лериным отцом. – И с чего вы взяли, будто наш информатор даст мне уйти? Нет, он не заинтересован в свидетелях. Во всех. Нам нужно разобраться с нашим делом и вычислить его. И тут уж, извините, я дам вам существенную фору. Может, и стреляю я хуже, зато я – мобильней. Надеюсь, не будете спорить?

– Дима, – Виктор Павлович положил на его руку свою жесткую ладонь, – пойми: я – старый дурак, и ты теперь дорог мне, как сын. Лера, Лиза и ты – все, что у меня когда-либо было. Я прошу тебя: не вмешивайся. Позволь мне сделать все самому.

– Об этом не идет и речи, – Дмитрий решительно отвел его руку. – Мы начали это вместе, вместе и закончим. Не нужно мне вашей благородной жертвы. У меня теперь свои долги.

Спустя часа полтора Дима собрал всю имеющуюся информацию об их стороннике. Ее оказалось немного – номер мобильного, который обычно был отключен и не определялся с помощью геолокации, время звонков (жаль, что их Виктор Павлович не записал, впрочем, он сказал, что голос там был тоже искаженным, неопределимым), время инцидента на шоссе, когда их информатор обеспечивал отсутствие движения с обратной стороны (интересно, как именно? Неужели лично?), и вот, наконец, эта последняя запись. Сведений немного, по ним человека им не вычислить.

Зато Санев бы, наверное, вычислил. Особенно при том, что информатор знал многое: и номер арендованной Микой машины, и то, где можно застать девушку. Он был из ближайшего круга – или в доме, или вхож в дом.

Вернувшись к себе, Дмитрий занялся изучением семьи Санева. Сведения о нем и его жене Анне можно было легко найти в сети, как и их фотографии. Самоуверенная физиономия Санева уже сидела у Димы в печенках, а вот разглядывать Анну было интересно. Красивая, подтянутая, она казалась едва ли не на двадцать лет младше своего реального возраста. Анна вела довольно активную светскую жизнь и сопровождала мужа на всех важных официальных мероприятиях, что усердно фиксировала светская хроника. Этот гад на людях появлялся с женой, оставляя любовниц для тайных встреч. И вот что забавно: с ним не связывали ни одного подобного скандала.

– Хитрый, – хмыкнул Дима и подумал, что, должно быть, у этого Санева не одна такая Лера. Может, у него их – десяток или два. Повстречался – и забыл, а внешне все шито-крыто.

Только вот посмотришь на него и на Анну на каком-нибудь приеме – и сразу поймешь: этих двоих мало что связывает, кроме общей фамилии.

Итак, их информатором могла быть Анна. Поводов мстить мужу у нее – просто выше крыши.

Не сходится только одно: Мика, судя по всему, ее родная дочь.

Можно ли так не любить свою дочь и пожертвовать ею для того, чтобы проучить мужа?

Можно. История аргонавта Ясона и Медеи – тому пример. Сначала Медея предала ради Ясона отца и бежала из отечества, но, когда ее возлюбленный решил жениться на другой, убила собственных детей. А что, есть в этой Анне нечто от Медеи – такой же гордый профиль решительной женщины.

Он попытался найти больше информации об Анне, но в сети о ней почти ничего не было. В одной из случайных статей он, правда, прочитал, что она содержит два приюта для животных и занимается благотворительностью. Информация была брошена вскользь на каком-то местечковом портале. Следовательно, Анна спасала животных не ради пиара. Что это о ней говорит? Правильно, ничего. Можно любить животных и не любить людей. Или придерживаться как раз четких, но странных взглядов на справедливость и считать, что для наказания мужа, который явно не был святым, хороши любые средства.

Обдумывая все это, Дмитрий решил, что их неизвестным сторонником как раз вполне может быть Анна. Но что делать с этой информацией? Есть надежда, что Анна без нужды не станет подставлять или убивать того, кто на нее работает. Но женщины – непредсказуемы. Неизвестно, что возникнет у нее в голове в следующий момент.

В общем, это черная лошадка.

Кто еще подходит на роль их информатора?

Личный помощник Санева, начальник охраны, водитель, повариха и горничная, помогающие по хозяйству. И мотив, и возможности получить конфиденциальную информацию могут найтись у любого из них.

Подумав, Дима вычеркнул из списка повариху и горничную, как априори безобидных, но затем передумал и вписал их снова.

К утру, после более тщательного изучения всех материалов, выявился еще один подозреваемый. Денис Заревский – вот человек, у которого имелся реальный зуб на Санева.

Некогда Вячеслав Санев и Константин Заревский, отец Дениса, были друзьями и партнерами по бизнесу, однако в один переломный момент Константин погиб в автокатастрофе, и, судя по всему, бизнес почти целиком отошел к Саневу. Диме удалось найти статью о судебном процессе, который Денис возбудил против Вячеслава Санева, обвиняя того в растрате средств и неправильном ведении дел. В статье также проскользнула очень интересная фраза о том, как вовремя погиб Константин. Надо думать, и Денис, как минимум, подозревал бывшего партнера отца в предумышленном убийстве.

Дима сходил на кухню и залил кипятком три ложки отвратительного растворимого кофе, пахнущего не менее неприятно, и, пока пил, думал о том, сколько грязи можно вытащить на свет, если копнуть чуть глубже под всяких там нуворишей и модных политиков. И это ведь наверняка только вершки. Каковы же корешки? Даже страшно туда лезть.

Вернувшись в комнату, молодой человек обвел имена Анны и Дениса. Сейчас они казались ему самыми вероятными подозреваемыми.

Но есть ли у Дениса возможность узнавать такие детали, как, скажем, номер машины? Вряд ли он по-прежнему имеет доступ в дом. Но когда-то имел… И у него, в свою очередь, может быть в доме свой человек, сообщник.

«А что, если это Анна?» – мелькнула в мозгу почти сумасшедшая мысль.

Дима открыл в соседних окошках две фотографии. Она – эффектная блондинка, на лице которой нет ни единой морщинки, а фигура вызывает зависть манекенщиц. Он – симпатичный брюнет, не смазливый, но очень интересный, из ряда тех, которые, безусловно, нравятся женщинам, обладатель спортивной подтянутой фигуры. Эти двое прекрасно смотрелись бы вместе. Конечно, она старше, но что сейчас возраст? Красивая успешная женщина лет сорока вполне еще даст фору молоденькой неумехе.

Денис и Анна… Почему бы и нет?

«Если это они и они любовники, то наверняка избавятся от слишком информированных свидетелей, дело плохо, – решил Дима, разглядывая фотографии. – Знаю я такие истории, типа Бонни и Клайда – и пусть весь мир вертится вокруг нас».

Все еще не представляя, что делать, Дмитрий захлопнул ноутбук.

За окном розовело. Дима широко зевнул. После бессонной ночи, да еще и чтения с монитора, глаза болели, словно в них намело песок. Целую пустыню Сахару, судя по всему. Взглянув на экран мобильника, молодой человек понял, что на учебу не пойдет. Можно отключить будильник и звук и спокойно поспать до вечерней смены в кафе.

А с их делом потом как-нибудь решится… Если нашлись подозреваемые – уже хорошо. Будет время, он попытается нарыть о них побольше, в любом случае информация пригодится.

С этими мыслями Дима и заснул.

Но когда проснулся, выяснилось, что времени у них нет.

На мобильном было шестнадцать пропущенных звонков от Лериного отца.

– Сегодня, – сказал он, когда Дима перезвонил.

Объяснений не потребовалось. Они должны действовать уже сегодня.

Дима снова ощутил панику. Неприятно идти по лезвию бритвы, особенно, если глаза у тебя при этом накрепко завязаны и ты не видишь, куда вообще идешь.

– Выезжаем через час, – предупредил Виктор Павлович.

Дима вздохнул и набрал Викторию, администратора кафе, чтобы отпроситься на сегодня.

– Я плохо себя чувствую. Можно поменяться сменами? – протянул он в трубку, радуясь, что не видит сейчас лица Виктории, заслуженно прозванной коллективом Железной леди.

– Ты заболел? – поинтересовалась Виктория так любезно, что Дима сразу понял: будут неприятности. – Я вижу, что у тебя очень хрупкое здоровье. За последний месяц ты отпрашиваешься уже пятый раз.

Дима молчал. Все верно, и не возразить.

– Очевидно, работа вредна для твоего здоровья. Приходи завтра за расчетом с одиннадцати до двенадцати, – сухо закончила Железная леди, и в трубке наступила тишина.

Сев на диван, Дима расхохотался. Мало того, что сегодня его могут убить, в довершение всех неприятностей его еще и уволили!

– Супер, – пробормотал он. – Если меня уволили, то и смерть не так страшна – все равно денег нет, а держаться без них я так и не научился. И во всем виноват этот гад Санев! Ну ничего, сегодня я хотя бы с ним поквитаюсь. И отомщу за Леру и за Лизу. Меня больше ничто не держит! Тогда – по коням!

Он решительно встал и вышел из квартиры. Но прежде, чем ехать к Лериному отцу, сунул в телефон запасную, еще не использованную симку, подключил вайфай и отправил письмо по знакомому на память адресу.

Пригодится в качестве подстраховки. Мало ли как дело обернется.

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

Милость провидения явилась, откуда не ждали, и приняла облик тоненькой изнеженной девушки. До самого последнего момента Дмитрий все никак не мог поверить в благополучный исход и нервничал, когда его купе обыскивали.

– Хорошее у вас купе, – многозначительно произнес господин в партикулярном платье, острым взглядом отметив тщательно спрятанные потертости костюма и соотнеся его с классом билета.

– Хорошее, – с вызовом подтвердил Дмитрий, пока жандарм досматривал вещи. – А что, разве студентам запрещено сейчас ездить вторым классом?

– С чего же запрещать, если у студента деньги имеются, – взгляд надворного советника, брошенный на нехитрый скарб студента, заставил Дмитрия покраснеть.

– Так не мои деньги, – произнес он, не позволяя себе отвернуться или опустить голову. – Я с поручением на фабрику ездил, вот и билет достойный… А что вы ищете? – перешел он в наступление, вспомнив, что лучший способ защиты – нападение. – Если запрещенную литературу-то не держим-с. Я, между прочим, юридическую науку изучаю, так что знаю, что запрещено, а что дозволено.

– Вижу, вижу, – отозвался надворный, заметив, что жандарм уже закончил досмотр. – Повезло вам, господин студент. Ну что же, счастливой дороги. Надеюсь, не свидимся.

– А я как надеюсь, – едва слышно буркнул ему вслед Дмитрий и размашисто перекрестился. Бог миловал.

И тем не менее ночью ему плохо спалось, а в перестуке колес по шпалам так и слышался тревожный стук в дверь…

То, что саквояж остался у Лизы, вызывало у Дмитрия беспокойство. Женщины, как известно, народ любопытный: что, если откроет? Ладить с противоположным полом, несмотря на собственную смазливую внешность, Дмитрий не умел, а потому предпочитал побыстрее закончить дело. Одна мысль о том, что придется с кем-то объясняться, а еще успокаивать непременную истерику, уговаривать, объяснять, приводила его в ужас.

Значит, саквояж следовало забрать как можно скорее. К чему Дмитрий и приступил, когда волнение, связанное с обысками, улеглось.

В коридоре он столкнулся с франтом, любезничающим с рыжей красоткой, по виду похожей скорее на какую-то актрису, да и смеялась она излишне громко.

«Вот у кого забот нет», – заметил Дмитрий но, проходя мимо рыженькой, постарался прижаться к стене, чтобы не коснуться ее даже полой одежды. Конечно, она была эффектнее и фигуристее простенькой, в целом, Лизы, но в ее обществе, наверное, даже чувствуешь себя неловко. Уж слишком красивая, с перебором. Такая еще опаснее любой бомбы, про таких и матушка говорила, что они до добра не доводят.

Видимо, рыжая заметила его маневры, потому что посмотрела на Дмитрия внимательным, словно пронизывающим взглядом. Так, словно знала о нем то, что не знал о себе даже он сам.

Дмитрий покраснел, сетуя на то, что так легко покрывается румянцем.

И, забирая у Лизы свой саквояж, он еще чувствовал неловкость, а потому избегал на нее смотреть и буркнув: «Спасибо», поспешил убраться.

Его слегка смущала мысль, что Лиза теперь слишком много знает. А на следующий день он заметил у ее купе этого отвратительного франта, и настроение совершенно испортилось.

– Елизавета Петровна больны и никого не принимают, – сказала ее горничная, наглая и развязная здоровая девка – такой бы не барышень сопровождать, а поле пахать.

«Не хочет разговаривать. Что, если знает?» – кипятком обожгла мысль, и Дмитрий поспешно укрылся у себя в купе.

Еще полтора суток он просидел у себя почти безвылазно, каждую минуту ожидая сурового стука в дверь, но никто так и не пришел…

Однако Дмитрий знал, что на этом неприятности его не закончились. И был прав.

В тот день он решился подойти к двери Елизаветы Петровны, чтобы, наконец, поговорить с ней после всего, что случилось. Нет, откровенничать Дмитрий не собирался, скорее хотел прощупать почву.

На стук не открыли, хотя внутри, похоже, горел свет.

– Елизавета Петровна! – позвал тихонько Дмитрий.

Ответа не было.

Зато со стороны соседнего купе послышался легкий шум.

– Это вы, студент? – спросил смутно знакомый женский голос. – Это Наташа. Вы меня слышите?

Удивленный тем, что горничная разговаривает с ним через дверь, Дмитрий шагнул поближе.

– Да, это я, а в чем, собственно, дело? – спросил он, припав к хлипкой двери вагона.

– Отоприте эту дверь, – неожиданно попросила Наташа.

Это было уже за гранью добра и зла.

– Ну, знаете ли… – он отвернулся, собираясь уйти, когда его остановили.

– А я знаю, что у вас в саквояже! Я видела, что Елизавета Петровна его прятала, и заглянула туда, когда она выходила.

Дмитрий вздрогнул. Ему показалось, что в спину, прямо между лопатками, ввинтилась пуля.

– Хотите, чтобы я донесла об этом? – Наташа явно спешила закрепить достигнутый успех, и Дмитрий поежился.

– Вы лжете, – сказал он неуверенно, вновь повернувшись к двери.

– А вот барину, который осмотр устраивал, так не покажется, – ответила проклятая девка почти торжествующе.

Дмитрий вздохнул. С минуту ему казалось, что правильнее будет просто развернуться и уйти, не поддаваясь на угрозы, но потом чувство осторожности победило.

– Хорошо, – выдавил он с трудом. Горло пересохло. – Я открою дверь… Я постараюсь…

Часть 3

Мика

Глава 1

Круг замкнулся

– Какая честь! – проговорил Денис сухо. – Вижу, что вы с отцом всерьез взялись меня провоцировать. Ну что же, неудивительно, что и ты участвуешь в этом развлечении. Но, смотри, как бы не вышла промашка. Ты – на моей территории, и здесь всемогущий Санев тебе не поможет.

– Ты о чем? – на всякий случай я отступила.

Не станет же он убивать меня прямо сейчас, на глазах у свидетелей. Или станет?.. Кто этого ненормального знает.

– И где же он сам? – молодой человек огляделся. – Неужели все-таки струсил и послал тебя одну?

Я покраснела, чувствуя, что сейчас сорвусь.

– Никто меня не посылал, – голос, благодаря неимоверным стараниям, звучал почти спокойно. – И мне казалось, ты сам пригласил моего отца.

– Я отправил ему приглашение в качестве демонстрации того, что прекрасно понял его игру.

– А в какую игру играешь ты? – я уставилась на него. Честное слово, мне просто надоело бояться.

Вместо ответа Денис поманил официанта и взял у него два бокала с шампанским.

– Не отравлено, – он протянул мне чуть запотевший бокал.

Я, не отводя взгляда, приняла и демонстративно сделала большой глоток. Шампанское оказалось освежающе-приятным. Легкие пузырьки слегка пощекотали небо и заплясали в крови, переливаясь радужным серпантином.

– Садись, – Денис кивнул на кожаный диван.

Я села, закинула ногу на ногу и качнула изящной туфелькой. Пусть даже это временный эффект, вызванный легким опьянением, но мне было приятно. Забавно самой прийти в логово льва и делать вид, будто это простое сафари со всей причитающейся туристической мишурой, селфи и гарантированной безопасностью.

Денис медленно отпил из своего бокала, разглядывая меня со странным интересом.

– Ты изменилась. Не ожидал, что ты вырастешь такой, Мика, – проговорил он и перевел взгляд с меня на свой бокал.

– А какой я была? – не удержалась я от вопроса.

– Капризной, наглой, себялюбивой и глупой, – выдал он без малейшей паузы. – И еще злой, по-настоящему злой. Помнишь, почему Анна занимается спасением животных? Ах, не помнишь? Ну да, зачем тебе помнить о таких мелочах.

Я хмыкнула: даже если это так, мог бы держаться с девушкой и поделикатнее.

– Благодарю, что оценил мое ангельское терпение, готовность к альтруизму и ум, – парировала я.

Он усмехнулся и добавил:

– Вот я и говорю, что ты изменилась. Совсем не уверен насчет других качеств, но то, что поумнела, – это точно. Не в хорошую сторону поумнела.

– Просто лавина комплиментов! Вижу, ты был и остаешься настоящим джентльменом, – я сделала еще один глоток. – Кстати, раз уж мы так мило общаемся, можно узнать, что вы там с моим отцом не поделили?

– Тебя заводят кровавые подробности? Ты – рисковая девушка.

Он коснулся моих волос, отведя от щеки непослушную прядь и, между тем, словно лаская, и я поспешно отстранилась – так интимно, так чувственно это вышло. Чтобы собраться с духом, я незаметно дотронулась до медальона.

– Меня это не заводит. Просто любопытно.

– Любопытство – порок. Но, я слышал, у тебя есть и другие, – он слегка наклонился ко мне. Его глаза излучали особое напряжение, выйти из-под влияния которого было очень сложно, поэтому пришлось отвести взгляд и допить шампанское, собираясь с силами.

Проходящий мимо официант ловко заменил опустевший бокал новым, и я тут же сделала еще глоток.

– Хочешь посоревноваться в пороках или завидуешь? – спросила я, надеясь, что слова звучат не беспомощно, а едко.

Мы были одни в своем уголке. Никто не мешал разговору – гости старательно обходили нас по большой дуге, словно здесь, между нами, находилась готовая взорваться бомба. Бумс – и полетят клочки по закоулочкам!

А он внезапно стал очень серьезным, словно тоже почувствовал эту опасность.

– Я хочу, чтобы ты передала своему отцу, что я его не боюсь. Мы еще посмотрим, кто – кого. И лучше не влезай в эту игру. Уезжай, пока не поздно, в свой Лондон. Поняла? – он резко встал и навис надо мной.

Новый бокал уже опустел, поэтому я поставила его на низкий стеклянный столик, заодно внутренне собираясь, и тут заметила уже знакомую эффектную девушку-блондинку. Надо же, они помирились после бурной сцены. Милые бранятся – только тешатся! Вот теперь, не подчиняясь общему для остальных правилу обходить нас десятой дорогой, блондинка направлялась прямиком к нашему дивану. Сегодня на ней было коротюсенькое красное платье, не оставляющее ни малейшего шанса для работы воображения. А двигалась красотка с грацией пантеры, готовой вцепиться в глотку тому, кто посягнет на ее драгоценного самца. Вовремя она появилась.

– Да, вижу, что действительно пора уходить. Не хочу стать причиной семейного скандала! – Я толкнула его в грудь и поднялась, радуясь тому, что он обалдел от такого поведения. – Ну, пока, можешь не провожать.

Я сделала шаг в сторону и двинулась к выходу. Ноги почему-то едва меня слушались, и, боюсь, виной тому было вовсе не выпитое шампанское.

– Что это было? Зачем она пришла? – услышала я за спиной голос красотки в красном.

И тут не смогла сдержаться. Оглянулась и самым милым тоном, на который была способна, произнесла, почти что проворковала:

– По приглашению. До встречи, милый.

Надо было видеть их лица! Считаю это достойной компенсацией за неудобную ситуацию, в которую попала. Пусть теперь объясняется и оправдывается. Так ему и надо. Не сомневаюсь, что пантера в красном отомстит за меня достойно: устроит истерику, выест весь мозг, откажет в сексе и угомонится только после покупки блестящих побрякушек, стоящих весьма недешево.

Но все-таки из-за чего возникла вражда между Денисом и отцом? Что они, в конце концов, не поделили и почему во все это оказалась втянута я?

Вернувшись в отцовский дом, я встретила в холле Анну, которая окинула мой наряд оценивающе-неодобрительным взглядом.

– Была в гостях и пила шампанское! – объявила я ей, еще разогретая недавней пикировкой, из которой вышла абсолютной победительницей. – Я уже подросла, правда, мамочка? Я слышала, ты любишь только младенцев и собачек. Наверное, в твое сердце вмещаются только компактные объекты? Какова длина твоего Прокрустова ложа?

– Иди проспись, – сухо бросила она и отвернулась.

Очевидно, она всегда от меня отворачивалась. Насильно мил не будешь.

Отец вернулся примерно через час и ворвался в мою комнату, словно торнадо.

– Ты что это творишь?! – закричал он, подскочив ко мне.

Я непроизвольно вжалась в диван и промолчала.

– Зачем ты туда вообще пошла? Ну, отвечай!

– Я нашла приглашение… – пробормотала я. От легкого хмеля давно не осталось и следа, но тут можно было протрезветь от одного его голоса. – Я думала, что ты там…

– Ты много думаешь, – он смотрел на меня так, словно хотел ударить, но сдерживался буквально из последних сил. – И что он тебе сказал?

– Что-то про игру, в которой еще неизвестно, кто победит, и про то, что он тебя не боится.

Санев отвернулся и прошелся по комнате, очевидно, обдумывая что-то. Потрогал жалюзи на окне, затем снова повернулся ко мне. По его лицу, уже абсолютно спокойному, было видно, что решение принято и обжалованию не подлежит.

– Ну что же, вероятно, так даже лучше, – заявил он неожиданно. – Завтра поедешь в одно надежное место. Нечего тебе здесь делать.

Мне совсем не хотелось никуда ехать. К тому же мое собственное расследование только началось, а он уже ссылает меня.

– Куда? Где это место? Зачем туда ехать?

– Затем – чтобы не натворила глупостей, – холодно заявил отец. – Там тебе вряд ли удастся это сделать.

– Но я… Можно…

– Нельзя! Владимир отвезет тебя. Собери с утра вещи, – оборвал он, даже не дослушав, и вышел, старательно прикрыв за собой дверь.

Я уже ничего не понимала. Вроде бы поведение отца целиком было связано с его беспокойством и заботой обо мне, но, с другой стороны, мне не нравилась эта забота, словно заноза в душе сидела.

– С глаз долой – из сердца вон, – пробормотала я.

И откровенного разговора, на который я так надеялась, у нас не получится.

На душе было пусто. Итак, подведем итоги. Кто же такая ты, Мика? Почему тебя не любят ни отец, ни мать? Почему у тебя нет друзей и нет привязанностей? Почему, даже потеряв память, ты словно ничего и не теряла? Словно ты являлась чужой в этой жизни и тебе здесь никогда не было места?

Встав с дивана, я зашагала по комнате, совсем как отец недавно. На пути попалось зеркало, и, приблизившись к нему, я посмотрела на свое отражение, как делала это не раз. Но сейчас я казалась себе незнакомкой. Точно такой, какой увидела себя впервые после той аварии…

Нет, не точно такой. Что-то неправильное, странное было в моем облике. Я наклонилась к зеркалу поближе, вглядываясь в стекло, искала и никак не могла найти ту неуловимую деталь, которая меня встревожила. Но ведь она была. Что-то смутило меня при мимолетном взгляде. Что? Встревоженные глаза? Обиженная складочка на переносице? Темный ареол на щеках?.. Я слегка отстранилась и снова прильнула почти вплотную к отражению. Как странно: корни отросших волос были темными. Не блондинистыми, а, скорее, шоколадными. Пока они только-только проступили, но тем не менее отчетливо показывали, что я не была блондинкой.

Странно. Я коснулась волос пальцем.

Я крашусь в блондинку? Но почему? Может быть, просто потому, что мне так больше нравится. Мало ли девушек предпочитает светлый цвет волос, полагая, что он притягивает мужчин.

В детстве, судя по фотографиям, я была белокурой. Сущий ангелок. Потом, вероятно, волосы потемнели. Такое бывает…

Интересно, в каком возрасте?

У отца волосы средне-русые. У Анны – светло-пепельные. Тоже крашеные?..

Интересно, а когда я красилась в последний раз? Наверняка в Лондоне, как раз перед возвращением в Москву, перед катастрофой…

Какие пустяки: стою тут перед зеркалом и думаю о цвете волос, будто мне и думать больше не о чем!

Я поставила в телефон вторую симку и проверила, нет ли сообщений от Ветрова.

«Проверяю факты. Будь осторожна и сиди дома», – писал он.

Я усмехнулась. Словно меня кто-то спрашивает. Если отец сказал, что отправит меня в надежное место, так и будет.

«Завтра меня отсылают в какое-то убежище», – написала я. Ответа не последовало, и я на всякий случай отключилась. Если отец узнает об этой переписке, он, как минимум, будет очень зол, потому что я вмешиваю в семейное дело постороннего. Тем более журналиста, охотящегося за сенсациями. Но если бы я получила ответы на вопросы в семье, разве я привлекла бы кого-то еще? Они молчат, принимают решения за моей спиной и, очевидно, что-то скрывают.

Что же принесет завтрашний день?

Я могла бы думать об этом, но вместо того думала о Денисе. Словно наяву я ощущала, как его рука небрежно касается моей щеки, будто лаская, отчего кожа моментально вспыхивала.

«Тебя заводят кровавые подробности? Ты – рисковая девушка», – звучал в ушах слегка насмешливый голос.

Плотно зажмурившись, я старалась не думать о Денисе, но все еще продолжала ощущать его прикосновение.

Он приснился мне в необычном образе – со старомодными усиками, одетый во что-то очень странное, Денис стоял на перроне и обнимал красивую рыжую девушку. Они смотрели друг на друга и смеялись, как смеются влюбленные, счастливые люди, а я отчего-то так расчувствовалась, что заплакала во сне.

И проснулась в слезах.

«Глупости, – сказала я себе, стискивая на груди руки. – Этот человек – мой враг, мне незачем думать о нем».

Но сон оказался безнадежно испорчен. Промаявшись какое-то время, я поняла, что так и не засну. Пыталась читать, но слишком болели глаза. Так и лежала, пялясь в пространство. Медальон на груди был теплым и, поглаживая его неровную поверхность, я думала о том, что на моей короткой памяти уже произошло так много. Слишком много для меня.

Я так и не заснула, поэтому забрезживший за окном рассвет меня даже обрадовал – не пришлось притворяться спящей.

Я спустилась на кухню. Как раз пришла кухарка.

– Ты рано, – заметила она, ставя на стол сумки с продуктами.

– Не спится, – я пожала плечами. – Сегодня уезжаю.

Она кивнула и, не спрашивая, сделала мне кофе, а потом быстро смешала тесто и принялась выпекать тонкие кружевные блинчики. Они были такие вкусные, что я даже позабыла обо всех тревогах.

Подняв голову от пятого блина, я заметила, что повариха на меня смотрит.

– Что-то не так?

Она покачала головой:

– Все так, Мика. Ты выросла и так изменилась, что я тебя не узнаю.

– Мне кажется, это хорошо?

– И мне так кажется, – согласилась она, опуская мне на тарелку еще один масляный блинчик.

– Все, последний. А то потолстею и не влезу в платья. Анна совсем мучное ведь не ест?

– Она вообще одной ерундой вроде сырых овощей питается, – повариха покачала головой. – К счастью, вы с ней совсем не похожи. И не думай, когда ты попала в аварию, она была сама не своя. Вообще перестала есть.

– Правда? – я удивилась. Не представляю, чтобы Анна из-за меня переживала.

– Она тебя любит. Всегда любила, хотя, – кухарка бросила на меня быстрый взгляд, – ты этого далеко не всегда заслуживала.

– А какой я была в те дни, когда вы меня знали раньше?

Она вздохнула, выключила плиту и села за стол.

– Ты была очень капризной девчонкой. Постоянно устраивала скандалы. Ничего есть не хотела, говорила, что я тебя отравить хочу, а сама то выльешь мне в сумку майонез, то муху в кастрюлю запустишь… Никакого слада. Баловали тебя родители.

– И Анна?

– И Анна. Но ты же хорошенькая была, просто как ангелочек. И не скажешь, что характер – дьявольский. Однажды я тебя с соседской кошкой застала. Ты ей лапы связала и усы подстригла. Еле у тебя бедное животное забрать удалось, – она бросила на меня быстрый взгляд и махнула рукой. – Ой, да ладно, о чем это я? Так давно это было, что уже никто и не вспомнит.

– Скажи, – я задавала вопрос с робостью, но все же не могла промолчать: – А когда у меня волосы потемнели?

– Потемнели? – кухарка воззарилась на меня недоумевающе. – Ты всегда была блондинкой, как в одиннадцать лет уезжала, волосы совсем светлыми были. Ну, сейчас, конечно, немного потемнее. Да и не в кого тебе быть брюнеткой.

Не в кого, но корни отрастали темные. Пока еще совсем незаметно, но…

– Доброе утро, – в кухню заглянул отец. – А, Мика, уже встала? Ну собирайся, скоро за тобой Сергей заедет.

– Сергей? – я удивилась. – Ты же говорил, что Владимир?

– Форс-мажор, – пожал плечами отец. – У Владимира вчера в гараже неприятность произошла – руку прихлопнул. Теперь нескоро за руль сядет. Я бы тебя лучше с ним отправил, но быстро он не оклемается, так что поедешь с Сергеем. Довезет, куда нужно, а я потом своих ребят пришлю… Ну, – он, словно раздосадованный собственной разговорчивостью, посмотрел на меня сурово: – Иди уже собираться, времени мало осталось.

И он повернулся к кухарке, которая тут же засуетилась, готовя кофе.

Вернувшись к себе, я достала небольшой чемодан, с которого до сих пор не сняли бирки, оставшиеся от прошлого перелета. Гигиенические принадлежности, расческа, мягкая пижама, несколько смен белья, джинсы, пара футболок… История повторяется? Багажная уж точно. Что еще взять в то надежное место?

Я с тоской посмотрела на ряд красивых платьев, некоторые мне даже и надеть-то не удалось. Почему-то подумалось, что больше никогда не вернусь в эту комнату. Она и не успела стать по-настоящему моей. Словно я побыла здесь незваной гостьей и уйду так же незаметно, как появилась. А вся моя жизнь умещается вот в этом чемодане, на котором красуется наклейка лондонского аэропорта.

Поменяв в телефоне симку, я посмотрела, нет ли известий от Ветрова. Увы, ничего. Где он пропадает, как раз, когда нужен? Может быть, забил на мое дело, погнавшись за какой-нибудь новой сенсацией, а мне разбираться самой…

– Мика, ждем тебя через десять минут! – крикнул отец, не заходя.

Я спрятала симку и плеснула в лицо холодной воды. Ну, вот я и готова. Джинсы, мягкий кашемировый джемпер, удобные ботинки и кожаная коричневая куртка. Просто и практично, как раз для дороги.

«Соберись, тряпочка! – велела я себе. Нечего раскисать. Можно подумать, ты была здесь счастлива».

С этим аргументом и не поспоришь, так что и я вправду собралась, подхватила чемодан и вышла из комнаты.

Отец и Анна ждали меня в холле. Незнакомый мужчина лет тридцати с лишним подхватил чемодан и понес его к выходу. А я остановилась.

– Ну, давай, Мика! – отец обнял меня и тут же отстранился.

– Удачи, – Анна смотрела на меня не поддающимся расшифровке взглядом и не сделала попытки хотя бы приобнять меня на прощание.

Вот поэтому я, должно быть, и не возвращалась сюда. Какая разница – здесь или в Лондоне, – если у меня нет собственного дома.

На улице, словно в тон моему настроению, оказалось промозгло и сыро. Дул северный ветер, предвестник перемен. Они и ожидали меня, так или иначе. Вот только к добру ли?

Мотор уже был заведен.

Я села в машину, и шофер, захлопнув мою дверцу, вернулся за руль. Заработали дворники, размазывая по стеклу дождевые слезы. Мои слезы еще держались внутри, я не могла позволить себе выпустить их наружу, пусть даже от этого стало бы легче.

Мы миновали ворота, проехали знакомой дорогой и вырулили на шоссе. Пейзаж за стеклом казался смазанным, точно неудачная фотография.

Не зная, чем себя занять, я зачем-то снова вставила в телефон симку, и тут же получила сообщение от Ветрова. Вернее не сообщение – только фотографию. На ней была симпатичная блондинка с безразличным, каким-то очень кукольным, лицом. И никакого объяснения, никакой подписи.

«Кто это?» – написала я Ветрову.

Ответ пришел сразу. Мне пришлось перечитать его пять раз, но смысл так и не доходил до меня.

«Мика. Людмила Вячеславовна Санева», – писал Алексей.

«Не понимаю. Мика – это я», – ответила я, взбешенная неуместной шуткой.

Пришло новое сообщение, и сердце болезненно сжалось.

Я не хотела видеть ответ. Что-то во мне усиленно сопротивлялось этому. Может, просто не читать? Взять и выбросить мобильник в окно?

Но не прочитать я тоже не могла.

Руки ходили ходуном, но я все же открыла сообщение и прочитала:

«Мика – это она. И есть вопрос: кто тогда ты?»

Кто же тогда я? Вопрос обжег меня с головы до ног, ударив ярко-алой взрывной волной в незащищенную грудь, а потом что-то ударило в лобовое стекло. Один раз, другой… И шофер, вздрогнув, рухнул на руль, а машину повело юзом.

Вот и завершение петли.

Неважно, кто я. Похоже, я та, кто умирает в автокатастрофах.

Поезд Красноярск-Петербург, сентябрь, 1913 год

Лиза не знала, что и думать. Все вокруг нее совершалось слишком быстро. Смерть отца, этот странный случай с Дмитрием Рагозиным, затем и вовсе, как у господина Дюма – отравление, неожиданное появление спасителя и изобличение Наташи и дяди… Дяди – самого близкого человека, который у нее оставался.

Как он мог так поступить? Зачем? Эти мысли тревожили ее, не давая покоя. А еще она думала о том, как умер отец и что теперь будет дальше. Нужно пойти в полицию и изобличить дядюшку, но кто ей поверит? Пожалуй, Афанасий Михайлович, близкий помощник отца, но он ведь там, в Красноярске. Улаживает ее дела и, возможно, тоже подвергается опасности.

Что, если решат убить и его?.. Хуже всего, что и возвращаться приходилось не домой, в Москву, а ехать в Петербург, к старшей маминой сестре, которой с рук на руки было решено передать сиротку.

«Расскажу ей, а если не поверит, пойду в полицию. Вот господин Вербицкий и станет свидетелем», – думала она. Именно этой мыслью и было вызвано немедленное желание поговорить с Денисом Константиновичем. «Мне просто нужно заручиться его поддержкой», – сказала себе Лиза, не замечая того, что особенно тщательно укладывает волосы, мучаясь с ними сама, без помощи горничной.

«Бледная какая! Представляю, какой я была, когда он вошел!.. А потом меня… Стыд-то какой! – Лиза покраснела и поспешно отпрянула от большого зеркала, словно уличенная в чем-то постыдном. – Ничего, ему все равно нет до меня никакого дела. Главное – чтобы помог».

Укрепившись этой мыслью, она вышла из купе и отправилась в салон, где в это время собирались все ехавшие первым классом, звучала музыка, лилось шампанское, слышались смех и веселые разговоры.

Однако Вербицкого в салоне, к сожалению, не обнаружилось. Кто-то спросил Лизу о здоровье, она ответила, перемолвилась несколькими словами с дорожными знакомыми, а он так и не появлялся.

Разочарованная, Лиза уже двинулась к выходу, когда заметила Рагозина. Он стоял, прислонившись к стене, все в том же студенческом платье и смотрел на нее пристально и как-то странно.

«Пьян?» – мелькнуло у нее в голове, и Лиза ускорила шаг. Но Рагозин догнал ее уже на полдороге к купе.

– Елизавета Петровна, – окликнул он. – Вы от меня убегаете?

Она остановилась и, собравшись с духом, медленно оглянулась.

– Нет, Дмитрий Владимирович, о чем вы?

– Вы меня презираете. Я жалкий трус и неудачник, – пробормотал он, подходя к ней, и она поняла, что он и вправду пьян. И пахнет от него чем-то неприятным, вовсе не шампанским. – Вы презираете меня, и это правильно!

– О чем вы, Дмитрий Владимирович?

– Это не так?! – он шагнул к ней, прижав к самой стене, и вдруг схватил за руки. – Елизавета Петровна, пожалуйста, скажите, что это не так! Разве я ничуть недостоин вашего внимания? Да, я беден, а вы богаты, но разве богатство ценится больше сердца?

– Успокойтесь, пожалуйста, Дмитрий Владимирович! Мы непременно поговорим с вами после. Пожалуйста, отпустите меня! – она попыталась вырваться, но он сжал ее руки так, что стало больно.

– Нет уж, не считайте меня маменькиным сынком и рохлей! – он все сжимал и сжимал ее руки. – Вы и не знаете, на какие поступки я способен!

– Отпустите меня! – четко сказала она, слегка повысив голос. В коридоре, кроме них, никого не было. Лиза не боялась Дмитрия, совершенно очевидно, что даже в таком состоянии он не причинит ей зла, и все же было неприятно.

– Вот вы смотрите на меня и не знаете, какой я, – продолжал студент. – А я, будет вам известно, Елизавета Петровна, в опасное дело ввязался! Но вы меня спасли, а я… Знали бы вы… – он затряс головой, и в неровном свете электрических ламп Лизе показалось, что на глазах его блестят слезы.

– Дмитрий Владимирович, с удовольствием выслушаю вас, но в другой раз, – прервала она пьяные откровения, боясь услышать то, что уже знала. Лучше уж оставить слова непроизнесенными. Вдруг кто-то узнает про опасный груз. – Ну уберите же руки!

В этот момент, как нельзя некстати, послышалось нарочитое покашливание.

– Вижу, у вас новый поклонник, Елизавета Петровна. Вас спасти или вам не мешать? – спросил насмешливый голос Вербицкого.

– Спасибо, я справлюсь, Денис Константинович, – поспешно ответила Лиза и, воспользовавшись растерянностью Дмитрия, выскользнула из его рук и почти бегом устремилась к своему купе.

От слов Вербицкого горели щеки. Неужели он подумал, что она крутит роман с этим нелепым Рагозиным?! Но не оправдываться же теперь. Кажется, он видел ее уже во всех мыслимых и немыслимых неловких ситуациях. Ну почему, почему ей так не везет?!

Рагозин подошел к Лизе на следующий день, когда она вышла на завтрак, твердо решив делать вид, будто ничего не произошло.

– Простите меня, нижайше прошу, Елизавета Петровна, – пробормотал он. – Сам не знаю, что на меня вчера нашло. Просто все сразу… – он смутился и замолчал, неловко переминаясь с ноги на ногу.

«И все-таки он хороший. И довольно милый», – решила Лиза.

– О чем вы говорите, Дмитрий Владимирович? – откликнулась она и поощрительно улыбнулась.

Но тут же пожалела об этом, потому что заметила наблюдавшего за ними Вербицкого, который, кажется, сделал об утренней беседе свои собственные выводы.

А вскоре она увидела Дмитрия с рыжей красавицей. Похоже, та решила присвоить всех кавалеров, без исключения. Правда, Рагозин не выглядел рядом с ней счастливым. Скорее обреченным.

«Я ревную? – удивилась Лиза. И тут же ответила себе: – Да нет, глупости».

Глава 2

Бремя открытий

Машину закрутило и швырнуло в придорожные кусты, где она застряла, повиснув одним колесом над оврагом.

Мне повезло, и я не вылетела через лобовое стекло, пробив его собственной головой, а лишь впечаталась в спинку переднего сиденья и сползла по ней вниз. И все же удар был так силен, что я едва не потеряла сознание от головокружения и невероятного чувства ужаса.

Единственное, что держало меня в сознании, – понимание того, что убийца уже близко. Должно быть, сейчас он подходит к машине, чтобы добить меня последним прицельным выстрелом.

Молясь всем богам сразу, я дернула ручку. Заперто! Я не могу выйти! В панике я принялась судорожно дергать ее, безнадежно теряя последние секунды, пока не поняла, что дверь просто заблокирована. Достаточно только нажать на черный рычажок…

Трясущимися пальцами я сделала это и буквально вывалилась в кусты, царапая лицо и руки. Тут же послышался негромкий хлопок, и что-то стукнуло в машину, к счастью, еще прикрывавшую меня многострадальным помятым боком.

Мой убийца еще не подошел, но был уже совсем близко.

Инстинкт выжить – базовый в человеке, поэтому, хотя в уме я еще не осознавала до конца, что происходит, ноги сами несли меня прочь через кусты, по оврагу. Я бежала изо всех сил, чувствуя, как колотится сердце высоко в горле. Под ногами шуршала пожухшая листва, а разлапистые ветки так и норовили поймать, не пустить. Остро пахло болотом – тошнотворный, сводящий с ума запах… Или это был запах моего собственного страха. Да, теперь я точно знала, как пахнет страх.

За спиной трещали ветки, и я понимала, что преследователь уже близко, а потому бестолково петляла, металась между хилыми деревьями в надежде, что они создадут хоть какую-то защиту. И в то же время шестым чувством понимала, что дело – только во времени. Пусть я выгадаю минуту или даже пять, а потом он догонит меня. Моя смерть неумолимо идет по следу.

Проклятая ямка подвернулась под ногу, конечно, в самый неподходящий момент. А подходящих моментов сейчас, в общем, и не было. Нога вильнула, и лодыжку пронзила резкая боль. Истерический смешок сорвался с губ, и я решила, что уже сошла с ума. Но зато обо мне можно писать пособие для неудачников. Пособие Мики Саневой. Нет, не Мики и не Саневой. Даже поставить свое имя я не могла.

Преследователя пока не было видно, но уже скоро он окажется здесь. Что делать?

Неподалеку темнело вонючее болотце, в котором плавал всякий мусор. Думать не оставалось времени – приходилось действовать. Быстро дохромав до болотца, а заодно убедившись, что набор нецензурных слов у меня в памяти есть, я вытащила телефон, чтобы не промочить его, сунула повыше за пазуху и, сжав зубы, полезла в грязь. Частично меня закрывало трухлявое бревно, но все же пришлось окунуться в зловонную массу и, зажмурившись, плеснуть несколько горстей грязи себе на голову, чтобы не отсвечивала блондинистая макушка… Интересно, а какого цвета мои родные волосы? Судя по корням, вовсе не блондинистые… Впрочем, этот вопрос был пока из разряда последних по актуальности. Сейчас меня заботило одно – выжить.

Болотце здесь было неглубокое, но я погрузилась в него в положении лежа почти целиком. Жижа пахла так отвратительно, что приходилось усилием воли сдерживать рвотные позывы. А в голову некстати пришла мысль про страуса, который прячет голову в песок и думает, будто его не видно. Знать бы, насколько не видно меня. Главная моя надежда – на спешку преследователя. Если он продолжает думать, что я бегу где-то впереди, то пройдет мимо, не особо присматриваясь.

Вжимаясь в вонючую грязь, я молилась о том, чтобы меня не заметили и, вместе с тем, остро чувствовала ненадежность убежища. Если бы не нога, я бы, пожалуй, сорвалась с места и кинулась бежать, ведомая инстинктом животного, убегающего от охотника. Но сейчас выбора не осталось. Только сжать зубы и терпеть, стараясь дышать как можно реже. В щеку ткнулось что-то холодное. «Пиявки!» – с ужасом вспомнила я, представив себе мерзких черных червяков, и едва удержала крик.

Вовремя, потому что между деревьев показался молодой мужчина. Он быстро двигался в мою сторону, а я еще сильнее вжалась в ненадежную жирную грязь и зажмурилась. Только бы он меня не заметил!

Где-то рядом треснула ветка. Сердце заходилось так, что казалось, сейчас остановится. Это слишком для него. Это слишком для меня. Почему этот человек хочет меня убить? Он хочет убить меня как Мику Саневу или как ту, кого я даже не знаю? Что-то плюхнуло, и у меня в груди оборвалось. Медальон казался раскаленным. Я ощущала его жар. И еще страх. Страх оказался сладковатым на вкус, с тошнотворным гнилостным запахом. Он вытеснил из головы все мысли, оставив только смердящую пустыню. Секунду за секундой я ждала, что к виску прижмется дуло. Секунду за секундой, каждая из которых растягивалась на целую вечность.

Тишина… Но она не принесла мне обманчивой надежды. Напротив, стало казаться, что убийца стоит надо мой, терпеливо выжидая, когда я подниму голову, чтобы взглянуть в лицо собственной смерти. Я не хотела открывать глаза, чтобы растянуть, может быть, последние мгновения, но это оказалось уж слишком невыносимым. Ожидание смерти, пожалуй, гораздо хуже, чем сама смерть.

Я открыла глаза, когда поняла, что не могу больше мучиться. Из-за налипшей на ресницах грязи мир расплывался, и я не сразу сообразила, что надо мной никого нет. Никто не выцеливает меня, готовясь спустить курок.

Я заморгала. Глаза жгло. Кажется, я плакала, сама того не замечая.

Моя смерть и на этот раз прошла мимо. Но далеко ли? Надолго ли? Как быстро он поймет, что меня впереди нет и решит вернуться, присматриваясь уже внимательнее. Какие шансы уцелеть в этом случае? Знать бы хоть, из-за чего все это на меня свалилось. Есть ли в происходящем хоть крупица моей вины? Знать бы, кто я вообще.

«Надо есть слона по частям, – напомнила я себе. – Сначала выбраться, потом уже думать. Если я окажусь на дороге, то могу поймать машину. Или позвонить…» Тут я сообразила, что так и не выключила телефон. Хорошо хоть, что, переписываясь с Ветровым, я поставила аппарат на беззвучный режим. Было бы смешно, если бы убийцу привлек доносящийся из болота бодрый звонок.

В телефоне сим-карта Ветрова, значит, кстати, позвонить может только он. Наверняка отец уже звонит… И тут я снова вспомнила, что Санев мне вовсе не отец. Знает ли он это? Он не может этого не знать. И он, и Анна. Не зря они спрятали фотографии из альбомов, когда я на них наткнулась. Анна хотя бы оказалась честнее… Кухарка сказала, что она переживала. До тех пор, пока не увидела меня. Пока не поняла, что я – не Мика. Где же сейчас настоящая Мика? Сидит в шезлонге на людном курорте и ждет, чем закончится дело? Очень вероятно. Знать бы хоть, что происходит, зачем они все это затеяли?

Я собиралась подняться на ноги, но не успела. Легкий шум заставил меня замереть и снова распластаться за бревном. Странно, шум доносился не с той стороны, куда ушел мой убийца, а от дороги. Оттуда шел кто-то еще. Может быть, мне на помощь? Сомнительно. Скорее уж подельник убийцы.

Наверное, ко всему привыкаешь, даже к леденящему страху, поэтому на сей раз я решилась посмотреть. Украдкой, не поднимая головы.

Высокая крепкая мужская фигура в черной куртке и грубых армейских ботинках показалась знакомой. И двигался человек как-то очень знакомо. Он повернулся в мою сторону и в этот миг, узнав его, я снова зажмурилась от ужаса.

Владимир – мой неизменный сопровождающий в последнее время. Отец сказал, что Владимир не может меня отвезти сегодня потому, что повредил руку… Непохоже на то. Рука выглядит целехонькой.

Хотя, если подумать, не факт, что Санев сказал правду.

Что же получается: он отправил меня, а вслед послал Владимира. Зачем? Для того ли, чтобы охранять? Сомнительно. Очень сомнительно.

Мне снова повезло – и Владимир прошел мимо, не разглядев за жалким укрытием меня, погрузившуюся в вонючую грязь, где мне, очевидно, самое место.

Я не представляла, кто я сама, откуда же мне знать, кто друзья, а кто враги? В наличии друзей я сейчас весьма сомневалась. Самый ближайший кандидат на эту роль – журналист. Но, опять же, не факт. У него собственные интересы и своя корысть. Говорят, что пресса продажна. Почему бы и ему не желать заработать на моей шкуре?

И вот я сижу в болоте – с вывихнутой ногой, одинокая, загнанная, словно глупая добыча. Приплыли, дорогая Мика, или кто ты вообще там есть.

Медленно переведя дыхание, я достала телефон.

Придется рискнуть. Одна я не справлюсь.

«Тебе нужна помощь?» – спрашивала смска. Ветров словно прочитал мои мысли.

«Я не знаю, кто я. Помощь нужна – меня пытаются убить», – набрала я трясущимися пальцами. Из болота я вылезать пока не спешила – вдруг Владимир только возглавляет отряд, отправленный отцом… то есть Саневым. Скорее всего, так и есть – не стал бы он рисковать. Наверняка все тщательно выверил.

«Где ты?» – пришел тут же ответ.

Я поколебалась и решила, что терять уже нечего. Как минимум две стороны знают плюс-минус место моего пребывания. Что уж там, можно добавить и третью сторону. Вдруг выйдет что-то путное? Отряд журналистов с прямым подключением к какому-нибудь центральному каналу очень бы сейчас пригодился.

Загрузив навигатор, я определила место положения, а заодно взглянула на карту. Вокруг были довольно глухие места – поле, лес, чуть вбок – какой-то поселок, но до него еще надо добираться. Ближайший населенный пункт – в трех километрах. Не близко.

Я отправила Ветрову координаты и задумалась. Выбор был невелик: сидеть в этом болоте, ожидая того, кто найдет меня первым. Минус в том, что, если смотреть на дело с позиций реалиста, это окажутся не журналисты, а убийца или люди мнимого отца. И неизвестно еще, кто из них хуже.

Сидеть в болоте, кстати, холодно. Уже сейчас я промерзла до костей и наверняка заболею, если, конечно, выберусь живой из этой переделки. Куртка не спасала от холода, а кашемировый джемпер пропитался грязью.

Надо идти. Не в ту сторону, куда ушли преследователи, и не к шоссе, где наверняка ждут люди Санева. Остается один путь – к поселку, который я видела на карте. Кстати, вопрос второй: можно ли отследить меня по телефону? Никогда не интересовалась такими деталями, но все же решила не рисковать. Аппарат я получила от мнимого отца. Почему бы тому не оснастить телефон каким-то средством для слежения? Вздохнув, я сунула телефон поглубже в грязь, прислушалась, не идет ли еще кто-нибудь, и с трудом поднялась на ноги.

Онемевшее тело подчинялось с неохотой, зато и боли в подвернувшейся ноге не чувствовалось – то ли травма оказалась пустяковой и уже прошла, то ли холод действовал не хуже анальгетика. В любом случае мне это на руку. Нужно спешить.

Прикрыв на миг глаза, я представила примерный путь в сторону поселка. Конечно, навигатор не показал детали дороги, и она может оказаться непроходимой, но кто не рискует, тот не выживает.

Продолжу отгрызать кусочки от своего слона.

Пока достаточно просто идти в нужную сторону так быстро, как только у меня получится. И, кем бы я ни была, пусть мне простятся мои грехи. Мне нужен всего лишь шанс выжить и попытаться разобраться с тем, кто я и что вообще здесь происходит.

Если бы кто-нибудь встретил меня сейчас, человека, без сомнения, хватил бы удар. Застывшая болотная грязь покрывала меня с головы до ног, делая похожей на чудовище, да и пахло от меня совсем не розами.

Вокруг был запущенный лес, поросший густым подлеском. Идти оказалось очень неудобно. Примерно через полчаса подвернутая нога снова заныла, но, к счастью, ничего особо серьезного, в целом, терпимо, а подобранная толстая палка еще улучшила дело – можно было на нее опираться и ковылять довольно резво.

Я не очень представляла, что стану делать, когда дойду. Очевидно, сначала нужно будет добраться до города. Обращаться в полицию не стоит – у того, кто назывался моим отцом, достаточно влияния. Наверное, лучше связаться с Ветровым (хорошо, что я помню наизусть его номер) и назначить встречу где-нибудь в людном месте, чтобы у меня оставался шанс сбежать, если и журналист играет не на моем поле. Самое плохое заключалось в том, что не нашлось людей, на которых я действительно могла положиться. Или они были, но я их не помнила… Как же неудачно, что я потеряла память!.. Хотя, в свете открывшихся обстоятельств, видимо, и не потеряла – ее меня лишили. Ударом по голове, препаратами – мало ли какие есть методы. Недаром добрый доктор ежедневно проверял, не возвращаются ли ко мне воспоминания. А еще давал таблетки… Для восстановления памяти, как он говорил. Но если им не нужна моя память? Да, вряд ли им бы хотелось, чтобы я все вспомнила. Значит, скорее всего, под видом лекарств меня продолжали одурманивать какой-то гадостью. Вот и от выпитого шампанского так быстро развезло – алкоголь и таблетки обычно плохо сочетаются.

Я должна была послушно играть свою роль и замещать дочь Санева после катастрофы на случай новых неприятностей. Хватит того, что она и так едва не пострадала по дороге из аэропорта.

А вдруг катастрофы с дочкой Санева вообще не было?!

Эта внезапная мысль заставила меня остановиться.

А ведь правда – эти сведения мне дали Санев и те, кто на него работают. Так какова вероятность, что они мне не лгали? Небольшая, если подумать. Но и Ветров, вроде бы, подтвердил ту версию.

Я села на землю и принялась счищать засохшую грязь. Отдохну минут пять – и дальше. А в голове все крутились мысли о том, куда же я попала…

Итак, допустим, дочери Санева угрожают. На нее даже совершена попытка покушения там, в Лондоне… Что делает Санев? Ищет подходящую девушку – МЕНЯ!!! МЕНЯ, не кого-нибудь! – бьет ей по голове в прямом или переносном смысле – и выдает за свою дочь, чтобы на нее, как на живца, поймать своих врагов.

В животе похолодело.

Версия выглядела убийственно убедительной.

Но дальнейшие перспективы внушали оптимизм еще менее. Допустим, цель достигнута. В идеале убийц ловят над моим еще теплым трупом, но что, если я буду еще жива? Заинтересован ли Санев в том, чтобы я выжила? Может быть, у него есть какое-то лекарство, которое отшибает память. Его вколют мне и отправят в дурку. Или даже не станут возиться с уколами. Зачем, если можно поступить проще.

Если они выбрали меня, а я даже не слишком похожа на Мику, у меня должны оказаться другие достоинства. Например, полное отсутствие родственников и друзей, которые станут меня искать и беспокоиться.

Это уже похоже на правду. Но так паршиво, что хотелось выть.

– Ничего, – пробурчала я себе под нос, яростно растирая больную ногу, – ничего, слона нужно есть по частям, а проблемы решать по мере поступления.

По крайней мере, одна хорошая новость у меня была: я до сих пор жива. Нет, даже две. То, что я перестала быть марионеткой в чужих руках, – не менее важно. Теперь я сама могу хотя бы отвечать за собственные поступки и не брать на себя груз прошлого той, которую звали Микой. А она ведь не вызывала симпатии у всех, кто ее знал. Хорошо, что она – это все-таки не я.

Я уже не ощущала холода и сейчас, стоило расслабиться, на меня навалилась тяжелая дремота. Хотелось получше устроиться здесь, под старым деревом, привалившись к шершавому стволу, и поспать. Совсем немного – всего полчасика. Глаза слипались, словно сами собой.

Всего лишь немного посплю, восстанавливая силы, и пойду дальше.

Мне просто необходим отдых после всех испытаний.

Где-то далеко чирикала птица, крона дерева шелестела, убаюкивающе поскрипывали ветки, а на ресницы, казалось, капнули волшебной сон-травы…

«Нельзя спать. Меня нагонят. Я замерзну – это ведь плохо, что мне не холодно. Вот смешно, если ко мне придет настоящая Мика и станет требовать отдать ее жизнь обратно. Интересно, а Денис знает? Что бы он сказал? Кто я на самом деле?.. Надо вставать… Вот сейчас сделаю усилие – и встану. Человек сам управляет…»

Я заснула, даже не заметив того.

Снилось мне, что я еду в странном поезде, окруженная странными людьми, и чувствую себя пешкой, не знающей правил игры…

Поезд Красноярск-Петербург – Санкт-Петербург, сентябрь, 1913 год

Денис Вербицкий подошел к ней сам, ближе к вечеру.

– Ну что, – спросил он, пользуясь тем, что гости салона слушали, как играет на пианино одна из пассажирок первого класса, – ехать осталось всего ничего. А уверены ли вы, что ваши проблемы останутся здесь, в поезде?

Лиза медленно покачала головой.

– То есть, будь вы менее гордой, то попросили бы у меня помощи для противостояния вашему милому дядюшке? – продолжал он, глядя на нее с вызовом.

Похоже, ему доставляло немалое удовольствие насмехаться над нею и наблюдать, как она себя поведет в той или иной ситуации.

– Вы хотите предложить мне сделку? – она нашла в себе силы посмотреть ему в лицо, словно ни в чем не бывало.

– Что вы, разве мы с вами на базаре? – он презрительно пожал плечами, и она тут же вспомнила, что ее отец как раз никогда не брезговал торговлей и составил на сделках немалое состояние. – Я хочу помочь вам.

– Зачем? – от невеселых мыслей Лиза, как ни странно, почувствовала себя сильнее.

– А нужны причины? Разве Библия не учит нас помогать ближнему своему? – холеная бровь Дениса насмешливо приподнялась. – Тем более, что я вас спас уже, можно сказать, дважды, а потому небезразличен к вашей дальнейшей судьбе.

– Тогда, возможно, вы дадите показания. Я должна буду связаться с батюшкиным поверенным. Сделаю это, как только приеду, – Лиза решила не спорить. Ведь он действительно нужен ей как единственный свидетель.

– Где вы будете жить в Санкт-Петербурге? – спросил он.

– У сестры моей матери, – Лиза назвала фамилию.

Вербицкий кивнул.

– Ну что же, вряд ли меня с радостью примут в ее доме, но вы всегда можете передать для меня письмо в гостиницу «Астория». Пошлите кого-нибудь с запиской, оставьте ее у портье, и я обязательно разыщу вас.

– Хорошо, – кажется, разговор был окончен.

Но Вербицкий вдруг прикоснулся к ее руке.

– Вот еще что, – он протянул что-то на ладони. – Этот медальон убережет вас от зла и предупредит об опасности.

Она нерешительно взяла протянутую вещь. Медальон был серебряный, судя по виду, старый, и представлял из себя кулон в виде глаза с радужкой, выполненной из бирюзы. Серебро местами почернело.

– Нет, я не могу принять этого, – Лиза попыталась вернуть подарок, но Вербицкий поспешно убрал руку.

– Вам нужна эта вещь, – ответил он. – Неважно, верите вы в амулеты, или не верите. Просто носите пока на себе.

– Но это же ваше…

– Я приду за ним, когда вам он больше не понадобится, – проговорил он, глядя ей в глаза.

– Спасибо, – больше ей нечего было сказать.

А он улыбнулся.

– Позвольте же теперь откланяться. И так слишком пренебрег своим долгом джентльмена и приличного человека, позволив вам так долго находиться в моем обществе. Да еще на глазах у всех, – он щелкнул каблуками и слегка поклонился.

Лиза хотела сказать, что ей неважно мнение всех этих людей, но не решилась. Это звучало как-то слишком интимно. Между ними и так много всего сложного, а нельзя забывать, что такой человек, как Денис Вербицкий, – ей не пара. Хуже всего, он сам не считает ее парой себе.

Сжимая в руке медальон, а он был теплым-теплым, почти горячим, девушка поспешила в свое купе, где, стоя перед зеркалом, надела подарок.

Он лег как раз в ложбинку между грудей, и отчего-то Лизе показалось, что она и вправду ощущает защиту. И сны этой ночью к ней приходили ласковые, успокаивающие.

Больше она с Денисом Вербицким до самого прибытия не разговаривала.

…Вокзал встретил их суетой. Тетушка приехать не могла, прислала за Лизой своего человека, который проследил, чтобы носильщик загрузил весь багаж.

Чуть в стороне девушка заметила Рагозина. Поймав ее взгляд, он поспешно подошел и, волнуясь, спросил, можно ли будет навестить ее, чтобы узнать, все ли в порядке.

– Да, конечно, – Лиза назвала тетин адрес. Ей не то, чтобы хотелось видеть Рагозина, однако следовало проявить хотя бы вежливость. Но видя, как его лицо мгновенно озарилось радостью, она едва ли не пожалела о своем поступке. Не получилось ли, что она дала ему надежду на что-то большее? А как же рыжеволосая красотка? Вернулась к Вербицкому? Сошла с дистанции?

А потом Лиза ехала к тетиному дому. В Санкт-Петербурге Лиза была давно и, конечно, с отцом. Теперь этот огромный парадный город, где девушка вдруг оказалась одна, показался ей чужим и если не враждебным, то совершенно равнодушным. «Не жди от меня помощи, – словно говорили его мостовые. – Ты думаешь, нам есть до тебя дело? – перешептывались серо-свинцовые воды Невы. – Посмотри на себя: ты – песчинка на ладони у великана, ты – никто», – вторили им парадные здания, с которых усмехались надменные кариатиды.

Лиза не спорила. Только медальон на груди грел, словно передавая ей силы.

Дом ее тети располагался на одной из центральных улиц и был, на Лизин вкус, тоже слишком помпезным и надменным – начиная от широкой лестницы и заканчивая огромными окнами, из-за которых в особняке было очень светло, а Лизе казалось, будто ее, как бабочку, поместили в стеклянную коробочку.

Тетя – располневшая, в темном платье, тоже слишком вычурном для дня, по мнению Лизы, встретила племянницу объятьями и восклицаниями, выражавшими сочувствие бедной сиротке.

– Что же ты совсем одна? – тетя недоуменно оглянулась, явно ища сопровождающих.

– Со мной была горничная, но она отстала, – ответила Лиза, решив пока не углубляться в рассказы. Тем более она слишком устала с дороги.

– Ну, проходи, проходи. Тебе покажут комнату. Располагайся. Можешь принять ванну. На стол подадут через два часа. Спускайся, – давала распоряжения тетя. – Афанасий Егорович на службе, Роман занят, так что пообедаем вдвоем, – сообщила она.

Тетин муж был чиновником довольно высокого ранга, а вот про сына, Романа, Лизин отец всегда говорил «паршивая овца». Лиза видела кузена всего пару раз, и он ей вовсе не понравился – мрачный, темноволосый, пропахший крепким табаком, он не сказал ей ни разу ни единого слова, кроме обязательного приветствия, впрочем, тоже оброненного словно бы с неохотой. Уж об отсутствии Романа она точно не переживала. Зато единственного взгляда на тетушку хватало, чтобы понять, что та как раз и переживает. Она фанатично обожала сына и, как слышала Лиза, потакала ему во всем.

– Спасибо, – девушка искренне поблагодарила тетю и поспешила воспользоваться гостеприимством.

Возможность принять ванную в нормальных условиях была весьма кстати.

Приставленная к Лизе горничная подала пушистое полотенце, помогла расчесать волосы и переодеться в скромное, как уже видела Лиза, по здешним меркам платье. Мнение подтвердилось за обедом, когда тетя оглядела наряд племянницы и, хотя удержалась от прямых комментариев, едва заметно покачала головой.

Конец дня не принес сюрпризов. На следующее утро тетя повезла племянницу в модный магазин, где заставила выбрать три новых платья, которые мастерицы тут же подогнали по Лизиной фигуре.

– Как похожа на мать, – говорила тетушка, глядя на племянницу, когда та появилась в фиалковом платье, смущенная откровенным фасоном и слишком глубоким вырезом. – Вижу, что ты засиделась у себя в Москве. Ничего, теперь я возьму все в свои руки. Вот увидишь, не пройдет и полгода, как мы выдадим тебя замуж.

– Но тетя…

– Не перебивай! – сердилась та. – Скажешь еще, что не хочешь замуж? Разве ты из этих… как их там, слово еще неприличное? Запамятовала. Суфретки что ли?

– Суфражистки? – давясь от сдерживаемого смеха, уточняла Лиза. – Нет, я не из них. Просто рано еще…

– Сейчас рано, а потом поздно будет. Я вижу свою задачу в том, чтобы найти подходящего жениха и благополучно выдать тебя замуж. Это мой долг перед покойной сестрой, царство ей небесное. Вот приоденем тебя… Принесите еще вон то розовое, с полосками, – поворачивалась она к продавщицам, – и будет совсем другое дело.

– Кстати, тетя, а как там Роман? Он сегодня придет? – Лиза уже усвоила, что лучший способ отвлечь тетю – спросить о сыне.

Он жил отдельно, снимая квартиру, насколько знала Лиза, только недавно окончил университет и ничем пока не занимался – присматривался.

– Он непременно заедет на этой неделе, как только у него появится возможность. В наше смутное и тяжелое время молодым людям очень нелегко, – тетя бросила укоризненный взгляд, словно обвиняла племянницу в том, что, родившись девушкой, та выбрала себе судьбу полегче. – Роман – очень впечатлительный и добрый мальчик. Знала бы ты, каким он был ласковым в детстве! Подойдет, обнимет, поцелует и скажет, как он меня любит. А какой нежный! Бабочку не обидит. Как-то увидел птичку с перебитой лапкой, так три дня плакал, никак не могла его успокоить!

Теперь можно было не волноваться: до самого вечера тетя только и станет говорить о своем милом мальчике. Прием сработал настолько хорошо, что от розового в полоску, уж какого-то совсем неприличного, платья удалось отвертеться.

Роман появился только на третий день пребывания Лизы в доме. И он совершенно не соответствовал образу милого ангелоподобного мальчика. Был угрюм и мрачен, на Лизу, как и прежде, едва взглянул. За столом ел быстро и лишь отмахивался от забот матушки, так и кружащей вокруг своего сокровища.

Они еще были в гостиной, когда горничная доложила о посетителе.

– Дмитрий Владимирович Рагозин.

– Кто это? – удивилась тетя.

– Это ко мне. Знакомый из поезда… – Лиза оглянулась на кузена и застыла. Роман казался поднятым из гроба мертвецом. Его лицо буквально позеленело, а пальцы, словно в судороге, вцепились в поручни дивана.

– Смотрю, вы, дорогая кузина, времени не теряли, – произнес он хрипло.

Лиза была искренне поражена внезапному участию кузена в ее судьбе. Видимо, эта мысль пришла в голову и тете, потому что она посмотрела на племянницу пристально и нахмурилась.

– Я рассчитывал на тихий семейный вечер, а у вас тут приемы, – проговорил Роман с нажимом. – Так и думал, что даже в родном доме не найти покоя. Если я здесь лишний… – он порывисто встал.

Горничная, так и замершая в дверях, стояла, не зная, что делать.

– Ступай. Скажи, что никого нет дома, – решила дилемму тетя и подскочила к сыну.

Лиза встала. Не то, чтобы ей хотелось видеть Рагозина, однако неожиданная сцена ее поразила.

– Если не возражаете, я поднимусь к себе, – произнесла она.

Никто не возражал. Только обернувшись на пороге комнаты, Лиза заметила, как кузен метнулся к окну, выглядывая что-то на улице. Нет, не похоже, чтобы он вдруг воспылал страстью к Лизе и приревновал ее. Дело в чем-то другом. Только в чем – вот вопрос.

Девушка поднялась к себе и прилегла на кровать, не боясь помять новое платье. И у этих родственников оказалось не намного лучше, чем у дядюшки в Красноярске. Правда, тетя пока не пыталась ее убить. «Попытается – если решит, что Роман в меня влюбился», – сказала себе Лиза и нервно хихикнула. Смешного, по правде сказать, тут вообще ничего не было. Больше всего ей хотелось, чтобы, наконец, разрешилась ситуация. Вчера ей удалось отлучиться из дома и дать телеграмму отцовскому поверенному, но ответ все еще не пришел, как и на предыдущую, отправленную с дороги. Плохо! Как же ей необходим хоть чей-нибудь совет.

Медальон на груди отозвался легкой волной тепла, словно успокаивал.

Пойти бы сейчас к Вербицкому, но ждет ли он ее?..

А на следующий день Лиза сидела в углу библиотеки. Отец не поощрял мечтаний и французских романов, однако сейчас такое чтиво оказалось единственным способом хоть немного отвлечься. Лиза как раз дошла до сцены появления главного героя, когда в библиотеке послышались шаги.

– Проходите сюда, – произнес голос тети. – Здесь мы можем поговорить спокойно.

Лизу за высоким креслом совсем не было видно, и она уже собиралась встать и заявить о своем присутствии, когда услышала смутно знакомый женский голос.

– Вы поймите, нет ничего невиннее, чем отправить сиротку помолиться за душу бедного батюшки. А дальнейшее вовсе от вас не зависит.

– Вы понимаете, что за бред вы говорите?! – в голосе тети звучало искреннее возмущение. – Она – дочь моей покойной сестры! Вы хотите, чтобы я обратилась в полицию?

– А вот это уже не в ваших интересах, – собеседница рассмеялась. – Вернее, не в интересах вашего сына.

Тетя молчала.

Лиза на своем месте тоже едва могла переводить дух. Теперь, если бы она даже очень хотела, она просто была не в силах подняться. Руки и ноги словно онемели, а грудь жгло огнем, грозя прожечь насквозь.

– Ваш сын заигрался. Не стоило ему ввязываться в политику, – продолжал тот же голос. – Можете верить, у нас имеются все доказательства. Мы проследили за его посыльным, ездившим как раз в Красноярск. Ваша племянница, кстати, тоже была там. Это совпадение? Неужели вы хотите, чтобы ваш сын погостил в Петропавловской крепости? Я слышала, там сходят с ума. Конечно, только те, кому вообще посчастливится выжить…

– Прекратите! – казалось, что тетя умирает, настолько слабым и больным был ее голос. – Вы – ужасная женщина.

– Это ваши последние слова? – в голосе посетительницы звучало торжество. – Ну, тогда я ухожу.

– Постойте! Обещайте не трогать Романа.

– Если вы исполните то, что от вас требуется. Этого немного. В конце концов, у нас есть к ней и другой подход… Но тогда, конечно, у нас не будет никаких оснований укрывать от полиции опасного преступника.

– Хватит! – крикнула тетя. – Замолчите! Я сделаю все, как вы хотите! Только убирайтесь отсюда!

– Вы – мудрая женщина…

Кажется, прошло целое столетие, пока Лиза смогла повернуть голову, чтобы из-за спинки кресла взглянуть на ту, что пришла купить ее никчемную жизнь.

Посетительница уже уходила, но из-под шляпки были видны ее рыжие волосы. Даже если бы Лиза очень хотела, она не могла забыть их хозяйку.

Скрипнула дверь…

А потом из библиотеки вышла и тетя.

Лиза осталась одна. Ее только что продали. Нет, она прекрасно понимала, почему тетя сделала такой выбор. В конце концов, у них никогда не было близких отношений, но все же на душе стало очень гадко. Есть ли вообще предел человеческой подлости?

Медальон на груди жег так сильно, что хотелось сорвать его и отбросить в сторону.

Опасность! Опасность! Опасность!

Глава 3

Кривое зеркало

Опасность!

Я проснулась от пронизывающей боли в груди.

Сунув за пазуху руку, нащупала там медальон, показавшийся раскаленным.

Онемевшие от холода пальцы обожгло болью.

Тело вообще едва меня слушалось. Кажется, я заснула и стала погружаться в анабиоз, как лягушка с наступлением зимы. Я вовсе не хотела спать и понимала, что делать этого категорически нельзя, но все же заснула.

Опираясь о ствол, с трудом поднялась на ноги. В голове немного прояснилось.

Сколько прошло времени? Неизвестно.

Возможно, преследователи уже близко.

Как хорошо, что боль разбудила меня. Теперь нужно заставить себя сделать шаг и идти.

Каждый шаг давался с большим трудом. Я подхватила палку и двигалась с таким усилием, что едва ли не слышала скрип костей и сухожилий. Но я все-таки шла.

Я не думала уже ни о том, куда, собственно, иду, ни о том, что будет дальше. Сейчас главное – просто переставлять ноги. Это легко. Обычная механическая работа. Одну ногу за другой. Шаг… еще шаг.

Пахло прелой листвой, и этот запах показался мне запахом смерти.

Насколько легче сдаться, упасть сейчас вот под этот куст, сверкающий ярко-алыми ягодами, и умереть. Но смерть не приходит мгновенно, да и могу ли я умереть сейчас, поддавшись тем, кто, не задумываясь, поставил на кон мою жизнь. Нет, мне нужно выжить. Выжить и узнать ответ.

И я шла. Когда идти стало совсем невмоготу, принялась подбадривать себя песнями, неизвестно откуда взявшимися в моей голове. «Орел шестого легиона, орел шестого легиона все так же рвется к небесам», – хрипло пела я себе под нос.

Не знаю, столько это продолжалась. В подобные моменты время перестает иметь хоть какое-то значение и способно растягиваться, как пружина под тяжестью груза.

Но, в конце концов, впереди появился просвет.

Сразу за леском, из которого я вышла, размещался огромный особняк, обнесенный высокой глухой оградой. Издали были видны только разноуровневые крыши дома, очевидно, принадлежащего людям весьма небедным.

Мне вдруг ярко представилось, как я стучусь к ним, вся в засохшей грязи, страшнее любого бомжа, и говорю: «Мне бы только вызвать такси», и из горла вырвался хриплый смех. Наверняка, нервный. Надо было так долго добираться сюда, чтобы попасть в элитный поселок. Сомневаюсь, что удастся до кого-то достучаться. Разве что охрана решит проверить, что за подозрительная личность объявилась. Но окажут ли мне помощь – вот вопрос.

Уж лучше бы прийти в какую-нибудь бедную деревеньку. Шансов, по-моему, оказалось бы больше. Пока я стояла, думая о том, что делать дальше, позади раздался легкий треск.

– Ну вот и все, – произнес голос, явно принадлежащий молодому мужчине.

Я медленно повернулась, чтобы увидеть лицо своего убийцы.

А он вдруг опустил оружие и недоверчиво уставился на меня.

– Лиза? Не может быть. Ты же умерла!

Он был симпатичным, но немного несуразным. Или это впечатление создавали растрепанные светлые волосы и измазанная куртка. Впрочем, хорошо еще, что я себя со стороны не видела – болотная грязь если и подходит кому, то только царевне-лягушке, которая взмахнет рукавом – и тут же станет красавицей.

Я не знала этого человека или, по крайней мере, его не помнила. Но он смотрел на меня так, словно и вправду узнал. Вариантов оказалось ровно два: или я действительно Лиза, почему бы мне не быть Лизой, раз уж я не Мика, или он ошибся и вот сейчас поймет свою ошибку и выстрелит.

– Не стреляй, – я подняла руки, как это делали в фильмах.

Но он уже шагнул ко мне, отшвырнув оружие, сгреб в объятья и прижал к себе, игнорируя угрозу испачкаться.

– Лиза! Ты жива! Я знал, что так и должно быть. Я видел тебя во снах.

Молодой человек, без сомнения, оказался совершенно ненормальным. Но пока он не собирался стрелять, не стоило его напрягать. Лучше соглашаться со всем, что он несет. Он все еще стискивал меня в объятьях и даже целовал в макушку. Может быть, я и вправду Лиза, но вот ни черта не помню. И он не вызывает у меня ничего, кроме настороженного опасения.

А он уже отстранился и всматривался в меня с явным узнаванием и облегчением.

Наверное, между нами что-то было.

– Как ты здесь оказалась? – он с подозрением посмотрел на дом. – Ты ее преследовала? Она скрылась там?

Мне снова захотелось истерически смеяться, ведь он со всей очевидностью имел в виду Мику. То есть опять-таки меня. Такое ощущение, что меня запихнули в дурацкое бессмысленное шоу и снимают теперь скрытой камерой. Лучше всего было бы подыграть этому чокнутому, но – увы, у меня недостаточно данных. Он охотится на Мику. Я, не Мика, это точно. Значит, можно рискнуть.

– Ты знаешь меня? – спросила я, на всякий случай положив ладони на его руки. – Я потеряла память и меня обманули, чтобы использовать в каких-то странных целях. Я даже не представляю, кто я и как меня зовут на самом деле.

– Ты шутишь? – искренне удивился он.

Я покачала головой и почувствовала, что на груди словно разгорается пожар. Больно. А еще тревожно. Как будто опасность оказалась совсем рядом и тяжело дышит в затылок.

Так наверняка и было. Ведь за мной шел еще как минимум мой бывший охранник. И не факт, на кого он охотится: на Лизу, на Мику или на кого-то еще.

– Сзади! – успела прошептать я.

И молодой человек меня понял. Резко пригнувшись, он схватил брошенное оружие и толкнул меня так, что я упала на землю.

Пока я падала, щеку обожгло горячим воздухом, а мой убийца, превратившийся в спасителя, выстрелил в сторону леса.

«Кажется, я сошла с ума, – думала я, инстинктивно закрывая голову руками. – А я сошла с ума. Какая досада». Такое ощущение, что я попала в фильм про мафию.

Молодой человек, называвший меня Лизой, укрылся за небольшим деревом. Не слышалось ни звука, словно все, что произошло сейчас, мне только приснилось. Может, никакого выстрела не было? Я посмотрела на светловолосого незнакомца. Он выжидал, направив оружие в сторону леса. Вероятно, противники сейчас прислушивались и присматривались. Тот, кто выдаст себя первым, наверное, проиграет. А моя судьба зависит от того, кто победит. Ближайший ко мне сумасшедший не представлял пока для меня угрозы, стреляли-то из леса. Передо мной встала непростая задача: что сделать, чтобы склонить чашу весов в нашу пользу?

Взгляд упал на палку, уже весьма выручившую меня в качестве дорожного посоха. Стараясь двигаться как можно медленнее и тише, я протянула руку, коснувшись неровной поверхности дерева. Можно было только надеяться, что мой сумасшедший успеет отреагировать и сделает это правильно. Вероятно, сейчас я совершаю огромную глупость, но тут уже не привыкать – в последнее время мне пришлось немало походить по самому краю. Меня травили, в меня стреляли, я побывала в автокатастрофе и вышла из всех этих переделок живой. Кто знает, может я – счастливица и мне просто тупо везет.

Пока подобные мысли крутились в моей голове, пальцы уже плотно сжимали палку. Ну, пора в очередной раз проверить везение.

Я дернула палку, теперь уже стараясь произвести как можно больше шума, и тут же в унисон прозвучали два выстрела, похожие на сухие щелчки. Палку выбило из руки, а со стороны леса донесся короткий то ли вскрик, то ли стон.

Молодой человек, затаившийся неподалеку от меня, метнулся вперед и укрылся за следующим деревом, ожидая выстрела, но его не последовало.

Снова воцарилось молчание, а меня начало знобить так сильно, что залязгали зубы. Даже неясно, принесло ли пользу мое безрассудство. Варианта два. Первый – убийца затаился в лесу и ожидает, когда мы наконец совершим промах. Второй – выстрел моего нежданного сторонника оказался точен, и мы попросту теряем время, а это чревато появлением людей Санева. Что делать?

Я проползла немного вперед, дотянулась до выбитой у меня из рук выстрелом палки и повторила прежний маневр.

Тишина. Такая пронзительная, что уши закладывает.

Возвращаемся к тупику: либо убийца выжидает, повторно не купившись на тот же трюк, либо ему уже не до нас. Знать бы наверняка! Но как узнаешь?

Дрожь постепенно проходила, прогоняемая разгоравшимся в груди спокойным теплом. Как будто кто-то давал мне знак, что все будет хорошо.

С трудом веря сама, что я это делаю, поднялась на четвереньки и замерла, ожидая то ли выстрела, то ли того момента, когда земля, вдруг начавшая вращаться, как на карусели, остановится и позволит перевести дух.

Земля остановилась, а выстрела так и не последовало, поэтому я осторожно поднялась на ноги.

Мой неизвестный сторонник оглянулся на шум и посмотрел на меня, как на сумасшедшую, а потом ринулся сквозь заросли туда, где был стрелок.

А я снова медленно осела на землю. Отпущенный запас наглости иссяк и желания видеть что-нибудь такое, от чего я потом не смогу спать, не было. Достаточно убитого шофера, который, возможно, станет являться мне каждую ночь.

Мой союзник вернулся довольно быстро.

– Ты как? – спросил он. – Не ранена?

– В палку, – я подняла палку, расщепленную пулей, и продемонстрировала ее недоумевающему собеседнику. – А тот человек…

– Убит, – в голосе не слышалось радости, скорее усталость и обреченность. – Даже не знаю, кто это.

– Хорошо тебе, – я невесело усмехнулась в ответ. – Ты не знаешь случайного человека, а я вот не знаю, кто я. Зато убитого, полагаю, что знаю. Высокий, плотный брюнет в камуфляже? Лицо с оспинами?

– Да, – молодой человек не сводил с меня взгляда.

– Так это Владимир, ближайший подручный Санева. Он меня охранял… До недавнего времени.

– Погоди, – мой собеседник затряс головой. – Ничего не понимаю. Тебя схватили и заперли?

– Ну… – я пожала плечами. – Примерно так. Посадили в золотую клетку, возили на приемы и в дорогие магазины… И называли при этом не Лизой, как зовешь ты, а Микой.

Он вздрогнул и дернулся.

– Что за бред? Ты хоть понимаешь, что несешь? Какая из тебя Мика?

– Вот и я поняла недавно, что никакая, – согласилась я. Наблюдать за ним было любопытно. Кажется, он искренне за меня переживал. – Это происходило, знаешь, как в глупой комедии: я открыла глаза – больница. Ничего не помню. Дальше все пошло весьма живо. Меня уверили, что я – Мика, а Санев – мой отец, увезли в большой красивый дом, приставили вот этого Владимира, который сегодня старался меня подстрелись.

– Бред, – покачал головой молодой человек. – Ничего не понимаю! Хотя… Если этот Владимир считал тебя настоящей Микой, он ведь был в курсе, когда и куда ты направляешься…

– А ты…

– Я – Дима. Ты меня совсем не помнишь? – он настороженно посмотрел на меня, а мне снова подумалось, что, вероятно, что-то между нами было.

Не хотелось обижать своего единственного, если не считать охочего до сенсаций журналиста Ветрова, союзника, но порадовать его узнаванием я не могла.

– Совсем, – я покачала головой, а в груди кольнуло беспокойство. Надо бы поторопиться. Что-то подсказывает мне, что времени остается все меньше. – Но мне кажется, скоро здесь будут еще гости. Может, пока пойдем?

– Сейчас, я на минуту, – он снова скрылся среди деревьев. Не уверена, что отсутствовал Дима минуту – мне ожидание показалось длиной в вечность. Наконец он вернулся, явно довольный.

– Ну, все, – он протянул руку, помогая мне подняться. – Вернемся к дороге. Там машина…

– И люди Санева, – закончила я. Возможно, что еще и журналисты, но кто же знает, какова сила современной прессы.

– Вот ведь блин, – выругался Дима сквозь зубы. – Влипли. Между молотом и наковальней, – он покосился на высокий глухой забор. – Не к Саневу же в гости лезть.

– Что? – мне показалось, будто я ослышалась.

– Говорю, что не на дачу же к Саневу лезть, – повторил он.

Я удивилась. Выходит, меня и вправду везли на дачу к Саневу. А туда стоило бы заглянуть, тем более, что мы оказались рядом.

– Давай заглянем, – предложила я.

– Ты точно совсем двинулась, – покачал головой Дима. – Хочешь, чтобы нас там прихлопнули?

– А у тебя есть предложение получше? Мне кажется, вариант неплох. Может, у него там машина в гараже стоит. В любом случае, если прятаться, то только там, где нас искать точно не станут.

– Ты, конечно, всегда была рисковая, но сейчас… – он замолчал.

Тем не менее мы двинулись вдоль забора. Возможно, мой план был и вправду глуп и мы сейчас лезли прямо волку в пасть, однако что-то говорило мне, что решение правильное. Возможно, единственно верное.

Через некоторое время в заборе показалась неприметная калитка с цифровым замком и отверстием для электронного ключа. Ну что же, план не сработал – код я не знаю, так что мы вряд ли сюда войдем.

Тем не менее я на всякий случай толкнула калитку. Закрыта. Никаких неожиданностей.

Дима нахмурился, полез в карман ветровки и вытащил две связки ключей. На одной из них нашелся ключ подходящей формы. Мой спутник поднес его к отверстию, и тут же послышался тихий писк, замок щелкнул.

– У тебя есть ключ? – удивилась я.

– Ну да, – он пожал плечами. – Вернее, был у этого… Владимира. Теперь у меня.

Выходит, он возвращался, чтобы осмотреть карманы убитого, и не зря. Мы вошли, и я не удержалась от восхищенного вздоха. Особняк оказался роскошным даже по сравнению с теми богатыми домами, которые мне уже доводилось видеть в моей новой жизни.

Главный вход с подъездной аллеей остался в стороне, отсюда виднелся лишь краешек. Зато перед нами лежал огромный бассейн в духе американских фильмов и сад, полагаю, разбитый по всем законам ландшафтного дизайна. Его украшали поздние цветы, посаженные по последней моде – словно случайно, вперемежку, и от этого газоны напоминали яркую палитру художника.

Дима неуверенно огляделся.

Вроде, никого не видно. Мы вошли через ход для персонала, не поднимали шума и, надеюсь, могли сойти для охраны за своих. Наверняка за таким участком и домом ухаживает множество народа.

– Пойдем, – я потянула своего спутника в сторону дома, думая, что, если за нами наблюдают, нельзя создавать ощущение суеты и неуверенности.

Но Дмитрий явно нервничал и то и дело затравленно оглядывался.

Под ногами скрипел гравий, и в этом звуке чудилось тихое ехидное хихиканье. Сад словно наблюдал за нами, выставив полчища увивших ограду пионообразных роз, раскидав по похожим на цветные ковры газонам поздние маки, лаванду, астры и еще множество цветов, названий которых я не знала.

– Как-то слишком уж легко, – пробормотал Дима, когда мы дошли до дома и уткнулись в стеклянную витражную стену.

Я задумалась. До этого меня вело нечто вроде интуиции, но сейчас она упорно молчала.

Мы прошли вдоль стены и вскоре наткнулись на одну из боковых дверей. И она оказалась не заперта.

– Это уже ни в какие рамки не лезет, – Дима сплюнул. – Тебе не кажется, что нас ведут?

Эта мысль приходила и в мою голову, однако остановиться я уже не могла. Только не здесь, на пороге места, где, возможно, наконец, раскроются все тайны.

Почему меня везли сюда? Что за странную игру затеял Санев? Что вообще происходит? Казалось, я умру, если немедленно не узнаю этого. Тем более, что теперь терять? Если за нами наблюдают, мышеловка захлопнется в любой миг. Здесь, в саду, мы уже во власти Санева. Так хотя бы попытаемся узнать.

Поэтому я, не отвечая, вошла внутрь.

Дима пробормотал что-то нецензурное, но двинулся за мной. Оставаться одному ему заметно не хотелось.

Мы попали прямиком в кухню, абсолютно пустую и стерильную. Я заглянула в гигантский холодильник. Он был девственно чист, если не считать выстроившегося на одной из полок ряда консервов. В шкафчиках обнаружились крупы, но все казалось оставленным давным-давно, посудомоечная машина стояла пустой, а застывшая посреди помещения огромная плита, размещенная на квадратном, выложенном кирпичом, островке, казалась скорее надгробным памятником. Да и не пахло едой – только лавандой и пылью. Похоже, кухней давно не пользовались. В доме никто не живет? Еще любопытнее.

Я заглянула в кладовку – ничего интересного. Другая дверь вела в холл, тоже абсолютно пустой и словно заброшенный.

Коридор заканчивался спускающейся на минус первый этаж лестницей и там, внизу, виднелась открытая, словно приглашающе распахнутая дверь.

– Туда, – я и не колебалась.

– Ты совсем чокнутая! – Дима схватил меня за плечо и с силой развернул к себе. – Что, скажешь, что даже не помнишь, что в эту историю мы ввязались из-за тебя?! Кто кричал о праведной мести! Кто рвался убить глупую и никчемную девчонку и даже поехал за ней в Лондон! Кто, наконец, был за рулем машины и кому снесло башку напрочь! После того, как ее автомобиль упал в кювет, тебе словно шлея под хвост попала! Ты гнала, как сумасшедшая, и сама вылетела с дороги! Я думал, что ты мертва!..

Он уже выкрикивал обвинения, не боясь привлечь внимание. Я слушала их, и кажется, слышала скрежет металла и ощущала на губах соленый вкус крови. И тени надо мной, и кушетка, к которой я пристегнута ремнями… Что-то такое я видела во сне. Вот, оказывается, как оно было на самом деле.

– Ты бросил меня.

Он отвел взгляд.

– Ты бросил меня там, на дороге.

– Я думал, ты мертва. Какая польза, если бы нас взяли тепленькими. С оружием и доказательством преступления.

Он по-прежнему не смотрел мне в глаза. Я усмехнулась. Что же, понятно, почему я его не вспомнила. Есть люди, которых просто не стоит вспоминать.

Осторожно, словно противное насекомое, я сбросила с плеча его руку и шагнула на первую ступеньку, ведущую вниз. Что бы там ни было, я дойду до конца.

– Чокнутая, – пробормотал сквозь зубы Дима. – На всю голову.

Я не ответила, просто продолжала спуск.

Мысли в голове стучали в такт шагам. Если этот Дима не лжет, а похоже, так и есть, мы с ним пытались убить дочь Санева. Выходит, я – потенциальная убийца? Я способна кого-то убить? Нет, думать об этом было нельзя – слишком дико, слишком страшно.

Чем ниже, тем холоднее становилось.

Что там? Погреб? Гигантский холодильник?

Дима не последовал за мной, но это вовсе неудивительно. Я не знала этого человека, внезапно возникшего в моей жизни и так же стремительно пропавшего. Он гнался за мной, считая, что я – это Мика. Выходит, все эти покушения на меня – его рук дело? А ведь у Санева забавное чувство юмора. Надо же было придумать: заменить свою дочь на ее потенциальную убийцу и наблюдать за тем, как происходит охота. Даже я в своем нынешнем положении могла оценить всю красоту шутки.

Светлый прямоугольник двери становился все ближе. Там, в помещении, горел неяркий, но все же отчетливый электрический свет и слышался негромкий гул работающего генератора. С каждым шагом становилось все холоднее, и вот я уже зябко ежилась, стоя на пороге не слишком большого помещения. Тоже абсолютно пустого, если не считать стоящего посреди металлического ящика.

Кажется, разгадка близко.

Я шагнула за порог, успев подумать, что попала в ловушку, словно глупая блондинка из фильма. Достаточно захлопнуть за мной дверь – и вот уже повторение растиражированной сцены, где герои заперты в огромной рефрижераторной, на ресницах оседает иней, а до смерти остается всего один эпизод.

Дима прав. Я и вправду окончательно сбрендила, потому что уже не боялась и просто шла, с каждым шагом приближаясь к разгадке.

Дойдя до металлического ящика и заглянув внутрь, я даже не удивилась. Наверное, подсознательно это я и ожидала увидеть.

Там, вытянувшись во весь рост, лежала красивая блондинка с абсолютно мертвым застывшим лицом. Та самая, которую я видела на фотографии, присланной Ветровым.

– Ну, здравствуй, Мика, – я усмехнулась. – Наконец мы встретились.

Она, конечно, не ответила, а за спиной послышались размеренные шаги.

Вот и следующий участник драмы. Зрители ждут, занавес поднят…

Настал момент истины.

Медленно, ведь спешить мне теперь было абсолютно некуда, я обернулась…

Санкт-Петербург, сентябрь, 1913 год

Темно-серое небо, снег в лицо и пронизывающий насквозь ветер, от которого не спасает даже теплое меховое пальто. Город словно невзлюбил ее с первого взгляда. Экипаж, нанятый для поездки, ждал ее возвращения, а Лиза все не решалась подойти к сияющим дверям гостиницы, на вывеске которой красовалось название «Астория». Здание было совсем новым и помпезным. Кажется, когда Лиза приезжала сюда с отцом, на этом самом месте находилось что-то другое – не такое масштабное. Вглядываясь в красноватый гранит стен, Лиза думала, что на них словно запеклась кровь.

Вздрогнув от нового порыва ледяного ветра, девушка сжала зубы и направилась ко входу. Окажись здесь отец, он бы обязательно что-нибудь придумал.

Тем временем швейцар услужливо распахнул перед ней дверь, и Лиза с некоторым облегчением шагнула внутрь.

Холл был большим и тоже помпезным. Дорогой ковер под ногами, мраморные полы, свисающие с потолка массивные люстры, декорированные под старинные канделябры с вздымающимися вверх свечами, украшенный лепниной потолок, колонны, растущие в кадках пальмы и, конечно же, расторопный персонал, тут же оценивший и внешний вид гостьи, вполне соответствующий статусу заведения, и отсутствие багажа.

– Чем могу помочь? – молодой человек в гостиничной форме торопливо подскочил к ней.

– Я хотела бы увидеть Дениса Константиновича Вербицкого, – быстро, словно боясь передумать, проговорила Лиза.

– Что ему передать?

– Я подожду, – уклончиво ответила она. Лучше, если в гостинице не узнают ее имени. Отцу бы не понравилось, он считал такие места средоточием пороков. «Чем больше блеска, тем меньше толку, – любил повторять он. – Запомни, Лизонька, мишура нужна для того, чтобы скрывать всякую неприглядность». Отец был прав. Его слова подтвердились хотя бы в доме у тети.

Лизу проводили к дивану, и она приготовилась ждать. Время тянулось невыносимо. Интересно, Вербицкий вообще здесь? Сидеть на месте было решительно невозможно, и Лиза принялась расхаживать по холлу.

Она подошла к самой лестнице, и тут услышала шаги. Стукнул каблучок – спускалась дама. Следом за ней, с разницей в несколько шагов, шел и Денис. Лиза медленно отступила за колонну и затаила дыхание.

Они были так близко, что девушку обдало сладким запахом духов, от которых в горле запершило. Быстрые женские шаги поцокали дальше, а рядом послышался голос Вербицкого:

– И кто меня спрашивал?

– Там, на диване, дама… – портье растерянно замолчал.

– Неужели? – в голосе молодого человека зазвучала знакомая насмешка.

– Она только что была там…

Лиза изо всех сил зажала руками рот, чтобы не закричать. Сердце учащенно билось. Так страшно ей не было даже в тетушкином доме. Тогда у нее еще оставалась надежда, погасшая лишь теперь.

Зачем рыжая красотка приходила к Денису Вербицкому, вопросов не вызывало.

– Нет, говорят, она не выходила… – бормотал между тем портье.

– Правда? – Вербицкий снова усмехнулся. – Мне кажется, ваш отель еще слишком молод, чтобы иметь собственных призраков и легенды об исчезающих дамах. Если ваше приведение снова объявится, вы знаете, где меня найти. Только позаботьтесь о том, чтобы впредь не беспокоить меня зря.

Он ушел, а Лиза еще некоторое время стояла за колонной, пока на нее едва не наткнулся мальчишка, тащивший огромный чемодан.

Его появление словно привело девушку в чувство, и она поспешила к выходу.

– Постойте, – окликнул ее кто-то из персонала, но Лиза, конечно, не стала ждать.

Забыв об оставленном экипаже, она миновала площадь и обнаружила себя уже на набережной.

Темные воды Невы усиливали мрачность неба, а белые снежинки, ложащиеся на чугунные перилла, напомнили о снеге, который падал на гроб отца. Кажется, все кончено. Может, просто броситься в эту холодную воду? Не чувствовать, не думать, не знать. Как жить, если вокруг только ложь и предательство?

Тихий плеск волн, бившихся о гранитный парапет, успокаивал, обещал забвение. «Я не предам, – шепнула ей Нева. – Доверься мне, и тебе больше не будет больно, не будет страшно. Доверься мне – я укачаю тебя на руках, прижму к груди, согрею и успокою. Не бойся, все случится очень быстро, ты даже не заметишь. Только доверься!»

Лиза медленно сделала шаг. Теперь она уже и вправду не ощущала ни холода, ни страха. Она не замечала людей, не слышала их голосов. Весь мир сузился до ласковой колыбельной, заполнившей вокруг себя все пространство. Лиза шла на голос реки, как моряки на голос легендарных сирен. Еще пара шагов…

Она пришла в себя от ужасной боли. На груди горело, словно там разожгли костер. Сунув пальцы за воротник пальто, Лиза нащупала под платьем медальон, данный в поезде Вербицким. Даже через ткань медальон казался нереально горячим. Она судорожно попыталась сорвать его с шеи, однако никак не получалось…

– Елизавета Петровна?

Лиза поспешно отвела руку и подняла взгляд. Напротив неловко переминался с ноги на ногу Дмитрий Рагозин.

– Я приходил к вам дважды, но вас не было дома… Или… – он покраснел, глядя на нее.

– Что? – Лиза с трудом сообразила, что молодой человек решил, будто она не хочет его видеть. – Ах нет, я рада нашей встрече…

И вправду река – это не выход. Если пытаются загнать в угол, нужно бороться. Отец поступил бы именно так. Пусть враги скрывают свою неприглядность за мишурой парадных одежды и красивых, ничего не значащих слов. Она еще поживет. Им назло. Пусть дядя не спешит торжествовать.

– Очень рада видеть вас, Дмитрий Владимирович, – повторила она. – Мне как раз необходима помощь.

– Я сделаю для вас все, – он смотрел на нее преданно, как послушная собака. Жаль, что Лиза ничего не чувствовала к этому голубоглазому красивому, но какому-то словно слегка нелепому юноше. – Пойдемте, Елизавета Петровна, вы совсем замерзли…

Она кивнула, хотя по-прежнему не ощущала холода. Можно ли бояться стужи, если она уже пробралась внутрь тебя и покрыла изморозью сердце?

– Есть хорошее место, где можно выпить горячего чаю и поговорить. Там никто не помешает… Знаете, Елизавета Петровна, уже и не думал вас встретить, – частил Дмитрий.

Она слушала, иногда равнодушно кивала, а слова, скованные первым морозцем, падали к ногам звенящими льдинками, на каждой из которой словно было выбито слово «вечность».

Глава 4

Ход ферзем

– Явилась посмотреть на свою могилу? – усмехнулся Денис.

Он стоял передо мной, одетый в простую черную толстовку с капюшоном и черные джинсы, и был, как всегда, невозможно красивым.

– Молчишь? А как же посмертное слово, Мика? Мика? Или мне стоит обращаться к тебе как-то иначе? – он говорил сухо, так и казалось, что щелкает затвор, выпуская в меня обойму слов, ранящих не хуже пуль.

– Я не Мика. Вот – Мика, – я кивнула на лежащую в ящике девушку. Очевидно, над ней хорошо поработали санитары морга, наводящие на труп макияж. Только по слишком густому гриму было заметно, что лицо покойной, очевидно, пострадало.

– Значит, ты все-таки не Мика, а ведь пыталась убедить меня, будто в детстве мы играли в одной песочнице. Нехорошо лгать, – он смотрел мне в глаза, и от этого взгляда пробирали мурашки.

– Я не лгала, – возразила я, упрямо наклонив голову и отвечая ему взглядом исподлобья. – Я просто потеряла память.

– И злой Санев использовал тебя в закрытую? – уточнил Денис слегка скептически.

– Ты догадливый… Но, видишь ли, если ты собирался убить меня, чтобы отомстить Саневу, у тебя ничего не выйдет. По крайней мере, в плане мести.

– Ты права, – Денис кивнул. – Но мы все равно подготовим ему небольшой сюрприз. Знаешь, что он использовал тебя как приманку?

– Уже не новость. Слышала вчера по телеку, – парировала я, поддерживая его тон. Единственно, что портило ситуацию, это лязгающие зубы. Не от страха лязгающие, а от холода. Если Денис преспокойненько стоял в своей толстовке, то мне требовались значительные усилия, чтобы не трястись.

– Пойдем, – он поманил за собой, направляясь к выходу, и спокойно повернулся спиной, не ожидая с моей стороны ничего плохого.

А я и не могла ничего ему сделать, при всем желании. Во-первых, под рукой не было ничего тяжелого, чтобы ударить его по голове, а во-вторых, снаружи наверняка ждали его люди. Не в одиночестве же Денис проник на дачу своего старого врага. Наверняка у него есть план и возможность действовать.

– Скажи, а этот ненормальный Владимир на тебя работал? – спросила я, когда мы выходили из ледяного подвала.

– Кто? – Денис так искренне удивился, что я махнула рукой – проехали, – очевидно, что нет, видно, у того были собственные интересы. Да, любят Санева, что и говорить.

Тем временем Денис закрыл дверь.

– Она была открыта специально для меня? – уточнила я на всякий случай.

– Ага, – он кивнул. – Заметили вас на камерах и приготовились к встрече. Двери открыли, собак убрали… Кстати, – он оглянулся на меня, – могла бы сказать «Спасибо». Хотя бы за собак – они здесь свирепей нильских крокодилов.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я и огляделась. – А где Дима?

– Ребята с ним беседуют, – махнул рукой Денис. – Твой Дима – бесценный источник информации.

– Мой? – я хмыкнула. Выбравшись из морозилки, я слегка приободрилась. – Я его сегодня сама впервые увидела. По крайней мере, на моей памяти.

– То есть получается, – Денис развернулся ко мне, – тебя использовали как наживку, и до недавнего времени ты об этом даже не догадывалась?

– До сегодняшнего дня, – уточнила я и добавила: – День очень длинный.

– Это точно, – он кивнул. – И что собиралась делать дальше?

Вот тут хорошо бы знать его собственную позицию и его планы. Можно ли ему доверять? Наверняка, нет. Слишком он идеальный. И красавец, и враг подлого Санева… В общем, слишком хорош, чтобы быть правдой. Я уже, кажется, убедилась, что все блестящее – ложно. Мишура всегда нужна для того, чтобы скрывать неприглядность. Поэтому я постаралась посмотреть на него как можно нахальнее.

– А я уже сделала то, что хотела, – заявила я, радуясь тому, что дрожь унялась, а голос звучит гораздо увереннее, чем прежде. – История – уже в прессе. Они любят такие скандалы.

В кармане у Дениса пикнул телефон. Молодой человек посмотрел на экран, затем провел по нему пальцем, читая какую-то информацию.

– Значит, Лиза, – проговорил он, снова поднимая на меня взгляд. – А ты понимаешь, Лиза, что никому ты живая не нужна. Саневу нужно предъявить труп своей дочери и ее убийц. Твой, – он насмешливо покосился на меня и повторил: – Твой Дима слишком труслив и предпочтет, чтобы неприятность случилась с тобой, а не с ним. Конечно, пресса с удовольствием выстроит из этого материала хороший скандал… Но ты, возможно, об этом уже не узнаешь.

– По логике, я вообще давно должна была умереть, – я равнодушно пожала плечами. – Но не умерла. Как заговоренная.

– Знаешь, – Денис вдруг оживился. – В моей семье есть легенда, будто давным-давно, еще до революции, был у нас особый амулет, способный предупреждать своего владельца об опасности и ограждать его от смерти. Но старший брат моего прапрадедушки отдал артефакт какой-то девушке, в которую влюбился до безрассудства, хотя до этого все знали его как здравомыслящего и даже циничного человека. Сейчас бы его назвали авантюристом…

– И что случилось дальше? – Я не спешила. Почему бы не послушать семейную легенду.

– А дальше, как это часто бывает в семейных историях, все очень туманно. Наш влюбленный авантюрист погиб, спасая свою возлюбленную.

– А она? Она осталась жива? Ее защитил ваш волшебный амулет?

– Очевидно, – он пожал плечами. – Истории Ромео и Джульетты тут не получилось. Но амулет пропал. Думаю, она позабыла о несчастном возлюбленном, вышла замуж и была счастлива… Более или менее, учитывая последовавшие за этим события – революция, война…

– Ну, у нее был волшебный амулет, так что ей нечего было бояться, – отшутилась я, ощущая на груди слабое, но ровное тепло. Знать бы, Денис заговорил об этой истории случайно или ему откуда-то известно о той странной вещице, что висит сейчас у меня на шее? Может, это вообще какой-то психологический эксперимент или реалити-шоу? Что, если на нас сейчас пялятся миллионы телезрителей, делая ставки, как именно я поступлю?

– Может быть, – он равнодушно пожал плечами. – В любом случае, это просто семейная легенда. Обычная сказка. Я не верю в сказки, зато верю в человеческую подлость и в желание урвать что-нибудь для себя.

– Да ты циник, прямо как твой дальний родственник, – усмехнулась я. Если все это шоу, а сентиментальные телезрители делают ставки на то, что сейчас я сорву медальон с шеи и отдам его Денису, а потом мы зарыдаем друг у друга в объятьях, они просчитались. Ничего подобного.

У Дениса снова пискнул телефон.

– Ага, последний акт Марлезонского балета, – проговорил молодой человек, взглянув на экран. – Вот и Санев. Как говорят твои друзья-журналисты: очные ставки, скандалы, интриги, расследования.

– А ты не боишься, что он тебя убьет? Ты же влез на его территорию? – поинтересовалась я, невольно коснувшись медальона кончиками пальцев.

– А ты за меня беспокоишься? – не задержался с ответом Денис. – Очень приятно, конечно. Но заверяю тебя, что умирать я не планирую. Самое интересное мы уже выяснили, так что пора исчезнуть с горизонта событий.

Плечистый молодой человек ожидал нас у двери в кухню, откуда мы с Димой проникли в дом. Дмитрий был тут же и при виде меня виновато опустил голову.

– Поторопитесь, если, конечно, не хотите встретиться с разгневанным хозяином поместья, – сказал Денис, придерживая для меня дверь.

Я молча вышла. Похоже, что я изначально интересовала его только как пешка в их разборках с Саневым. И Денис собирался меня использовать ровно так же, как это делали другие.

Мы прошли через сад, и в этот момент мне показалось, что на дорожке мелькнула черная молния. Всего секунда – и Денис оказался на земле, а на груди у него стояла поджарая черная собака, весьма недвусмысленно фиксируя его горло.

– Что за нафиг? – выругался приспешник Заревского. – Мы же их заперли!

В этот миг из кустов прыгнула вторая собака – точная копия первой, и молодой человек тоже оказался на земле, взвыв от боли, – челюсти собаки сомкнулись на его руке, которой он попытался защититься.

– Бежим! – Дима дернул меня за рукав и потянул к выходу. – Лиза, уходим!

Первый шаг за ним я сделала по инерции, но потом оглянулась.

В груди отчаянно пекло. У меня было чувство, словно вот сейчас я совершаю самую большую ошибку.

– Бежим, не теряй времени! – Дима снова потянул меня за руку, но я вывернулась. – Ты чокнутая, Лиза?

Я посмотрела на Дениса. Даже находясь в таком тяжелом положении, он все равно умудрялся смотреть на меня насмешливо и с явным любопытством, словно наблюдал за происходящим из удобного кресла в первом ряду зрительного зала.

– Уходи, – проговорил он одними губами. Нависшая над ним собака угрожающе зарычала и сильнее сжала челюсти.

Я снова оглянулась на Диму. Он был испуган и растерян.

– Уходи, пока не поздно. А я остаюсь, – произнесла я четко.

И он побежал.

Не скажу, что такое послушание меня обрадовало, но вполне можно было ожидать чего-то подобного. Готова спорить, что он бросал меня и раньше, а предавший единожды обязательно поступит так и в следующий раз. Наверное, просто не следует предъявлять слишком высокие требования – просто есть слишком слабые люди, они – не герои по своей сути. Иногда они способны на отчаянные поступки, но в трудный момент обязательно дрогнут и отступят. Почему-то мне казалось, что Денис не такой.

– Уходи, – просипел Денис, не отводя от меня взгляда.

Я опустила ладонь на медальон. От него снова исходило тепло, но на этот раз оно казалось успокаивающим.

А на дорожке уже слышались шаги.

– Ну, что же тут происходит? – человек, которого я еще недавно считала своим отцом, вышел из-за кустов и удовлетворенно оглядел представшую перед ним картину. – Денис. Решил заглянуть в гости, мальчик? Знаешь, как же я рад тебя видеть! Молчишь? И правильно. Мои собачки не любят болтливых… И ты здесь, – он посмотрел на меня и покачал головой. – Не сбежала. Такая добрая. Совсем не похожа на Мику. Ты ведь уже все знаешь?

В горле запершило. Неясно, в какое чудо я верила, но получить из его уст прямое подтверждение того, что меня использовали вслепую, было больно.

– Зачем? – только спросила я. Голос едва меня слушался.

– Ну… – Санев закурил. – Понимаешь, моя дочь погибла, а я не был уверен, что доберусь до всех ее убийц. Неподалеку от места преступления нашли тебя, и тогда я придумал прекрасный план – подобрать первую более-менее подходящую по возрасту девочку… Никто здесь не видел подросшую Мику. Что, если выдать тебя за нее, убедив всех, что покушение прошло неудачно, и поймать злодеев на живца? Специальный состав повлиял на твою память, а пока ты была без сознания, мы навели справки и поняли, что ты подходишь. Правда, ты не слишком походила на Мику, – Санев выдохнул клуб дыма, и я закашлялась. – Пришлось тебя покрасить. И держать поблизости доктора, чтобы он контролировал твою память.

Я кивнула. Выходило логично. Получается, добрый доктор не лечил меня, а напротив, тщательно отслеживал возможные улучшения, да и колол мне, полагаю, вовсе не безобидные укрепляющие, а какую-нибудь дрянь. Как я уже и предполагала.

– Так о чем там я? – Санев удовлетворенно оглядел поверженных противников. – Признаюсь, что Володя, мой охранник, меня весьма удивил. Чуял, что предатель рядом, но не подозревал его, пока не получил превосходные доказательства. Ну, подумаешь, переспал с его женой, с кем не бывает, а он окрысился, пасть на меня разинул. А вот этого, – он пнул ботинком Дениса, – я очень ждал.

– Я не трогал твою дочь, – прохрипел Заревский. – Хотя она еще та сука.

Собака снова зарычала и сильнее сжала челюсти.

– Верю, – Санев отшвырнул сигарету. – Знаешь, я тебе верю. Но что делать, если обстоятельства сложились даже лучше, чем я думал. Мне повезло не только добраться до убийц… Кстати, – он снова посмотрел на меня. – Твой приятель не ушел далеко. Его уже взяли… Так вот, сегодня у меня счастливый день. И убийцы на блюдечке с голубой каемочкой, и давний друг. Помнишь, Денис, я говорил тебе о слиянии, а ты даже слушать не стал. Твой отец оставил тебе весьма жирный кусок, а ведь мы с ним начинали вместе. Не стоило делить бизнес… Но ничего, теперь все образуется. Видишь ли, дело было так, – Санев хищно улыбнулся. – Ты убил мою дочь, а мои охранники убили тебя, застав на месте преступления. Нехорошо, конечно, я очень на них разозлился, да что уж поделаешь…

– Вы ненормальный, – выдохнула я. – Неужели думаете, что это сойдет вам с рук?

– Конечно сойдет, – Санев пожал плечами. – Свидетелей не будет, а нужные люди – на моей стороне. Говорю же: повезло мне сегодня – получу двойную выгоду.

Он смотрел на меня так, что было понятно: я уже списана со счетов. Свидетелей не будет – значит, меня убьют. Ничего неожиданного. Жаль только, что все получилось так глупо. Ну почему я не догадалась о том, что происходит, раньше? Санев, конечно, мастер притворства, но Анна даже не скрывала, что я ей – не родная дочь. И фотографии… Как я могла пропустить фотографии?! Об альбомах забыли в спешке, и где-то на их страницах была настоящая Мика. Если бы я просмотрела альбомы раньше, у меня появился бы шанс… Поэтому Анна испугалась, когда увидела меня с альбомами, именно после того вечера они вынули фотографии с настоящей Микой.

– А как же Оливия? Вы сказали, что она – моя подруга, я ей звонила…

– И она подыграла тебе по нашей просьбе, – охотно объяснил Санев. – Правда, интересно получилось? Кстати, оказалось любопытно за тобой наблюдать. Такая испуганная, растерянная. Сразу видно, что привыкла жить в грязи. Разве моя Мика такой была? Анна, правда, боялась, что я тебя в койку затащу, но я же не дурак, чтобы дела с удовольствиями смешивать.

– Вы не дурак, вы – подонок, – слова сами вырвались из моей глотки. Хотя что уж тут терять, если меня все равно убьют. Жаль, что журналист, к которому я обратилась, подвел. Сюда бы сейчас прессу – получили бы первосортный материал.

Я понимала, что выхода нет. Наверное, отсюда я и черпала силы. Безнадежность тоже иногда помогает удержать лицо. Понятно же, что даже если я стану рыдать и просить о пощаде, Санев только посмеется. А значит, и не стоит унижаться.

– Храбрая девочка, – Санев покачал головой. – Скажи ведь, какая ирония судьбы: то, что именно тебе пришлось заменить мою дочь и послужить приманкой. У нас было немного времени, и тогда мы еще не знали, что ты связана с этим делом, а Лера – твоя подруга. Забавное совпадение. Судьбоносное, я бы сказал… Но что-то мы заболтались. Пора заканчивать наш маленький спектакль. Так же, друзья?

Я промолчала. Смерть опять подошла ко мне слишком близко. Вернее, все это время она кружила надо мной, выжидая, когда настанет благоприятный момент. И вот он настал. Как раз тогда, когда мне категорически не хотелось умирать. Когда у меня, наконец, появился стимул жить.

Санкт-Петербург, сентябрь, 1913 год

Она говорила сбивчиво и, как ей самой казалось, непонятно. Смерть отца, дядя, попытка отравления в поезде, предательство тети… Только про Вербицкого Лиза не упомянула – слишком болезненно.

Рагозин слушал ее внимательно, кивал и хмурился.

– Знаете что, Елизавета Петровна, – сказал он, когда девушка закончила путаный рассказ, – сейчас возвращайтесь к тете, я провожу. А завтра в четыре выходите из дома. Я найду квартиру, где можно будет вас спрятать. Поедете со мной.

– Мне нужно добраться до семьи поверенного моего отца, – Лиза посмотрела на Дмитрия через грязный дощатый стол и стиснула в руках щербатую кружку с чаем.

В заведении, куда Дмитрий ее привел, было дымно и шумно. Лиза никогда раньше не посещала подобные места, зато здесь на них не обращали внимания – компания в углу методично напивалась, группа студентов обедала и громко обсуждала какой-то случай в университете.

– Я спрячу вас и сообщу им. Вы дадите адрес, – предложил Дмитрий.

– Хорошо, – Лиза кивнула. Все же ей повезло, одна удачная встреча в ее жизни была.

Она вернулась в тетин дом и, сказавшись больной, удалилась в свою комнату. В голову настойчиво лезли мысли о Денисе Вербицком, но Лиза отгоняла их прочь.

Наверное, мысли обладают способностью к материализации, потому что вечером горничная принесла ей карточку и сказала, что ее дожидается в гостиной молодой человек. Денис Константинович Вербицкий собственной персоной.

Пришлось вновь ссылаться на болезнь. И только отвернувшись лицом к стене, Лиза сообразила, что не вернула подаренный медальон. Стоило отдать его дарителю через горничную, но было слишком поздно.

«Ничего, – решила Лиза, – отправлю потом почтой».

Примерно за час до назначенного Дмитрием времени неожиданно пришла тетя. Выражала беспокойство слабым здоровьем племянницы и… рекомендовала съездить на богомолье – и за отца помолиться, и свою душу облегчить.

Если бы Лиза не подслушала тот разговор в библиотеке, девушку, несомненно, тронула бы такая забота, а сейчас она смотрела на тетю и думала о том, есть ли у той душа? Разве можно живым человеком жертвовать и на верную смерть его отправлять? Конечно, собственный сын для тетушки дороже всех на свете, но ведь нельзя же так не по-человечески!

Где-то в глубине души тете, очевидно, было стыдно, потому что она избегала смотреть в глаза племяннице, а руки ее постоянно двигались – то покрывало разгладят, то занавеску поправят.

– Хорошо, – сказала девушка, желая прервать этот тягостный разговор, тем более, что с каждой секундой приближалось назначенное время. – Спасибо за заботу, обязательно поеду.

– Вот завтра с утреца можно и в путь пускаться. Есть вблизи города одно хорошее место, намоленное. А ты бледная такая, – тетя, кинув быстрый взгляд в сторону Лизы, покачала головой.

– Спасибо за вашу ласку и заботу, – проговорила девушка в ответ, и тетя, смутившись, пробормотала что-то вроде: «Ну, с Богом, выздоравливай», и поспешно вышла из комнаты.

Лиза перевела дух. На груди теплился медальон Вербицкого, и, коснувшись его, девушка почувствовала облегчение, словно получила поддержку от друга.

– Спасибо тебе, Господи, за милость твою, – Лиза широко перекрестилась. – И прости мне все грехи мои, вольные и невольные.

Молитва была не канонической, но Лиза всегда считала, что главное – молиться искренне, от всего сердца, тогда Господь и услышит.

Пора было выходить. Не прибегая к услугам горничной, она оделась потеплее и вышла из комнаты.

Она покидала этот дом налегке и с легким сердцем. Больше ничего ее здесь не держало.

Девушка спустилась по лестнице, велела подать пальто.

– Пойду подышу свежим воздухом. Передайте тетушке, что скоро вернусь, – сказала она горничной и вышла за дверь.

Воздух свободы оказался обжигающе холодным, и Лиза закашлялась.

Где же Рагозин? Она оглянулась и тут же заметила его.

– Здравствуйте, Елизавета Петровна. За мной, пожалуйста, – он подал ей руку, помогая сесть в экипаж с поднятым кожаным верхом.

Рука Дмитрия подрагивала, видно, и ему было неспокойно от этого приключения. Ничего, когда все закончится, Лиза его отблагодарит. Как-нибудь скрытно, он ведь, небось, от денег из гордости откажется, но ничего, найдется способ сделать так, будто она к этим деньгам и непричастна.

Тем временем извозчик уже погонял лошадей.

Рагозин молчал, откинувшись на спинку, да и Лизе не хотелось разговаривать. Закрыв глаза, она словно отрешилась ото всего мира. «Может, уйти в монастырь? – мелькнула мысль. – Все равно счастья от этих проклятых денег не будет. Хоть бы их вообще не было!» Тут же душу кольнуло раскаяние – ведь не с неба упали эти капиталы – отец ночей не спал, сам всем заправлял, чуть что – срывался с места и ехал туда, куда звали дела. Может, и умер он так рано из-за этих денег… «Нет, – решила Лиза, – если выживу, отдам церкви, пусть в память отца собор построят. Оставлю себе только что-нибудь на проживание – и достаточно».

Ей вдруг представилось, как она живет себе в маленькой скромной квартирке, совсем бедно – обходится без горничной, одной кухаркой, сама поливает цветы и стирает пыль с клавиш рояля…

Картинка получилась такой милой, что Лиза едва не расплакалась от умиления.

Из грез ее вывело жжение на груди.

Резко распахнув глаза, Лиза попыталась понять, что происходит. Наемный экипаж ехал слишком быстро, а Рагозин все торопил извозчика.

– Боюсь, нас преследуют, Елизавета Петровна, – сказал Дмитрий, нервно оглядываясь.

Лиза тоже выглянула в окошко. Так и есть: всадник. Еще далеко, но скачет быстро, вероятно, гонясь за ними. Сердце забилось где-то у горла.

Тетушка! Наверняка она поняла, что добыча сбежала, и послала погоню.

К счастью, ямщик, знавший эти окраины, повернул куда-то и, когда они снова выбрались на дорогу, преследователя не было.

Дмитрий отер со лба пот и посмотрел на Лизу.

Ее поразили его глаза – в них через край выплескивалось отчаяние. Разве не ушли они от погони?

– Я виноват перед вами, – пробормотал Рагозин, пока копыта бодро отстукивали по дороге. – Это я в поезде вашу горничную выпустил… Она узнала мою тайну и грозила, что все выдаст… – он запнулся и искоса посмотрел на нее. – Простите меня, Елизавета Петровна!

– Бог простит, Дмитрий Владимирович, – отозвалась она. Вот как, оказывается, все случилось, а она гадала, кто же помог Наташе. – И где она сейчас?

– Не могу знать, – он отвернулся. – Сошла на станции. И пусть бы с ней… – Дмитрий тяжело вздохнул.

А Лиза посмотрела на его руки, теребящие отвороты пальто, беспрестанно двигающиеся руки. Совсем как у тетушки, когда та пришла уговаривать племянницу на поездку в монастырь…

Совсем как у тетушки… Что-то кольнуло Лизу прямиком в сердце.

Девушка посмотрела в окно – уже темнело. Оказывается, они выехали из города. Коляску трясло на ухабах дороги.

Где они? Куда едут?

– Дмитрий Владимирович, – окликнула Лиза своего мнимого спасителя, – скажите, а куда это мы едем?

– На квартиру. Она тут, в пригороде… – он смешался. Он явно не умел лгать. Зато умел предавать. Как и другие. Очевидно, предательство – наука нехитрая.

– Вы не хотите ни в чем еще признаться, Дмитрий Владимирович? – Лиза дотронулась до его руки, а он испуганно отшатнулся, насколько это позволял неудобный наемный экипаж. – И откуда у вас деньги на извозчика?

Она спросила, ведомая только интуицией, но он дернулся и замотал головой, как мальчишка.

– Я не могу, – забормотал он вдруг. – Я – единственный у матушки. Что с ней будет, если меня арестуют? Они приходили за мной… Они все знали… Эта рыжая в поезде – она шпионка, выслеживала меня от самого Красноярска!

Лиза застыла. Она уже предполагала нечто подобное, и все равно произнесенная правда ранила слишком больно. Рыжая красотка рядом с Вербицким, похоже, появлялась совсем не случайно. Неужели она и вправду авантюристка в юбке? Дядюшка. Наташа. Тетя. Вербицкий. Рагозин. Да остались ли вообще на свете честные люди? Может, их уже и нет, а белый свет прогнил так, что стал совсем черным.

– Дмитрий Владимирович, – она не знала, откуда у нее берутся силы, но собственный голос вдруг окреп, – умоляю не ради себя, ради вас. Опомнитесь. Не берите греха на душу. Не становитесь убивцем.

– Нет, они обещали. Они не причинят вам зла, – пробормотал он, судорожно сжимая и разжимая свой воротник.

Лиза едва не рассмеялась.

– Да уж, какое зло, – слова льдинками царапали горло. – Они просто убьют меня. Чтобы дядюшка мог спокойно распоряжаться капиталами.

– Нет! Это не так! Они обещали! – словно ненормальный, повторял Рагозин.

И тут послышался выстрел.

Лошади истошно заржали и встали на дыбы, экипаж тряхнуло, и он завалился на бок.

«Ну вот и все», – подумалось Лизе.

Глава 5

Шоу должно продолжаться

– На этой драматической ноте мы вынуждены прервать прямой репортаж, который ведется из частной усадьбы успешного предпринимателя и политика Вячеслава Санева. Продолжение следует. Рекомендуем убрать от экранов детей и беременных животных, – этот смутно знакомый голос зазвучал слишком неожиданно.

Санев цветисто выругался и оглянулся.

Никого не было.

– До этого уже показали вам тайну семейного склепа, где в специальном морозильном ящике уже более недели лежит труп единственной дочери Санева Людмилы Вячеславовны Саневой, которую близкие называют Микой. Но как же, спросите вы, Вячеслав Александрович еще недавно представлял в закрытых кругах девушку, называя ее Микой? Оставайтесь с нами, и вас ждут новые тайны, скандалы, интриги, расследования. Все, чем прекрасна нынешняя элита.

Подбежавший молодчик, один из людей Санева, повинуясь приказу своего начальника, снял с прекрасного цветущего куста небольшое устройство, которое и служило источником трансляции.

К этому времени я вполне узнала голос и обрадовалась собственной предусмотрительности, заставившей совершить тот звонок Алексею Ветрову. Но когда он успел подготовиться так хорошо, откуда знал, что действие будет разворачиваться именно здесь, как успел поставить камеры и транслирующее устройство?

– Сюрприз, Вячеслав Александрович? – прохрипел Денис. Его горло до сих пор находилось в тисках собачьих челюстей, однако, очевидно, он не смог удержаться от того, чтобы поддеть старого врага.

Его помощник, тоже зафиксированный собакой, кстати, благоразумно молчал и только поскуливал от боли.

– Это ты все придумал! – рявкнул Санев, изо всей силы ударив ногой по ребрам лежащего Дениса. – Это ты! Ну ничего… – он повернулся к своим ребятам. – Его пособник где-то здесь, за оградой. Поймайте его! Живо! Он один. Ничего, – Вячеслав снова повернулся к Денису. – Выходит, я попался в ловушку молодого амбициозного афериста, который решил меня подставить и завладеть полным пакетом акций… Он не побрезговал даже подставой с моей дочерью и привлек к делу лживого продажного журналиста, совместно с которым проник на мою частную территорию, подложил труп и устроил этот спектакль.

Я смотрела на человека, которого когда-то считала своим отцом, и понимала, что он окончательно съехал с катушек. Из его глаз струилась такая чистая сконцентрированная ненависть, что меня замутило.

Нет сомнений, что Санев готов на все и убьет Дениса Заревского.

Но так ли чист сам Денис? Что, если это война двух волков, не останавливающихся ни перед чем? Может, оба использовали меня, словно глупую пешку? Что, если они стоят друг друга?

И все же в глубине души я уже знала, как поступлю. Совершенно безумно, как частенько и делала в последнее время. Просто внутри жила уверенность, что смерти Заревского я не вынесу. Ну и пусть мы встречались с ним всего несколько раз. Ну и пусть я никогда не знала, как на него реагировать, разрываясь между страхом и странным притяжением. У меня было чувство, что я знала этого человека давным-давно, столько, наверное, и не живут. И я верила, что он не предаст меня.

Пользуясь тем, что на меня не обращают внимания, я, медленно наклонившись, подняла с дорожки декоративный камень (спасибо ландшафтным дизайнерам и моде на «естественные уголки» природы в саду), несколько осторожных шагов в сторону – и вот я на удобной позиции.

Да, я понимала, что действую, как безумная, но просто не могла иначе. Отчего-то самым важным стало спасти Дениса. Только это имело сейчас значение.

И я изо всех сил ударила вцепившуюся в него собаку сбоку по носу. Ее голова отклонилась, а Денис, мгновенно сориентировавшись, перекатился и вскочил на ноги.

Дальше время словно растянулось. Мне казалось, что я вижу все, словно в замедленной съемке.

Вот побелевший от ярости и совершенно потерявший над собой контроль Санев выхватывает у одного из приспешников пистолет…

Вот собака, с морды которой стекает кровь, утробно рычит и, игнорируя боль, собирается вновь броситься на свою жертву.

В этот миг я сорвала со своей шеи серебряный медальон – странно, но цепочка поддалась легко, – мне почему-то казалось важным, чтобы он оказался у Дениса. Конечно, его семейная легенда – всего лишь сказка, но если это подарит Заревскому всего один единственный шанс…

Надевать медальон ему на шею времени не было, тем более цепочка порвалась, и я просто бросила артефакт в капюшон толстовки.

В этот же миг мне показалось, что я оглохла – в ушах послышался гул, сравнимый, наверное, со звуками Иерихонской трубы, возвещающей о конце света.

Санев выстрелил одновременно с прыжком собаки.

Не знаю, было ли это следствием спасительной силы медальона или невероятно счастливым совпадением, но послышался жалобный визг, и собака упала на дорожку, заливая ее кровью. Лапы чудовища судорожно загребали, а страшные челюсти клацали…

– Всем оставаться на местах! – послышался металлический, усиленный рупором, голос.

Я медленно перевела дыхание. Полиция. Звук Иерихонской трубы – это всего лишь полицейские сирены. Как же вовремя!..

Потом время бешено ускорилось, должно быть, для компенсации недавнего замедления. Вокруг сновали мужчины, меня дергали, спрашивали о чем-то. В один момент глаза выхватили журналиста Алексея Ветрова, который преспокойно снимал, очевидно, эксклюзивный репортаж.

Я с трудом понимала, что происходит. Впечатлений на сегодня оказалось более, чем достаточно.

– Нужно отвезти ее в гостиницу. Пусть вымоется и придет в себя, – послышался рядом голос.

Меня и вправду посадили в машину, и вскоре я оказалась в небольшом, но довольно уютном номере. Первым делом я встала под душ, включила такую горячую воду, что едва могла терпеть, и долго смывала с себя грязь.

В ванной висел мягкий махровый халат. Выйдя из душа, я завернулась в него, дошла до комнаты, прямо с мокрыми волосами рухнула на кровать и тут же заснула, словно рухнула в бездонную пропасть.

Не знаю, сколько я спала, но, когда проснулась, с удовольствием обнаружила в комнате сумку со сменной одеждой. Грязную я просто собрала в пакет и приготовила на выброс – пытаться отстирать эти насквозь пропитавшиеся болотной жижей тряпки даже в голову не приходило.

За окном висел серый сумрак, и я не понимала, какое сейчас время суток, но есть хотела просто адски. Наскоро причесавшись, стараясь не смотреть в зеркало, чтобы не пугаться собственной физиономии, я вышла из номера и спустилась к ресепшен, по пути колеблясь, не слишком ли неприлично будет спросить, входит ли какая-нибудь еда в стоимость номера, поскольку денег у меня не было. Где-то еще лежала Саневская карточка, но я утратила право пользоваться ею.

– Скажите, пожалуйста, сколько времени? – обратилась я к дежурной – симпатичной девушке с коротким черным каре.

– Семь пятнадцать, – отозвалась она.

– Утра или вечера? – спросила я и по ее взгляду поняла, что сморозила глупость.

– Вот и проснулась наша спящая красавица, – послышался за спиной голос.

Я оглянулась. За мной, улыбаясь, стоял Алексей Ветров, а чуть подальше, буквально в паре шагов, Денис Заревский. Неужели они ждали меня все время, пока я спала?!

– Приехали тебя навестить, как только разобрались с делами, – Ветров широко зевнул. – Сложная ночка выдалась. Впрочем, и вчерашний день был не лучше.

Ага, значит сейчас все-таки утро. Кажется, в последнее время мне только и приходилось проявлять аналитические способности, строя предположения по разным деталям. И не скажу, что это всегда удавалось мне с блеском.

– Пойдем, позавтракаем, – Ветров кивнул в сторону, где располагался ресторан гостиницы.

Мой желудок тут же отозвался громким урчанием, и я покраснела.

Ресторан только открылся, и там еще было пусто, зато на столе нашлось множество разной еды. Я взяла себе мюсли с молоком, затем положила на тарелку блинчики со сметаной, несколько кусочков сыра, колбасы, яичницу, рыбу, овощи…

– Да тебя не прокормишь, – заметил Денис, наблюдавший за тем, как я накладываю и накладываю на тарелку.

Отвечать я не стала, а села за стол и набросилась на еду.

Оба мужчины взяли себе только кофе и сейчас смотрели, как я ем.

– Ну и что дальше? – спросила я, впихивая в себя очередной кусок. Я переоценила свой аппетит и уже наелась, но не хотела показывать этого двоим наблюдателям.

– А дальше мы тебе кое-что покажем. Будешь доедать или уже поедем? – Ветров подмигнул.

Очевидно, он замечал любые мелочи.

– Поедем, – покладисто согласилась я и отодвинула тарелку.

Они привезли меня… на кладбище. Ворота были открыты, мы проехали по дороге старый участок и оказались у новых могил.

– Идем, – поманил меня пальцем Ветров.

Уже успело посветлеть, но день обещал быть пасмурным. В воздухе кружились невесомые снежинки. Кажется, шел первый в этом году снег.

Мы вышли. Я никак не понимала, что за сюрприз они готовят. Наконец, Ветров остановился у одной из могил, весьма жалкой из-за покрывавших ее уже увядших цветов.

Тут не было гранитной плиты – только временная табличка.

«Елизавета Петровна Веселова», – прочитала я и в недоумении оглянулась. Что это значит? Зачем меня привели к этой могиле?

И тут на меня словно обрушился удар.

Я услышала жуткий скрежет, а затем увидела слепящий свет фар… Дорожное полотно, несущуюся мне навстречу машину… Затем события завертелись перед глазами, словно отматываемая назад пленка.

Наверное, я бы упала, если бы меня не подхватил Заревский.

– Ты вспомнила? – Ветров удовлетворенно кивнул. – Видишь, это твоя могила.

– И… и что дальше? – снова спросила я.

– А дальше мы будем заниматься некромантией, – усмехнулся Денис. – Поднимать тебя из мертвых. Чувствуешь ли ты себя живой?

– Не знаю, – честно призналась я.

– И скажи, кстати, – он чуть развернул меня к себе, чтобы видеть лицо, – что это за штуку ты бросила мне в капюшон?

– Это медальон. Я нашла его в сумке… В сумке Мики. Мне показалось, что это тот самый, о котором ты рассказывал, – пробормотала я. – И он сработал.

– Правда? – Денис удивленно поднял брови. – А я думал, дело в моем личном везении. Ну, раз ты меня спасла, скажешь теперь, что я обязан на тебе жениться? Предупрежу сразу: подобное в мои планы не входило. Тем более, знаешь ли, рискованно жениться на девушке, которая, не задумываясь, бьет в челюсть бойцовой собаке.

Я не знала, как на это реагировать, но тут в разговор вступил Ветров.

– Не пугай девушку, Денис. Не все понимают твои шутки… Вот что, – журналист повернулся ко мне, – сейчас вернемся в гостиницу и поговорим. Потом нам придется съездить в милицию и заняться не слишком приятной процедурой дачи показаний и официального возвращения тебя в списки живых. Неофициально ты вполне с этим справилась, поздравляю.

– Но что все-таки случилось, и как вы оказались на даче Санева? – спросила я, когда мы садились в машину.

– Терпение и еще раз терпение. Скоро расскажем, – пообещал журналист.

В гостинице они и вправду выполнили обещание.

Дело оказалось весьма странным.

После гибели дочери Санев словно обезумел и решил поймать злодеев на живца. Живец в виде меня нашелся поблизости. Мне вкололи какую-то дрянь, покрасили волосы и отвезли в больницу. Далее Санев принялся ждать. Его жена Анна изначально высказывалась против этой бредовой идеи, однако муж ее слушать не стал, и она привычно отступила, решив не вмешиваться.

В то время, как Дмитрий и Лерин отец готовили очередное покушение, Денис Заревский заподозрил, что происходит нечто странное, и обратился к Алексею Ветрову, с которым уже был немного знаком и в талантах которого ничуть не сомневался. Сначала они подозревали меня в сговоре с Саневым, но вскоре убедились, что меня используют вслепую. Они уже следили за мной и прибыли на дачу, чтобы разобраться на месте. Денис со своими людьми вошел внутрь и поставил камеры. Одна из камер была закреплена на его собственной одежде.

Получив свидетельства преступлений Санева, они вызвали полицию и журналистов, а заодно пустили репортаж в соцсетях в прямой эфир, чтобы поднятая шумиха не позволила ушлому политику скрыться. Правда, Санев успел нанести еще один удар, захватив нас на пути отступления. Устраивать очную ставку не планировалось. Доблестные спецслужбы запаздывали, поэтому Ветрову пришлось вмешаться и импровизировать. Но и без моих решительных действий исход дела оказался бы под вопросом.

– Вот, кстати, возвращаю, – Денис протянул мне знакомый медальон.

– Пусть останется у тебя, – я покачала головой. – Мне кажется, это ваше. Семейное… А если даже и нет, тебе он больше пригодится. Я уж точно больше ни в какие сомнительные авантюры влезать не собираюсь.

Он посмотрел на меня так пристально, что щеки сами собой стали пунцовыми, но ничего не сказал и бережно убрал подарок в карман. Надеюсь, это добрый знак.

А потом мы поехали в полицию.

Главный удар, который меня здесь ждал, это Лерин отец. Я встретила Виктора Павловича в коридоре в сопровождении двоих полицейских. Он ужасно постарел и осунулся, но даже в инвалидной коляске умудрялся сохранять гордое достоинство.

– Лиза, я рад, что ты жива, – сказал он, и мне показалось, что его глаза подозрительно заблестели. – Прости, что использовал тебя вслепую. Если можешь, прости. А я готов понести полную ответственность за свои поступки. Я просто обезумел после смерти Леры. Видишь, девочка, как все получилось…

Они проследовали дальше по коридору, а я так и застыла, не в силах справиться с дыханием. В горле стоял тугой плотный комок. Виктор Павлович собирается принять всю вину на себя, чтобы спасти меня и Дмитрия. Это так похоже на Лериного отца.

Санкт-Петербург, сентябрь, 1913 год

Лиза выбиралась из-под черного купола экипажа на четвереньках, не чувствуя боли в разбитом лбе, сдирая кожу с костяшек пальцев.

Она не хотела умереть здесь, как какая-нибудь крыса под колпаком. Она должна была видеть. Дмитрий сбежал сразу, когда экипаж перевернулся. Лиза не знала, что с ним, но отчего-то думала, что он выживет. Такие, как он, всегда выживают.

Снаружи стреляли, слышались мужские голоса и отборная брань. Что там происходит? Почему ее до сих пор не убили? Очевидно, что кто-то пришел к ней на помощь. Кто?

Прямо перед ней на земле лежал извозчик. Его голова была неестественно повернута, так что и сомнений не возникло: он мертв.

Девушка осторожно высунулась.

– Не советую, Елизавета Петровна, – послышался рядом знакомый насмешливый голос. – Тут, знаете ли, постреливают.

Она испуганно дернулась. Вербицкий! Откуда он здесь?

Тем не менее послушалась и замерла. Он был совсем рядом, их разделала только толстая кожаная стенка экипажа.

– Я знаю, что вас чем-то подкупили… – начала Лиза.

С той стороны послышался короткий смешок.

– Вы об Ирэне, Елизавета Петровна? Вы увидели ее в «Астории» и сделали собственные выводы. Не поверили мне, зато поверили честному студенту Рагозину. Браво! Что еще сказать?

Как жаль, что их разделяет преграда, и она не может видеть его глаза. Лизе отчего-то казалось, что, загляни она Денису Вербицкому в лицо, она бы прочла правду.

– А разве эта Ирэна не говорила с вами обо мне? – спросила Лиза.

Снаружи было тихо. Нападающие, видимо, ожидали благоприятного момента и не тратили патроны зря.

– Говорила. Она вообще очень предприимчивая особа. И нашим, и вашим, так сказать. И государственные интересы, и личные. Знаете, Елизавета Петровна, был один римский император, который не гнушался брать плату за… так сказать, уборную. И говорил при этом, что деньги не пахнут. Дорогая Ирэна думает совершенно, как римский император. Удивительно для женщины, правда?

– Почему бы женщинам не думать, – парировала Лиза, как заправская суфражистка, и подумала, что это абсурд – говорить о правах женщин и римских императорах, находясь в перевернутом экипаже в нескольких метрах от засевших в кустах разбойников.

– Вовсе не хотел принизить дорогую Ирэну. Напротив, весьма впечатлен ее ловкостью и беспринципностью. Работать на надворного советника, сбить с пути такого мямлю, как господин Рагозин… Нет, я определенно ею восхищаюсь. Должно быть, у нее имелось что-то особенное на нашего отважного студента.

Забыв, что он ее не видит, Лиза кивнула. Теперь все сходится. Эта рыжая знала о бомбе, она и угрожала этим тетушке. А потом оружие оказалось удобно повернуть и в другую сторону.

– А вы… У нее на вас тоже что-то есть? – проговорила девушка, замирая.

– Если вы о том, есть ли у нее порочащие меня материалы – да, есть, – с неожиданной готовностью подтвердил невидимый собеседник. – А если о том, что я несколько часов скакал за вами, словно ненормальный, а потеряв из вида, долго искал, а теперь сижу здесь, ожидая, не подстрелят ли меня, специально для того, чтобы убить вас в угоду вашему дядюшке, – так это нет. Согласитесь, в этом случае мне оказалось бы достаточно просто постоять в сторонке и не лезть в это пекло.

Лиза хотела что-то сказать, но у ее уха бахнул выстрел, и девушка, вздрогнув, зажала уши руками.

– Простите, Елизавета Петровна, там как раз решили проверить, не закончились ли у меня заряды в револьвере, – Денис Вербицкий оставался верен себе при всех обстоятельствах.

Лиза с облегчением перевела дух. Дышать стало легко и спокойно. Значит, он – на ее стороне. Она не одна, и они выпутаются из любой переделки.

– А что дальше? – спросила Лиза. Наверняка у него есть план.

– Вы ездите верхом? – ответил вопросом Вербицкий.

– Да, но не очень хорошо…

– Так вот, – он перебил ее, – их там еще трое. Вас встречали, точно царствующую особу. Поэтому сейчас я, так сказать, открою для вас заднюю дверцу. Вы выберетесь – и быстро, очень быстро, Елизавета Петровна, побежите к тем кустам, что позади вас. Там привязана лошадь. Садитесь на нее и скачите прямо по дороге в город. Так быстро, как только сможете. Вам понятно? Вы мне мешаете!

– Да… – пробормотала она, – То есть нет. А вы?

– А я догоню вас позже. Все по плану, Елизавета Петровна.

Грубая кожа купола коляски заскрипела, поддаваясь разрезающему ее ножу. Образовавшийся разрез вряд ли можно было назвать дверью.

– Но вы, Денис Константинович… – пробормотала девушка.

Он вздохнул.

– Елизавета Петровна, не разводите тут сантименты. Вы что, не понимаете, что дорога каждая секунда? Я, конечно, благодарен, но без ваших хлопот вполне обойдусь. Я сказал вам: убирайтесь! Или нужно еще повторить?

Теперь она видела его лицо, но он даже не смотрел в ее сторону, сосредоточившись на кустах, где сидели разбойники.

– Убирайтесь, Елизавета Петровна, или я пристрелю вас сам, чтоб не мучались.

От резкости слов в груди болезненно заныло.

Лиза сжала губы, но дальше припираться не стала. Быстро выбравшись через разрез, она, нагнувшись, побежала к кустам.

За спиной бахнуло, и тут же Вербицкий выстрелил в ответ.

Лиза сама не знала, как добралась до лошади, дрожащими руками отвязала повод и неловко взгромоздилась в седло. Юбка ужасно мешалась, пришлось ее задрать совершенно неприличным образом.

«Ну, с Богом», – сказала она и направила лошадь к дороге.

Свежий ветер привел Лизу в чувства. Почему Вербицкий был с ней так груб? Отец часто повторял: «Не смотри на то, что человек говорит, смотри на то, что он делает». Подумав об этом, Лиза Ваганова резко натянула повод, и лошадь заржала, опасно поднимаясь на дыбы.

Он прогнал ее для того, чтобы спасти. Иногда поступки гораздо красноречивее любых слов.

Ну, ничего, она дождется. Денис Вербицкий – отчаянный малый, и у него, конечно, есть план. Она будет ждать его сколько нужно и обязательно дождется.

Но он так и не приехал.

Эпилог

Снег переливался в свете фонарей. Город жил предчувствием Нового года. Часто пульсировали его магистральные вены, в витринах магазинов сияли огоньки, украшенные улицы были заполнены людьми и предпраздничной суетой.

Мы шли среди толпы совсем близко друг к другу, плечом к плечу.

– Ну что, – Денис, усмехаясь, прервал молчание, – теперь дело закончено? Злодеи повержены и отправлены в тюрьму, сопровождаемые очень громким скандалом, а принцесса спасена и вновь внесена в списки живых. Словно спящая красавица побывала за чертой жизни, но вернулась. Теперь, по законам жанра, все должно окончиться свадьбой?

– Кажется, я не давала тебе согласия, – я хмыкнула и остановилась, любуясь новогодними украшениями. – И вообще, я только, можно сказать, вернулась к жизни. Можно осмотреться, поискать другие варианты…

– Я тебе поищу! – он зачерпнул пригоршню мягкого снега и швырнул в меня.

– А тебе уже разонравились блондинки? – поинтересовалась я, уклоняясь от снаряда. – Кажется, твои предыдущие несколько девушек были исключительно блондинистого цвета, и, если тебя ввел в заблуждение мой цвет волос в момент нашего знакомства…

– Так и знал, что ты ревнуешь! – прервал Денис. – Ревнуешь – значит любишь.

– Ага, – я скорчила гримасу, – это такая же логика, как и в выражении: бьет – значит любит? Ну, извини, никогда так не думала.

– А я думал о том, что тебе не помешало бы стать помягче. Но ничего, после свадьбы поймешь, наконец, что оказалась в безопасности, и расслабишься.

– Да ты и жениться на мне собираешься, чтобы я спасала тебя от всех неприятностей! – парировала я.

Мы частенько шутили подобным образом в последнее время. Именно потому, что мне было спокойно и уютно, когда рядом находился Денис. Я знала, что наконец-то могу кому-то полностью доверять.

Прошлое осталось за спиной, хотя забывать о нем я не имела права. Хотя бы о том, что участвовала в убийстве. Я так ненавидела Санева и его распущенную богатую дочь, что, действительно, была готова ее убить. Только шаг отделял меня от убийства в Лондоне. Всего лишь шаг, и об этом мне не забыть никогда. После, сидя за рулем машины на темном пустом шоссе, я вдруг осознала, как глубоко пала. Тогда осознание вины сверкнуло так ярко, что затмило фары встречной машины. Эта вина до сих пор со мной. Сейчас в церкви читают сорокоуст за упокой души Мики Саневой – пусть хоть она обретет покой и прощение.

Мы прошли еще немного и свернули на Остоженку.

– Знаешь, я жил здесь неподалеку, – заметил Денис, когда мы проходили мимо красивого желтого особняка, а вон в том доме – квартира моей любимой учительницы. Я иногда до сих пор захожу к ней в гости… Вон ее окно, третье справа… – он поднял голову и улыбнулся. – Смотри, у нее горит свет. Давай зайдем.

– Ты что? Без предупреждения? – я опешила.

– Говорю же тебе: это моя любимая учительница. Пойдем, пора тебя с ней познакомить! – но сначала он потащил меня в магазин, где придирчиво выбрал шампанское, мандарины, конфеты, нарезки…

И вскоре мы, с двумя полными пакетами, уже подходили к дому.

Денис набрал код по памяти – очевидно, и вправду бывал здесь часто, затем мы поднялись на третий этаж по широкой гулкой лестнице и позвонили в дверь.

– Вера Алексеевна тебе понравится. Знаешь, когда все случилось с моим отцом, она поддержала меня… – рассказывал Денис, а дверь, меж тем, открылась.

На пороге стояла довольно молодая женщина с мелкими, какими-то неприятными чертами лица, одетая в домашнее трикотажное платье с закатанными по локти рукавами.

Я покосилась на Дениса, но и он, похоже, был обескуражен.

– Вы к кому? – сухо спросила незнакомка.

– Где Вера Алексеевна? – Денис шагнул вперед, словно заслоняя меня от опасности. – Вы сами, простите, кто?

– Я – законная наследница, – ответила женщина, бросив на нас недовольный взгляд. – А вы…

Денис с минуту молчал, и только по тому, как резко обозначились на его лице скулы, я поняла, что ему плохо.

– Когда она умерла? – глухо спросил он.

– Четвертого декабря, две недели назад. А вы кто будете, молодой человек?

– Я ее бывший ученик, но, впрочем, неважно. Думали навестить… Вот, возьмите, – он протянул женщине сумки.

– Что это? – она, кажется, готова была захлопнуть дверь у нас перед носом.

– Просто гостинцы. Не беспокойтесь, не отравлено. Я же не знал, что вместо Веры Алексеевны застану вас, – не удержался от привычной шпильки Денис.

– Ну, проходите, выпьете чай. Я – Светлана, ее внучка, – новая хозяйка распахнула дверь пошире. – Проходите, она и вправду своих учеников любила. Помянем ее по-человечески.

Денис поколебался, но все же вошел. И я за ним.

Прихожая оказалась заставлена коробками.

– Убираю. Столько всякого хлама! – Светлана покачала головой. – Только представьте, тут не только бабушкины вещи, а еще с черт знает каких времен, еще бабушкиной приемной матери. И ладно бы что-то ценное, так одни бумажки. Целая коробка набралась! – она кивнула на один из ящиков.

– И что вы с ним собираетесь делать? – поинтересовался Денис. Я видела, что новая хозяйка ему не нравится.

– Что делать? Мне квартиру для продажи освободить надо. Не с собой же везти… – она пожала плечами.

– Знаете что, – Заревский поставил сумки на пол. – Мы, пожалуй, заберем эту коробку с бумагами. И пойдем, нам уже пора.

– Как хотите, – женщина брезгливо поджала губы.

Денис подхватил коробку, и мы вышли из осиротевшей квартиры.

– Ты – молодец, – я тихонько погладила рукав его теплой куртки. – Мне тоже она не понравилась.

– Ну что, – он оглянулся на меня, – тогда возвращаемся к машине. Поедем смотреть нашу законную добычу. Думаю, в любом случае, обмен оказался выгодный!

…В коробке и вправду оказалась уйма странных бумаг – чьи-то старые-старые тетради, значки давно уже не существующих организаций и… целый рукописный дневник. Взглянув на год, стоящий на первой странице, я испытала легкое разочарование. Почему-то мне казалось, что мы обнаружим сокровище, относящееся к началу прошлого века, а может, и к более ранним временам, но первая запись в толстой потрепанной тетрадке под коричневым клеенчатым переплетом не сулила ничего особо интересного: «Сентябрь, 1971 год», – было выведено красивым каллиграфическим почерком.

Но все же я стала читать дальше.

«Двадцать седьмое сентября, 1971 год.

Вот мне уже и семьдесят семь. Время летит незаметно, и мой срок на этой земле подходит к концу. Сожалею ли я об этом? Нет. Напротив, жду с большим нетерпением. Сейчас говорят, что загробной жизни не существует, моя воспитанница Верочка постоянно твердит, чтобы я завязывала с религиозными предрассудками. Никогда не была слишком религиозной, но ведь совсем без веры нельзя. Она одна и поддерживает меня сейчас.

Так уж сложилось, что самые близкие мне люди уже не здесь, и расстаться с надеждой встретиться с ними там слишком мучительно. Здесь осталась одна Верочка. Помню, как нашла ее в далеком сорок третьем – испуганную, тощую, как скелет, с огромными глазами. Она, словно зверек, жалась в развалинах и вздрагивала от каждого звука. Теперь Верочка, слава Богу, уже давно взрослая. Сама работает учительницей – пошла по моим стопам. Но оказалась гораздо счастливей меня, завела семью, родила детей… Больше она в моей опеке не нуждается, так что пора бы мне уже и на покой.

Признаюсь, я давно мечтала о смерти, но оказалась словно заговоренная – смерть вечно ходила поблизости, но не притрагивалась ко мне и пальцем. Ей было достаточно той жатвы, что она собирала вокруг… Война, революция, последующие тяжелые годы… и снова война. Это словно проклятье, навек связавшее меня кровью. Каждый раз я молилась о том, чтобы умереть, и каждый раз смерть избегала меня.

Потому что я уже была мертва.

Моя жизнь закончилась ровно пятьдесят восемь лет назад, в сентябре тысяча девятьсот тринадцатого.

Двадцать седьмого сентября. Ровно в этот самый день.

В этот день, спасая меня, погиб единственный человек, которого я когда-либо любила.

Мне не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть его живым, таким, каким он был тогда. Его мягкие серые глаза, темные волосы, тонкие франтоватые усики. Таким был мой Денис»…

Оторвавшись от дневника, я вздрогнула, словно обожглась, и быстро посмотрела на Дениса Заревского, возящегося с другими бумагами.

– Все хорошо? – он поймал мой взгляд и насторожился.

– Да. Я тебе потом расскажу… – отмахнулась я и поспешила вернуться к клеенчатой тетрадке.

«На меня напали из засады, а он прискакал на помощь и обманул меня, отправив в безопасное место.

В то время я была молодой эгоистичной дурой и не сразу сообразила, что происходит. А когда сообразила, оказалось уже поздно.

Я вернулась к месту нападения с жандармами. Когда я ворвалась в участок, они долго не хотели со мной ехать, однако им пришлось. Никогда не обладала особой решительностью, но в тот момент была готова на что угодно.

Но прибыли мы, увы, слишком поздно. Его убили. Эти собаки просто дождались, пока у Дениса закончатся патроны, и выпустили в него заряды своих револьверов. Сама не знаю, что было со мной тогда. Падал колючий снег и не таял на его груди. Я не могла плакать, только глаза застилало туманом. Тогда я сняла с шеи тот самый медальон, который Денис отдал мне когда-то, и надела ему на шею. Слишком поздно. Мне следовало сделать это раньше. Кто знает, вдруг бы это могло его спасти?.. Ведь не зря он рассказывал, что медальон ограждает от всех опасностей…

Меня о чем-то спрашивали, я отвечала, совершенно не осознавая, что говорю. Везли куда-то, снова спрашивали. Помню только, что передо мной вдруг появился батюшкин поверенный Афанасий Михайлович, и я даже совсем не удивилась в тот момент, хотя он должен был находиться далеко за Уралом.

«Все будет хорошо. Я защищу вас, Елизавета Петровна», – сказал он, но я знала, что хорошо уже не будет.

Следующей вспышкой – похороны Дениса. Не знаю, что меня толкнуло, но я хотела в последний раз посмотреть на медальон и обнаружила, что он исчез. Эти люди из похоронной службы уверяли, что никакого медальона и не было, но Афанасий Михайлович выбил из них признание, что за день до того к ним приходила рыжая женщина.

Ирэна. Она – злой демон моей судьбы. Уж не знаю, откуда Ирэна знала о медальоне, но именно она его и похитила, в этом нет сомнений».

Вне себя от волнения, я снова отложила тетрадку.

О каком медальоне пишет хозяйка дневника? Неужели о том самом, который каким-то чудом попал ко мне? Но чудом ли, кстати?

Какова его дальнейшая судьба? Неужели Саневы имеют отношение к этой самой загадочной Ирэне, которая уже казалась мне воплощенной Миледи де Винтер из романа Дюма? Как могло получиться, что наши истории так странно связаны? И совпадение ли то, что ее тоже зовут Лизой, а ее возлюбленного – Денисом?

Что случилось бы, если бы я убежала с Димой и не успела бросить медальон в капюшон толстовки своего Дениса?

Слишком странно, слишком много совпадений…

Сердце встревоженно колотилось, и я поспешила вернуться к дневнику.

«Но стыдно мне, бывшей школьной учительнице, бывшей медсестре, выносившей с поля боя раненых не на одной войне, а прежде – изнеженной дочери сибирского миллионщика, как тогда говорили, – писать, пусть даже для себя, перескакивая с одного на другое. Наверное, стоит начать с самого начала.

Итак, было начало сентября тысяча девятьсот тринадцатого года.

Я стояла на новеньком перроне в далеком городе Красноярске, родине моего батюшки. Порывы холодного ветра пробирали до костей, а ноги в тонких ботиночках, кажется, превратились в ледышки. Я ежилась, невольно подумав, что в Москве сейчас теплее, и тут же сердилась на себя за подобные мысли. Разве можно думать о таких пустяках, когда батюшка только недавно упокоился в земле, а моя собственная судьба оказалась подвешена на волоске.

Резкий паровозный гудок показался мне сигналом Иерихонской трубы. Жирный столб дыма поднялся в воздух, а поезд натужно запыхтел, загрохотал. Даже перрон под ногами мелко-мелко завибрировал вслед за чугунной махиной.

– Ну что ты, Лизочка, – дядя обнял меня.

От него остро пахло табаком. Отец не курил – берег слабое сердце, поэтому запах дяди, к которому я за всю неделю так и не привыкла, казался чужим и опасным.

– Бедная моя сиротиночка, – он потрепал меня по плечу. – Ничего, не беспокойся, я о тебе позабочусь…»

Content

Екатерина Неволина
Тень в зеркале

Часть 1 Мика

Глава 1 Возвращение

Глава 2 Новый старый дом

Глава 3 Крыло смерти

Глава 4 Светские страсти

Глава 5 Круг одиночества

Глава 6 Яд в бокале

Глава 7 Чужие следы

Часть 2 Дмитрий

Глава 1

Глава 2 Опасные тропы

Глава 3 Финишная прямая

Часть 3 Мика

Глава 1 Круг замкнулся

Глава 2 Бремя открытий

Глава 3 Кривое зеркало

Глава 4 Ход ферзем

Глава 5 Шоу должно продолжаться

Эпилог