Сергей Шокарев

Катастрофа Московского царства

– Хум, хм, меня не заботят Большие Войны, – сказал Фангорн. – Они касаются эльфов и людей. Пусть этим занимаются мудрецы: они думают о будущем. Чего мне лезть в это дело? Я не придерживаюсь никакой стороны, потому что никто не придерживается моей, если вы меня понимаете…

Дж. Р. Р. Толкин. Две крепости (перевод Н. Григорьевой, В. Грушецкого)

© С. Шокарев, 2023

© Е. Тюльпин, иллюстрации, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Введение

Смутным временем в исторической науке называют события, происходившие в России в начале XVII века.

Хронология этого периода является предметом научных дискуссий. Предлагаются разные варианты датировки его начала (1598 и 1604 год) и окончания (1612, 1613 и 1618 год). При этом сущность происходившего не вызывает споров. Смуту определяют как гражданскую войну, тяжесть которой усугублялась вмешательством во внутренний конфликт соседних государств – Речи Посполитой и Швеции – и захватом ими русских территорий.

Термины «Смута», «Смутное время», подобно многим другим, употребляющимся по отношению к явлениям русского Средневековья, являются в определенной мере искусственными. Современники чаще называли эти события «разорением Московского государства». Однако слово «смута» как синоним мятежа впервые зафиксировано в документах уже в мае – июне 1605 года при описании вторжения Лжедмитрия I.

Как и другие междоусобицы, Смута – популярный период для художественного изображения: она изобилует драматическими событиями, резкими поворотами, авантюрными личностями. Это создает трудности при осмыслении и анализе, и потому популярное описание Смутного времени чаще всего ограничивается сокращенным пересказом перипетий этой бурной эпохи. В результате нашим современникам события Смуты известны слабо. Она представляется упрощенно как некий хаос, итогом которого стали польская оккупация и освободительная война князя Пожарского и гражданина Минина. За последнее им спасибо и государственный праздник 4 ноября.

Как будто в противовес слабой образованности общества научное изучение Смуты развивается активным образом. Его основы были положены в XIX столетии Николаем Михайловичем Карамзиным, Дмитрием Петровичем Бутурлиным, Николаем Ивановичем Костомаровым и Иваном Егоровичем Забелиным, а главные свершения ожидаемо пришлись на XX – начало XXI века. Ожидаемо, потому что тематика Смутного времени оказалась крайне актуальна в это столетие, богатое на социальные потрясения (хотя свое эпохальное исследование главный корифей «смутоведения» С. Ф. Платонов начал еще в 1880‐е годы). Трудами Сергея Федоровича Платонова, Павла Григорьевича Любомирова, Ивана Ивановича Смирнова, Ивана Степановича Шепелева, Александра Александровича Зимина, Вадима Ивановича Корецкого, Руслана Григорьевича Скрынникова, Владимира Борисовича Кобрина, Александра Лазаревича Станиславского, Светланы Петровны Мордовиной, Бориса Андреевича Успенского, Бориса Николаевича Флори, Владислава Дмитриевича Назарова, Андрея Павловича Павлова, Иеронима Грали, Василия Иринарховича Ульяновского, Вячеслава Николаевича Козлякова, Юрия Моисеевича Эскина, Игоря Олеговича Тюменцева, Янкеля Гутмановича Солодкина, Антона Владиславовича Антонова, Адриана Александровича Селина, Ярослава Викторовича Леонтьева, Андрея Юрьевича Кабанова, Олега Александровича Курбатова, Дмитрия Владимировича Лисейцева и других ученых Смутное время раскрылось в самых разнообразных гранях и подробностях. Концептуальные положения, дискуссии и споры специалистов представляют этот период ярко и отчетливо, хотя многие вопросы остаются еще не решенными.

Среди других исследовательских проблем важное место занимает оценка роли и места Смуты в отечественной истории, ее предопределенность или случайность. Это – один из ключевых вопросов изучения переходного периода от Средних веков к Новому времени. О его хронологии, как и о хронологии Смуты, также ведутся споры. Но как ни определять ее границы, Смута располагается на перекрестке путей, ведущих из Московской Руси в Российскую империю. Она пролегает между двумя столетиями истории Московского царства[1]: XVI веком Ивана Грозного и Бориса Годунова и XVII веком первых Романовых.

Рубежное место Смуты в хронологии отечественной истории столь твердо и уверенно, что возникает вопрос: насколько случайным был этот глубокий кризис российской государственности, едва не закончившийся крахом? Являлась ли Смута итогом развития Московского государства (его своеобразным внутренним пороком) либо к ней привели случайные факторы, опрокинувшие административную систему, расшатанную опричниной Ивана Грозного? В какой мере Смуту вызвали объективные факторы, унаследованные от предыдущего этапа развития страны, и субъективные, совпавшие во времени в данный период. От решения этих вопросов зависит не только осмысление Смутного времени, но и понимание других «смут»: революций 1917 года и последовавшей Гражданской войны, постсоветских конфликтов. Вариант ответа будет предложен на страницах книги.

Повествуя о Смутном времени, легко увлечься внешней канвой событий – настолько разнообразны и интересны повороты исторического процесса на этом коротком промежутке времени. Пестрота, свойственная эпохе конфликта, накладывается в Смутное время на средневековое разнообразие социальных типов и ситуаций, еще не причесанных регулярным государством. События разворачиваются по всей глубине социальной лестницы и по всей ширине пространства Московского царства – от степных шляхов до поморских погостов. Смешиваются народы и племена, вспахивается войной крестьянство, а социально-географическая панорама событий завораживает. Однако за всем этим мощно проступает человеческое измерение страшной войны, тем более ужасной, что столетием ранее прекратились внутренние усобицы, и русский человек ждал беды от врага-иноземца, но никак не ожидал лютой смерти от руки православного собрата. Вопрос о механизмах, запускающих гражданское кровопролитие, представляется отнюдь не утратившим значение, окончательно не исследованным и до некоторой степени открытым.

Анатомия Московского царства

Царь и великий князь, господарь всея Руси

Рассмотрение Смуты необходимо начинать с обзора внутренней структуры Московского царства, чтобы понимать, как выглядел государственный организм, пораженный кризисом. Так возникает возможность проследить болевые точки и линии разломов, скрытые конфликты, вырвавшиеся наружу в гражданской войне.

На первый взгляд, российское общество XVI – начала XVII века представляется иерархичным с четкими границами между социальными группами и почти без возможностей переходов между ними (социальных лифтов).

Наверху властной пирамиды находилась монументальная фигура самодержца – царя и великого князя всея Руси, – полный титул которого включал в эпоху Федора Ивановича 22 географических наименования. Священное происхождение, обоснование власти царя и ее неограниченный характер не были закреплены законодательно, но идеологически обоснованы книжностью той эпохи. Царский титул, принятый Иваном IV в 1547 году, поднимал русского государя над соседними монархами и указывал на преемственность от императоров Рима и Византии. Эта преемственность являлась не только политической, но и мессианской («все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя»). Царь земной уподоблялся Царю Небесному, чему способствовал обряд миропомазания во время коронации. Царь отождествлялся с самим православием. Радение за царя было защитой христианской веры, а измена государю воспринималась как измена православию и погибель души. (Последнее было сравнительным новшеством, так как в XV веке военные слуги обладали правом перехода от одного сюзерена к другому.) Верность монарху скреплялась крестным целованием, которое приносили в XVI веке служилые люди разных рангов. Этот обряд придавал конкретную значимость эфемерным рассуждениям о связи измены с погибелью души.

В XV веке термин «самодержавие» («самодержавство») понимался как политическая самостоятельность, независимость правителя. В эпоху Ивана Грозного он стал применяться в привычном значении – как обозначение неограниченной власти монарха.

Но на практике полноценным самодержавием власть московских государей на протяжении большей части XVI столетия не являлась. Царь считался и был источником законодательной, главой исполнительной и судебной властей, верховным вождем армии. Его легитимность покоилась на принадлежности к правящему роду и была закреплена обрядом коронации («венчания на царство»), подчеркивающим священную природу царского сана. Но при этом власть монарха (за исключением периода с 1565 по 1584 год) традиционно ограничивалась различными политическими силами, занимавшими определенные позиции в управлении и приобретавшими от этого привилегии и материальные блага. Помимо этого, существовали административные структуры (бюрократический аппарат), без которых не может обойтись ни один правитель.

В законодательной и судебной сферах, текущем управлении гражданскими и военными делами государь делил власть с Боярской думой и верхушкой служилого сословия – Государевым двором. Совещательная роль принадлежала высшим иерархам Русской церкви. Механизм управления осуществлялся силами приказной бюрократии. В отличие от бояр и церковных владык она не претендовала на самостоятельную роль, однако нельзя было не считаться с ее выдающимися представителями (И. М. Висковатовым, братьями Щелкаловыми) и с ролью дьяков и подьячих как корпорации исполнителей.

С середины XVI века встречаются упоминания о соборах, которые в литературе принято именовать земскими соборами. Некогда этим временным органам власти в историографии придавалось большое значение. В них стремились видеть институты общественного представительства, характеризующие политический строй России XVI–XVII веков как сословно-представительную монархию. В действительности вплоть до собора 1598 года, вынужденного решать коренной для российской государственности вопрос о престолонаследии, все предшествовавшие ему соборы политической роли не играли. Это были совещания монарха с представителями разных социальных групп («чинов»), служившие в основном для одобрения принятых верховной властью решений.

Помимо того что царская власть встречала ограничения «наверху», в элите, в силу слабости административного аппарата она не могла контролировать и основную массу населения, располагавшуюся «внизу». Поэтому многие функции управления были переданы самому населению. Следствие, суд (частично), сбор налогов и пошлин, организация несения повинностей находились со второй половины XVI века в ведении губных, земских и слободских старост и целовальников, избираемых местным населением. Земское самоуправление представляло одно из латентных ограничений самодержавной власти. Оно не претендовало на самостоятельность, действуя в соответствии с монаршей волей. «Государево» и «земское» дело существовали нераздельно и параллельно, подчиняя интересы «мира» задачам государственной политики. При этом жалобы земских старост на обнищание являлись средством коммуникации в отношениях между монархом и основной массой населения и приводили к принятию решений. Иной формой взаимодействия можно считать саботаж, вызывавший угрозу наказаний и их применение по отношению к лицам, отвечавшим за сбор налогов и пошлин.

Таким образом, самодержавие ограничивалось традицией соправительства с монархом разных политических сил, наличием административного аппарата и механизмов самоуправления, являвшихся следствием неразвитости этого аппарата. Исключением является период опричнины и послеопричные годы правления Ивана Грозного, совершившего политическую реформу, направленную на укрепление личной власти. Эта реформа, опиравшаяся на массовые расправы, оказалась успешной, однако ее результаты не были закреплены, и при преемниках Грозного к единодержавию уже не возвращались.

Аристократия

Как и многие другие исторические термины, обозначающие русские средневековые реалии, понятие «Боярская дума» представляет собой искусственную конструкцию, образованную от слов «бояре», «з бояре», «приговорил с бояры» и «дума», «в думе», «царская дума». Однако сама Дума – явление вполне реальное, составлявшее важнейшую часть государственного механизма.

Боярские советы существовали на Руси еще при первых князьях. При Иване III Дума пополнилась удельными княжатами-Рюриковичами, перешедшими на службу великому князю, и их собратьями из Великого княжества Литовского. Численный состав Думы возрос, а ее генеалогический характер усложнился. Одним из средств установления порядка в аристократической среде стало местничество. Этот обычай принято было считать едва ли не привилегией русской знати, однако выдающийся историк Сигурд Оттович Шмидт установил, что верховная власть получала от местничества значительные выгоды, ведь на первое место ставилась не знатность, а заслуженность рода и его представителей. Вместе с тем контролировать местничество было трудно, оно играло роль дестабилизирующего фактора, и потому в критические моменты издавался указ «быть без мест» или считать конкретное назначение «не в образец». Это, впрочем, не всегда помогало, и бывали случаи, когда из‐за местнических споров проигрывались сражения и гибли воеводы, увлеченные защитой родовой чести.

Дума состояла в конце XVI века из четырех «чинов»: бояр, окольничих, думных дворян и думных дьяков. В правление Ивана IV максимальное число бояр составляло 44 человека, а окольничих – 19 (подсчеты А. А. Зимина). Наибольших размеров Дума достигала в середине XVI века, а опричные репрессии сильно уменьшили ее состав.

Категории думных дворян и думных дьяков по численности уступали первым двум чинам Думы. В царствование Ивана Грозного известны 24 человека из числа «дворян, которые в Думе живут». Думных дьяков, руководителей центральных учреждений – приказов, было меньше. В 1584 году Боярская дума состояла из 11 бояр, 7 окольничих, 10 думных дворян и 4 думных дьяков. При этом Дума была примерно пополам поделена между земской и дворовой частями, что являлось наследием опричных времен.

Родовитая Дума, таким образом, была немногочисленной. Должности занимали в ней около 70 фамилий, связанных между собой общим происхождением или родством.

Первые места в Думе принадлежали Гедиминовичам, потомкам литовских удельных князей, перешедшим на московскую службу при Иване III и Василии III. Они несколько раз породнились с великокняжеским родом. Это – князья Мстиславские, Бельские, Голицыны, Куракины, Трубецкие.

Соседние места занимали потомки удельных Рюриковичей, стремившиеся «пересидеть» (занять более высокое место согласно местническому обычаю) Гедиминовичей, что им иногда удавалось, – Горбатые-Суздальские, Шуйские, Скопины-Шуйские, Ногтевы, Воротынские, Одоевские, Оболенские, Кашины, Репнины, Долгоруковы, Пронские, Телятевские, Катыревы-Ростовские, Лобановы-Ростовские, Темкины, Сицкие, Троекуровы, Шестуновы, Хворостинины, Ромодановские, Татевы, Хилковы, Звенигородские и другие.

Наконец, третью крупную группу составляли роды бояр, служивших еще первым московским князьям. Когда-то Гедиминовичи и Рюриковичи оттеснили этих старомосковских вельмож с высоких постов, однако некоторые фамилии сохранили лидерские позиции. Таков, например, был род Федора Кошки – Кошкины, Захарьины, Юрьевы, Романовы, Яковлевы. Они состояли в родстве с великими князьями и удельными князьями, а в 1546 году Анастасия Романовна Захарьина стала женой великого князя Ивана IV, что еще более укрепило позиции этого могущественного рода. Другой крупный клан – Годуновы и Сабуровы. Им удалось трижды породниться с семьей монархов: Василий III женился первым браком на Соломонии Сабуровой, царевич Иван Иванович – на Евдокии Сабуровой, а царевич Федор Иванович – на Ирине Годуновой. К старомосковскому боярству принадлежали Шереметевы, Колычевы, Беззубцевы (все три рода – родня Кошкиных), Плещеевы, Басмановы, Морозовы, Салтыковы, Бутурлины, Головины и другие.

Входили в Думу князья Глинские и князья Черкасские – знатные выходцы из‐за рубежа, родня государей. Князья Глинские вели свой род от знаменитого ордынского правителя Мамая. В начале XVI века они перебежали в Московское государство, где Василий III с радостью принял знатных выходцев. В 1526 году он женился на княжне Елене Глинской, которая стала матерью Ивана Грозного. По родству с царем эта фамилия занимала одно из первых мест. Князья Черкасские, выходцы из Кабарды, вошли в Думу и также заняли первые места по родству с другой государыней – второй супругой Ивана Грозного, княжной Марией Темрюковной.

Третим чином Думы являлись думные дворяне. Во второй половине XVI века это были, в основном, малознатные любимцы Ивана Грозного. Таковы опричный палач Малюта Скуратов (прозвище Григория Лукьяновича Бельского) и его племянник Богдан Яковлевич Бельский, фаворит последних лет царствования Ивана, впоследствии окольничий и боярин. Известны и другие птенцы этого гнезда: печатник Роман Алферьев, казначей Игнатий Татищев, Василий Зюзин, Михаил Безнин, Деменша Черемисинов и другие. Они не могли тягаться по родовитости ни со старомосковскими боярами, ни с князьями, однако принадлежали к служилым родам, а некоторые из них – к весьма древним (так, Татищев был потомком смоленских Рюриковичей, утративших свой титул).

Боярская дума являлась одновременно главным распорядительным органом и законосовещательным учреждением. Часто встречающаяся формула «царь указал, а бояре приговорили» обозначает совместное государственное творчество государя и членов Думы. Однако роль бояр и окольничих не ограничивалась заседаниями. Для решения конкретных вопросов создавались особые боярские комиссии (такова, например, комиссия боярина князя В. И. Шуйского, расследовавшая обстоятельства смерти царевича Дмитрия и восстания горожан в Угличе в 1591 году). Бояре вели дипломатические переговоры, участвовали в приемах послов, ездили с посольскими миссиями. Из членов Боярской думы назначались командующие полками в походах. Думцев посылали наместниками и воеводами в крупнейшие города или на окраины (Великий Новгород, Смоленск, Казань, Астрахань, Тобольск и др.).

При этом участие в управлении Думы и ее членов было текущим, оно определялось необходимостью и решениями царя и бояр, находившихся у руля управления страной. Регламента работы Боярской думы, графика и протоколов ее заседаний не существовало.

Итак, бояре являлись крупнейшими администраторами, трудившимися во всех сферах государственной жизни. Энергичные не только в исполнении государевой воли, но и в достижениях собственных целей, готовые локтями толкаться у царского стола и трона, были ли московские аристократы способны на что-то большее, нежели драка за чины, награды и вотчины?

Волки или овцы?

Вопрос о политических амбициях боярства имеет долгую историю и большое значение.

По мнению корифеев российской исторической науки Василия Осиповича Ключевского и Сергея Федоровича Платонова, княжеско-боярская аристократия такие амбиции имела. Их основанием были старинные владельческие права потомков Гедимина и Рюрика.

Объединение Великороссии, сообщив великому князю московскому значение всеземского национального государя, и собранным под его рукой местным правителям внушило идею всеземского правительственного класса, —

писал Ключевский. По мысли С. Ф. Платонова, на борьбу с политическими притязаниями бояр на власть была направлена опричнина, результатом которой стал «полный разгром удельной аристократии».

Советские ученые, работавшие во времена Сталина, логично вывели из этих размышлений положение о боярах-изменниках, сопротивлявшихся прогрессивной централизации и стремившихся вернуть страну к временам феодальной раздробленности.

Против такого взгляда на боярство резко выступил выдающийся специалист по истории средневековой России академик Степан Борисович Веселовский. Его точку зрения поддержали А. А. Зимин и В. Б. Кобрин. Было установлено, что бояре не могли быть заинтересованы в раздроблении страны, так как их земельные владения находились в разных уездах, далеко за пределами бывших родовых княжеств. Более того, в границах этих княжеств многие сильно разросшиеся семьи уже не могли уместиться. Владели бояре не только вотчинами (наследственными владениями), но и крупными поместьями (землями, полученными от государя за службу и при условии службы). Активное участие бояр в деятельности, направленной на централизацию, заставляет подозревать в них коллектив самоубийц – иначе зачем боярам действовать против своих интересов? Следовательно, бояре не стремились вернуться к временам удельной Руси и отменить объединительные процессы.

Но вопрос о политической роли боярства этим не ограничивается. Было ли участие бояр и других приближенных Ивана IV в правительственной деятельности 1540–1550‐х годов («реформы Избранной рады») узурпацией власти либо все оставалось в рамках традиций? Какова роль царского окружения в правительственной политике тех лет? Насколько достоверны сообщения о заговорах против Ивана Грозного? К сожалению, на эти вопросы нет ответа из‐за специфики исторических источников. Они все в той или иной степени ангажированы. О конфликтах, мятежах и крамоле бояр, властных притязаниях элиты сообщают летописи, описи царского архива, сочинения Ивана Грозного. Они передают взгляд царя. Сведения о заговорах сообщают иностранцы, однако их свидетельствам полностью доверять нельзя. Резко отрицал вину боярства князь Андрей Курбский. Представитель и идеолог правящей верхушки, он изобразил бояр невинными жертвами тирана. Даже если Курбский и знал о заговорах (или сам в чем-то подобном участвовал), вряд ли он написал бы о них, противореча собственной концепции.

Таким образом, вопрос о политической активности боярства, ее направленности и пределах не решен. Придется прибегнуть к общим рассуждениям. Известно о столкновениях внутри правящей элиты и конфликтах ее представителей с монархом, результатом чего были случаи бегства за границу (успешного и не очень) или опалы. Такие прецеденты не раз случались до Ивана Грозного, при его деде, отце и в эпоху боярского правления. Представляется, что эти случаи являются частью борьбы придворных кланов (партий), связанных общими интересами и родством, а не противостоянием боярства монарху. Эта борьба не носила идеологический характер, а являлась столкновением за власть и проистекавшие от нее блага. Объектом притязаний был не трон, а место у трона; не прерогативы монарха, а властные привилегии. На этом пути пострадавшие лишались глаз, голов и свободы, а в лучшем случае – мирского имени и интересов.

Московские бояре – это не волки и не овцы, а, по определению А. А. Зимина, «свора голодных псов с крепкими зубами». Царь Иван топором и кнутом сумел привести «свору» к покорности. В иные времена «голодных псов» удавалось накормить досыта. Однако, как мы увидим в дальнейшем, без крепкой руки и в неспокойную пору они оживились и полезли в драку.

Дворяне и дети боярские

Боярство составляло верхушку служилого сословия, сформировавшегося в XV веке из «дворов» великого князя московского и удельных правителей. При Иване III самые знатные, богатые и влиятельные семейства военных слуг из разных территорий были объединены в Государев двор. Верхний слой Двора составляли думные чины; средний – московское дворянство, однородцы боярских фамилий; нижний – выборные дворяне, лучшие представители уездных (городовых) корпораций.

В боярских списках конца XVI века Двор перечисляется в следующем порядке: думные чины (бояре и окольничие), придворные чины (постельничий, стряпчий с ключом, ловчий, ясельничий), дьяки, стольники, стряпчие, жильцы, дворяне московские и дворяне выборные. Стольники и стряпчие относились к дворцовым чинам. Это были чаще всего молодые представители знатных фамилий, но некоторые задерживались в этом чине на всю жизнь. Они участвовали в придворных церемониях, но также могли исполнять военные и административные должности.

Категория дворян московских, происходивших в основном из младших ветвей княжеско-боярских фамилий, была образована правительством. В 1550 году Иван IV распорядился выделить под Москвой поместья для тысячи лучших представителей служилого сословия, чтобы те могли «быть готовыми в посылки». В науке ведется дискуссия о том, в какой мере этот указ был реализован, но очевидно, что лица, записанные в Тысячную книгу 1550 года, составили основной кадровый резерв правительства (в 1586–1587 годах был издан аналогичный указ о раздаче подмосковных поместий членам Государева двора). Иногда московские дворяне поднимались до думных чинов. Некоторые из них несли придворную службу (стольники, стряпчие, жильцы, ясельничие, сокольничие, ловчие). Они возглавляли войсковые соединения в чинах воевод и голов (младших офицеров), исполняли различные поручения, несли службу приставов при иностранных посланниках или опальных, направлялись за границу с поручениями. Московские чины представляли служилое сословие на земских соборах.

Общая численность московских дворян была невелика: согласно боярскому списку 1588–1589 годов – 174 человека. В правление Бориса Годунова их число увеличилось до 200.

Следующей ступенью после московских дворян были выборные дворяне. Как правило, это было определенное число фамилий уездных служилых людей. Их положение было промежуточным. С одной стороны, выборные являлись нижним чином привилегированного Государева двора, а с другой – высшим чином городовых служилых дворянских корпораций.

Городовые (вернее было бы их называть уездными или провинциальными) дворяне составили вторую по значимости категорию военно-служилого сословия. Она формируется в последней трети XVI века. Провинциальное дворянство образовалось из княжеских дворов удельной эпохи. В документах XVI столетия городовые дворяне чаще всего именуются детьми боярскими, что подчеркивает их младшее положение по отношению к боярству. Земли детей боярских находились в уездах, городские «осадные» дворы – в уездных центрах.

Судьбы и происхождение отдельных городовых корпораций были различны. Например, новгородское дворянство на рубеже XVI–XVII веков в основном представляло потомков землевладельцев, переведенных сюда из центральных уездов Иваном III после конфискации обширных вотчин новгородского боярства. Рязанские роды, напротив, восходили к местному боярству XIII–XV веков; эта корпорация была замкнутой, весьма уважаемой и сильной. Провинциальных дворян чаще всего именовали по тому уезду, где находились их вотчины: костромичи Писемские, галичане Котенины, рязанцы Вердеревские и т. д.

Особое положение занимали дворяне, служившие в пограничных городах-крепостях, активно отстраивавшихся в 1570–1590‐е годы на южном пограничье, между реками Десной и Цной. «Украинные» города[2], противостоявшие Дикому полю, являлись крепостями, выдвинутыми в плодородную, но опасную из‐за татарских и ногайских набегов степную полосу. Обеспечение служилых людей в южных уездах было делом трудным, как и само несение службы на рубежах. Поэтому правительство понижало планку требований к местным помещикам, «верстая» поместьями (наделяя землями) казаков, бывших холопов, посадских людей и даже крестьян.

Каждая из дворянских корпораций – чины Государева двора и городовые дети боярские – была связана внутри себя общим происхождением и родством, соседством земельных владений и городских дворов. Тесные связи между родовыми кланами приводили к тому, что возвышение одного служилого человека или семейства влекло за собой подъем по служебной лестнице его родичей. Но преодолеть границы между категориями внутри служилого сословия (Государев двор и городовое дворянство) было трудно. Едва ли не единственный шанс для возвышения давало родство с царской семьей. При Иване Грозном, однако, это было чревато. Когда распался его кратковременный брак с Анной Колтовской, ее родственники были репрессированы. Гораздо лучше устроились родичи цариц при первых Романовых – Стрешневы, Милославские, Нарышкины, Апраксины, Лопухины, шагнувшие из городового дворянства сразу в боярство, а оттуда – в знать XVIII столетия. Определенные перемены принесла с собой и Смута, за которой последовала демократизация высших слоев Государева двора (Думы и московского дворянства).

По сведениям военных документов 1631–1632 годов, в русском войске насчитывалось около 25 тысяч городовых дворян. Вероятно, в начале Смутного времени провинциальных служилых людей было меньше, но несущественно. Городовое дворянство являлось главным участником событий Смутного времени. Именно между представителями разных уездных корпораций и велись кровопролитные сражения гражданской войны начала XVII века, а претенденты на престол стремились перетянуть на свою сторону те или иные кланы. Впрочем, гражданская война потому и именуется братоубийственной, что по разные стороны баррикад в ней сражаются близкие родичи и даже родные братья. Известны такие случаи и в Смутное время.

Земля и служба

Военная служба и само существование потомственного служилого сословия всех категорий обеспечивались землевладением. Уложение о службе 1555–1556 годов уравняло в правах по отношению к службе наследственные владения (вотчины) и государевы пожалования (поместья).

По первому же требованию служилый человек был обязан явиться в поход «конно, людно и оружно». Уложение определяло, что с каждых 100 четвертей (четверть составляет немногим более 0,5 гектара) «доброй земли» (в одном поле) землевладелец был обязан выставить на смотр одного конного воина в полном вооружении, а в дальний поход – «о дву конь». За исполнение норм Уложения выдавалось жалованье, за их перевыполнение – премия, за неисполнение полагался штраф и даже конфискация поместья.

Средний дворянский поместный «оклад» составлял от 100 до 500 четвертей. Поместные оклады «московских чинов» и боярства были существенно больше. Московских и выборных дворян – от 500 до 1000 четвертей, бояр – от 1000 до 1500, хотя многие из них обладали вотчинами, сравнимыми с поместьями или превышавшими их по площади. Так, в 1613 году во владении московских бояр находились десятки тысяч четвертей вотчин и поместья: от 32 606 четвертей вотчинной земли главы Боярской думы князя Ф. И. Мстиславского до 1489 четвертей князя В. Т. Долгорукова, из которых 1300 – поместье.

Назначенный дьяками поместный оклад еще не означал автоматической выдачи земель из казны. Поиски поместий или свободных земель для «придачи» составляли большую головную боль служилых людей. Другой проблемой являлось поддержание поместья в таком состоянии, чтобы с него можно было прокормиться и собраться на службу. Известны многочисленные случаи, когда дворяне «пустошили» поместья непомерными требованиями. Но бывали и другие землевладельцы, как, например, Федор Григорьевич Аминев, помещик Ореховского уезда. В челобитной, обращенной к главе шведской администрации Новгородской земли Я. Делагарди, он умолял вернуть ему поместье, отписанное на самого графа:

…Тебе, государю, дано от Бога разумети свыша, какова человеку земля помесная; больно, не вели отнят, четвертой, государь, год с тово Дудоровсково поместья не имывал плами ни з одное дани, хлеба ни одново зерна: все то давал тем же бобылем в подмогу, да скоплял на бедных, да денег дал рублев з двадцат им же на лошади, да ужо, государь, и к нынешнему лету хлеба им дано на емена и на семена, а иные прошают милости, государь, у тебя.

Поместная система была выгодна для казны, но не всегда эффективна. Бывало, что дворяне пытались уклониться от службы, отсиживаясь в поместьях, либо не ехали на сбор, отговариваясь разорением (что могло и соответствовать действительности). Почти каждому походу предшествовали долгие сборы воеводами служилых людей, опоздание из‐за того, что «дети боярские к сроку не собрались», недокомплект в полках. «Нетчиков» сыскивали и, бив кнутом, отправляли на службу. Для определения боеспособности русской армии ежегодно проводились войсковые смотры.

Дворянская поместная конница составляла ядро вооруженных сил России начиная с конца XV века до второй половины XVII века. Для России того времени это был единственно возможный способ содержать армию, поскольку цари не могли выплачивать воинам денежное жалованье из‐за недостатка драгоценных металлов. Армия, таким образом, была переведена на содержание за счет населения. Этот принцип в целом был справедлив. Ведь именно крестьянина защищал от «злых татар» его помещик. Однако чаще всего татарин был далеко, а свой барин рядом и требовал зерна или денег, а если по тем или иным причинам не получал, то избивал, сажал в домашнюю тюрьму и т. д. Так возникали серьезные конфликтные ситуации, решением которых до определенного времени был «крестьянский выход» на Юрьев день (то есть за неделю до и неделю спустя 26 ноября). Обратной стороной вопроса было обнищание дворян и невозможность несения ими службы из‐за того, что поместья запустели от крестьянского «выхода», бегства, гибели или разорения.

Таким образом, система, лежавшая в основе обеспечения военной организации Московского государства, была построена на насилии и не обладала устойчивостью. Это влияло не только на боеспособность русской армии, но и на социальный климат, создавая скрытую напряженность внутри довольно простой и логичной конструкции. Более того, противоречия крылись не только между требованиями помещиков и крестьян, но также между интересами землевладельцев разных категорий. В частности, между крупными феодалами (бояре и «московские чины») и городовым дворянством.

«Сильные» и «бедные»

Крупные и мелкие землевладельцы – бояре и городовые дворяне – конкурировали за землю и крестьян. Шансы городового дворянства в этом противостоянии были невелики. При первых Романовых уездные дворяне заваливали правительство жалобами на «сильных людей» от лица «бедных холопей». Дворяне жаловались в основном на то, что боярские приказчики переманивают крестьян и укрывают у себя беглых, в результате чего служилые люди остаются «голы и босы». Эти же претензии дворяне адресовали и церковным землевладельцам (архиереям и монастырям). По словам провинциальных дворян, управы на «сильных людей» добиться было невозможно: они не подчинялись судам и контролировали принятие ими решений.

О противоречиях между «вельможами» и «воинниками» известно еще с середины XVI века. Публицист Иван Пересветов, обращавшийся к молодому Ивану IV с несколькими посланиями в форме челобитных, резко осуждает ленивых вельмож, противопоставляя им воинов, о которых должен заботиться мудрый государь. Не вдаваясь в крайности советской историографии, создавшей концепцию реакционного боярства и прогрессивного дворянства, отметим, что это противоречие в московской государственной жизни существовало. Дворянские челобитные с жалобами на бояр известны только со времен Михаила Федоровича. В досмутное время такие конфликты, несомненно, были, однако о них сохранились лишь единичные упоминания. Таково, например, дело дьяка А. В. Шерефединова (1584), который в документах называется «сильным». Приближенный Ивана Грозного и тесть еще одного царского любимца Р. П. Биркина, он мошенничеством и «насильством» захватил 400 четвертей родовых земель дворян Шиловских в Рязанском уезде. После смерти Ивана Грозного влияние опричного выходца Шерефединова упало, и боярский суд постановил вернуть земли законным владельцам и выплатить им компенсацию. Шерефединов и Биркин попали в опалу. Понятно, что, не упади они с правящего олимпа, высокопоставленным мошенникам все сошло бы с рук.

Свидетельством в пользу того, что бояре переманивали крестьян, является указ о временном и частичном возвращении крестьянского «выхода» (принят во время «великого голода» в 1601 году). В числе прочего не разрешалось «возить» крестьян «за» церковных иерархов, бояр, окольничих, «больших дворян», дьяков, стрелецких голов, – целый список «сильных людей», которые могли воспользоваться указом в ущерб интересам провинциального дворянства.

Напряженные отношения между «сильными» и «бедными» были вызваны не только соперничеством за землю и крестьян, но и перераспределением других благ. Изучение кадровой политики Московского царства показывает, что во второй половине XVI века у рядового сына боярского не было возможности выслужиться и достигнуть воеводского назначения. Исключением являются военные конфликты, походы и административные назначения в Сибири, на Нижней Волге или Кавказе, где можно было выдвинуться за счет выдающихся личных качеств. Знать перекрывала своей «молодшей братии» пути наверх.

Вместе с тем при отсутствии регулярно и быстро действовавших социальных лифтов в Московском государстве не существовало и жестких границ между тремя вышеуказанными категориями военно-служилого сословия: аристократией, выборным и городовым дворянством. Общее происхождение и родственные связи по женским линиям связывали эти группы не только внутри, но и между собой. Благодаря этому осуществлялось в том числе и перераспределение земельной собственности.

Генеалогические документы редко отмечают родство дворянских (в том числе княжеско-боярских) родов с дьяческими. Однако такие связи были и оказывали влияние на распределение должностей и расстановку сил при дворе. Так, вполне вероятно, что знаменитый князь Дмитрий Пожарский в начале своей карьеры пользовался покровительством своей влиятельной родни – думных дьяков Андрея и Василия Яковлевичей Щелкаловых.

Родственные, клиентские и соседские связи, взаимные услуги (в том числе кредитные), совместное несение службы и приятельство, с одной стороны, формировали внутри служилого сословия кланы и «партии», а с другой – размывали границы между ними, создавая иной уровень и иную иерархию взаимодействия. При наличии тлеющего конфликта между «сильными» и «бедными» было немало факторов, объединяющих аристократию и дворянство, включая его служилую идеологию.

Страна рабов

«Все они называют себя холопами, то есть рабами государя», – сообщает о русских Сигизмунд Герберштейн, посол императора Священной Римской империи при Василии III. Считать это проявлением недоброжелательства или невежества автора не приходится. С конца XV века представители служилого сословия, включая бояр, в переписке с государем именуют себя не иначе, как «холоп твой», с прибавлением уменьшительно-уничижительной формы имени: Васюк, Ивашка, Федец.

Большинство историков видят в этом яркое свидетельство деспотического характера власти московского государя. В отличие от вассальных отношений и даже подданства, холопство не подразумевало наличия у холопа каких-либо прав. Словом «холоп» в Древней Руси и Московском царстве называли зависимых людей. Пути попадания в холопы, юридические формы зависимости и специализация холопов были различны, однако бесправное и зависимое положение – общим.

Холопство в разных видах известно на Руси издревле, отмечено в «Русской правде» и других источниках. В XIV–XVII веках это широко распространенное явление, заключавшееся в том, что каждый более-менее социально значимый тип мог обладать зависимыми от него людьми – холопами. Это были не только бояре с десятками и даже сотнями слуг и представители служилого сословия и бюрократии, но также дьяки и подьячие, посадские люди, торговцы и ремесленники, духовные лица, нищие и даже сами холопы знатных лиц. В XVI–XVII веках термин «холоп» часто заменялся словом «человек» – «человек» такого-то.

Холопы пахали пашню, были в услужении, занимались ремеслом для своего господина или с выгодой для него, осуществляли торговые операции, управляли земельной собственностью (тиуны и посельские), несли военную службу. Последняя категория – боевые холопы, или послужильцы, – представляет для нас главный интерес.

Как уже говорилось выше, каждый землевладелец, выезжая на службу, был обязан выставить одного холопа («человека») с каждых 100 четвертей земли (не считая первой сотни, с которой выезжал сам). Средний дворянский поместный «оклад» составлял от 100 до 500 четвертей, и, следовательно, за каждым дворянином должны были выходить на службу до четырех боевых холопов (послужильцев). Однако жизнь вносила свои коррективы в определенные законом правила.

Боярский список 1556 года указывает, что 163 служилых человека вывели в поход 687 холопов (и еще 150 в обозе, однако это число, вероятно, было еще бóльшим). Норма при этом составляла 593 человека. Таким образом, по Уложению норматив должен был составить 1:3,64, в реальности он был выше – 1:4,2. Такая армия по своему составу получается не дворянской, а холопской. Но один документ не дает полноценной картины. Например, в 1577 году 283 коломенских дворянина привели на смотр всего 127 послужильцев. Разница более чем существенная. Этому, однако, есть объяснение. Помимо того, что 1570‐е годы – время упадка и кризиса, следует иметь в виду, что список 1556 года зафиксировал служилых людей из московского списка, а коломенская десятня[3] 1577 года – городовых дворян. Соответственно, при одинаковых требованиях первая категория служилых людей имела больше возможностей их выполнить и перевыполнить (за что полагалась награда), а вторая не всегда могла им соответствовать. Большие отряды боевых холопов выводили за собой бояре и придворные. Так, в 1604 году в поход против Лжедмитрия I Ф. И. Шереметев выставил 60 человек, князь И. С. Куракин – 32 человека, князь Д. Т. Трубецкой – 25 человек и т. д. Таким образом, адекватно оценить, сколько в русской армии XVI–XVII веков было боевых холопов, а сколько – дворян-господ, очень трудно. Очевидно, что удельный вес послужильцев был весьма высок.

Еще один вопрос – боевые качества. Источники свидетельствуют, что потери среди холопов во время боевых действий были существенно больше, чем среди господ. Согласно летописи, в 1555 году в Судьбищенском бою убито 2 тысячи «детей боярских» и 5 тысяч «боярских людей». В 1559 году ливонские немцы, застав врасплох («на станах») отряд З. И. Плещеева, убили 70 дворян, «да с тысячю боярских людей». Можно предположить, что воинские навыки и моральный дух послужильцев в среднем были ниже, чем у дворян. Холопы к тому же, как правило, были хуже вооружены.

Однако дело запутывается вновь, если принять во внимание, что холопская среда активно пополнялась самими дворянами. Помета «умре в холопех» стоит в Дворовой тетради 1550‐х годов напротив имени князя (!) Шелешпанского. Правительство эту практику не одобряло: она разрушала сложившуюся систему, позволяла уходить от службы, исполняя нехлопотную должность у влиятельного человека. Запрет детям боярским уходить в холопы был включен в Судебник 1550 года, затем подтвержден указами. Но этот запрет не соблюдался. Два знаменитых деятеля Смутного времени – Лжедмитрий I и Иван Болотников (предположительно, но с большой долей вероятности) – были дворянами, поступившими на службу к боярам.

Судебные документы XVII века пестрят сообщениями о насилиях господ над холопами – избиениях, истязаниях, насильственной женитьбе, выдаче замуж и так далее. Надо полагать, что боевые холопы, послужильцы, приказчики и администраторы бояр и видных дворян – «элита» холопства – в меньшей мере подвергались крайним проявлениям холопьего права. Здесь, однако, как и в других случаях, все нелинейно. Согласно наблюдениям автора монографии о холопстве А. И. Яковлева,

миросозерцание того времени предполагало в отношениях между господами и холопами наличие глубокой, органической, даже нравственной связи, весьма похожей на связь между единокровными родственниками, детьми и родителями, братьями и сестрами и т. д. В основе понимания холопьих отношений лежала идея внутренней солидарности между обоими участниками этой дуалистической системы.

Этот вывод подтверждается неожиданным материалом – поминальной документацией XVI–XVII веков. Известно немало случаев, когда бояре давали деньги на поминовение душ своих холопов, а те, в свою очередь, записывали господ в свои помянники (списки лиц для церковного поминовения). В XVII веке в дворянских помянниках появляются особые разделы «рабов наших» и «рабынь наших». Таким образом, близкие, почти семейные отношения между господами и холопами были реальностью.

Патримониальный характер отношений в Московском государстве давно отмечен в исторической литературе. Царь не только рассматривался как безграничный в своей власти господин и сравнивался с Богом, но также воспринимался как милостивый и справедливый отец. Эти отношения транслировались ниже по социальной лестнице: от вельможных холопов – к холопам, за которыми этот статус был закреплен юридически, а от них – к их собственным холопам. Выстраивалась, таким образом, лестница холопства, на которой каждую ступень занимал очередной холоп, в целом довольный своим положением и отношениями, базировавшимися на принципе честной службы, с обязательствами лишь с одной стороны – со стороны служащего.

«Черные» и «белые» посадские люди

Еще один узел противоречий образовался на городском посаде. Как и рассмотренные выше, эти противоречия были не фатальными, но чувствительными. Жители средневекового города по обязанностям к государственной власти делились на две категории – плательщики основного налога («тягла») и неплательщики. От «тягла» были освобождены служилые люди и духовенство. Первые несли службу государю, вторые – Господу. В число служилых входили не только дворяне (служилые «по отечеству»), но также стрельцы, воротники, пушкари и казаки (служилые «по прибору»). Служба торговых и посадских людей заключалась в уплате обычных и сверхурочных налогов. Таким образом, складывалось res publica (общее дело) всех жителей Московского царства.

Однако из этого правила, как это часто происходило в Средние века, было свое исключение – городские белые слободы, жители которых не платили «тягла». Их исключительное положение основывалось на том, что белые слободы являлись собственностью царя или крупных феодалов: патриарха, иерархов, монастырей и бояр. Белослободцы несли обязанности по отношению к государю или «сильным людям».

Отношения между жителями черных и белых слобод были напряженными. Тяглые («черные») люди завидовали белослободцам и стремились всеми силами избыть «тягла», перебравшись в белые слободы либо сменив статус. В советской историографии этот антагонизм представлялся крайним и иногда даже подавался как «классовая борьба». Классовой борьбой социальную обостренность, царившую на посаде, назвать нельзя, однако именно «черные» люди упоминаются в летописях как активные участники московского и других городских восстаний. В 1547 году в Москве горожане забили камнями царского дядю, боярина и князя Ю. В. Глинского. «Чернь» и «ратные люди» подняли мятеж после смерти царя Ивана Грозного, требуя выдачи думного дворянина Б. Я. Бельского, который якобы намеревался «извести» царский корень и бояр. В московском восстании 1606 года горожане сыграли значительную роль, равно как и во многих других столкновениях Смутного времени.

Таким образом, посадские люди, особенно действуя «скопом», могли представлять собой грозную силу. Вряд ли в волнениях Смуты «черные» действовали отдельно от белослободцев, но зачинщиками волнений, стороной, недовольной и требующей перемен, были, скорее всего, именно «черные» как наиболее ущемленная часть посада.

Борис Годунов, будучи правителем при Федоре Ивановиче и став затем царем, уделял большое внимание «посадскому строению», то есть восстановлению платежеспособности городского населения. Это было необходимой мерой для возрождения экономики после глубокого кризиса в царствование Ивана Грозного. В 1585 году издано распоряжение возвращать на посад беглых тяглецов и брать с них поруки, «чтоб им жить по-прежнему в старых их дворах и государевы подати платить». Эта мера была распространена и на волостных (государственных) крестьян. Выход с места без царского указа посадским и крестьянам был запрещен. В 1600–1604 годах, непосредственно перед Смутой, черные слободы пополнялись не только беглыми людьми, но и теми, кто был освобожден от «тягла». Позднее «сироты»-горожане жаловались, что при царе Борисе «збирали на посад оброчных людей из дворцовых сел, и из‐за монастырей, и с княжецких, и з боярских дворов дворников и из‐за попов бобылей». Особое внимание уделялось более состоятельным торговым людям. На посад переводили крестьян из окрестных сел. Под раздачу попали даже служилые «по прибору»: пушкари, затинщики, воротники, казенные сторожа, рассыльщики. Симпатий к Годунову в городской среде это совсем не добавляло, наоборот. Не добавляло и спокойствия.

Насколько опасны были посадские люди, которые, в отличие от служилых, не обладали боевыми навыками? Сложно судить о навыках владения оружием, однако само оружие у горожан имелось. Об этом свидетельствуют переписи городов XVII века, составленные с целью определить, «с каким хто оружием в приходное время будет». В «Росписном списке Москвы» 1638 года было учтено 10 787 человек разных сословий, включая служилых людей «по отечеству» и «по прибору». Из них 5508 были вооружены пищалями, 2070 – рогатинами, 306 – пищалями и саблями, 103 – пищалями и рогатинами, 99 – копьями, 49 – бердышами, 30 – мушкетами, по 2 – карабинами, пистолетами, саблями и саадаками (наборами из лука со стрелами). Лишь у 2616 (24,2 %) оружия не было вообще. По сравнению с другими городами в столице имелось много огнестрельного оружия. В провинции было проще. В Галиче из 643 горожан 279 были вооружены луками, 256 копьями и только 38 пищалями. Отмечалось, что в Новосили у посадских «бою лишь рогатины и топоры». Итак, посад был опасен. Рогатины имелись и при удобном случае могли пойти в дело.

Опыт Смуты показал «черным» посадским людям их силу, и при царе Михаиле Федоровиче они повели активную борьбу против белых слобод. Закончилось это противостояние победой «черных»: после серии городских восстаний 1647–1648 годов новый законодательный кодекс – Соборное уложение 1649 года – отменил существование белых слобод, за исключением царских.

Молчаливое большинство

В одном из сочинений XVI века положение разных «чинов» обрисовано с исчерпывающей откровенностью:

Царие и начальници в мире сем установлении суть, да суд, правду и управление подвластником творят <…> Пастырь же церковный за господина своего временного молитесь должен есть; господин же пастыря своего с вещми церковными защищати должен есть; селянин же труждатись и питати обоих.

Тяжкое положение крестьянина, кормившего всю феодальную иерархию, вызывало горячие симпатии советских историков, готовых видеть в нем главного участника Смутного времени. Концепция «крестьянской войны», якобы составившей основное содержание событий Смуты, базировалась на следующих положениях. В конце XVI века феодалы, стремясь окончательно поработить крестьянство, установили крепостное право. Это вызвало социальный взрыв, катализировавшийся в кризис Смутного времени. Центральным событием Смуты являлась «крестьянская война под руководством И. И. Болотникова», главную движущую силу которой составляли крепостные крестьяне и холопы. Они определяли программу восстания и характер борьбы. Главными лозунгами восставших были отмена крепостного права и ликвидация феодального гнета. Являясь стихийной попыткой, восстание Болотникова было подавлено феодалами. Но его историческое значение состоит в том, что восстание положило начало борьбе против феодального гнета, продолженной впоследствии революционными силами (И. И. Смирнов).

Эта концепция дала начало официальному наименованию Смутного времени, которое в исторических трудах и учебниках называлось «Крестьянская война и иностранная интервенция в России в начале XVII века».

Представления о «крестьянской войне» господствовали в историографии до середины 1980‐х годов, когда Р. Г. Скрынников, а затем А. Л. Станиславский доказали, что главными участниками Смуты были дворяне и казаки, и ввели новый термин – «гражданская война». Крестьянин удалился с арены боевых действий за кулисы, однако крестьянский вопрос остался одним из самых важных для понимания Смуты и вместе с тем одним из самых запутанных.

В 1560–1580‐е годы центр и северо-запад страны были охвачены глубочайшим экономическим кризисом. В первую очередь он коснулся крестьянского хозяйства. К кризису привели повышение налогов во время Ливонской войны, опричные погромы и эпидемии чумы (факторы перечислены в хронологическом порядке). Свою роль сыграло и широкое распространение помещичьего землевладения, поскольку поместье являлось менее эффективным типом ведения хозяйства по сравнению с вотчиной.

Разорение заставляло крестьян переходить от одного землевладельца к другому в поисках лучшей доли. Право свободного перехода было зафиксировано в законодательстве. Это был «выход» на осенний Юрьев день (за неделю до и после 26 ноября по старому стилю, с выплатой «пожилого»). Кроме смены помещика, существовал иной путь устроить свою жизнь. В 1570‐е годы открылся путь на юг и юго-восток, где правительство активно отстраивало линию крепостей. Гарантированной защиты земледельцу эти укрепления не давали, однако при некоторых из них удавалось пахать государеву пашню для обеспечения гарнизона, а при других крестьян верстали в казаки, стрельцы и даже в дети боярские.

В результате крестьянских переходов земледельческий центр обезлюдел, сильно упали налоговые сборы с крестьян, обнищали служилые люди. Как и в случае с посадскими, правительство было вынуждено запретить крестьянский «выход» до особого распоряжения («государева указа»). Вероятнее всего, этот запрет не был введен единовременно, а устанавливался постепенно как временная мера (или под видом временной меры).

Указы о сыске и возвращении государственных и дворцовых крестьян и запрете их «выхода» появились в начале правления царя Федора Ивановича (1584–1585). Одновременно с этим на частновладельческих землях был установлен режим «заповедных лет», согласно которому владелец земли получил право бессрочного сыска беглых крестьян. Способ поиска предполагал подачу иска, «обыск» местного населения, суд. Все это было неудобно и трудновыполнимо, поскольку крестьян разрешалось искать начиная с 1581 года. Для упрощения процедуры в 1594 году срок сыска был ограничен пятью годами после выхода. Указ от 24 ноября 1597 года подтвердил эту практику, установив пять «урочных лет» сыска и суда с целью возвращения беглых крестьян. Он распространялся на всех частных землевладельцев, церковных и светских.

Крестьянское бегство грозило помещику не только потерей рабочих рук. Оно часто сопровождалось воровством, поджогами и другими преступлениями. Например, в 1627 году крестьяне новгородского помещика Богдана Обольянинова украли «живота, платья и кузни» на 15 рублей, а жену и детей «мучили до полусмерти и мучив заперли в клети». Таким беглецам было нечего терять, и они стремились на «украйны», скрыться среди служилой мелкоты или «показачиться».

Меры по закрепощению тяглых и крестьян вступили в противоречие с задачами освоения степной «украйны» на юге. Ценные сведения об этом сохранили документы, связанные с организацией гарнизона пограничного Ельца. 11 августа 1592 года воеводам князю А. Д. Звенигородскому и И. Н. Мясному было указано вернуть помещикам крестьян, которых записали в казаки, а впредь «крестьян с пашень имати не велели бы». Однако уже через месяц смысл правительственных распоряжений изменился на противоположный. 29 сентября Мясному был объявлен выговор за то, что он выдавал «прибранных» в службу казаков, стрельцов и пушкарей детям боярским (очевидно, помещикам), «от того многие казаки дрогнули, розбежались по городом, и в осадное время быти не с кем». «И ты дуруешь, что казаков выдаешь», – заключала грамота. Огорчение составителя грамоты вызывало не только бегство гарнизона, но и то, что казаки успели получить хлебное жалованье. 29 марта 1593 года решение вновь поменялось в пользу помещиков: Мясному был направлен приказ выдать помещичьего крестьянина, а впредь на службу брать «из вольных людей, а не из холопства и не с пашни».

Впрочем, проблемы с казаками-крестьянами были в Ельце постоянно и носили разнообразный характер. Крестьяне не только бежали от помещиков и прятались в елецком гарнизоне, но и наоборот – бежали со службы и прятались у помещиков. Беглецы забирали с собой жалованье и даже оружие («и пищали, и зелье, и свинец»). Некоторые из дезертиров повторно записывались в службу в других «украинных» городах. Таким образом, на южном пограничье формировалась из бывших земледельцев своеобразная военно-служилая среда. Эта среда, не пропитанная служилой идеологией, надо полагать, была восприимчивой к призывам самозванцев.

Богомольцы

Церковь занимала особое положение в иерархии и системе отношений в Московском государстве.

Служилые, торговые, посадские и пашенные люди были обременены обязанностями перед государством и друг другом: первые – службой, остальные – тяглом. Наряду с обязанностями, имелись и права, хотя и незначительные. Общим было право на суд по бесчестию. Служилые владели землей и зависимыми людьми и вместе с торговыми людьми привлекались к участию в управлении (включая земские соборы). Посадские и крестьяне обладали правом на самоуправление и до 1580‐х годов – свободой перехода.

Духовенство разделялось на черное (иерархи и монахи) и белое (приходские священники и дьяконы). Верхушка этого сословия (епископы и игумены) обладала существенными привилегиями (феодальное землевладение, участие в управлении, право на суд по бесчестию, право на суд над подвластным населением), исполняло обязанности по молитвенному предстательству пред Богом за монарха и всех христиан.

Для секуляризированного сознания молитвенная обязанность духовенства не представляется важной и необходимой. Петр I называл монахов тунеядцами и стремился возложить на монастыри обязательства перед государством и обществом. Однако в Средние века считали иначе. Церковь осуществляла важнейшую роль, обеспечивая идеологическую основу всей русской жизни, освящая земную иерархию и мироустройство. Церковью благословлялась царская власть и ее деяния, утверждались обязанности и, отчасти, права подданных. Духовенство осуществляло обряд крестного целования в верности монарху и его службе. Измена этой клятве влекла за собой строгое церковное наказание (епитимью) – до 20 лет поста, как за убийство или блуд с кем-то из близких родственников. В некоторых покаянных текстах этот грех и вовсе объявлен непростительным. Соборное уложение 1649 года карало за измену государю смертью, а за ложное целование креста в гражданских исках – отлучением от Церкви на шесть лет. В Смутное время страну захлестнула эпидемия крестных целований, отказа от присяги и новых присяг. Книжники справедливо усматривали в этом признак глубокого нравственного упадка общества.

Молитвенное предстательство черного и белого духовенства осуществлялось ежедневно и по нескольку раз на церковных службах. На литургии возглашалась молитва за царя и членов его семейства, за духовенство и всех православных христиан. Ежедневно читались синодики-помянники, содержавшие списки имен усопших христиан, за поминовение души которых совершалась молитва. Синодики открывались именами князей, царей и иерархов, затем перечислялись вкладчики обители или храма. В дни памяти служили панихиды и совершали трапезы в память умерших жертвователей (кормы). Поминальные практики в Средние века имели широкое распространение и большую популярность. Русские люди всех сословий, от бояр до крестьян, стремились жертвовать в монастыри с тем, чтобы там совершалось поминовение их предков, родных и самих вкладчиков. Наибольшей популярностью пользовались монастыри, прославленные своими чудотворцами и святынями: Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Иосифо-Волоцкий, Соловецкий, Чудов, Новодевичий, Симонов, ярославский Спасо-Преображенский и другие. На вкладах росло монастырское землевладение, пополнялась казна, строились и украшались храмы и другие сооружения.

К концу XV века в руках монастырей и архиереев оказалось значительное количество земель, пожертвованных чаще всего вкладами на помин души. Верховную власть такое положение не устраивало, поскольку земля пропадала для службы. В монашестве также существовали противники церковного землевладения – последователи преподобного Нила Сорского, получившие имя нестяжателей. Опираясь на нестяжательскую традицию, Иван III попытался отобрать у Церкви земельные владения. Но на церковном соборе 1503 года иерархи восстали против секуляризации, и верховной власти пришлось отступить. Церковное землевладение осталось в неприкосновенности и продолжало увеличиваться в размерах. Мощный всплеск пришелся на годы опричнины и после нее, когда бояре и дворяне, напуганные репрессиями, массово жертвовали вотчинные земли в монастыри на спасение души.

Не имея возможности изъять церковные владения, верховная власть стремилась ограничить приток земель к церковным феодалам и урезать их права. Запретительные меры принимались в 1551 («Приговор о вотчинах» на Стоглавом соборе), 1562, 1572, 1580 и 1584 годах. Были отменены налоговые льготы духовенства (тарханы), сокращены пути поступления новых владений в монастыри и установлен контроль над этим процессом со стороны государства. Однако ограничения работали недостаточно, а главное – огромные земельные владения по-прежнему оставались «втуне». Чтобы хоть как-то компенсировать это, на церковные земли были наложены налоги, а в военное время иерархи и монастыри обязали выставлять даточных людей (вспомогательное войско).

Иерархи, настоятели крупных монастырей и священники городских соборов составляли элиту духовного сословия. Помимо них, существовало немало мелких обителей, небогатых приходов на посадах и в сельской местности. На Стоглавом соборе эти представители черного и белого духовенства стали объектом жесткой критики со стороны Ивана IV, обвинившего монахов, попов и диаконов в «упивании безмерном», небрежении обязанностями, ругани, драках во время службы и «всяком безчинии». Невысоким был и уровень образованности духовенства. Церковные иерархи сетовали, что общины («земля») представляли на должность священников малограмотных и даже вовсе безграмотных кандидатов. Но какими бы ни были эти попы, они составляли единое целое с прихожанами, их избиравшими. Священник воспринимался, прежде всего, как жрец, посредник между общиной и высшими силами. Он занимал важную роль в коллективе слобожан или сельчан, участвовал в местном самоуправлении и сношениях общины с внешним миром. Плоть от плоти посада и волости, священник был активным участником мирского волнения в Смуту, что нашло отражение в сатирическом стихотворении XVII века «Поп Емеля»:

Ехала свадьба, семеры сани,

Семеры сани, по семеру в санях,

Семеро пешками, а все с бердышками,

Семеро верхами, а все с мешками.

Навстречу той свадьбе поп-от Емеля,

Поп-от Емеля, крест на рамени,

Крест на рамени, полуторы сажени:

«А Боже вам в помочь, духовные дети,

Духовные дети, в чужия-то клети,

В чужия-то клети, молебны пети,

Добро-то берите, а душ не губите».

Чудеса, знамения, слухи

Средневековое сознание было насыщено мистикой. Чудеса воспринимались как естественная и необходимая часть жизни. Между духовным и материальным мирами не было границ, а сверхъестественное представало в разных видах и формах. В религиозном сознании русского средневекового человека органично уживались христианское вероучение и реликты дохристианских (языческих) представлений. Чудесные явления ангелов и святых отнюдь не отрицали чародейства и оборотней, а составляли с ними единую и вместе с тем разнообразную картину мира. В земную жизнь людей проникали малые и большие послания и посланники горнего мира и преисподней. Божественный знак, равно как и бесовская природа могли быть обретены в самых обыденных явлениях. Для понимания событий Смутного времени эти особенности мышления русского средневекового человека имеют принципиальное значение.

Религиозное мировоззрение было нанизано на ось эсхатологических ожиданий. И конец света, и постоянные чудеса являлись отчетливой реальностью. Признаками грядущего апокалипсиса были появления монстров, природные бедствия, умножение грехов, нестроения и мятежи. Братоубийственная Смута соответствовала представлениям о «последних временах». Но это был не первый апокалипсис в русской истории. Ожидание конца света пронизывает русское летописание и церковные сочинения XII–XIV веков. Удельные книжники видели слуг Темного властелина в князьях – объединителях Руси Иване III и Василии III, а царство Антихриста – в Московском царстве.

Эсхатологией наполнена эпоха Ивана Грозного. Согласно концепции А. Л. Юрганова, царь создал опричнину для подготовки к Страшному Суду. «Иван Грозный видел свою функцию в наказании зла в „последние дни“ перед Страшным Судом», – пишет историк и называет опричнину «русским чистилищем». Ученый показал тесную связь между эсхатологическими представлениями и символикой опричнины. О конце света размышлял в те же годы и противник Ивана Грозного Андрей Курбский. В «Истории о делах великого князя московского» он неоднократно сравнивает царя с Антихристом, называя его новоявленным зверем, ядовитым змеем, губителем Святорусской земли, сыном и сотоварищем Антихриста. Схожими категориями мыслил автор сочинения о Смутном времени Иван Тимофеев. Он писал, что царь Иван «возненавидел все города земли своей и в гневе своем разделил единый народ на две половины, сделав как бы двоеверным». Такими действиями царь привел людей в «смятение», а еще хуже повел себя дальше, когда поставил царем Семена Бекбулатовича, а сам превратился в удельного князя, но потом все вернул обратно, «играя так людьми Божьими». Этими и другими подобными деяниями Иван Грозный «вложил голову в уста аспида» (то есть Антихриста) и вызвал ярость самого Бога.

Чем больше размышляли о деяниях Ивана Грозного книжники, подобные Курбскому и Тимофееву, тем яснее должна была проявляться страшная мысль: «А царь-то ненастоящий!» Тем более что теория о ложном царе была не просто известна, но и разработана знаменитым апологетом православной монархии преподобным Иосифом Волоцким. В «Просветителе», получившем широкую популярность, святой Иосиф утверждал, что, если царь, властвуя над людьми, «над собою же имеет» царствующими скверные «страсти и грехи, сребролюбие же и гнев, лукавство и неправду, гордость и ярость», – «таковой царь не Божий слуга, но диавола, и не царь, но мучитель».

Выдающийся филолог и историк Борис Андреевич Успенский констатирует:

Появление самозванцев может как раз свидетельствовать о начинающемся процессе сакрализации монарха; не случайно, может быть, первый самозванец появляется в России вскоре после того, как в церемонию поставления на царство входит, наряду с коронацией, миропомазание, что как бы придает царю особый харизматический статус: в качестве помазанника царь уподобляется Христу <…> и соответственно с начала XVIII в. может даже именоваться «Христом».

Истинный (правильный) и ложный (неправильный) цари противостоят друг другу. Первый – избавитель, предтеча и символ Христа («праведное солнце»); второй – самозванец, губитель и слуга Антихриста, если не сам Антихрист. Эти образы, вероятно, сложились к исходу правления царя Ивана Грозного. Подогреваясь ожиданиями «последних времен» и питаясь знамениями, они ожидали своего часа, чтобы явиться, как только показались первые признаки грядущей катастрофы.

В Средние века информация распространялась в основном в виде слухов и пересудов. Они вызывали не меньшее, а в кризисные времена большее доверие, чем официальные сообщения. Собранием слухов и толков является замечательный памятник неофициального летописания – «Пискаревский летописец», автор (возможно, авторы) которого жил в Москве во времена Ивана Грозного и Смуты. Летописец говорит о странной свадьбе князя Василия Дмитровского (племянника царя): «А свадьба была в Слободе с великим срамом и с поруганием». Несчастную невесту Иван Грозный «выслал за заставу в одной сорочке, и она ходила по деревням; нихто не смеет пустити; и тако скончалася». А еще царь «тогда же опоил царицу Марью Черкаскову». После того как в 1571 году Москву сожгли татары, Иван Грозный встретил посла, нарядившись «в сермягу, бусырь да в шубу боранью», и заявил:

Видишь де меня, в чем я? Так де меня царь зделал! Все де мое царьство вьшленил и казну пожег, дати де мне нечево царю!

Через несколько лет царь посадил на трон Семена Бекбулатовича, а сам переехал на Арбат и «звался „Иван Московский“». Слухи об этом невиданном событии были такие:

А говорили нецыи, что для того сажал, что волхви ему сказали, что в том году будет пременение: московскому царю смерть. А иные глаголы были в людех, что искушал люди: что молва будет в людех про то.

Будущую смерть царя предсказало появление птицы:

Явися на Москве птица велика, голосиста; а прилетела ночию и вопила; а садилася на церквах: на Архангеле и на Пречистой большой, и на Благовещенье.

Перед смертью государя Федора Ивановича были другие знамения:

Того же году падоша звезды с небеси, аки дождь сильный, 106-году, перед смертию царя Феодора. Того же году на Москве явишася птица сова в большой церкве, в Пречистой на площади, и быша много, адва вылете…

В литературных памятниках, повествующих об эпохе Смуты, отмечены 40 знамений и 80 видений. Инфернальное не ограничивалось литературой, а мощно стучалось в действительность. В 1603 году в Галиче нашли «ведунов», которые «напустили» на русскую землю «недород». Состоялся «розыск», во время которого допросили почти 500 человек (!). Один из допрошенных, Тренка Онуфриев, сообщил, что во всем виноваты «лопяне», которые «добывали на Москве мужнину жену и имали у ней от грудей женское молоко, да то молоко в кость гусиную наливали, да печатали, да вкапывали деи ту кость в землю на Москве ж». Коварство ведунов не знало предела: у той же женщины они «имали кобылье молоко, да в гусиную ж кость наливали, да в землю ж копали – ино деи потому на лошади и на всякую животину падеж».

Ничего, кроме суеверного ужаса, этот рассказ вызвать не мог. Да и как было не ужасаться, если колдовство добралось даже до придворного Благовещенского собора? В том же 1603 году кто-то вырезал «лоскут атласу золотного» из царского места в храме. Не иначе, как для того, чтобы навести порчу. Было наряжено следствие («многие люди на пытке были, протопоп благовещенский и многие попы, и пономари, и сторожи за приставы были»), да, похоже, без толку.

А в «разруху» вдруг заговорили из гробов «святопочившие» государи. В ночь на 27 февраля 1607 года сторожа, назначенные караулить у паперти Архангельского собора, услышали из храма голоса и увидели свет свечей из‐за дверей. Из собора доносились «шум» и «говор велик», будто разговаривали 20 или 30 человек. Слышался даже смех. Хорошо слышно было два голоса: один говорил «по-книжному за упокой без престани», а второй был «голос толст», «а против де его говорили все встречно». «И толстоголосой на них всех крикнул, и они же пред ним умолки». Потом раздался плач «велик», появился мощный свет, освещавший всю церковь, и перемещавшийся внутри нее. Затем все затихло. Авторы описания ничего не сказали про фигуру с «толстым» голосом, но, кажется, это был не кто иной, как царь Иван Грозный.

Уже после Смуты, при Михаиле Федоровиче, «хвостатая звезда» на небе вызвала всеобщий суеверный ужас. Еще бы! Появление кометы совпало с походом на Москву королевича Владислава. «Она же стояла над Москвою, и хвост у нее был большой. И стояла на Польскую и на Немецкую землю хвостом». Однако мудрые люди, «философы», рассмотрели: «звезда не к погибели Московского государства, но к радости и тишине», потому что она стояла к Московскому государству головой, а к странам Запада хвостом, знаменуя там «кровопролитие многое и междоусобная брань и войны великие между ними».

Звезды, птицы, волхвы, затмения солнца, странные и загадочные знамения, большие и малые чудеса, жестокость и чудачества царя Ивана, козни и злодеяния Годунова, чудесное воскрешение или явления царевичей, нашествие иноплеменных ратей – толки и разговоры об этом наполняли восприимчивую к мистике народную массу (толпу), будоража и электризуя ее вплоть до состояния аффекта, после чего начинался бунт.

Декорации великой драмы

Историческим центром Московского государства было ядро территорий, ранее составлявших Северо-Восточную Русь – Великое княжество Владимирское XII–XIII веков. В XVII веке за этими землями закрепилось наименование «замосковные города» («Замосковный край»).

Согласно исследованию Ю. В. Готье, Замосковье составляли 32 уезда (Московский, Серпуховской, Верейский, Звенигородский, Рузский, Клинский, Дмитровский, Переяславский, Владимирский, Муромский, Коломенский, Юрьевский, Суздальский, Лушский, Шуйский, Кинешемский, Юрьевецкий, Балахнинский, Галичский, Костромской, Ярославский, Романовский, Ростовский, Гороховецкий, Пошехонский, Угличский, Устюженский, Бежецкий, Кашинский, Тверской, Старицкий и Зубцовский). К ним примыкают в некоторых описаниях еще 10 уездов (Можайский, Малоярославский, Волоколамский, Боровский, Новоторжский, Ржевский, Нижегородский, Арзамасский, Вологодский, Белозерский).

Это – наиболее населенные территории, «центр государственной жизни страны», ее первенствующая область «как в национально-политическом, так и в экономическом отношениях» (Ю. В. Готье). Основная часть Замосковного края была распахана и возделывалась, здесь было широко развито землевладение, причем превалировало частное – боярское, дворянское и церковное.

На севере лежала обширная Новгородская земля, к которой примыкали с запада Псковская земля, а с северо-востока – Поморье. В приказной документации Новгород и Псков именовались «городами от Немецкой украйны», а Поморье – «поморскими городами». Условия для развития землепашества в северо-западных и северных землях были еще хуже, чем в центре, где крестьянин с большим трудом мог обеспечить себя. Зато на севере были широко распространены «промыслы» – рыбный, пушной, добыча слюды и соли, а в городах расцветали торговля и ремесла. Географическая близость к Западной Европе и связь с ней через морские пути сделали Новгород и Псков крупнейшими центрами торгового и культурного обмена.

В последней четверти XVI века в устье Двины появился международный порт – Архангельский город (Новохолмогоры). В северных уездах (кроме Псковской и Новгородской земель) было слабо развито частное, особенно служилое, землевладение. Большинство земель являлись черными – государственными. Здесь были широко распространены традиции земского самоуправления, возможно, восходившие еще ко временам новгородской независимости.

На северо-востоке новгородские земли смыкались с территориями, заселенными племенами коми (зырян), известными как Югра и Пермь. Они попали в орбиту русского влияния в XII–XIII веках, с XIV века здесь распространяется христианство. Писцовые книги XVI века фиксируют здесь редкие погосты с церквями (в том числе погост Усть-Сысола). Это место уникально в культурном отношении. В XIV веке епископ Стефан Пермский создал здесь особую коми-зырянскую азбуку, просуществовавшую до XVI века в среде местных книжников. Лесные охотники и земледельцы коми в это время осваивали под влиянием русских трехпольную систему. Далее на север к Студеному морю (Северному Ледовитому океану) жили коми-оленеводы, а на берегах великой Оби – остяки и вогулы (ханты и манси). Смута обошла этот медвежий угол (в прямом и переносном смысле) Российского государства стороной, если не считать грамот и требований выплат и помощи, доносившихся сюда из центра.

Средняя и Нижняя Волга («понизовые города») были населены разными народами, ранее подвластными правителям Казанского и Астраханского ханств. Наименование «царств» сохранялось за ними в титулатуре российских государей и документах. Управляло этими территориями специальное ведомство – Приказ Казанского дворца. На месте запустевших ордынских городов на Волге появились русские крепости Самара, Саратов, Лаишев, Царицын и другие. Завоеванные в середине XVI века казанские татары и черемисы (мари) полвека спустя продолжали сопротивляться русской власти и сопутствовавшим ей колонизации и христианизации. Всю вторую половину XVI века здесь регулярно поднимались восстания (1552–1557, 1560, 1568, 1571–1574, 1582–1586, 1591–1592). Тлеющий огонь национального мятежа вновь разгорелся в Смутное время, что стало важным фактором общероссийского конфликта.

В низовьях Волги, несмотря на претензии крымцев и соседство с ногайцами, России удалось удержать за собой Астрахань. Если Архангельск был окном в Европу, то Астрахань – в Азию. Присоединение Астрахани открыло России путь к богатейшим рынкам и выгоды транзитной торговли между Востоком и Западом.

К востоку от неспокойного Казанского края, «через Камень» (за Уралом), простирались новые российские владения – Сибирь. Прологом к ним являлась обширная вотчина промышленников Строгановых в Пермской земле – на реках Каме и Чусовой. Пользуясь покровительством Ивана Грозного, Строгановы создали здесь своеобразное государство на границах России и собрали колоссальные богатства за счет солеварения, добычи пушнины и других промыслов. Их война с сибирским ханом Кучумом привела к завоеванию Сибири Ермаком и началу продвижения русских в Сибирь. К началу XVII века почти вся Западная Сибирь вошла в состав Московского царства, были основаны остроги[4] и городки Тюменский, Тобольский, Березовский, Пелымский и другие. В Сибири собирали ясак (дань пушниной), и «мягкое золото» в XVI–XVII веках являлось важнейшей статьей государственного дохода.

В освоении Сибири и дальнейшем продвижении на восток сыграли большую роль казаки – особая этносоциальная группа, занимавшаяся преимущественно военным делом. Казачьи поселения охватывали юг России, уходили к окраинам, которые так и назывались «украйнами», «польскими» и «крымскими». Еще в XV веке появились казаки на Дону и распространились от верховий до среднего течения. Казаки селились в Приазовье, на Средней Волге, на Яике, на Тереке, а крупнейшее, наряду с донским, запорожское казачество обреталось на Днепре. Столицей запорожского казачества была крепость Сечь, неоднократно менявшая свое местоположение. В русских источниках XVII века запорожцы именуются черкасами. Казачьи поселения представляли собой военные республики, избиравшие своих предводителей, но тянувшиеся к покровительству и службе у монархов России и Речи Посполитой.

«Казак» – изначально тюркское слово, означавшее «свободный человек». Между татарскими ордами и русскими селениями возникли станицы таких свободных людей, воевавших на две стороны, грабивших торговые караваны и посольства. Они пополнялись выходцами из татарских ханств, пришлыми и бродячими людьми из России, Великого княжества Литовского, Польши. Постепенно часть казачества поступила на царскую службу, осев в «украинных» городах. Казаками стали называть служилых «по прибору», поступавших на военную службу также в центре и на западной границе. Служилые казаки получали поместья, дворы и жалованье в пограничных крепостях. Таковых было достаточно много, в южных уездах они составляли значительную по численности категорию служилых людей.

Вольные казаки обретались на юго-восточных, южных и юго-западных границах Московского государства (донские, волжские, терские, яицкие, запорожские). Они существовали за счет войны и состояли в непростых отношениях с царским правительством, которое было недовольно казачьими грабежами торговых караванов и посольств, но поощряло нападения казаков на Крым. Придерживаясь православия, казаки провозглашали союз с христианскими государями против татар и турок. Казачество пополнялось за счет крестьян и холопов, выходивших из южных и центральных уездов (в том числе бежавших). В советское время масштабы этого явления и его протестный характер были сильно преувеличены. Документы свидетельствуют, что среди служилых казаков на южной границе было немало бывших крестьян, закрывших обязательства перед помещиками.

До начала XVI века южной границей России была Ока, защищенная береговой чертой, к которой ежегодно выходили войска – сторожить центральные уезды от татар. Затем постепенно линия обороны (засечная черта) сдвинулась на юг, появились южные крепости Тула, Дедилов, Епифань, Донков, Сапожок, Ряжск, Новосиль, Елец, Курск, Орел, Ливны, Воронеж, Валуйки, а в 1599 году окольничий Б. Я. Бельский был послан строить Царев-Борисов у впадения реки Бахтин в Оскол, более чем в 660 верстах к югу от Москвы. По мере продвижения на линии крепостей на юг степные территории за Окой заселялись служилыми людьми и крестьянством. Какую-то часть этого населения составляли беглые крестьяне и холопы. Главную роль в освоении этой территории играло правительство, а расселение шло медленно и неравномерно из‐за постоянной угрозы татарских набегов. В «украинных» городах ощущался недобор служилых людей, и местные воеводы были вынуждены «верстать» пашенных крестьян в казаков и детей боярских, что вызывало проблемы, о которых шла речь ранее. К началу Смуты здесь сложился контингент служилых людей, более демократичный по составу, чем дети боярские Московского края, замосковных и северных и северо-западных городов.

К западу от «украинной» линии лежала Северская земля – территория по реке Десне и левобережью среднего Днепра. Эти территории перешли в состав Московского государства из Великого княжества Литовского в начале XVI века. Крупнейшие города Северщины – Чернигов, Путивль, Новгород-Северский, Стародуб, Трубчевск, Брянск, Почеп – были включены в систему обороны, сюда назначались воеводы и стрелецкие головы. В составе Северской земли находилась обширная дворцовая Комарицкая волость, главной крепостью которой были Кромы. Эти земли постоянно подвергались нападениям татар и литовцев, требовали не меньшего внимания со стороны правительства, чем южная «украйна». Здесь сформировалась особая этническая группа, близкая к казакам, – севрюки, потомки древнерусского населения.

Замыкает обзор территорий Смоленская земля, центры которой именовались «городами от Литовской украйны» (Смоленск, Красный, Вязьма, Дорогобуж, Белая, Великие Луки). Составлявшая некогда независимое княжество, эта территория в начале XV века была завоевана великим князем литовским Витовтом, а в 1513 году ее отвоевал у Литвы Василий III. С этого времени Смоленск стал крупнейшей пограничной крепостью Московского государства на западе. Из-за частых войн с Литвой этому направлению придавалось важнейшее значение.

В 1595–1602 годах под руководством зодчего Федора Коня была построена монументальная Смоленская крепость. Борис Годунов лично в 1596 году выезжал наблюдать за ходом работ. Колоссальное по объему строительство вызвало мобилизацию огромного числа мастеров и рабочих. На монастыри была возложена обязанность поставить «посошных людей» (рабочую силу) и подводы для перевозки камня. «Камень возили изо всех городов, а камень имали, приезжая из городов в Старице да в Рузе, а известь жгли в Белском уезде у Пречистые в Верховье». После завершения строительства каменно-кирпичной крепости общая протяженность стен составила 6,5 км, башен насчитывалось 38; толщина стен от 5,2 до 6 м.

«Латухинская Степенная книга» 1678 года передает разговор, якобы состоявшийся при дворе царя Федора Ивановича. Годунов, расхваливая крепость, назвал ее «ожерельем» России. На это князь Ф. М. Трубецкой будто бы возразил: «Как в том ожерелье заведутся вши, и их будет и не выжить». Резкий переход от высокой патетики к грубой иронии связан с болезненностью темы: Смоленскую крепость, захваченную поляками в Смуту, удалось отвоевать с огромным трудом только в середине XVII века.

География и демография

Оценить, сколько людей проживало в Московском государстве в конце XVI века, крайне трудно из‐за того, что демографической статистики в то время не существовало. Первый более-менее точный и подробный учет населения начали вести при Петре I, однако и тогда учитывали только налогоплательщиков-мужчин, а не всех жителей страны. Для того чтобы получить представление об общей численности, можно прибегнуть к экспертным оценкам. Согласно вычислениям специалиста по исторической демографии Ярослава Евгеньевича Водарского, население России в конце XVI века составляло 7 млн человек обоего пола. Подавляющее большинство жителей были крестьянами. Установить соотношение между разными сословными категориями возможно только по аналогии с более поздним периодом. По Я. Е. Водарскому, в 1678 году крестьян насчитывалось 91,4 %, податных городских жителей 4,7 %, феодалов, духовенства и чиновников 3,8 %. В 1719 году эти цифры были следующими: 87,2 %, 4 % и 8,7 %. Для рубежа XVI–XVII веков основные объемы цифр, скорее всего, сопоставимы с 1678 годом, но численность представителей привилегированных сословий, вероятно, была меньше.

Наиболее населенной частью страны было Замосковье, а крупнейшим городом – Москва: в конце XVI века в столице проживало около 100 тысяч человек.

Город был разделен на несколько районов линиями крепостных стен и рек. Священным центром Москвы был Кремль – историческое ядро столицы, кирпичная крепость, возведенная итальянскими мастерами при Иване III. Здесь находились главные соборы, наполненные святынями и являвшиеся местом упокоения святопочивших московских святителей и благоверных правителей прошлого. Кремль был резиденцией царя и патриарха, местом обитания бояр, средоточием администрации (здесь находилось общее здание всех центральных учреждений – приказов). Крепость была построена в середине XII века на мысу при слиянии рек Москвы и Неглинной. После завершения строительства каменного Кремля при Иване III с восточной стороны прорыли Алевизов ров, соединявший Неглинную и Москву. В XVI–XVII веках он то наполнялся водой, то высыхал. Некоторое время при Иване Грозном и его преемниках в этом рву располагался своеобразный московский зверинец – здесь держали львов.

С восточной стороны к Кремлю примыкал торгово-ремесленный посад, а под стенами расположилась крупнейшая торговая площадь, носившая в XV–XVI веках название Торг, во второй половине XVI – первой половине XVII века – Пожар, а со второй половины XVII века – Красная площадь. В 1533–1538 годах посад был защищен линией крепостных стен, носивших название Китай-город. От них получил это наименование и весь район посада.

Вокруг Кремля и Китай-города полукольцом расположились укрепления Белого города (1586–1591)[5], названные, скорее всего, по цвету стен. Строительство Белого города, который в источниках именуется также «Царевым Белым городом», вел зодчий Федор Конь. Скорее всего, общее руководство этими работами, как и другими масштабными строительными проектами, осуществлял Борис Годунов.

За пределами Белого города оказались ремесленные окраины и территория за рекой Москвой – Замоскворечье. После набега крымского хана Казы-Гирея в 1591 году были построены стены, замкнувшие город кольцом деревянно-земляных укреплений (1591–1592). По характеру постройки они именовались Земляным, или Деревянным, городом, а за скорость возведения – Скородомом.

Иерархия московских градов носила ярко выраженный социальный характер. От Кремля, где жили царь, патриарх и бояре, до окраин Земляного города, где обитали простые горожане («тяглецы»), мелкие ремесленники, ямщики, стрельцы, огородники, слобожане, все более и более росла численность жителей и, напротив, уменьшалось социальное значение каждого. Таким образом, Москва представляла собой своеобразную пирамиду, вершиной которой был Кремль, а подножиями – обширные «загородья» вокруг Земляного города. Кремль являлся аристократическим районом, в Китай-городе соседствовали дворяне, приказные люди, торговцы, ремесленники и духовенство, Белый город населяли те же сословия, а Земляной город – посадские люди, жившие в черных и белых слободах. Белых слобод в Москве было много. Большинство из них работали на государя и царский столовый обиход. Социальная иерархия выражалась и в пространственном отношении. По подсчетам историка Москвы П. В. Сытина, в конце XVI века Кремль занимал площадь 27,5 га, Китай-город – 63 га, Белый город – 451,5 га, Земляной город – 1344 га.

Установить количественное соотношение разных групп московского населения на рубеже XVI–XVII веков на основании имеющихся источников невозможно. Приходится прибегнуть к более поздним данным. Знаток старомосковского быта Сергей Константинович Богоявленский утверждал, что в конце XVII века население столицы составляло около 200 тысяч человек, из них в черных и ремесленных слободах 48 тысяч, 53 тысяч дворян, 27 тысяч духовенства, 28 тысяч иноземцев, в военных слободах – 44 тысячи. Для конца XVI века общая численность должна быть сокращена вдвое (и, скорее всего, должна сократиться численность иноземцев). Доля остальных сословий была приблизительно такой же, однако С. К. Богоявленский почему-то не учитывал в своих расчетах холопов. В итоге количественное соотношение разных сословных групп в Москве конца XVI века должно быть примерно такое: по одной четверти населения составляли дворяне, посадские люди и военные «по прибору» (стрельцы, воротники, пушкари), оставшуюся четверть – духовенство, холопы и иноземцы, жившие в особой слободе на Болвановке, а затем на Яузе.

Московский и соседние уезды (Московский край) были плотно населены. Здешние земли занимали в основном вотчины и поместья московских чинов и церковных феодалов. Дворцовые и черносошные волости были в меньшинстве. Здесь располагались знаменитые монастыри – Троице-Сергиев, Иосифо-Волоцкий, Симонов, Спасо-Андроников, Николо-Угрешский, Саввино-Сторожевский и другие, – являвшиеся не только религиозными и административными центрами округи, но также узлами расселения: вокруг них образовывались торги и слободы.

Крупнейшими городами Подмосковья были Коломна (783 двора), Серпухов (в 1552 году город с окружающими слободами – 623 двора), Дмитров (около 300 дворов в 1624 году), Зарайск (291 двор, не считая жителей кремля), Можайск (по писцовым книгам 1596–1598 годов – 205 посадских дворов). Сравнимы с ними по размерам были Волок Ламский и Звенигород, вероятно, чуть меньше – Верея, Руза (около 200 человек посадских), Царев-Борисов городок.

В переписных и писцовых книгах XV–XVII веков, учитывавших налогоплательщиков горожан и сельских жителей, подсчет велся по числу дворов, а не жителей. В науке численность обитателей посадского двора в XVI–XVII веках является предметом дискуссий. По расчетам Я. Е. Водарского, перепись 1582–1585 годов дает среднее число мужчин на один посадский двор 2,52. Представляя соотношение между мужчинами и женщинами как 1:1, получим примерное число жителей одного городского двора – 5 человек.

Великий Новгород в середине XVI века являлся вторым по величине городом после Москвы. В нем было почти 5,5 тысячи дворов, то есть проживали более 26 тысяч жителей. В результате опричного разорения население города катастрофически сократилось, однако точные данные на конец XVI века получить сложно из‐за неполноты источников. Третье место по численности жителей, вероятно, занимал Смоленск. Его население перед Смутой составляло 20–25 тысяч жителей. В Казани проживали, по разным оценкам, от 10 до 15 тысяч человек. Псков во время осады его войсками Стефана Батория (1581) насчитывал 12 тысяч горожан и 500 стрельцов. В Нижнем Новгороде в 1621 году было около 2000 дворов, то есть не менее 10 тысяч населения. Очевидно, что до Смуты город был если не больше, то явно не меньше.

Среди замосковных городов самыми многолюдными были Тверь (более 1000 черных дворов), Ярославль (около 900 черных дворов), за ним следовали Галич (более 600 дворов), Кострома (после Смуты, в 1614 году – 312 дворов; в 1628–1630 годах уже 1633 двора), Владимир (400 дворов в 1678 году), Суздаль (414 черных дворов), Переяславль (в середине XVII века – 4,5 тысячи человек), Белоозеро (260 черных дворов). Большими городами являлись Вологда (673 двора) и Устюг Великий (725 дворов по писцовым книгам 1623–1624 годов).

700 и более дворов насчитывали Калуга, Муром, Путивль. Не менее 2 тысяч жителей проживали в Туле. В Астрахани находился стрелецкий гарнизон численностью 500 человек, не меньше было и посадских людей; следовательно – с учетом женского населения, – около 2 тысяч.

В центре далекой Вятской земли, Хлынове, в 1590 году было 375 дворов. Крупнейший город Закамья Чердынь в 1579 году насчитывал 290 дворов. В городах Сибири преобладало служилое население, однако и его было сравнительно немного: в начале XVII века около тысячи человек. Часть из них приняла участие в событиях Смутного времени.

Конец династии Рюриковичей

Наследие Ивана Грозного

Царь Иван Васильевич скончался 18 марта 1584 года. В XVIII веке за этим государем укрепилось прозвание Грозный (из народных песен о «грозном царе») и порядковый номер IV. Яркая личность царя и бурные события его правления сделали Ивана Грозного самым популярным русским средневековым правителем в наши дни. Однако участники и очевидцы Смутного времени оценивали царя Ивана критически, поминая ему опричный террор и жестокость по отношению к подданным.

«Пискаревский летописец» после известия о смерти Ивана Грозного поместил легендарный рассказ о пророчестве казанской царицы, предсказавшей рождение царственного младенца с двумя зубами: «Одними де ему съести нас, а другими вас».

Концепцию «двух зубов» («двух Иванов») развивают и другие писатели XVII века, например автор «Повести книги сея от прежних лет» (возможно, это был князь И. М. Катырев-Ростовский или князь С. И. Шаховской):

И достиже совершенна мужеска возрасту, и нача владетелно держати скифетро Российскаго государства, и рати воздвиг, и многие окрестные государства великие под свою державу, высокую руку, поручил: царство Казанское и иные многие бусурманские государства <…> И за умножение грех всево православного крестьянства супротивен обретеся и наполнися гнева и ярости, наченше подовластных своих сущих раб зле и немилостиво гонити и кровь их пролияти.

Трансформация от царя-победителя к тирану-мучителю отразилась и на физическом облике самого царя. По свидетельству антрополога М. М. Герасимова, изучавшего скелет Ивана Грозного, очень сильный и хорошо тренированный человек к концу жизни превратился в развалину: сильно растолстел, утратил подвижность и постоянно мучился болями из‐за многочисленных наростов на позвонках и других костях (остеофитов), появившихся из‐за нарушения обмена веществ. В сходном положении царь оставил и государство. Историки оценивают результаты правления Ивана Грозного как катастрофу.

Опричное разделение, террор и разорение территорий, многолетняя война за Ливонию, вызвавшая увеличение налогов и сборов, неурожайные годы и эпидемии – эти факторы, действовавшие в 1560–1580‐е годы, породили несколько кризисов, доставшихся в наследие преемнику Ивана Грозного.

Первым из проблемных узлов, собственноручно завязанных Иваном Грозным, стала угроза прекращения династии. От семи браков у царя было восемь детей, из которых пять умерли в младенчестве и детстве. В конце жизни Грозного наследником являлся сын от первого брака с Анастасией Романовной царевич Иван Иванович (1554–1581). Сведения о его личности приходится выискивать по крупицам и отделять мифологию от реальности. Скорее всего, царевич был похож на отца энергией и, возможно, жестокостью. Известно о его приверженности к книжной культуре. Дряхлевший царь смотрел на наследника с завистью и подозрением, стремился подчинить его своей воле. Отношения между отцом и сыном были напряженными. Один из конфликтов закончился трагедией. В ноябре 1581 года царь в гневе избил беременную жену царевича (на другой день она родила мертвого младенца) и нанес посохом смертельную рану Ивану Ивановичу. Через несколько дней тот скончался.

Младший родной брат Ивана Федор родился в 1557 году. Современники-иностранцы оставили критические отзывы о его умственных способностях и физическом здоровье. Более благосклонны к Федору Ивановичу русские авторы, подчеркивавшие «святолепное житие» государя и отмечавшие «тишину» и «благоденство» его царствования. Скорее всего, молитвенник Федор, в отличие от отца, не мог или не хотел деятельно участвовать в делах управления. Был и еще один аспект: царевич Федор женился в 1575 году на Ирине Федоровне Годуновой, но детей в этом браке до смерти Ивана Грозного так и не появилось. Продолжение рода по этой линии было под вопросом.

В 1582 году родился сын Ивана Грозного от его последней жены Марии Федоровны Нагой – царевич Дмитрий. Впоследствии оказалось, что он болен эпилепсией, однако к моменту смерти царя признаки болезни могли еще не проявиться.

Таким образом, царствующий дом сузился до двух сыновей Ивана Грозного, каждый из которых не блистал здоровьем. Современники предсказывали закат династии. Англичанин Д. Флетчер, побывавший в России в 1588 году, писал, что царский род в России, вероятнее всего, скоро прервется. Но пока это были лишь смутные предположения.

Более заметные проблемы вызревали внутри правящего сословия. После отмены опричнины в 1572 году в составе Думы и Государева двора был выделен «особый двор» («дворовые»). Часть «дворовых» ранее входила в опричнину, другие были возвышены и приближены заново. В 1584 году в Думу входили 13 земских чинов (6 бояр, 5 окольничих и 2 дьяка) и 19 дворовых (5 бояр, 2 окольничих, 10 думных дворян и 2 думных дьяков). Земские представляли старинные роды, давно и прочно укрепившиеся у трона (князья Иван Федорович и Федор Иванович Мстиславские, Никита Романович Юрьев (брат царицы Анастасии), Богдан Юрьевич Сабуров, князь Василий Юрьевич Голицын и другие). В числе «дворовых» оказались аристократы-князья Федор Михайлович Трубецкой, Иван Петрович Шуйский и Василий Федорович Скопин-Шуйский, однако большинство принадлежали опричным любимцам царя Ивана. Это были Дмитрий Иванович, Борис Федорович и Степан Васильевич Годуновы, Федор и Афанасий Федоровичи Нагие, Богдан Яковлевич Бельский (оружничий), Роман Васильевич Алферьев (печатник), Василий Григорьевич Зюзин, Деменша Иванович Черемисинов, Роман Михайлович Пивов, Михаил Андреевич Безнин и другие. Между двумя «партиями» распределялись и носители дворцовых должностей. К земским принадлежали дворецкий князь Федор Иванович Хворостинин, казначей Петр Иванович Головин, вероятно, ловчий Д. А. Замыцкий; к «дворовым» – кравчий князь Дмитрий Иванович Шуйский, постельничий Истома Осипович Безобразов, стряпчий с ключом Семен Владимирович Безобразов, ясельничий Елизарий Шемякин Благой. Дьяки разделялись следующим образом: влиятельные бюрократы Андрей и Василий Яковлевичи Щелкаловы входили в земскую часть Думы, а Андрей Васильевич Шерефединов, и, вероятно, Савва Фролов – в дворовую.

Земские бояре, натерпевшиеся страху в годы опричнины и после нее (например, в 1575 году на двор князя Мстиславского метали головы казненных на Соборной площади в Кремле), естественно, не питали теплых чувств к бывшим опричникам. А те, в свою очередь, понимая слабость своих местнических позиций, готовились защищаться.

Опричная рознь не ограничивалась старыми счетами внутри правящего сословия. Страшный опыт братоубийства, преподанный Иваном Грозным своим подданным, оказал разлагающее влияние на общество. Великий историк Сергей Михайлович Соловьев писал, что опричнина явилась предтечей междоусобиц Смутного времени: «водворилась страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего». Опричные расправы вернули Российское царство к временам удельной розни, вновь разделив страну на «своих» и «чужих», перечеркнув объединительные усилия царя и его сподвижников 1540–1550‐х годов.

Травматический психологический опыт, который принесла опричнина в русское общество XVI века, усугублялся еще одной острой проблемой – страшным разорением крестьян.

Глубокий экономический кризис явился самым очевидным результатом неудачной политики второй половины царствования Ивана Грозного, на которую наложились природные бедствия, обрушившиеся в это время на страну.

Проблемы в сельском хозяйстве начались уже в 1560‐е годы. В Новгородской земле крестьяне в 1552–1556 годах отдавали в налоги 8,7 % урожая, в 1561–1562 годах – 15,1 %, а в 1570–1571 годах – уже 18,8 %. Помимо налогов, существовали многочисленные повинности. В 1563 году власти Иосифо-Волоцкого монастыря жаловались на запустение земель из‐за того, что крестьяне «тянут с тяглыми людьми всякие розметы и наши[6], де, дани дают, и в ямских слободах дворы ставят, и с подводами на ямех (почтовая станция. – С. Ш.) безпрестани стоят». В дальнейшем ситуация только ухудшалась, и в 1590‐е годы на некоторых территориях крестьянин отдавал уже половину или больше половины вложенного труда.

Одновременно с увеличением налогов и повинностей на крестьянство обрушились природные бедствия: эпидемии и недород. Записи о «море» и десятках тысяч умерших встречаются в местных летописцах на севере и северо-западе начиная с 1550‐х годов. В 1560‐е годы эти несчастья усилились; новгородские и псковские летописи полны записей о «море великом» и голоде. «Лихое поветрие» появилось в 1565/1566 году в Полоцке, Торопце, Великих Луках, Смоленске. В 1566/1567 году зерно в Казанском крае было съедено грызунами: «прииде <…> мышь малая с лесов, что тучами великими и поядоша на поле хлеб всякий». Запись на полях Часослова гласит: «был по всей Руси мор силен, многие грады и села запустели» (1569/1570). В 1571 году русские перебежчики говорили татарам, что «на Москве и во всех городах по два года была меженина (голод. – С. Ш.) великая и мор великой». В Устюге в 1570–1571 годах на посаде умерли 12 тысяч человек, «опроче прихожих», а попов осталось шесть. В подмосковном Иосифо-Волоцком монастыре «преставилося 74 братье, а миряня, слуги и дети и мастеры все вымерли и села все пусты…». Под 7079 годом (1570/1571) «Пискаревский летописец» свидетельствует:

Того же году и на другой год на Москве был мор и по всем градом руским; и в осьмом (в 7078-м. – С. Ш.) мор и глад.

Современник событий, немец-опричник Генрих Штаден писал:

Это было во время великого голода, такого, что один человек убивал другого ради краюшки хлеба <…> Сверх того Бог Вседержитель наслал великое чумное поветрие <…> По всей стране повсеместно на съедение собакам доставались многие тысячи людей, умерших в чуму.

Разорение крестьянства довершили опричный поход Ивана Грозного на Тверскую и Новгородскую земли, разгром земских вотчин под Москвой, грабежи опричных в Поморье, нашествия крымцев в 1571 и 1572 годах, а с 1580 года – вторжения войска короля Стефана Батория в западные и северо-западные земли.

Страшное впечатление производят результаты писцового описания Новгородской земли. В 1582/1583 году в Деревской пятине «в пусте» лежали 98 % земель, в Вотской – 93,9 %, в Шелонской – 91,2 %, в Тверской половине Бежецкой пятины – 84 %, в Обонежской пятине – около 50 %. Писцы бесстрастно отмечали, что земли запустели «от опричных грабежу и от государьских податей и от хлебного недороду, и крестьяне повымерли».

Чудовищная убыль затронула не только земли, но и людей: во всей Новгородской земле проживали 20,9 % населения от числа живших там в середине XVI века. В Московском уезде в 1584–1586 годах пустело 86,6 % пашни, в Тульском – 85,7 %. Многочисленные свидетельства разорения заставляют удивляться тому, что страна не рухнула в пропасть в последние годы царя Ивана, сохранялись аппарат и как-то еще работала налоговая система, население сумело выжить и найти силы для восстановления.

Из северных и центральных уездов крестьяне перебирались на юг и юго-восток, однако рост запашки в окраинных уездах не мог компенсировать аграрной катастрофы на территориях старинного землепашества. Закономерным итогом стал запрет права перехода – единственное средство спасти систему службы «с земли».

Не лучше обстояли дела на посаде. В Великом Новгороде к 1579 году запустели 98,4 % (!) дворов, учтенных в 1545 году. В 12 городах Псковской земли в 1557 году насчитывалось 1684 тяглых двора, а в 1585–1587 годах осталось всего 52. Следовательно, запустение охватило 97 % дворов налогоплательщиков. В Коломне запустели 96 % дворов (1578). Эти примеры можно продолжить. Сожжение Москвы Девлет-Гиреем в 1571 году привело к гибели «безчисленного множества» горожан и запустению столицы. Для восстановления города правительство применило практику «сводов» в Москву наиболее зажиточных семей из провинциальных городов, что еще более оголило и запустило посады. Выход из катастрофического положения был только один – запрет свободного переселения с территории посадов, аналогичный крестьянской «крепости», и возложение «тягла» на тех, кто раньше не платил налогов. Эти меры пришлось осуществлять уже правительству Федора Ивановича.

Экономический кризис, опричнина, неудачная война и эпидемии не могли не вызвать глубокого недовольства. Оценивая итоги правления Ивана Грозного, Флетчер замечал:

Столь низкая политика и варварские поступки, хотя и прекратившиеся теперь, так потрясли все государство и до того возбудили всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что, по-видимому, это должно окончиться не иначе, как всеобщим восстанием.

Подтверждает слова Флетчера метафорический рассказ «Пискаревского летописца» о «социологии» Ивана Грозного: «Да не в кое время послал царь и великий князь слушать в торг у всяких людей всяких речей и писати тайно. И принесоша ему список речей мирских, и прочет список, и удивишася мирскому волнению».

Народ отнюдь не безмолвствовал, посадский «мир» волновался и был готов к «восстанию», что показали события, разыгравшиеся вскоре после смерти тирана.

Московский «мятеж» 1584 года и конец дворовой партии

Есть основания полагать, что Иван Грозный создал при сыне своего рода регентский совет. Вероятно, в правительство вошли наиболее влиятельные бояре из земской и дворовой «партий»: князь И. Ф. Мстиславский, Н. Р. Юрьев, князь И. П. Шуйский. Предполагают также участие Б. Ф. Годунова и Б. Я. Бельского – фаворита Ивана Грозного, оружничего и племянника Малюты Скуратова. Впрочем, участие в нем двух последних сомнительно.

На особом положении оказались Нагие, принадлежавшие к дворовым и возвысившиеся в опричнину. Они составляли «партию» царевича Дмитрия, которая при царе Федоре не имела шансов получить доступ к власти. Тем не менее бояре решили первым делом нейтрализовать родню младшего наследника, а затем и его самого. «Новый летописец» сообщает, что в ночь после смерти Ивана Грозного Нагих арестовали по обвинению в измене, разослали по темницам и в ссылку, разорили их дома и раздали поместья. Инициатором расправы над Нагими летописец называет царского шурина Бориса Федоровича Годунова. Очевидно, опала коснулась не всех, а некоторых членов рода. Вслед за этим царевич Дмитрий и его мать царица Мария Федоровна были отправлены «на удел», в Углич. С ними выслали отца царицы Федора Федоровича Нагого и его сыновей Михаила и Григория. Судя по записи в дворцовой расходной книге об отпуске в Углич столового и постельного белья с «царицею Марьею, да с царевичем Дмитрием», это произошло 24 мая 1584 года. Контролировать Нагих должен был правительственный агент дьяк Михаил Михайлович Битяговский. Глава клана Афанасий Федорович Нагой, искусный дипломат и приближенный Ивана Грозного, был отправлен в ссылку в окрестности Ярославля.

Избавившись от Нагих, бояре занялись друг другом. Составленная Иваном Грозным конструкция из двух «партий» (земской и дворовой) развалилась. Историк А. П. Павлов установил, что дворовые любимцы Грозного – думные дворяне – распоряжались делами в последние годы жизни царя, оттеснив более знатных вельмож. Аристократы Шуйские, скованные одной цепью с Бельским, Зюзиным, Алферьевым и прочими опричными деятелями, тяготились таким соседством. При первой же возможности они объединились с земскими, чтобы свалить ненавистных выскочек.

Поводом к конфликту стало местничество казначея Петра Ивановича Головина и думного дворянина Богдана Яковлевича Бельского (2 апреля 1584 года при приеме польского посла Л. Сапеги). Бельский, по-видимому, являлся главой дворовой «партии». Любимец Грозного, он пользовался его неограниченным доверием. С 1581 года он не только был оружничим, но и управлял царской аптекой и подавал царю составленное докторами лекарство. В его ведении также состояли колдуны и предсказатели, к которым обращался мнительный царь. Своим высоким положением Богдан был обязан царской милости и привязанности Грозного к покойному Малюте. Бельский был человеком амбициозным и деятельным. «Пискаревский летописец» указывает, что именно он выступил инициатором местнического спора:

Того же го[ду] 92‐го <…> почал в боярех мятеж быти и разделение: боярин князь Иван Федорович Мстисловской с сыном со князем Федором да Шуйския, да Голицыны, Романовы да Шереметевы и Головины, и иныя советники. А Годуновы, Трубецкия, Щелкаловы и иныя их советники, и Богдан Бельской. И похотел Богдан быти больши казначея Петра Головина. И за Петра стал князь Иван Мстисловской с товарищи и все дворяне, а за Богдана Годуновы. И за то сталася прека межу ими. И Богдана хотели убити до смерти дворяне, токо бы не утек к царю назад.

Любопытно, что раскололась и земская группа: влиятельные дьяки, братья Андрей и Василий Яковлевичи Щелкаловы, возвысившиеся в опричнине, приняли сторону Бельского и Годуновых.

Бельский попытался обороняться, ввел в Кремль «дворовых» стрельцов и приказал затворить ворота. По свидетельству польского посла Сапеги, Богдан уговаривал царя Федора вернуться к опричнине. Бояре подняли против Бельского посадских людей и дворян. В «мятеже» участвовали московские, выборные и городовые дворяне. Носились слухи о том, что Бельский и Борис Годунов отравили Ивана Грозного.

И вражиим наветом некой от молодых детей боярских учал скакати из Большего города (Кремля. – С. Ш.), да вопити в народе, что бояр Годуновы побивают. И народ всколебался весь без числа со всяким оружием. И Большого города ворота заперли. И народ и досталь всколебался, и стали ворочати пушку большую, а з города стреляти по них («Пискаревский летописец»).

«Большая пушка», упоминаемая в летописце, – предшественница Царь-пушки, установленной рядом с Лобным местом на Торгу (Красной площади) в 1586 году.

Согласно «Новому летописцу», в восстании участвовали выборные и городовые дворяне:

Пришли же и пошли на приступ Кремля, и пристали к черни рязанцы Ляпуновы и Кикины и иных городов дети боярские, и оборотили царь-пушку к Фроловским воротам, собираясь их выбить вон.

Еще одно свидетельство о «мятеже» передает летописец, составленный по заказу одного из думных дворян – Михаила Андреевича Безнина. После поражения дворовой партии Безнин постригся в монахи в Иосифо-Волоцком монастыре, где и был составлен «Безнинский летописец» (либо имевшийся летописец дополнен известиями, касающимися Безнина). О московских событиях он говорит следующее:

По грехом чернь московская приступали к городу Бол[ь]шому, и ворота Фроловские выбивали и секли, и пушку болшую, которая стояла на Улобном месте, на город поворотили, и дети боярские многие на конех из луков на город стреляли.

Мятеж против Бельского грозил перерасти в погром всего Кремля. Перед лицом опасности бояре примирились и вступили с восставшими в переговоры. «Безнинский летописец» сообщает, что «в малые Фроловские (Спасские) ворота» вышли «ко всей черни» М. А. Безнин и думный дьяк А. Я. Щелкалов. Другие источники сообщают о том, что парламентерами выступили князь И. Ф. Мстиславский, Н. Р. Романов и братья Щелкаловы. Сообщение об участии Безнина может быть вымышлено автором летописца либо переговоры состоялись в два этапа. Компромисс был достигнут быстро. Дума пожертвовала самым одиозным из своих членов – Б. Я. Бельским, которого отправили в почетную ссылку – воеводой в Нижний Новгород.

После падения Бельского лишилась власти и положения почти вся группа думных дворян. Одни оказались в ссылке, другие постриглись в монахи. Досталось и противоположной стороне. Согласно «Новому летописцу», Годунов приказал разослать по темницам Ляпуновых, Кикиных и других провинциальных детей боярских, участвовавших в мятеже. Впрочем, роль Бориса Годунова в расправе над дворянами, вероятнее всего, преувеличена автором летописца.

Московское восстание 1584 года можно рассматривать как своеобразную репетицию Смуты. Быстро вспыхнувший конфликт продемонстрировал раскол и противоречия среди боярства, а также готовность дворян и посадских людей взяться за оружие под влиянием призывов и слухов. Были в этом столкновении убитые и раненые – первые жертвы гражданского противостояния.

Изгнав из своей среды худородных любимцев Грозного, бояре вернулись к привычному аристократическому принципу управления. Но согласия между ними не было, и вскоре начался новый раунд борьбы.

Борис Годунов: путь к власти

После изгнания Бельского власть перешла в руки четырех влиятельных бояр и кланов, стоявших за ними. Это были князь И. Ф. Мстиславский, Н. Р. Юрьев, князь И. П. Шуйский и Б. Ф. Годунов.

Трое из них являлись родственниками царя: князь Иван Федорович Мстиславский – троюродным братом (его матерью была внучка Ивана III царевна Анастасия Петровна), Никита Романович Юрьев – дядей по матери, Борис Федорович Годунов – шурином.

Заслуженные и престарелые вельможи князь И. Ф. Мстиславский и Н. Р. Юрьев, а также популярный и влиятельный князь И. П. Шуйский опережали Бориса Годунова в формальной иерархии чинов. Но в первые месяцы нового царствования Годунов, опираясь на сплоченный родственный клан, друзей и союзников в боярской и приказной среде, постепенно прибрал к рукам исключительную власть. Перед церемонией царского венчания (31 мая 1584 года) Годунов получил чин конюшего – главнейший в придворной иерархии. Во время приема польского посла Л. Сапеги в июне того же года Борис Федорович стоял на особом возвышении рядом с государем, в то время как остальные бояре сидели поодаль на лавках.

Биография этого выдающегося деятеля российской истории такова.

Борис Федорович Годунов родился 2 августа (эта дата установлена недавно А. Ф. Литвиной и Ф. Б. Успенским) 1552 года. Его отец Федор Иванович Кривой принадлежал к старомосковскому боярскому роду. Родословная легенда сообщает, что предком Сабуровых, Годуновых и Вельяминовых был знатный выходец из Орды мурза Чет. Он якобы выехал на службу к Ивану Калите, удостоился чудесного видения Пресвятой Богородицы, апостола Филиппа и священномученика Ипатия, принял крещение с именем Захария и основал в Костроме Ипатьевский монастырь. Предание о мурзе Чете не выдерживает критики, однако в XVI веке оно считалось достоверным, обеспечивая Годунова знатным предком. Вопреки мнению А. С. Пушкина («татарин, зять Малюты…»), татарское происхождение отнюдь не компрометировало Бориса Федоровича.

В XV–XVI веках высокое положение занимали Сабуровы, служившие в боярах и окольничих и дважды породнившиеся с правящей династией. Годуновы выдвинулись в опричнину – благодаря Дмитрию Ивановичу Годунову, который приглянулся Ивану Грозному и получил придворную должность постельничего (1567), весьма значимую в придворной иерархии. Постельничий вместе с тем являлся начальником личной охраны царя. В ведомстве Д. И. Годунова начал службу его племянник – Борис Федорович. Он служил стряпчим, подававшим государю платье.

Влияние Дмитрия Ивановича Годунова было очень значительным. Сам Малюта Скуратов (Григорий Лукьянович Бельский) согласился выдать дочь Марию за его родственника Бориса (а возможно, был инициатором этого брака). Других дочерей Малюта также выгодно выдал замуж: одну, имя которой осталось неизвестным, – за князя И. К. Канбарова, Екатерину – за князя И. М. Глинского (двоюродного брата царя) и другую Екатерину – за князя Д. И. Шуйского. На зятя Малюты распространились и милости грозного самодержца, питавшего какую-то невероятную привязанность к Скуратову. В 1573 году Борис был зачислен в состав «особого двора», являлся «дружкой» царя на свадьбе царя с Анной Колтовской, в 1577 и 1579 году служил кравчим (придворный чин, ведавший организацией пиршеств), в 1580 году стал боярином (минуя чин окольничего) и вновь был «дружкой» на государевой свадьбе (с Марией Нагой).

В последние годы жизни Ивана Грозного Борис Федорович – один из самых близких к нему людей, наряду с Б. Я. Бельским (двоюродным братом жены Годунова). Влиятельное положение Годуновых подкреплялось браком сестры Бориса Ирины Федоровны и царевича Федора Ивановича. Есть сведения, что Иван Грозный, недовольный отсутствием детей у Федора, намеревался женить сына заново, но неожиданно натолкнулся на твердое сопротивление царевича. Памятуя о печальной судьбе Ивана Ивановича, царь отступил.

Годуновы выдвинулись как многочисленный клан в эпоху «двора» (1573–1584). Степан Васильевич и Иван Васильевич получили окольничество, Василий Федорович (брат Бориса) был рындой (оруженосцем) у царевича Ивана, а Яков Афанасьевич – рындой у царя. Пять Годуновых служили в стольниках, еще один упоминается как дворянин, а другой – голова в царском полку. В первые месяцы царствования Федора Ивановича представители этого рода цепочкой потянулись в Думу. К лету 1585 года в ней было пять Годуновых, три из них занимали дворцовые должности.

Борис Федорович опирался не только на однородцев. Его союзниками являлись князья Трубецкие и князья Хворостинины, связанные с ним «дворовым» происхождением. Боярство, окольничество и думное дворянство получили в 1584–1585 годах близкие к нему князь И. М. Глинский (свояк), князь П. С. Лобанов-Ростовский и А. П. Клешнин (дядька царевича Федора).

В первые годы царствования Федора Ивановича возник «завещательный союз дружбы» между Борисом и Никитой Романовичем, направленный против Мстиславского и Шуйских. Летом 1585 года престарелый Никита Романович заболел и отошел от дел, 23 апреля 1586 года он скончался. Еще при жизни Н. Р. Юрьева боярином стал его старший сын Федор Никитич, а кравчим – другой сын, Александр Никитич. Согласно легенде, Никита Романович возложил попечение о своих сыновьях на Годунова. Ф. Н. Романов был ровесником Бориса Федоровича, но значительно уступал ему по значимости и влиянию. О дружбе между Романовыми и Годуновым свидетельствует то, что старшего из сыновей Федора Никитича звали Борис (он умер младенцем в 1592 году). К этой эпохе относится и брак Ирины Никитичны Романовой (дочери Н. Р. Юрьева) с Иваном Ивановичем Годуновым, впоследствии окольничим.

К Годуновым и Юрьеву примкнули дьяки Щелкаловы, возглавлявшие важнейшие Посольский и Разрядный приказы.

Их противники составляли аристократическую «партию». Князь И. Ф. Мстиславский служил почти 40 лет. Был воеводой при взятии Казани и в ливонских походах. В годы опричнины царь казнил его тестя, князя А. Б. Горбатого, и не раз угрожал расправиться с самим Мстиславским. Вероятно, того спасали родство с династией, первостатейная знатность и полная лояльность. С 1571 года Мстиславский возглавлял земскую Боярскую думу. На его дочери был женат царь Семен Бекбулатович, номинальный правитель Московского государства в 1575–1576 годах, затем – великий князь тверской. Единственный сын князя И. Ф. Мстиславского Федор Иванович входил в Думу с 1576 года в чине боярина. Князья Мстиславские являлись богатейшими аристократами, владели почти на правах удела Юхотской волостью в Ярославской земле и множеством других земель.

Глава клана Шуйских князь Иван Петрович представлял собой значимую и влиятельную фигуру. Князья Шуйские, потомки удельных суздальских князей, являлись второй после московских князей по старшинству линией в потомстве Ярослава Всеволодовича. Иностранцы называли Шуйских принцами крови. Они занимали первые места у трона во времена Ивана III и Василия III, а в малолетство Ивана IV составляли влиятельную боярскую «партию», которую некоторое время возглавлял дед И. П. Шуйского князь Иван Васильевич Шуйский. К политической борьбе князь Иван Петрович был предопределен происхождением. Храбрый и деятельный человек, он приобрел всероссийскую славу, возглавив героическую оборону Пскова от превосходящих сил короля Стефана Батория.

Как и Годуновы, Шуйские в первые годы правления царя Федора Ивановича пополнили Думу своими сторонниками. Боярами стали князья Василий, Андрей и Дмитрий Ивановичи Шуйские, а также близкий к этому семейству Ф. В. Шереметев. Казначеями были Головины, «доброхоты» Шуйских. Аристократическая группа бояр также пополнилась князьями И. М. Воротынским и А. П. Куракиным. Князья Шуйские, помимо думных чинов, удостоились щедрых пожалований: князь Иван Петрович получил «в кормление» Псков с правом сбора пошлин и кабацких доходов, князь В. Ф. Скопин-Шуйский – Каргополь, а князь Д. И. Шуйский – Гороховец.

Сложение этой конфигурации происходило параллельно с началом схватки за власть. Первый удар Годунов нанес по Головиным осенью 1584 года. Было возбуждено дело о казнокрадстве, по приговору Думы казначей П. И. Головин лишился должности и был приговорен к казни, которую заменили ссылкой. По дороге в ссылку Петра Головина убили, его брат Михаил бежал в Литву, а родич, окольничий Владимир Васильевич, оказался в опале. Других представителей рода выслали на воеводство в окраинные города.

Следующей жертвой стал престарелый князь И. Ф. Мстиславский. «Новый летописец» сообщает о его насильственном пострижении в Кирилло-Белозерском монастыре. Летом 1585 года он побывал на богомолье на Соловках, а оттуда поехал в Кириллов, где постригся с именем Ионы. В поздних источниках распространена версия об опале Мстиславского, якобы готовившего убийство Годунова. Однако пожилой боярин мог удалиться в монастырь и по собственной воле, а козни Бориса поздние авторы видели везде. Главой Думы вместо отца стал князь Федор Иванович, не отличавшийся честолюбием и политическими амбициями.

Князья Шуйские решились упредить Годунова и составили заговор. Они планировали обратиться к царю Федору с челобитьем,

чтобы ему государю вся земли державы царьские своея пожаловати приятия бы ему второй брак, а царицу первого брака Ирину Федоровну пожаловати отпустити в иноческий чин, и брак учинить царского ради чадородия («Хронограф» 1617 года).

Развод царя должен был лишить Годунова власти и изменить соотношение сил при дворе. Шуйским удалось привлечь на свою сторону главу Церкви митрополита Дионисия и князя Ф. И. Мстиславского, сестре которого прочили роль новой царицы. Поддержали князей Шуйских и московские посадские люди. В мае 1585 года в столице произошли какие-то волнения, и Годуновых якобы хотели «побить каменьями».

Выдающийся полководец князь И. П. Шуйский оказался плохим интриганом. Брак Федора и Ирины, пройдя испытание недовольством Ивана Грозного, устоял и перед аристократическим демаршем. Зато Шуйские и их сторонники поплатились за него сполна, хотя и не сразу. Опала настигла княжеский клан осенью 1586 года. Иван Петрович был сослан в свою вотчину в Суздальском уезде, Андрей Иванович – в Буйгород, Василий и Александр Ивановичи – в Галич, Дмитрий и Иван – в Шую. Также пострадали союзники Шуйских В. Ф. Шереметев, И. Ф. Крюк Колычев, князь И. А. Татев и иные. Семерых московских купцов казнили «на Пожаре», многих посадских людей разослали по тюрьмам. 13 октября 1586 года лишился сана и был сослан в Варлаамо-Хутынский монастырь митрополит Дионисий. Главой Церкви стал близкий к Годунову Иов, архиепископ Ростовский. Попал в опалу и лишился части своих владений царь Семен Бекбулатович, родич Мстиславских. Княжну Мстиславскую выдали за князя Василия Кордануковича Черкасского, о чем было велено сообщить за рубежом.

Возможно, Годунов ограничился бы высылкой Шуйских из столицы, но князь Иван Петрович даже в ссылке не оставил попыток противодействовать правителю. Царская грамота в суздальский Покровский монастырь свидетельствует, что

приезжал князь Иван Шуйской к царевичеве Иванове царице к старице Паросковье в келью и сидел у нею многое время, и царица старица Паросковья ездила в село в Лопатниче, а с нею старица ездила и не однова, а и ты де, игуменья, с нею ездила в село в Лопатниче.

Визит к разведенной жене покойного царевича Ивана Ивановича, царице старице Прасковье, естественно, показался Годунову подозрительным. Что могли обсуждать опальный вельможа с бывшей и также опальной невесткой Ивана Грозного? Обстоятельства пострижения? Перспективы расстрижения? В монастырь были посланы близкие к правителю люди князь Д. И. Хворостинин и казначей Д. И. Черемисинов (едва ли не последний из когорты думных дворян) допытываться, в чем дело. Шуйского сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, постригли в монахи с именем Иов, а затем удушили «в дыму».

Крупнейший специалист по истории Смутного времени Р. Г. Скрынников предположил, что убийцей князя-инока был пристав князь Иван Самсонович Туренин, который внес крупное пожертвование на помин души князя Ивана Петровича 28 ноября 1588 года, спустя 12 дней после его кончины. Поскольку за 12 дней Туренин не мог связаться с Москвой и получить добро на внесение вклада, остается предположить, что пристав прибыл в Кириллов с задачей упокоить сначала самого старца Иова, а затем и его душу. Тогда же в ссылке был убит и князь Андрей Иванович Шуйский. Оппозиция была разгромлена, и теперь правитель не имел соперников.

«О земле великой печальник»

В феврале 1585 года московский посланник Лука Новосильцев ехал через Речь Посполитую и оказался в гостях у архиепископа гнезненского Станислава Кариковского. За обедом архиепископ стал нахваливать Бориса Годунова, сравнивая его с Алексеем Адашевым, со словами: «…А ныне на Москве Бог дал вам такого же человека просужего». Новосильцева такая аттестация Годунова не устроила. Он заявил, что Адашев «был разумен, а тот не Алексеева верста: то великой человек, боярин и конюшей; а се государю нашему шурин, а государыне нашей брат родной, и о земле великой печальник». Борьба за власть только началась, а московский дипломат (согласно его же отчету) уже пел дифирамбы правителю. В дальнейшем в дипломатических документах имя и положение Годунова возносились на огромную высоту, отражая его роль фактического правителя страны. Королева Елизавета именовала Бориса Федоровича истинно благородным принцем, дорогим и любимым кузеном, что русские переводчики переводили как «пресветлый княже и кровной нам приятель любезнейший». Другой титул, которым англичане награждали Бориса, – лорд-протектор[7] – более точно отражал его исключительное положение среди русских вельмож. В Московском царстве роль Годунова-правителя подчеркивали иные титулы: конюшего (высшее придворное звание-должность), наместника Казанского и Астраханского (пожалованы во время венчания Федора Ивановича на царство) и слуги (с 1591 года; особое почетное звание, которым награждались наиболее заслуженные из бояр). Еще в 1580‐е годы в русских документах по отношению к Годунову употребляется слово «правитель».

Какими механизмами пользовался Годунов, осуществляя управление страной от имени царя Федора, и каковы были основные направления его политики?

Расправившись с оппозицией, Годунов сумел сохранить хорошие или нейтральные отношения с боярами и придворными чинами. Это позволило ему осуществлять правительственные мероприятия, не встречая возражений в боярской среде. Другой важной составляющей компромисса в верхах стал союз Годунова с дьяками Щелкаловыми, старший из которых, Андрей Яковлевич, возглавлял Посольский приказ и Приказ Казанского дворца, а младший, Василий Яковлевич, – Разрядный приказ (возможно, также Судной и Пушкарский приказы). Им также подчинялись в налоговом отношении значительные территории, в основном Север и Сибирь. Два брата контролировали большую часть административного управления Московского царства.

Осведомленный современник, голландский купец Исаак Масса так отзывался о совместной деятельности Годунова и Щелкаловых по управлению страной:

Борис вершил все дела государства, и кроме того был в Москве думный дьяк Андрей Щелкалов, он был такой пронырливый, умный и лукавый, что превосходил разумом всех людей; Борис был весьма расположен к этому дьяку, как необходимому для управления государством, и этот дьяк стоял во главе всех дьяков во всей стране, и по всей стране и во всех городах ничего не делалось без его ведома и желания, и, не имея покоя ни днем, ни ночью, работая, как безгласный мул, он еще был недоволен тем, что у него мало работы и желал еще больше работать…

Влиятельный дьяк именуется в иностранных сочинениях канцлером.

Соработничество с А. Я. Щелкаловым длилось долго, но прекратилось в 1594 году, когда тот попал в опалу (по не вполне ясным причинам) и удалился в монастырь. Его место во главе Посольского приказа занял брат Василий, который, впрочем, играл менее значимую роль в управлении, чем его брат.

Внутренняя политика правителя была направлена на преодоление хозяйственного кризиса и оздоровление экономики. Одним из ее важнейших составляющих стали меры по ограничению крестьянского перехода и упрочение практики сыска беглых крестьян. Как уже говорилось выше, закрепощение было распространено и на посады. Однако правитель действовал не только кнутом. В 1589 году общая сумма платежей с сельскохозяйственных территорий уменьшилась в три раза – с 32–38 рублей с сохи (податная единица) до 12 рублей. Русские дипломаты за рубежом хвалились тем, что Борис Годунов «что ни есть земель своего государства все сохи в тарханех учинил во льготе, даней никаких не емлют, ни посох ни х какому делу». (Тарханами именовались налоговые льготы, посохой – повинность крестьян по выполнению строительных работ и перевозке различных грузов.) Результатом стало постепенное восстановление сельского хозяйства и увеличение распаханных земель. Впрочем, из‐за общего обнищания восстановление земледельческой экономики в центре, на севере и северо-востоке страны шло медленно. До конца XVI столетия она балансировала на грани кризиса и потому испытала тяжелейший удар во время неурожаев в 1601–1603 годах.

Но даже этого было достаточно для того, чтобы достичь значительных результатов по укреплению обороноспособности, территориальному расширению и повышению дипломатического престижа Российского царства. Контраст по сравнению с последними десятилетиями правления Ивана Грозного показывает, насколько благотворна для страны смена правительственного курса с бессмысленного террора и военных авантюр на заботу о государственных интересах и нуждах подданных.

Впечатляют масштабы строительства крепостей на юге и востоке страны, осуществлявшегося в тесной связи с крестьянской и военно-служилой колонизацией этих территорий, направляемой государством. На юге были основаны Ливны (1586), Воронеж (1586), Елец (1592), Кромы (1594) и Белгород (1596), Оскол (1596) и Курск (1596), отремонтирован Тульский каменный кремль, перестроены деревянные укрепления Дедилова, Данкова, Епифани, Венёва. В эти же годы активно ведется строительство деревянно-земляных укреплений (засечных черт) к югу от Оки. В Поволжье на месте ордынских и казанских городов были поставлены Самара (1586), Царицын (1589), Саратов (1590), перестроены каменные стены в Казани и Астрахани. В Марийском крае выстроили Царевококшайск (1584) и Уржум (1594/1595), в Башкирской земле – Уфимский острог (1586).

Годунов особенно покровительствовал каменному строительству. В последний год жизни Ивана Грозного в Москве был создан Каменный приказ. В правление Федора Ивановича и Бориса Годунова разворачивается активная деятельность этого учреждения, ведавшего сооружением крепостей по всему государству. Помимо крепостного строительства на окраинах, в эти годы были сооружены огромная Смоленская крепость (1595–1602), стены Белого города (1586–1591), а позднее – Деревянного города (1591–1592) в Москве. В посольских документах строительная деятельность правителя восхвалялась в таких выражениях:

Как городы каменные на Москве и в Астрахани поделал, так всякое украшение многое устроил по всем городам, на Москве, и по всем по большим государствам <…>, а городовые дела всякие делают ис казны наймом, а плотников устроено больше тысячи человек, да тех по всем городам и посылают.

И если Посольский приказ в этом случае приукрашивал, то ненамного.

Незадолго до смерти Ивана Грозного из Сибири от атамана Ермака прибыл Иван Кольцо с известием о разгроме хана Кучума и захвате его столицы. Царь милостиво принял казацкого посланника и направил на помощь Ермаку отряд в 300 стрельцов под командованием князя Семена Болховского. Стрельцы прибыли в Сибирь в 1584 году, но в первую же зимовку из‐за отсутствия припасов «померли з голоду». Умер и воевода Болховский. Отряд Ермака пережил зиму, но постепенно таял в стычках с татарами. В ночь с 5 на 6 августа 1585 года погиб и сам атаман. Его сподвижники атаман Матвей Мещеряк и голова Иван Глухов с сотней оставшихся в живых участников похода покинули Сибирь. Они не знали о том, что на помощь им движется воевода Иван Мансуров с отрядом в 700 человек и достаточным количеством припасов. Прибыв в опустевший Кашлык (бывшую столицу Кучума), Мансуров не стал здесь останавливаться, опасаясь татар, а ушел вверх к Оби, где построил Обский городок (1585) и выдержал осаду хантов. Эти события в дипломатической документации были показаны как значительное достижение: «и на Оби на усть Иртыше тут город те государевы люди поставили и сидят по тем городам и дань с тех земель емлют на государя».

Но дела обстояли не столь гладко: Мансуров не смог закрепиться в Сибири и весной двинулся в обратный путь. Однако начало было положено, и государство активно включилось в завоевание Сибири, осознав выгоду масштабного промысла пушнины и ее продажи в Западную Европу. В 1586 году воеводы В. Б. Сукин и И. Н. Мясной пришли в Сибирь и основали Тюменский острог, в следующем году прибыл голова Д. Г. Чулков, построивший Тобольск в 15 верстах от Кашлыка. В 1593 году были поставлены Пелым, Обдорск и Березов, в 1594 году – Сургут и Тара, в 1595 году – Обдорск, в 1596 году – Кеть, в 1598 году – Нарым и Верхотурье. Таким образом, к концу правления Федора Ивановича значительная часть Западной Сибири была покорена. В правление царя Бориса этот процесс был завершен: в 1601 году основана Мангазея, а в 1604 году – Томск.

Освоение Сибири, организация ясачного обложения местного населения (ясак – налог пушниной), отправка в Сибирь воевод и служилых людей, организация пушной торговли с Западом находились в ведении братьев Щелкаловых. Андрей Яковлевич руководил Приказом Казанского дворца, которому подчинялась территория Сибири, и Посольским приказом, через который пушнина попадала в Европу, а Василий Яковлевич во главе Разрядного приказа направлял воинские силы в Сибирь.

Параллельно с военным завоеванием правительство организовывало земледельческую колонизацию Сибири, стремясь, как и на юге, обеспечить гарнизоны продовольствием. В 1590 году царским указом в Соль Вычегодскую были направлены 30 крестьянских семей со всеми необходимыми припасами, сельскохозяйственным инвентарем и скотиной. Каждому переселенцу выдавалось от государства на подъем 25 рублей. В 1596 году правительство направило в Тюмень «послужные» деньги, поощрение местным жителям, в том числе за распашку новых земель. Таким образом, освоение Сибири, как и укрепление рубежей и колонизация на юге страны и в Поволжье, представляли собой продуманную программу. В ее разработке и реализации виден государственный ум Бориса Годунова.

Во внешней политике этого периода главными событиями стали учреждение патриаршества в 1589 году, война со шведами (1590–1593) и отражение набега Казы-Гирея на Москву в 1591 году.

Возведение главы Русской церкви в сан патриарха стало итогом сложной дипломатической комбинации, которую осуществили Б. Ф. Годунов и А. Я. Щелкалов. Значительным было участие царя Федора Ивановича и царицы Ирины Федоровны. Царская чета отличалась особым даже по тому времени благочестием и приверженностью к Церкви, питавшимися семейным несчастьем – отсутствием детей.

Переговоры об учреждении патриаршества в России начались в 1586 году, когда в Москву приехал антиохийский патриарх Иоаким. На два года дело заглохло. Вселенские патриархи не хотели создавать новую патриархию в Московии, однако не могли они обойтись и без щедрой милостыни русского царя. Летом 1588 года в Россию прибыл константинопольский патриарх Иеремия. В Москве сделали вывод из истории с Иоакимом, который обещал переговоры с другими патриархами, но так ничего и не сделал, и перешли к более решительным мерам. Иеремию торжественно встретили и одарили, но потребовали от него учреждения патриаршества в России. Долго сопротивляясь уговорам, константинопольский владыка наконец изъявил желание стать русским патриархом. На это ему предложили удалиться в провинциальный Владимир:

Будет похочет быти в нашем государстве цареградский патриарх Иеремия, и ему быти патриархом в начальном месте во Володимире <…>; а не похочет <…> быти в Володимере, ино на Москве учинити патриарха из московского собору.

Годунов и его советники понимали, что пребывание самого Иеремии на патриаршестве в России не решит проблему – этот прецедент завершился бы с кончиной константинопольского владыки, не став традицией. Годунову также было важно сохранить во главе Церкви верного союзника митрополита Иова. Патриарха Иеремию томили в почетном заточении несколько месяцев, пока наконец его не удалось склонить провести церемонию поставления Иова в патриархи (26 января 1589 года). По этому случаю была составлена «Уложенная грамота об учреждении в России патриаршего престола», провозглашавшая Москву Третьим Римом, который «благочестием всех превзыде», а царя Федора Ивановича – единственным христианским царем во вселенной. Патриаршество Иова стало подлинным триумфом годуновской дипломатии. Правителю удалось потрафить всем: царю, патриарху, духовенству (после патриаршества были учреждены новые митрополии, архиепископии и епископии), благочестивым книжникам. Обижены были только греки, которые справедливо считали, что их обвели вокруг пальца. Но горечь удалось скрасить неимоверно щедрой милостыней. В мае 1590 года на соборе с участием антиохийского и иерусалимского патриархов была утверждена русская патриархия, которой отныне принадлежало пятое место в иерархии православных церквей.

Другие успехи были достигнуты силой оружия. В январе 1590 года началась война со Швецией, был взят Ям, ранее захваченный шведами в ходе Ливонской войны. Царь возглавил поход к крепости Нарва (в русских источниках она именуется Ругодив), а общее руководство осадой вел Борис Годунов. В ругодивском походе принял участие цвет московской аристократии – члены Думы и двор. Артиллерийский обстрел и жестокий штурм не привели к успеху. Однако шведы понесли столь существенные потери, что комендант Нарвы согласился на перемирие с условием возвращения России городов Ям, Копорье и Ивангород. Вероятно, руководящая роль Годунова повредила делу, поскольку он не имел ни военного опыта, ни полководческих талантов. Однако результаты похода оказались благоприятными и были впоследствии закреплены условиями Тявзинского мира (1595). Дальнейшее продвижение в северном направлении сдерживалось опасениями вступления в войну Речи Посполитой, где в 1587 году королем стал сын шведского монарха Юхана III – Сигизмунд III Ваза. В 1592 году, после смерти отца, он принял также и шведскую корону. Еще одна угроза появилась в это время с юга – со стороны Крыма.

С конца 1570‐х годов Крымское ханство сотрясали внутренние усобицы. В 1585 году из Крыма выехал «на царское имя» царевич Мурад-Гирей, сын хана Мухаммад-Гирея II. Царевич был принят государем, затем направлен в Астрахань, чтобы «промышлять над Крымом, а взем Крым, сести ему в Крыму царем, а служити ему царю и великому князю». План нельзя назвать реалистичным, однако как угроза для Крыма царевич был полезен. Мурад-Гирей вел переговоры с ногайскими мурзами, привлекая их на сторону России. Закончилась эта история неожиданно: весной 1591 года Мурад-Гирей и часть его семьи умерли – возможно, были отравлены.

«Новый летописец» сохранил красочное повествование о том, как в Астрахань был послан для «розыска» думный дворянин Е. М. Пушкин, который велел пытать пойманных «ведунов» и при помощи некоего знающего «арапа» добился признания. Оказалось, что пытать ведунов нужно было иначе, чем обычных людей: засунуть в зубы конские удила, подвесить и бить не по телу, а по стене напротив. После пытки ведунов сожгли в поле, куда слетелось множество сорок и ворон, которые пронзительно кричали, пока жгли чародеев.

С 1588 года в Крыму сел на престоле Казы-Гирей, носивший говорящее прозвище Бора (штормовой ветер). Ему удалось восстановить порядок и привлечь на свою сторону часть ногаев, которые ранее приняли сторону России. В 1591 году хан Казы-Гирей совершил поход на Москву, согласно «Новому летописцу», по согласованию со шведским королем. Известие о походе крымцев было получено в июне. По словам перебежчика, с крымским ханом шли «прямо на Москву» «воинских людей со сто тысеч». Поначалу намеревались встретить хана у Серпухова, затем войска с береговой линии были стянуты к Москве. Во главе армии были поставлены князь Ф. И. Мстиславский и конюший Б. Ф. Годунов. Армия расположилась к югу от столицы, укрепившись обозами и выставив гуляй-город – подвижную крепость, в которой сидели стрельцы. Утром 4 июля появились татары, разбившие лагерь рядом с селом Коломенское. Состоялись стычки, но до крупного сражения дело не дошло. Ночью, «за час до света», татары внезапно обратились в бегство, «с великим страхованием и ужасом». Есть сведения, что бегству предшествовала ложная тревога в русском лагере: решив, что крымцы идут в атаку, русские стали стрелять изо всех пушек, что, в свою очередь, вызвало панику в стане противника.

Царь щедро наградил Бориса Годунова драгоценностями и землями, пожаловал ему титул слуги. Официальные источники прославляли его воинские таланты и мужество, однако более скептичные авторы обвиняли Бориса в трусости, указывая, что тот не решился преследовать хана. Как бы то ни было, угроза со стороны Крыма отступила.

Дипломатия времен Федора Ивановича характеризуется развитием хороших отношений со странами Запада и Востока. В торговле по-прежнему занимали ведущее положение англичане, однако на их монополию покушались голландские и ганзейские предприниматели, что было выгодно царской казне. Окном в Европу являлся Архангельск, основанный еще в 1583 году по указу Ивана Грозного в устье Двины, окном в Азию – Астрахань, через которую велась торговля с Персией, странами Закавказья и Средней Азии. В 1590‐е годы начались дипломатические контакты с персидским шахом Аббасом, искавшим союза с Россией против Турции.

Обзор правительственной политики Годунова напоминает отчет о том, как похорошело Московское царство при Борисе Федоровиче, впрочем, вполне достоверный. Успехи внутренней и внешней политики правителя отмечали даже критически настроенные к нему современники. Князь И. А. Хворостинин отмечал, что Годунов был

боголюбив: церкви многи возгради и красоту градцкую велелепием исполни, лихоимцы укроти, самолюбных погубив, областем странным страшен показася, и в мудрость жития мира сего, яко добрый гигант облечеся…

Однако на благостной картине «доброго правления» Годунова черным пятном легла угличская трагедия, ставшая одним из поводов для Смуты.

Угличская трагедия

О личности младшего сына Ивана Грозного царевича Дмитрия Ивановича известно очень мало. Даже дата рождения определяется приблизительно. Скорее всего, царевич родился 19 октября 1582 года, был крещен с именем Дмитрий и получил второе, дополнительное православное имя Уар в честь мученика Уара Египетского. Не исключена, но менее вероятна возможность того, что царевич был крещен с именем Уар, а имя Дмитрия было мирским, публичным. По-видимому, эти два имени носил и его старший брат, первенец Ивана Грозного, царевич Дмитрий, родившийся в 1552 году и погибший в 1553‐м (он утонул).

Положение новорожденного царевича было неустойчивым – в последние годы жизни царь помышлял развестись с его матерью, царицей Марией Нагой, и жениться на родственнице английской королевы. Однако этого не произошло, и Дмитрий после смерти отца получил Угличский удел, куда был отправлен вместе с матерью и родственниками, боярами Нагими. Это была почетная ссылка, но династические права царевича не оспаривались, а вместе с ними и положение царевича. В литературе можно встретить мнение, что Дмитрий, рожденный от неканонического (шестого или седьмого) брака Ивана Грозного, не имел прав на престол. Это – историографическая реконструкция. Младший сын Грозного в официальных документах именовался царевичем. Поскольку у царя Федора Ивановича не было детей, вероятность воцарения Дмитрия Угличского была очень высокой. Для Бориса Годунова это означало бы катастрофу – опалу всего рода, ссылку, тюрьму и, возможно, казнь.

Нагие жили в Угличе, старинном удельном центре, который до 1563 года находился во владении младшего брата Ивана Грозного, глухонемого Юрия Васильевича. Жил Юрий в Москве, а Угличским уделом управляли его доверенные лица. В 1563 году князь Юрий Васильевич умер, и Углич вернулся во владение государя, а затем был выделен в удел младшему сыну Грозного. Царевич и его родня Нагие поселились в палатах XV века, выстроенных князем Андреем Большим Угличским, младшим братом Ивана III, умершим в тюрьме, куда его отправил брат-самодержец. На обеспечение удельного двора шли доходы из Углича и уезда. Однако Нагие не были полновластными распорядителями в своем княжестве. Над ними был установлен надзор со стороны дьяка Михаила Битяговского, который контролировал удельные финансы и приглядывал за Нагими, чтобы те не учинили никакой крамолы. Нагие ненавидели Битяговского, в котором справедливо видели агента Годунова. Тем более что родственников царицы было в чем упрекнуть. После смерти царевича и убийства Битяговского его вдова жаловалась, что Нагие убили ее мужа «по недружбе» – тот неоднократно бранился с Михаилом Федоровичем Нагим

за то, что тот добывает безпрестанно ведунов и ведуний к царевичу Дмитрию; а ведун, государь, Ондрюшка Мочалов, тот безпрестанно жил у Михаила, да у Григория (Нагих), да у Ондреевой жены Нагово у Зеновьи; и про тебя государя и про царицу Михайло Нагой тому ведуну велел ворожити, сколько ты, государь, долговечен и государыня царица… (Следственное дело 1591 года).

Такая ворожба была на грани более страшного преступления – порчи, – однако Нагих почему-то не трогали. Внешне отношения между дворами были благополучными. Из Москвы посылали подарки царевичу и его матери на именины (19 октября – день памяти Уара Египетского), а из Углича ко двору привозили пироги. Однако в столице принимали свои меры: англичанин Д. Флетчер сообщает, что имя царевича запретили поминать во время церковных служб, распространялись слухи о невероятной жестокости, которую мальчик унаследовал от отца, поминалось его «незаконное» происхождение. По словам того же Флетчера, на жизнь царевича были совершены покушения:

как слышно, жизнь его находится в опасности от покушений тех, которые простирают свои виды на обладание престолом в случае бездетной смерти царя. Кормилица, отведавшая прежде него какого-то кушанья, как я слышал, умерла скоропостижно.

Впрочем, сам англичанин указывает, что источник его сведений – слухи. Поздняя традиция приписывает Годуновым неудачные попытки организации убийства царевича: якобы дворянам В. Ф. Загряжскому и Н. П. Чепчугову предлагали убить Дмитрия, но те отказались[8]. Таким образом, обстановка вокруг наследника была накалена, своим существованием он портил благостную картину годуновского правления при царе Федоре. Смерть царевича Дмитрия Угличского, которая произошла при загадочных и драматических обстоятельствах, еще более усложнила ситуацию.

Основным источником сведений о трагедии, которая произошла в Угличе 15 мая 1591 года, является следственное («обыскное») дело. Оно велось особой комиссией, расследовавшей смерть царевича и последовавший за ней мятеж в Угличе. Комиссия, присланная из Москвы, состояла из крутицкого митрополита Геласия, боярина и князя В. И. Шуйского, окольничего А. П. Клешнина и дьяка Е. Д. Вылузгина. Присутствие князя Шуйского как будто должно было гарантировать независимость следствия: князь Василий Иванович принадлежал к боярской партии, враждебной Годуновым. Вместе с тем Шуйский состоял в родстве с правителем (его брат князь Дмитрий являлся свояком Бориса), был тонким дипломатом и ловким царедворцем. Шуйский также имел опыт следственной работы: в 1584–1585 годах он руководил Судным приказом. Клешнина принято считать человеком Годунова, однако он был дядькой (воспитателем) царя Федора Ивановича. Возможно, инициатором его включения в состав комиссии был государь, который доверял Клешнину.

Многие историки ставили объективность следствия под сомнение, указывали на его неполноту (например, отсутствие допроса царицы Марии Нагой), палеографические странности (листы перепутаны местами, основная часть дела – переписанный беловик), а также неснятые противоречия между показаниями. В поздних источниках сохранились сведения о том, что следователи (особенно Клешнин) давили на допрашиваемых и запугивали их.

Согласно следственному делу, царевич после обедни вышел поиграть на заднем дворе. «И тешился с робяты, играл через черту ножом», – рассказал родственник царицы Андрей Нагой. «В тычку ножиком», – подтвердили жильцы царевича, его товарищи по игре.

И тут на царевича пришла <…> черная болезнь, и бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножом поколол в горло, и било его долго, да туто его не стало, —

заявила мамка царевича Василиса Волохова, находившаяся рядом с ребенком. Кормилица Арина Тучкова также находилась рядом и «царевича взяла к себе на руки, и у нее царевича на руках и не стало». Тучкова единственная из свидетелей заявила о своей вине в гибели царевича – о недосмотре:

она того не уберегла, как пришла на царевича болезнь черная, а у него в те поры был нож в руках, и он ножом покололся.

Однако мать ребенка царица Мария Нагая обратила свой гнев на мамку Волохову, а не на кормилицу. По свидетельству самой Василисы Волоховой, царица

сбежала на двор, и почала ее, Василису, царица Марья бити сама поленом, и голову ей пробила во многих местах, и почала ей, Василисе, приговаривать, что будто се сын ее, Василисин, Осип, с Михайловым сыном, Битяговского, да Микита Качалов царевича Дмитрея зарезали.

Царица Мария приказала звонить в колокола на соборной колокольне, на царский двор побежали люди – посадские и «казаки» с судов (портовые рабочие). Одними из первых оказались на месте братья царицы, Михаил и Григорий Нагие. По приказу царицы Григорий Нагой продолжил избивать поленом Василису Волохову, и тут на месте происшествия появился дьяк Битяговский. Узнав, в чем дело, он потребовал от Михаила Нагого, чтобы тот «унял шум и дурна которого не сделал», в ответ Нагой и царица приказали убить Битяговского и его родственников, которых обвинили в убийстве царевича. Были убиты дьяк М. М. Битяговский, его сын Данила, племянник Битяговского Никита Качалов, некий Данила Третьяков, сын мамки Осип Волохов и несколько слуг. Убили даже юродивую, которая жила у Битяговского и ходила во дворец. Царица обвинила ее в том, что та наводила порчу на царевича. Погром сопровождался грабежом имущества Битяговского и казенных денег. Вдову и дочерей дьяка спасли от расправы воскресенский архимандрит Феодорит и алексеевский игумен Савватий, а мамку Волохову посадили под арест.

Спустя несколько дней М. Ф. Нагой призвал к себе городового приказчика Русина Ракова и велел ему положить на тела Битяговского и других убитых ножи и палицу, измазав оружие куриной кровью, «для того, что де будто се те люди царевича Дмитрея зарезали…» Состоялась эта наивная имитация 19 мая. К тому времена тела убитых все еще валялись в городском рву. Вечером того же дня в Углич прибыла из Москвы следственная комиссия, которая привлекла к следствию 140 человек. В ходе ее работы были выдвинуты две версии смерти Дмитрия Угличского.

Первая – о «самозаклании» царевича во время приступа «черной» болезни (эпилепсии); вторая – об убийстве царевича Осипом Волоховым, Никитой Качаловым и Данилой Битяговским. Озвучил версию об убийстве и твердо ее придерживался один М. Ф. Нагой. Даже его родной брат Григорий дал показания, что царевич

набрушился сам ножом в падучей болезни и, что и преж того на него болезнь была; а как они пришли, а царевич еще жив был и при них преставился.

Их родич Андрей Александрович Нагой показал, что увидел царевича уже мертвым, «а сказывают, что его зарезали, а он того не видал, кто его зарезал». Как уже говорилось выше, в деле нет показаний главного свидетеля и действующего лица – царицы Марии Федоровны. Есть предположение, что членам комиссии было непозволительно допрашивать вдову Грозного, которая могла давать показания только перед царем и патриархом.

Выслушав выводы комиссии, патриарх Иов и церковный собор постановили, что «царевичю Дмитрею смерть учинилась Божьим судом», а Михаил Нагой и его родичи виноваты в преступлении: «велел побити напрасно умышленьем» государева дьяка Битяговского и других людей. Приговор был утвержден царем, Нагих отправили по тюрьмам и в ссылку, царицу Марию постригли в монахини и послали в дальний монастырь, многих угличан выслали в сибирский город Пелым (упоминаются 60 семей; впоследствии большинство из них вернул из ссылки Лжедмитрий I). В Сибирь отправили и угличский набатный колокол, который высекли плетьми, вырвали ему язык и урезали «ухо».

Следственное дело отнюдь не разрешает сомнений, с которыми исследователь подходит к этому источнику. Предполагая вину Годунова, в нем легко обнаружить ее доказательства – обвинительное свидетельство Михаила Нагого и уклончивую позицию Андрея Нагого; трафаретность показаний о «самозаклании», словно вложенных в уста свидетелей следователями; абсурдность попытки М. Ф. Нагого изобразить убитых Битяговского и иных злодеями, положив на них целый арсенал оружия; палеографические странности документа и др. Если изначально отнестись к документу с доверием, перед исследователем предстает, казалось бы, стройная картина: версию об убийстве отстаивают лишь Нагие, инициаторы мятежа; противоречия внутри дела можно снять, а палеографические особенности лишь отражают историю документа, но не являются свидетельствами подтасовки. В первом случае в качестве аргумента подключается важнейший логический довод – quid prodest (кому выгодно); во втором – принцип презумпции невиновности источника. На мой взгляд, важнейшим обстоятельством является то, что представления о вине Годунова в убийстве царевича сформировались под влиянием официальной версии 1606 года, когда царевич Дмитрий Угличский был торжественно канонизирован и было составлено его житие. До 1606 года о причастности Годунова к смерти царевича лишь циркулировали слухи, которые дошли до нас в передаче англичан Дж. Флетчера и Дж. Горсея[9].

Объективность должна привести нас к согласию с выводом следственной комиссии, однако есть важное но: медики утверждают, что в припадке эпилепсии невозможно зарезаться ножом, поскольку больной в это время выпускает предметы из рук. Попыткой выхода из ситуации стала гипотеза о том, что царевич упал на нож, воткнутый в землю лезвием вверх («набрушился сам ножом в падучей болезни»). Но в случае смертельного ранения в шею кровь должна бить фонтаном, что невозможно не заметить. Этой красноречивой подробности в показаниях свидетелей нет. Указание на то, что царевича «било долго», противоречит и другой версии о причине смерти – образованию пульсирующей гематомы внутри шеи. Эти противоречия привели современных исследователей Л. В. Столярову и П. В. Белоусова к новой версии гибели царевича. Они полагают, что ранение в области шеи могло иметь место, но не было смертельным, а к смерти привела серия непрекращающихся эпилептических припадков, то есть не злодеяние, а болезнь, которая быстро прогрессировала и привела царевича к трагическому концу. Я склонен согласиться с этой версией. Скорее всего, Годунов не причастен к смерти царевича, хотя, вероятно, искренне желал избавиться от опасного претендента на престол. Такой вывод также снимает предположение о том, что несчастный случай мог быть подстроен. Это было фатальное стечение обстоятельств – далеко не первое в истории царской семьи (вспомним трагический конец сына Грозного Ивана). Династия Рюриковичей словно была обречена, в том числе из‐за собственной политики: в ходе борьбы за единовластие московские государи уничтожили боковые ветви династии, и она сократилась до семьи Ивана Грозного.

Остается, пожалуй, еще один вопрос – о причинах мятежа, во время которого были убиты с десяток человек и произошли погромы. Неужели старая вражда между Битяговским и Нагими была способна вылиться в такую кровавую бойню? Следственное дело показывает, что удельный Углич был маленьким, замкнутым мирком, где едва уживались друг с другом две противные партии – Нагих и Битяговского. Многие действующие лица были связаны между собой близким родством или службой. Боярыня и мамка Василиса Волохова, служившая царице Марии с начала 1580‐х годов, вероятно, переметнулась на сторону Битяговских. Ее дочь вышла замуж за Н. Качалова, которого нарративы XVII века называют племянником дьяка. Скорее всего, Волохова стала агентом дьяка во дворце, в то время как сам он был агентом Годунова в Угличе. Иначе трудно объяснить жестокость, с которой царица обошлась с Волоховой. Смерть царевича стала пусковым механизмом, благодаря которому давняя склока вылилась в бойню. Таким образом, угличские события можно рассматривать как пролог Смуты. В них словно отрепетирован сценарий дальнейших потрясений – противостояние внутри элиты повлекло за собой войну, захватившую мирных горожан. Это также очень похоже на волнения в Москве после смерти Грозного. С чего бы такие страсти на седьмом году правления тишайшего Федора? Очевидно, энергия социального разрушения таилась и в этом провинциальном волжском городке, а при удобном случае вышла наружу. Пророчество Джильса Флетчера («все должно было окончиться не иначе, как всеобщим восстанием») начинало сбываться…

Опустевший трон

Царевич Дмитрий был погребен в Угличе и вскоре забыт. Его не соизволили похоронить в Архангельском соборе, у чтимых гробниц предков. Зато в самом Угличе, разоренном репрессиями, обрушившимися на город по делу о мятеже, хранилась совершенно особая память о царевиче. Археологическими раскопками установлено, что на месте смерти царевича в конце XVI – начале XVII века возникло кладбище, на котором хоронили детей и отроков, один из которых был убит ударом ножа в голову. Другое погребение – юная роженица с младенцем. Таким образом, почитание царевича началось в Угличе вскоре после его смерти и до канонизации. Этому способствовала, вероятно, не только его трагическая, странная кончина, но также его «прямое» имя: считается, что святой мученик Уар являлся покровителей умерших до срока и некрещеных.

Словно в утешение тем, кто горевал о пресечении царского рода, произошло чудо. 29 мая 1592 года царица Ирина родила дочь, которую по святцам назвали Феодосия, – это имя в переводе с греческого означает «данная Богом». Царь разослал щедрую милостыню по монастырям и церквям, повелел освободить опальных и вернуть ссыльных. В 1593 году А. Я. Щелкалов предложил послу Священной Римской империи Н. Варкочу брачный союз одного из австрийских принцев с царевной Феодосией. Но очень скоро – 25 января 1594 года – царевны не стало. Траур московского двора был не только по умершей девочке: вместе с ней хоронили и надежды на продолжение династии. Царь Федор Иванович угасал, и начиналось тревожное время для Бориса Годунова. Можно предположить, что Годунову было бы выгоднее оставаться правителем при племяннице, чем ввязываться в невиданное ранее дело – борьбу за царский трон. Однако выбора у него не осталось.

К моменту рождения царевны Феодосии другие возможные претенденты на трон были надежно изолированы. Дочь Владимира Старицкого ливонская королева Мария Владимировна находилась в подмосковном Подсосенском монастыре, где приняла монашество еще в 1588 году. Ее дочь Евдокия умерла в 1589 году (и в ее смерти традиционно обвинили Бориса Годунова). Вдовы Грозного Анна Колтовская (царица старица Дарья) и Мария Нагая (царица старица Марфа) обретались в провинциальных монастырях. Еще три царицы старицы (разведенные жены и вдова царевича Ивана Ивановича) – Александра (Сабурова), Прасковья (Соловая) и Леонида (Шереметева) – находились в том же положении и опасности для правителя не представляли (Леонида умерла в 1596 году). Семен Бекбулатович, по воле Грозного чуть менее года занимавший российский трон, жил под присмотром в центре своей тверской вотчины, селе Кушалино, был лишен титула великого князя тверского и значительной части доходов. Он ослеп и якобы жаловался, что Годунов его отравил.

Гораздо сильнее и влиятельнее было боярство, представлявшее главную угрозу. После разгрома князей Шуйских и удаления от двора других влиятельных фамилий Годуновым противостояла только одна «партия» – Романовы. По числу членов Думы и влиянию они уступали годуновскому клану, но кровное родство с царем Федором было их важнейшим козырем. Не забывал об этом и государь. В 1596 году он обрушился на князя Федора Ноготкова, подавшего местническую челобитную на Федора Никитича Романова, в которой утверждал, что достоин быть «больше» не только Федора Никитича, но и его покойных отца и дяди. «И ты чего дядь моих Данила и Микиту мертвых бесчестишь», – возмутился царь, и Ноготков отправился в тюрьму.

Двоюродный брат царя носил то же имя – Федор Никитич. Однако и Годунов не мешкал. В честь дяди получил имя его сын Федор Борисович. После смерти царевны Феодосии начиная с 1595 года он появляется на придворных церемониях рядом с отцом. Сам Борис еще с 1584 года непременно стоял у трона на посольских приемах, а в 1596 и 1597 году держал «царского чина яблоко».

Борьба за влияние шла не только в придворных покоях. Годунов активно стремился снискать уважение и любовь народа; он был щедрым и внимательным, изображал себя поборником справедливости и достиг большой популярности. Согласно Псковской летописи, при царе Федоре Ивановиче

дарова ему Господь Бог державу… мирно, и тишину, и благоденствие, и умножение плодов земных, и бысть лгота всеи Рускои земле, и не обретеся ни разбойник, ни тать, ни грабитель… А правление земское и всякое строение ратных людей уряд ведал и строил его государев шюрин Борис Федорович…

Романовых тоже любили, хотя у них не было таких возможностей для популистских мероприятий. Старинный московский род, Романовы-Юрьевы были знамениты в Москве. Особым уважением пользовался «старый боярин» Никита Романович, брат царицы Анастасии, образ которого вошел в народные песни. Его сыновья, Никитичи, унаследовали отцовскую известность. И. Масса писал о братьях Романовых:

Они были всех ближе к престолу, других наследников не было; сверх того, это был самый знатный, старейший и могущественнейший род в Московии <…> притом они не совершали ничего дурного, жили всегда очень скромно и были всеми любимы, и каждый из них держал себя, как царь. Старшим из братьев был Федор Никитич, красивый мужчина, очень ласковый ко всем и такой статный, что в Москве вошло в пословицу у портных говорить, когда платье сидело на ком-нибудь хорошо: «второй Федор Никитич»; он так ловко сидел на коне, что всяк, видевший его, приходил в удивление; остальные братья, которых было немало, походили на него.

Разговоры о правах Романовых на трон были распространены в народе, о них сообщают русские и иностранные авторы-современники. Конрад Буссов, служивший в числе других «немцев» Годунову и Лжедмитрию I, передает мифологический рассказ о передаче царем Федором Ивановичем трона боярам:

…Немудрый царь Федор Иванович занемог смертельною болезнью и скончался от нее на другой день после Богоявления. Но еще до его кончины бояре собрались, чтобы спросить у больного царя: если Бог призовет его к себе и т. д., то кому после его смерти сидеть на царском престоле, поскольку у него нет ни детей, ни братьев. Царица Ирина Федоровна, родная сестра правителя, обратилась к своему супругу с просьбой отдать скипетр ее брату, правителю (который до сего дня хорошо управлял страной). Но царь этого не сделал, а протянул скипетр старшему из четырех братьев Никитичей, Федору Никитичу, поскольку тот был ближе всех к трону и скипетру. Но Федор Никитич его не взял, а предложил своему брату Александру. Тот предложил его третьему брату, Ивану, а этот – четвертому брату, Михаилу. Михаил же – другому знатному князю и вельможе, и никто не захотел прежде другого взять скипетр, хотя каждый был не прочь сделать это, о чем будет сказано позднее. А так как уже умиравшему царю надоело ждать вручения царского скипетра, то он сказал: «Ну, кто хочет, тот пусть и берет скипетр, а мне невмоготу больше держать его». Тогда правитель, хотя его никто и не упрашивал взять скипетр, протянул руку и через голову Никитичей и других важных персон, столь долго заставлявших упрашивать себя, схватил его.

Сам Буссов понимал, что этот рассказ в стиле анекдота XIX столетия далек от действительности. Описывая позднейшие события, он справедливо отмечает, что Борис Годунов был избран на престол благодаря поддержке народа. Вместе с тем притча Буссова содержит и зерно истины: Романовы не реализовали династические преимущества, ограничившись, по-видимому, их демонстрацией и оппозиционными разговорами. События, разыгравшиеся после смерти царя Федора Ивановича (7 января 1598 года), нельзя назвать борьбой или столкновением за власть.

Староста пограничной Орши Андрей Сапега получил из Московского государства слухи о том, что Романовы решительно поднялись против Бориса и Федор Романов якобы бросился на Годунова с ножом (15 февраля). Есть в рассказе Сапеги и не менее примечательная деталь: правитель якобы готовил самозванца взамен царевича Дмитрия, которого сам и убил. Оршанский староста прилежно собирал слухи и позднее передавал, что Ф. Н. Романов и Б. Я. Бельский предлагали в цари Семена Бекбулатовича. Фантастические известия из Москвы, переданные А. Сапегой, по-видимому, не заслуживают доверия. Русские источники не сообщают о каком-то серьезном сопротивлении Борису после смерти царя Федора Ивановича. Первые годы правления Годунова на троне обошлись без опал, что также может косвенно свидетельствовать о слабости боярской оппозиции. Ничего подобного дворцовым схваткам 1584 года после пресечения династии Рюриковичей не произошло. Финишная прямая к трону для Годунова была непростой, но главную трудность для него представляли не соперники, а отсутствие законных прав на высшую власть – легитимности.

Царь Борис Годунов

Восхождение на престол

Ранее в Московской Руси не было случая, чтобы царь, умирая, не оставил наследников. В этой экстраординарной ситуации в действие вступили общие юридические основания, провозглашавшие бездетную вдову наследником покойного. «Вся земля Российского государства» целовала крест царице Ирине Федоровне, однако она приняла монашество и удалилась в московский Новодевичий монастырь. Сложился уникальный прецедент: правительственные распоряжения издавались от имени «царицы и великой княгини инокини Александры»[10]. С одной стороны, это обеспечивало легитимность, а с другой – демонстрировало временный характер правления вдовы: монахиня не могла быть обременена государственными заботами.

Другим носителем властных функций являлся патриарх Иов, верный сторонник Годунова, активно действовавший в его интересах. Патриарх возглавил организацию Земского собора, который должен был собраться в Москве для решения вопроса о пустующем престоле. По мысли Иова и его единомышленников, решение могло быть только одно: избрание Бориса Годунова на царский трон. Положение правителя в период междуцарствия было своеобразным. С одной стороны, он всячески демонстрировал свое нежелание занять трон, тоже удалившись в Новодевичий монастырь (современники, кажется, приняли этот странный поступок без удивления). Уход в монастырь (пусть и женский) был важным символическим жестом. Борис Федорович должен был, согласно традиции, отказываться от высшей власти, демонстрируя смирение, чтобы показать, что вынужденно принял царский трон, а не захватил его. Вместе с тем нахождение брата-правителя рядом с царицей старицей показывало, что, несмотря на этикетные игры, дела в государстве идут прежним порядком. Из монастырского уединения Годунов также управлял собственной «избирательной кампанией».

Хронология событий известна из «Утвержденной грамоты» об избрании Бориса Годунова на царство. 17 февраля (спустя 40 дней после кончины царя Федора) в Москве собрался Земский собор, на котором патриарх Иов объявил, что он сам, а также «сигклит», дворянство, торговые люди и «все православное христианство» молили царицу Ирину Федоровну занять трон, но та отказалась и приняла монашество. Затем просили ее благословить на царство брата, Бориса Федоровича, но также получили отказ и от нее, и от самого Годунова.

После этого патриарх обратился к участникам собора с вопросом: «Кому на великом преславном государстве государем быти?» Согласно «Утвержденной грамоте», участники собора «единодушно» провозгласили, что желают видеть царем только Бориса Федоровича Годунова. На следующий день состоялся молебен по случаю избрания государя, а 20 февраля – шествие в Новодевичий монастырь с тем, чтобы умолить Бориса Годунова принять царский венец.

Поход Иова в Новодевичий монастырь во главе Освященного собора, бояр и «всенародного множества» оказался безуспешным: правитель заявил, что не может и «помыслить» взойти «на высоту царствия». На следующий день, 21 февраля, патриарх вновь возглавил шествие в Новодевичий монастырь, на этот раз с главными московскими святынями – иконой Владимирской Божией Матери и другими чудотворными образами. В случае отказа владыка грозил запретить от Церкви и отлучить от причастия «государя Бориса Федоровича», который тем самым обрекает на гибель «многочеловечный Богом собранный народ». Под воздействием святынь, уговоров патриарха и рыданий «всенародного множества» царица согласилась благословить брата на царство, а тот – принять престол.

Похоже, что «единодушия», о котором говорит «Утвержденная грамота», на соборе не было. Масса сообщает, что Ф. Н. Романов, обладая правами на престол, якобы уговаривал Годунова отступить, но тот инспирировал народное возмущение в свою пользу, и Романовы были вынуждены смириться. Буссов тоже говорит о недовольстве аристократии народным выбором, но старается быть объективным:

Затем собрались все сословия, высшие и низшие – вместе, и большинство высказалось так: в стране достаточно знатных вельмож, князей и бояр, но нет мудрого и разумного царя, а поскольку до сего времени правитель Борис Федорович вершил государственные дела так, как не вершил их еще никто с тех пор, как стоит их монархия, то они хотят иметь царем его и не хотят никого иного. <…> Эти речи неприятно было слушать многим знатным вельможам, князьям и боярам, да пришлось им стерпеть.

Представляется, что версия Буссова ближе к истине. Анализ состава собора свидетельствует о его широком (хотя и неполноценном) представительстве. Установлено, что 120 участников собора принадлежали к духовенству, 337 – к служилому сословию (включая членов Боярской думы), 21 были гостями (верхушка купеческого сословия), двое являлись старостами Гостиной и Суконной сотен (также крупные торговцы) и 13 представляли московский посад – сотские московских сотен и полусотен. Из дворян больше всего было представителей столичных служилых чинов (московские дворяне, стольники, жильцы, а также 45 выборных дворян из 21 города, служивших в это время в Москве). Такой состав собора позволяет утверждать, что избрание Бориса Годунова на престол стало результатом вполне адекватного для Московского государства общественного волеизъявления. Скорее всего, не обошлось без обещаний и подкупа, но это не дает оснований называть соборное избрание «комедией», а сам собор «ширмой». В 1598 году впервые в российской истории совершились выборы носителя верховной власти, хотя и в тех рамках, которые были им отведены общественной структурой феодального государства.

Торжество Бориса Федоровича

Москва встречала избранного царя 26 февраля 1598 года, в Прощеное воскресенье. Затем Годунов вернулся в Новодевичий монастырь, где провел первую неделю Великого поста. Окончательно Борис и его семья водворились в кремлевском дворце 30 апреля. К тому времени прошла присяга новоизбранному царю. Годунова поминали в церковных службах как царя, от его имени стали писать указы и распоряжения. Венчание на царство, однако, пришлось отложить из‐за вторжения татар. Борису удалось повернуть это неблагоприятное обстоятельство в свою сторону. Избранный царь отправился к войску, которое облагодетельствовал щедрыми раздачами:

Пришел в Серпухов, и повелел со всей земли боярам и воеводам с ратными людьми идти в сход, и подавал ратным людям и всяким [другим] в Серпухове жалование и милость великую. Они же, видя от него милость, возрадовались, ожидая и впредь себе от него такое жалование («Новый летописец»).

Серпуховской поход, превратившийся в смотр, продлился с мая по конец июня. Годунов принял крымских посланников в полевом стане, в окружении всей армии. Этого оказалось достаточно для того, чтобы крымцы заключили мир, довольствовавшись по обычаю богатыми дарами.

Борис Федорович использовал серпуховской поход для того, чтобы привлечь сердца служилых людей раздачей жалованья и выказать себя защитником православия и России. Патриарх Иов составил торжественную грамоту, прославлявшую «Богом избранного, Богом возлюбленного, Богом почтенного и Богом дарованного» «великого государя» и самодержца, совершившего «царские труды и великие подвиги». От этого триумфа пролегла прямая дорога к царскому венчанию (3 сентября 1598 года), ознаменовавшемуся новыми щедротами и дарами.

Впрочем, царские милости были лишь дополнением к тщательно выстроенной стратегии приобретения Борисом Годуновым необходимой легитимности. С января по сентябрь 1598 года правитель действовал через доступные и законные институты (передача власти к вдове царя, а от нее к брату, благословение патриарха и духовенства, решение собора – представителей «властей» и «земли», то есть всех сословий), и в то же время разрабатывалось и пропагандировалось идейное обоснование его воцарения. Эти идеи были воплощены в основном в «Соборном определении об избрании на царство», а также в «Утвержденной грамоте». Перед патриархом Иовом и книжниками, работавшими в патриаршей канцелярии, стояла непростая задача убедить читателей в том, что лицо, не обладающее правами на трон по происхождению, достойно занять царский престол. Для этого были использованы несколько аргументов.

Во-первых, в «Соборном определении» утверждалось, что еще царь Иван IV перед смертью «вручил» сына своего, Федора Ивановича, «по сочтанию брака царьскаго корени сродичу, ближнему приятелю, слуге и конюшему боярину Борису Федоровичу, его же изначала предъизбра Бог и возлюби». Миссию Бориса якобы подтвердил и царь Федор, также на смертном одре завещав ему «царство свое». Однако этого составителям документа было мало для того, чтобы обосновать права Годунова на престол. «Соборное определение» повествует, что выбор нового царя был закреплен мнением подданных. Весь Освященный собор, бояре и дворяне, «христолюбивое воинство» и «все православные християне» «аки единеми усты, велегласно вопяху на мног час, глаголюще: Бориса Федоровича хощем быти на царство…» Выбор народа таким образом означал и Божественную волю, о чем «Соборное определение» сообщает классической фразой: «Глас бо народа, глас Божий». Затем, для окончательного закрепления этих аргументов, «Соборное определение» переходило к изложению примеров из библейской и византийской истории, доказывая, что на царский престол по Божественному изволению может взойти избранник «не от царского рода». «Утвержденная грамота» развивала и дополняла эти положения описанием хода Земского собора и единодушного решения его участников об избрании на престол Годунова, подчеркивая, что выбор Бориса – промысел и святая Божественная воля. Борис, говорилось в «Утвержденной грамоте», «не по человеческому единомышлению, ниже по человеческому угодию избираем, но по праведному суду Божию».

Создатели концепции легитимности избранного царя представили ее в традиционном духе: само избрание на престол Московского царства является результатом Божественного промысла, который ранее проявился в родственной и правительственной близости Годунова к царской власти. Концепция патриарха Иова была, пожалуй, единственным выходом из ситуации. Впрочем, ссылки на традицию и божественный характер общенародного избрания убедили не всех. В сочинениях, которые оставили участники и свидетели Смуты, низкое происхождение Годунова является одним из частых упреков, хотя и не единственным. Дьяк Иван Тимофеев именует Бориса «рабоцарем». Под влиянием пропаганды самозванца и дальнейших событий умело созданная концепция легитимности выборного царя не выдержала столкновения с действительностью.

Нельзя, однако, абсолютизировать борьбу мифологем в противостоянии между Борисом Годуновым и Лжедмитрием I. Идеологические аргументы и исторический контекст волновали немногих жителей Российского царства. Базовые представления складывались из более простых понятий. Во-первых, довлела традиция. Формуляр царских указов изменился, вместо «царя и великого князя Федора Ивановича» верховная власть говорила отныне от имени «царя и великого князя Бориса Федоровича», но содержание правительственных распоряжений оставалось неизменным. Один царь сменил другого, и все шло своим чередом. Пока течение этой жизни было неизменным, вопрос о легитимности Бориса Годунова не поднимался. Обыденность означала верность божественному распорядку «времен мирных». Для большинства населения божественное покровительство царской власти имело конкретные формы: победа над неверными, спокойствие природных стихий, благоденствие народа. До тех пор, пока избранный царь отвечал чаяниям подданных, мало кто задумывался о происхождении его прав на трон. К несчастью для Годунова, в его правление страна пережила страшный катаклизм – недород и голод, тяжкое испытание для народа и его веры в избранного царя.

«Всенародные строения»

Первые годы правления Бориса Федоровича были продолжением его прежней деятельности. Русские авторы, даже критично настроенные к Годунову, описывают этот период и достоинства царя в восторженных выражениях.

Двоелетному же времени прешедшу, и всеми благими Росиа цветяше; Царь же Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся; по словеси же своему о бедных и о нищих крепце промышляше, и милость от него к таковым велика бываше; злых же людей люте изгубляше. И таковых ради строений всенародных всем любезен бысть (Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря).

Экономическое восстановление, укрепление обороноспособности, строительство городов и крепостей, расширение торговых и дипломатических контактов, – таковы основные слагаемые внутренней и внешней политики царя Бориса.

Некоторые мероприятия Годунова показывают его как человека глубокого ума и широких интересов. Он был открыт для контактов с Западной Европой, пожалуй, более, чем Иван Грозный. Только несчастная случайность разрушила брак датского принца Иоанна с царевной Ксенией Годуновой: принц прибыл в Россию, чтобы жениться, но заболел и умер (1602). Иоанн был не первым женихом царевны, ранее Борис Федорович пригласил в Россию Густава, сына шведского короля Эрика XIV от морганатического брака. Любитель алхимии и знаток языков, Густав оказался недостоин роли царского зятя: вызвал в Россию свою любовницу и ее детей и отказался принять православие. Жениху была дана отставка, однако царь Борис пожаловал ему Угличский удел. Будучи двоюродным братом короля Речи Посполитой Сигизмунда III, принц мог быть полезен для дипломатических махинаций. Впрочем, возможно, Густава изначально приманивали в Россию не для свадьбы, а для участия в каких-то хитрых комбинациях. В пользу этого говорит то, что принц получил приглашение на службу к царю еще в 1593 году.

Первым из российских монархов Годунов отправил русских молодых людей учиться за границу. Из-за начавшейся Смуты никто из них не вернулся. Четверо неплохо устроились в Англии, поступили на службу в королевскую администрацию. Один из них, Никита Алферьев, приняв протестантство, стал священником и умер в Лондоне в 1660 году. Русское правительство неоднократно требовало вернуть «невозвращенцев» на родину (того же Алферьева пытались даже похитить), но тщетно.

Восточное направление также занимает важное место в политике Годунова. Оживляются связи с Персией. Еще будучи правителем, Годунов стремился содействовать заключению союза между шахом Аббасом и римским папой и западными монархами, направленного против Турции. В 1599 году в Москву прибыло персидское посольство, участник которого Орудж-бек Баят (Дон Хуан Персидский) оставил описание русской столицы. А в 1603 году в Персию была послана русская миссия князя А. Ф. Жирового-Засекина. В Оружейной палате хранится богато украшенный трон, подаренный шахом царю Борису. Это невысокое (90 см) сиденье, оклеенное чеканными золотыми пластинами и богато инкрустированное рубинами, турмалинами, бирюзой и жемчугом.

Но отношения с Персией обострились из‐за вмешательства России в грузинские дела. В 1603 году кахетинский царь Александр II обратился к царю с просьбой о помощи и подданстве. В Грузию выехало посольство М. И. Татищева, который также должен был сыскать (и нашел) невесту для царевича Федора и жениха для царевны Ксении среди местных монархов. За год до этого «учинился» «под высокою рукой» царя Бориса Федоровича один из правителей Тарковского шамхальства Андий-шамхал. Активность России на Кавказе угрожала интересам Персии и Турции, обе державы вели жестокую борьбу за этот регион. Попытка России укрепиться в Дагестане вооруженной рукой привела к катастрофе: отряд воеводы И. М. Бутурлина (более 7 тысяч человек) был вырезан горцами при попытке отступления весной 1605 года. К изгнанию русских из Дагестана был причастен и турецкий султан. В это время умер Борис Годунов, пришел к власти Лжедмитрий, и русская дипломатия надолго забыла про Кавказ.

Другой сферой особого интереса Бориса Годунова было строительство и украшение храмов. До наших дней сохранились церкви Спаса Преображения (первоначально освящена во имя Троицы) в Вяземах, Троицы в Хорошево, Богоявления в селе Красном на Волге, Малый собор Донского монастыря, выстроенные по заказу и на средства бояр Годуновых, Дмитрия Ивановича и Бориса Федоровича.

Достигнув престола, Борис Федорович задумал масштабный архитектурный проект – возведение копии храма Гроба Господня в Московском Кремле. В русских источниках это сооружение именуется «Святая святых». Историк и искусствовед А. Л. Баталов указывает, что этот проект был тесно связан с венчанием на царство Бориса, который первым из русских государей получил венец из рук патриарха, тем самым уподобившись византийским императорам. «Идея построения вселенской святыни придает целостность создаваемой модели Российского государства как последнего и единственного православного царства», – пишет историк. Одновременно с этим на Красной площади было оформлено Лобное место, символ евангельской Голгофы. «Того же году зделано Лобное место каменное, резана, двери – решетки железные», – сообщает «Пискаревский летописец».

Для «Святая святых» были изготовлены Гроб Господень и золотая плащаница, отлиты (по сообщению современников, из золота) фигуры Иисуса Христа, архангела Гавриила и двенадцати апостолов. Эти работы начались в 1599 году, но строительство «Святая святых» не было завершено из‐за начавшейся войны и смерти царя. Богатое убранство, предназначенное для храма, было разграблено в Смутное время.

Зато сохранилась торжественная надпись 1600 года на третьем ярусе колокольни Ивана Великого, надстроенном при Годунове:

Изволением святыя Троицы повелением великого государя царя и великого князя Бориса Федоровича всея Руси самодержца и сына его благоверного великого государя царевича князя Федора Борисовича всея Руси сий храм совершен и позлащен во второе лето государства их [7]108 (в 1600-м. – С. Ш.)».

Не только Борис Федорович, но и члены его семьи и родственники были ценителями высокого искусства, знатоками, благотворителями, интеллектуалами. Искусствоведы выделяют особую годуновскую школу в архитектуре и изобразительном искусстве, образцы которой создавались по заказам представителей этой семьи.

Ктиторская деятельность Годунова до и после его царского венчания, а также его родни (особенно дяди Д. И. Годунова) была поистине колоссальной. Троице-Сергиев монастырь был буквально осыпан дарами: золотой оклад, жемчужная пелена, серебряные киот и подсвечник к иконе «Троица» Андрея Рублева, «сосуды золотые», медное и стеклянное паникадила, иконы в драгоценных окладах, шапка архимандричья, колокола-благовестники «Лебедь» (10,2 тонны) и «Годуновский» («Цареборисовский»), не сохранившийся до нашего времени (29,6 тонны)… Сам царь принял участие в церемонии встречи гигантского колокола в Троице-Сергиевом монастыре. Как боярин Борис Федорович пожертвовал в обитель 1320 рублей, а как царь еще 1500. Можно уверенно говорить, что «жертвователь» – еще одна сторона натуры Годунова.

Опала на Романовых

В первые успешные годы отношения царя Бориса с Боярской думой были вполне благополучными. Новый государь значительно расширил состав Думы, пожаловав в нее новых членов, в том числе из знатнейших княжеских фамилий. Перелом наступил в 1600 году. Историки связывают его с ухудшением здоровья царя. Вероятно, Борису пришлось задуматься о том, с чем может столкнуться его юный преемник. В результате произошли новая зачистка Думы и разгром возможных противников царевича Федора – бояр Романовых.

Тревожные звонки для этого многочисленного клана начались в 1599 году с местнических поражений: на князя И. В. Сицкого, шурина Ф. Н. Романова, бил челом второй воевода О. Т. Плещеев и получил «невместную грамоту». В том же году князь Б. К. Черкасский, другой шурин того же Федора Никитича, потерпел унизительное поражение от племянника В. К. Черкасского. В 1600 году князь Ф. А. Ноготков взял реванш в споре с Романовыми: он был признан «местами больши» не только Александра Никитича, но даже его деда Романа Юрьевича. В том же году попали в опалу князья Шестуновы (князь Федор Дмитриевич и его брат Владимир; супругой князя Ф. Д. Шестунова была двоюродная сестра Федора Романова). Таким образом, неприятности сыпались на Романовых и их родню одна за другой, а осенью 1600 года грянула буря.

Удар был нанесен через боярина Александра Никитича Романова. Его казначей, Второй Бартенев, подложил в казну своего господина некие «коренья», которые должны были свидетельствовать о намерении «извести» царя Бориса. К следствию привлекли и других братьев – Федора, Михаила, Василия и Ивана. Попали в опалу и ближние родичи Романовых – князья Б. К. и И. Б. Черкасские, И. В. Сицкий и другие Сицкие, А. А. Репнин, В. Д. Шестунов, а также Ф. И. Шереметев, Б. И. Долматов-Карпов, позднее – за сочувствие к Романовым – в Сибири оказались думный дворянин Е. М. Пушкин и его однородцы. Романовых пытали и разослали по ссылкам, а старшего из братьев, Федора, постригли в монахи с именем Филарет в Антониево-Сийском монастыре. Его жена Мария Ивановна (урожденная Шестова) стала инокиней Марфой, дети Татьяна и Михаил вместе с дядей князем Борисом Камбулатовичем Черкасским, его супругой Марфой Никитичной, ее незамужней сестрой Анастасией и женой А. Н. Романова Ульяной Семеновной были сосланы на Белоозеро. Там Черкасский умер, а княгиня Марфа тяжело заболела. Суровые условия ссылки отразились и на детях Федора Никитича: исследование останков Татьяны Федоровны позволило установить, что она болела рахитом. Согласно «Новому летописцу», составленному около 1630 года (возможно, под наблюдением Филарета Никитича), А. Н. Романов был убит приставом на месте ссылки – в Лудском Усолье на Белом море, Михаил Никитич умер в земляной тюрьме в Ныробе, Василий Никитич – в Пелыме (по сообщению летописца, их обоих «удавили»).

Сохранились документы, рисующие ужасные условия ссылки Романовых. Так, пристав при В. Н. Романове сотник Иван Некрасов в расспросе перед окольничим С. Н. Годуновым так рассказывал о переводе опального из Яренска в Пелым:

А шли они волоком пеши, от Соли Камской до Верхотурья, полтрети (две с половиной. – С. Ш.) недели, только на подводах везли запасишко… а как шли пеши, и он с Василья чепь сымал, шол он прост, а к ночи чепь на него клал, для того чтобы не утек. А как прошли Верхотурье, к Пелыни, и он Василий розболелся, и он Иван (Некрасов. – С. Ш.) вез его в санях простого; а как ему полегчало, и он на него опять чепь клал.

По прибытии в Пелым другой пристав, Смирной Маматов, «посадил Василья Романова с братом, с Иваном, в одной избе начепях по углам». Сам же Маматов доносил:

Взял я, холоп твой, у Ивана, у Некрасова твоего государева изменника Василия Романова… больна, только чють жива, на чепи, опох с ног; и я, холоп твой, для болезни его, чепь с него снял… и преставился февраля 15‐е число.

Тяжело болел и брат умершего:

А изменник твой государев, Иван Романов, болен старою болезнию, рукою не владеет, на ногу маленко приступает.

И все же Иван Никитич выжил и прожил долгую жизнь: он скончался в 1640 году, занимая видное положение при дворе племянника, царя Михаила Федоровича.

Вслед за Романовыми подвергся опале и жестокому истязанию и другой видный деятель той эпохи – окольничий Б. Я. Бельский. Бельского не спасло близкое родство с царицей Марией Григорьевной. О причинах его опалы сохранились разноречивые свидетельства. Согласно одной версии, будучи послан строить окраинную крепость Царев-Борисов, Бельский якобы похвалялся, что будет царем в Борисове, в то время как Борис – царь в Москве. По другой, окольничего обвинили в попытке отравить царя – он возглавлял Аптекарский приказ. Бельскому выщипали волос за волосом его густую и длинную бороду и отправили в ссылку. Пережитое опальным истязание было не только мучительным, но и позорным, – большая борода у русских считалась символом чести и достоинства.

«Новый летописец» рассказывает, что в борьбе с боярами Борис натравливал на них холопов, поощряя и награждая доносчиков:

Люди же боярские со всех дворов <…> начали умышлять на своих господ, и сговаривались человек по пять или шесть, один шел доносить, а другие были свидетелями и ему потакали. <…> И от тех наветов в царстве была великая смута, друг на друга люди доносили, и попы, и чернецы, и пономари, и просвирницы. Да не только эти люди, но и жены на мужей доносили, а дети на отцов, и от такого ужаса мужья от жен своих таились. И в тех окаянных доносах много крови пролилось неповинной: многие от пыток померли, иных казнили, иных по темницам рассылали, дома разоряли; ни при каком государе таких бед никто не видел.

Эта вакханалия доносов, явившаяся следствием мнительности царя, стала прелюдией к грядущей распре, охватившей всю страну. Ради справедливости отметим, что репрессивные методы Бориса Годунова отличались от террора Ивана Грозного, истреблявшего боярские и княжеские семейства «всеродно». Сокрушив род Романовых, Борис проявил милость к тем, кто выжил. Весной 1602 года Иван Никитич был переведен из Пелыма в Уфу, а затем «на службу» в Нижний Новгород. Освобождением из ссылки был пожалован и его племянник князь Иван Борисович Черкасский. В сентябре того же года Романова и Черкасского царь указал «взять к Москве». Княгиню М. Н. Черкасскую, А. Н. Романову, вдову У. С. Романову и детей Федора Никитича перевели в их родовое село в Юрьевском уезде. Годуновская опала была вызвана прежде всего целесообразностью (в той мере, как ее понимал царь). Борис не был кровожаден, но не стеснялся в средствах для укрепления и удержания власти, что вполне логично, учитывая его положение выборного монарха.

Авторы сочинений о Смутном времени и летописцы той эпохи обращали особое внимание на «дело Романовых». Расправа с самым крупным боярским родом произвела на современников большое впечатление. Исходя из последствий, в этом событии видели одну из причин дальнейших несчастий. Так, Авраамий Палицын писал, что ужасное народное бедствие – голод – явилось наказанием за грех правителя – ссылку Никитичей, а также за «премногиа» грехи «мира», то есть всех жителей государства.

«Великий голод»

Хлебный недород и голод, охватившие страну в 1601–1603 годах, стали результатом климатических катаклизмов, произошедших в других частях света: извержений вулканов Билли Митчелла в Папуа – Новой Гвинее (1580–1590‐е годы) и Уайнапутина в Перу (19 февраля 1600 года) привели к накоплению пепла в атмосфере Земли, что вызвало проливные дожди летом и ранние осенние заморозки. Эти извержения стали началом третьей фазы Малого ледникового периода, наиболее холодной и продолжавшейся до 1840 года. Конец XVI – начало XVII века ознаменовалось неурожаями по всей Европе, а в России природные катаклизмы имели катастрофические последствия из‐за того, что экономика была подорвана войной, опричниной и эпидемиями. Добавим к тому, что хлебопашество на севере Восточной Европы изначально находилось в тяжелых условиях из‐за малого количества солнечных дней и неудовлетворительного качества почв. Красноречивое свидетельство оставил провинциальный летописец:

Лето 7109 (в 1601-м. – С. Ш.) было лето мочиво, не даша хлеба с поля сняти, и они [крестьяне] зимою лопатами снег разгребали, да хлеб прятали.

Лета 7110 (в 1602-м. – С. Ш.) сеяли того хлеба семена ржаные, на другое лето не родилась рожь, родилося былие, хто сеял сто мер жита, и он собрал одну меру, <…> ино стало дорогов велика; четь [11] по 3 рубля купили, и многие людей з голоду умерло, а иные люди мертвечишу ели и кошки и люди людей ели, и много мертвых по путем валялось и по оулицам, и много сел позапустело, и иных в разные грады разбрелось, и на чюжих странах помроша…

Этот текст был написан, вероятнее всего, в Шацком уезде, то есть в относительно плодородной местности. Ситуация на севере и в центре была еще хуже, что подтверждает множество других свидетельств. Летописи и документы сообщают о голоде и дороговизне хлеба в Псковской земле, Поморье, на Ваге, в Галиче, Соли Вычегодской, Подмосковье, Смоленске, Нижнем Новгороде, Казани… Голод охватил всю страну и приобрел колоссальные масштабы.

К. Буссов описывал это бедствие в апокалиптических выражениях:

…Клянусь Богом, истинная правда, что я собственными глазами видел, как люди лежали на улицах и, подобно скоту, пожирали летом траву, а зимой сено. Некоторые были уже мертвы, у них изо рта торчали сено и навоз, а некоторые пожирали человеческий кал и сено. Ели людей. Не сосчитать, сколько детей было убито, зарезано, сварено родителями, родителей – детьми, гостей – хозяевами и, наоборот, хозяев – гостями. Человеческое мясо, мелко-мелко нарубленное и запеченное в пирогах [Pyrogen], т. е. паштетах, продавалось на рынке за мясо животных и пожиралось, так что путешественник в то время должен был остерегаться того, у кого он останавливался на ночлег <…> Ежедневно повсюду на улицах по приказу царя подбирали сотни мертвецов и увозили их в таком множестве телег, что смотреть было страшно и жутко.

По разным подсчетам, «на Москве» погибли от голода 50 тысяч, 127 тысяч, 500 тысяч (!) человек. Сложно сказать, насколько эти цифры заслуживают доверия. Согласно экспертным оценкам, общее число жителей Москвы в конце XVI века приближалось к 100 тысячам. В любом случае, количество жертв голода было колоссальным.

Посреди всеобщего ужаса только царь стремился хоть как-то помочь несчастным. По слухам, не только бояре и монастыри, но даже патриарх придерживали зерно, чтобы нажиться. Но для Бориса Годунова настало время исполнить обет, данный им при венчании на царство, и разделить последнюю рубашку со страждущими. Во-первых, он разослал строгие указы, запрещающие хлебную спекуляцию. Несколько спекулянтов были демонстративно казнены. Также царь организовал масштабную программу социальной помощи бедствующему населению. В первую очередь, поддержка была направлена в города. Так, в Смоленск в самом начале бедствия послали 20 тысяч рублей на раздачу милостыни. Были направлены деньги и во многие другие города, однако, по свидетельству И. Массы, приказные, ведавшие распределением средств, расхищали их. Самые крупные раздачи производились в Москве, что вызвало массовый приток голодающих в столицу.

Борис Годунов не только приказал раздавать деньги бедным, но и организовал крупные строительные работы для прокормления тех, кто, бросив свои дома, пришел за пропитанием в Москву. По словам «Нового летописца», тогда «сделали болшие каменные палаты» на Взрубе, в Кремле. Но эти меры не могли исправить ситуацию из‐за большого количества нуждающихся. Посадские люди массово умирали, а для помощи крестьянам у Годунова уже не было ресурсов. Даже в дворцовом селе Кушалино максимум, что администрация разрешила приказчику, сообщившему, что люди умирают прямо на улицах села, – «велети бедных огревать и хлебца взаймы дать, кому мочно верить».

Не имея возможности дать крестьянам зерно или милостыню, царь распорядился временно восстановить право свободного выхода (указ принят в 1601 году и повторен в 1602-м). Пойти на эту меру правительство заставили крайние обстоятельства – бегство крестьян из деревень и смертность от голода. Лишились куска хлеба не только крестьяне, потерявшие урожай, но и холопы, жившие на господских дворах. Многие феодалы не могли прокормить своих слуг и «ссылали их со двора». Этих холопов, по словам из царского указа от 16 августа 1603 года, ждала печальная участь: «И те холопи помирают голодом, а иные питаютца государевою <…> милостиною». Толпы голодающих бродили по дорогам и умирали, а их трупы становились добычей волков и собак.

Далеко не все со смирением принимали голодную смерть. По стране, особенно в центральных уездах, усилились «разбои». По-видимому, костяк разбойничьих банд составили холопы, среди которых были военные послужильцы, привычные к обращению с оружием. Советская историография традиционно называла эти события «крестьянской войной» (или ее предвестием), «восстанием», «повстанческим движением». Представляется, что годуновские указы были ближе к истине, именуя разбойников «разбойниками», а их деятельность «разбоями». Конечно, они принадлежали к социальным низам (хотя нельзя исключить в составе этих шаек и дворян, как это не раз бывало в XVII веке), однако «разбои» вряд ли можно трактовать как форму социального протеста. Для членов этих разбойничьих шаек грабеж являлся средством выживания.

Наиболее широкий размах «разбои» приобрели в 1603 году. По свидетельству «Нового летописца»,

в то время умножились разбои в земле Русской так, что не только по пустынным местам проезду не было, но и под Москвой были разбои великие <…> Они же, воры, вконец православных христиан рубили и грабили. У них же, воровских людей, [был] старейшина в разбойниках, именем Хлопко.

Вторит летописному нарративу и документ – наказ воеводе Богдану Поликарповичу Лупандину, посланному в Бельский уезд (Смоленская земля) для борьбы с разбойниками:

Ведомо государю царю и великому князю Борису Федоровичю всеа Русии учинилося, что на Белой по дорогам разбои великие, поезжих людей розбойники розбивают, и побивают досмерти, и проезду и проходу всяким людем нет, да и села и деревни многие на Белой, ездя, розбойники розбивают и людей многих побивают до смерти.

Воеводе было указано проведывать про разбойников и их сообщников, «имати, и пытати крепкими пытками и огнем жечь, чтобы одноконечно розбои вывести». С такими же наказами воеводы были посланы во Владимир, Волок Ламский, Вязьму, Можайск, Медынь, Ржеву и Коломну. Таким образом, «разбои» охватили значительную часть Центральной России.

Помимо широкого распространения, разбойничье движение приобрело крупный масштаб. Против разбойников был послан окольничий и воевода И. Ф. Басманов, сын любимца Ивана Грозного Федора Басманова. Судя по высокому рангу командира, этот отряд был значительным, однако воевода попал в засаду и был убит. Ратные люди отомстили за своего командира, разгромили разбойничью армию, а тяжело раненный Хлопко был взят в плен. Басманова с почестями похоронили в родовой усыпальнице в Троице-Сергиевом монастыре. Надгробная плита воеводы, обнаруженная при раскопках, указывает точную дату его кончины: окольничий был «убиен» 12 сентября 1603 года. После разгрома главного разбойничьего отряда воеводам постепенно удалось очистить центральные уезды от «разбоев». Однако многие участники разбойничьих банд уцелели и бежали на Северщину и в «украинные» уезды. Кипевший там котел из мелкопоместных служилых и казачества добавился новым элементом – «гулящими людьми», беглыми холопами и крестьянами, асоциальными элементами, участниками разбойничьих отрядов, почувствовавших жажду крови и радость поживы.

«Разбои», терроризировавшие в 1603 году всю Центральную Россию, стали (наряду с городскими волнениями 1584 и 1591 годов) еще одним предвестьем грядущих потрясений. Смута не взорвала благополучную тишину годуновского царствования: началу гражданской войны предшествовали социальные конфликты, свидетельствовавшие о неустойчивости социального равновесия в Московском государстве.

Самозванец

Личность Лжедмитрия I уникальна. Первый русский самозванец, он, по свидетельству современников, «счаровал» российский народ и занял престол под восторженные крики уличной толпы. Через год та же толпа надругалась над его обезображенным трупом на главной торговой площади Москвы. Кем был этот человек? Как он пришел к дерзкому замыслу посягнуть на трон? Что позволило ему удерживать верховную власть более года? Эти вопросы, будоражившие умы людей начала XVII века, продолжают волновать и наших современников.

Многие черты характера и особенности поведения Лжедмитрия I свидетельствуют о том, что он был убежден в своем царственном происхождении, не боялся разоблачения и не искал компромиссов. Сановный любитель истории граф С. Д. Шереметев, изучивший большое количество документов эпохи Смуты, полагал, что Лжедмитрий мог быть тем, кем себя называл, – чудесно спасшимся царевичем Дмитрием Угличским. Происхождение самозванца остается загадкой, однако в историографии господствует представление о том, что итоги следствия, произведенного при Борисе Годунове, достоверны: имя царевича принял беглый монах Григорий, в миру Юрий Отрепьев, бывший холоп бояр Романовых.

После опалы на род Романовых в 1600 году их обширная свита была распущена. Царский указ запрещал кому-либо из бояр принимать романовских холопов на службу. Вероятно, некоторым из романовских слуг опала на господ могла грозить более тяжкими последствиями. Возможно, именно угроза наказания заставила одного из холопов Михаила Никитича Романова – молодого дворянина Юрия Отрепьева – принять монашеский постриг.

Отрепьев происходил из дворянской семьи, владевшей поместьями в Галичском уезде. Вероятнее всего, он родился около 1581 года, то есть был на год старше царевича Дмитрия Ивановича. Отца Юрия – стрелецкого сотника Богдана (Якова) Ивановича – зарезали в пьяной драке в Иноземной слободе в Москве. Мальчик рос под присмотром матери и у нее обучился грамоте, а затем проявил редкие способности к книжности, научился каллиграфии. Когда Отрепьев подрос, он поступил на службу к окольничему М. Н. Романову в качестве боевого холопа или слуги. Существует версия, что именно во время службы у Романовых у Отрепьева возникла (или была ему внушена) мысль принять имя царевича Дмитрия Угличского. Юношу также могли убедить в том, что он и есть подлинный царевич – отсюда все странности поведения самозванца, свидетельствующие о его вере в собственную легенду. Эта гипотеза представляется некоторым историкам привлекательной, однако она не имеет доказательств, кроме косвенных.

После ссылки своего господина Отрепьев удалился из столицы и постригся в монахи под именем Григорий в Иаково-Железноборовском монастыре, рядом с которым находилось поместье его отца. Беспокойный по натуре инок Григорий поменял несколько обителей и вскоре оказался в московском Чудовом монастыре, где ему покровительствовал двоюродный дед Елизарий Замятня Отрепьев, монах этого монастыря. За хороший почерк Григорий был взят патриархом Иовом в штат переписчиков книг и даже проявил себя на ниве сочинительства, составляя каноны святым. Патриарх рукоположил Григория в младший священнический чин диакона. Есть сведения, что вместе со своим патроном дьякон посещал заседания Освященного собора и Боярской думы. Можно предположить, что такими темпами инок Григорий мог сделать неплохую церковную карьеру. Но не сложилось.

Находясь на службе у Романовых и вращаясь в кругу патриарших придворных, Григорий Отрепьев хорошо изучил обстановку и нравы двора. Многое узнал он и о смерти царевича Дмитрия в Угличе. «Новый летописец» свидетельствует, что уже в Чудовом монастыре Отрепьев пытался выдавать себя за царевича. Молодой инок будто бы говорил товарищам: «Царь буду на Москве», – «они же ему плеваху и на смех претворяху».

Вопрос о том, как в голове монаха (или тех, кто стоял за ним) возник дерзкий замысел покуситься на царскую власть, является одним из важнейших. Самозванчество имеет древнюю историю, встречается в различные исторические периоды у разных народов. В конце XVI столетия в Европе было известно имя португальского короля Себастьяна, после исчезновения которого появилось несколько лже-Себастьянов, претендовавших на престол. Некоторые современники-иностранцы сравнивали Лжедмитрия I с Себастьяном, однако в Московском царстве вряд ли знали об этой истории. Появлялись самозванцы в XVI веке и в более географически близкой Валахии, но влияние этого опыта на самозванческую авантюру первого Лжедмитрия сомнительно. В первую очередь – в силу традиционной культурной замкнутости Московии. Скорее всего, отечественный самозванец (или авторы этой идеи) пришел к ней самостоятельно.

Франко-аргентинский историк Клаудио Ингерфлом, посвятивший работу русскому самозванчеству, полагает, что этот политический феномен порожден характером верховной власти в Московском государстве – самодержавием.

Крайняя степень сакрализации царя делает его легитимность неуловимой, давая место сомнениям в его подлинности и появлению конкурентов, то есть самозванству. Другими словами, самозванец появляется потому, что есть самодержец.

Ранее такая мысль была высказана российским ученым Б. А. Успенским. Я согласен с тем, что самозванчество является производным от самодержавия. Важнейшая роль сакрализации носителя царской власти проявилась в том числе и в том, с какой быстротой и силой происходил обратный процесс – десакрализации. Чем выше было положение монарха, тем быстрее и болезненнее был процесс падения с этой высоты. Но абсолютизация царского титула и обожествление функций его носителя не могли автоматически породить свободу покушений на нее. Представляется, что концепция «ненастоящего» царя рождалась во время ужасавших современников событий опричнины и политического маскарада, устроенного Иваном Грозным с отречением в пользу Семена Бекбулатовича. Тем более что книжники были к этому готовы, ориентируясь на примеры ложных царей из Священного Писания и истории Византии). Однако главную роль в распространении самозванчества в России в начале XVII века сыграли экстраординарные обстоятельства, и прежде всего – пресечение династии Рюриковичей. Самозванец появился при отсутствии общепризнанных механизмов передачи верховной власти легитимному преемнику. Самозванчество стало выходом из династического кризиса, заменило легитимный механизм, предъявив псевдолегитимного преемника, «сына» прежнего боговенчанного государя.

Смена династии в Московском государстве оказалась крайне болезненным процессом, и Борису Годунову не удалось убедить общество в законности своих прав на престол. Первое серьезное испытание – трехлетний голод – заставило современников думать, что новая династия неугодна Богу, а государь несчастлив. Вариант решения этой проблемы предложил самозванец, объявивший себя «истинным» царевичем. Ложных царей Годуновых предлагалось отвергнуть и вернуться к настоящей, богоизбранной династии. Вместе с тем сам механизм рождения самозванческой идеи в России начала XVII века по-прежнему остается непонятным.

В феврале 1602 года Григорий Отрепьев вместе с другими иноками, Мисаилом Повадиным и Варлаамом Яцким, бежал в Речь Посполитую, где после нескольких неудачных попыток открыть «тайну» своего «царственного» происхождения и «чудесного» спасения нашел признание и поддержку у литовского магната князя Адама Вишневецкого. Успех самозванца был вызван интересом к нему со стороны некоторых литовских и польских вельмож, извечных противников России, стремившихся к войне с ней в надежде на территориальные захваты и военную добычу. Сам Лжедмитрий, стараясь заручиться их поддержкой, не скупился на посулы. Он обещал передать Смоленскую и Северскую земли королю Сигизмунду III и польскому магнату Юрию (Ежи) Мнишеку, у которого просил руки его дочери. Заняв престол, Лжедмитрий I уже не вспоминал об этих обещаниях.

Тайно приняв католичество (24 апреля 1604 года[12]), самозванец сделал еще один шаг к достижению своей цели. Лжедмитрий I обещал за год распространить в Московии католическую веру, чем обеспечил себе деятельную поддержку папского нунция (представителя) в Польше Клавдия Рангони и иезуитов. Забегая вперед, отметим, что и это обязательство самозванец выполнять не стремился.

Переход Лжедмитрия I в католичество объясняется чаще всего как прагматический и конъюнктурный шаг, средство получить помощь короля и римского папы. Однако историк и священник отец Павел Пирлинг, работавший в ватиканских архивах, считал обращение самозванца искренним.

Что же происходило на самом деле в глубине этой души? – восклицает Пирлинг. – Внутренняя жизнь «царевича» была гораздо сложнее, чем это обыкновенно думают. При встрече с новым миром он попал в сферу сильных влияний, сразу и всецело его захвативших. Стоя на коленях перед нунцием, он преклонялся перед верой Марины, любовь которой была для него так дорога, перед верой своих друзей и защитников, поляков, перед верой папы, соединительного звена между ним и Европой. Было от чего потерять голову. Что же оставалось позади? Опровергнутое иезуитами вероучение, ненавистные православные монахи, ничего великого, ничего утешительного, ничего, что могло бы привлечь его…

Самое любопытное заключается в том, что на вопрос «Что же происходило на самом деле в глубине этой души?», который часто хочется адресовать главным действующим лицам Смуты, на самом деле ответа нет. Ведь, вопреки мнению Пирлинга, самозванец мог в душе насмехаться и над католичеством, и над папой, изображать любовь к Марине ради того, чтобы получить поддержку ее отца магната Ю. Мнишека, и т. д., и т. п.

Внутренний мир человека, которого московская пропаганда именовала еретиком, чернокнижником и богоотступником, остается загадкой. И все же есть основания полагать, что самозванец был мистиком, а не циником. Он питал особое почтение к Пресвятой Богородице. На Ее Успение (по православному календарю) был назначен первый смотр войска Лжедмитрия I в Самборе. Позднее, во время похода к Москве, воинство претендента сопровождала чудотворная Курская-Коренная икона Божией Матери «Знамение». Антонио Поссевино, со слов иезуитов, сопровождавших самозванца в походе, пишет, что «царевич» «ежедневно пред образом Ее молился долго и усердно, поручая себя Ее заступлению». Существует немало других свидетельств религиозности и экзальтированности Лжедмитрия I.

Король Сигизмунд III дал Лжедмитрию I тайную аудиенцию (4 марта 1604 года), несмотря на то что многие видные государственные деятели Речи Посполитой были против поддержки «московита». Канцлер Ян Замойский, сподвижник короля Стефана Батория во времена Ливонской войны, едко высмеивал самозванческую авантюру:

Господи помилуй, не рассказывает ли нам этот господарчик комедию Плавта или Тернеция?! Значит, вместо него зарезали другого ребенка, убили младенца не глядя, лишь для того чтобы убить? Так почему же не заменили этой жертвы каким-нибудь козлом или бараном?

Немногих сторонников самозванца в Речи Посполитой открыто называли «предателями отчизны», а его самого – уничижительным титулом carzyk. Скептицизм вельмож был вполне оправдан: перед их глазами были примеры Себастьяна и молдавских господарчиков.

Таким образом, в Речи Посполитой было немало влиятельных противников самозванца. Позднее, когда начался поход на Москву, некоторые сеймики (региональные собрания депутатов) требовали казни участников этой авантюры. Однако той поддержки, которую обрел Лжедмитрий I в Речи Посполитой, вполне хватило для первого шага – вторжения.

Успехи самозванца объясняются, помимо прочего, его талантами. Современники свидетельствуют, что претендент на престол был человеком, привлекательным в обхождении, держался с уверенностью царственной особы, активно интересовался достижениями европейской культуры. Он, несомненно, являлся хорошим дипломатом, умел привлечь людей на свою сторону, был убедителен в роли царевича.

Самозванец обрел популярность не только в Речи Посполитой, но и среди казаков. Какое-то время он провел в центре арианства Гоще (на Волыни), а затем – в Запорожской Сечи. В Гоще он мог существенно расширить кругозор и религиозный опыт, а в Сечи получить навыки воинского дела и завести полезные знакомства. Когда самозванец объявил о походе на Московское царство, отряд запорожцев присоединился к войску и в дальнейшем шел в авангарде. В 1603 году самозванец обратился с посланием к донским казакам, призывая их к участию в походе против Годунова. Донской атаман Иван Степанов отправил к нему атаманов Андрея Корелу и Михаила Межакова и в письме именовал Лжедмитрия воскресшим Лазарем.

Годунов, до которого дошли тревожные слухи, пытался противостоять самозванческой интриге. Московские власти провели расследование и установили истинное имя претендента на трон (или создали правдоподобную легенду). В Речь Посполитую отправили посланников (в том числе дядю Отрепьева – Никиту Елизарьевича Смирного Отрепьева), которые потребовали выдачи самозванца. Помимо наглого присвоения царского имени, Отрепьев был виновен в том, что снял с себя монашеское платье, нарушив обет, данный при пострижении. «Расстрига» подлежал церковному суду и наказанию. Но несмотря на все дипломатические усилия Бориса Годунова, поляки не захотели выдать Лжедмитрия русским властям. Царского посланника, стрелецкого голову Постника Григорьевича Огарева, поляки изолировали от сношений с внешним миром и откладывали его выступление перед сеймом до тех пор, пока оно не потеряло свой смысл. Были приняты меры и внутри страны: разосланы царские грамоты, рассказывающие историю Гришки Отрепьева, а «расстрига» предан анафеме.

Основную помощь самозванцу оказали Сигизмунд III и Юрий Мнишек. Король пожаловал «царевичу» 40 тысяч злотых, заказал для него комплект парадной посуды с «московскими гербами» и даже подарил собственноручно вырезанный в камне автопортрет. Помощь Мнишека имела практический характер. В его владении Самборе была создана база будущего военного предприятия. Здесь Лжедмитрий I собрал армию в три тысячи человек из польской шляхты (дворянства), русских эмигрантов, донских и запорожских казаков и выступил в поход.

Война

13 октября 1604 года небольшое войско Лжедмитрия I перешло границу и вторглось в пределы России. Самозванец избрал необычный путь – не по Смоленской дороге, выводившей к Москве, а через мягкое «подбрюшье» Московского государства – Северскую землю, наполненную казаками, беглыми холопами, крестьянами и другими социальными элементами, недовольными Годуновым.

Появление «царя Дмитрия», обещавшего народу «жаловати и в чести держати… и в покое, и во благоденственном житии», вызвало на охваченных недовольством и брожением землях эффект искры в пороховом погребе. Приграничные города сдавались один за другим: народ вязал воевод и передавал их Лжедмитрию. Некоторые воеводы сами переходили на сторону самозванца, признавая в нем «царевича».

Правительство Годунова предприняло решительные шаги: была мобилизована поместная армия, с церковных владений собраны даточные люди. От имени царя и патриарха рассылались грамоты с проклятиями «вору», покусившемуся на святыню царской власти. Чтобы не оставалось сомнений в смерти царевича Дмитрия Угличского, в церквях повелели петь ему «вечную память».

Первое серьезное сопротивление самозванец встретил под Новгородом-Северским, где воевода Петр Федорович Басманов смог организовать крепкую оборону. Войско Лжедмитрия приступило к осаде и застряло там на несколько недель. По словам участника похода ротмистра С. Борши, из‐за неудачи под Новгородом-Северским

царевич был очень печален, он почти падал в обморок с печали, роптал на свое несчастие и на поляков и говорил: «я имел о поляках лучшее мнение, а теперь вижу, что они такие же люди, как и другие».

Тем временем из Москвы навстречу неприятелю вышло войско в 25 тысяч человек во главе с князем Ф. И. Мстиславским. Несмотря на сопротивление Новгорода-Северского, общая ситуация на «украйнах» была не в пользу Годунова. В числе городов, которые сдались самозванцу, оказался и Путивль – крупнейшая крепость Северщины, обладавшая прочными каменными стенами. По словам К. Буссова, известие о падении Путивля потрясло Бориса Годунова, он

пришел в великий ужас, стал горько жаловаться на предательство и вероломство вельмож, князей и бояр и сказал им в лицо, что это их рук дело и задумано оно, чтобы свергнуть его.

Однако все еще можно было исправить на поле брани.

21 декабря 1604 года под Новгородом-Северским Лжедмитрий I нанес поражение царскому войску. Во время лихой атаки польских гусар был ранен в голову главный воевода – князь Федор Мстиславский. С. Борша сообщает, что сановного главнокомандующего нашли лежащим среди трупов. Воеводы потеряли и царское знамя, однако в Москву доложили о победе, и царь Борис оказал щедрую милость князю Мстиславскому, прислал ему «дохтура» Ягана и «оптекаря» Петра Долаврина и денежную награду. Борис Годунов также усилил армию Мстиславского, отправив «на украйну» подкрепление под командованием боярина и князя В. И. Шуйского.

В следующей битве бояре-воеводы добились успеха. 21 января 1605 года самозванец потерпел жестокое поражение в битве при селе Добрыничи. Потери Лжедмитрия, согласно официальным данным, составили 15 тысяч человек, из которых 7 тысяч – запорожские казаки. Вероятно, эта цифра преувеличена, но разгром был полным. Остатки войска самозванца были рассеяны, а сам претендент на русский престол, едва не попав в плен, бежал в Путивль. Самозванца спас князь Василий Михайлович Рубец Мосальский, подхвативший Лжедмитрия, падавшего с раненой лошади. Победителям достались богатые трофеи, в том числе копье Лжедмитрия.

Царь Борис Федорович праздновал победу с большим торжеством. Вестника о разгроме – стольника Михаила Борисовича Шеина – он на радостях пожаловал в окольничие. По всем церквям было велено петь благодарственные молебны.

Мы видели, как три тысячи несчастных пленных, семнадцать неприятельских знамен и одиннадцать барабанов были доставлены в Москву с торжественностью, превосходившей, однако ж, значение празднуемой победы, —

свидетельствовал английский посол Томас Смит.

Впрочем, этот успех царской армии оказался последним. Ее продвижение остановилось под небольшим городком Кромы, оказавшим правительственным войскам неожиданно упорное сопротивление. Казаки, которыми командовал атаман Корела, вырыли в Кромах целый земляной город, успешно и задорно оборонялись от неповоротливых «московитов». Боевой дух в царской армии падал, в Кромском лагере начались болезни.

В это время самозванец находился в Путивле, где, согласно свидетельству П. Пирлинга, проводил время весьма любопытным образом. Пирлинг пишет, что Лжедмитрий, будучи фанатичным приверженцем научного знания, учредил в своей ставке что-то вроде тайной школы и брал уроки философии, грамматики и литературы у иезуитов, сопровождавших его войско. Однако весьма скоро он прекратил эти занятия, опасаясь подозрений в симпатиях к «латинству» со стороны соотечественников, и вовремя – со всех сторон в Путивль стекались все новые и новые толпы сторонников «царевича».

Причиной небывалой популярности Лжедмитрия было провозглашение им себя «истинным» царевичем и обещания богатых милостей. Каждое сословие Российского государства понимало обещанные «милости» по-своему. Дворяне ждали от претендента на престол земельных и денежных пожалований. Крестьянство надеялось, что «царь Дмитрий» восстановит их старинное право уходить от помещика. Вольные казаки мечтали о добыче, славе и наградах. И, что еще важнее, люди разных сословий искренне верили в возможность «чудесного спасения» истинного государя. Эта вера была основана на стремлении к «правде», предпочтении «доброго» порядка, представлении о том, что с настоящим «царевичем» возвращается и богоизбранная старина. Сторонникам Лжедмитрия могло представляться, что в его лице над узурпатором престола Годуновым, покушавшимся на пролитие царской крови, простерлась карающая десница Господа. Эти идеи приводили все большее число людей в армию Лжедмитрия I, привлекали на его сторону гарнизоны и посадское население городов, распространялись на всей территории Московского царства и там находили многих приверженцев.

В идеологическом противостоянии между Годуновым и Лжедмитрием побеждал последний. За царем Борисом тянулся целый шлейф негативных ассоциаций: смерть царевича Дмитрия, «рабское» происхождение, опалы на бояр, голод… Самозванец одерживал верх за счет веры в чудо и надежды на лучшее. С его появлением многие русские люди были охвачены эйфорией, близкой к религиозной. Об этом свидетельствует именование Лжедмитрия I в источниках «красным солнышком», «искупителем» и «избавителем» – эпитетами, употребляемыми по отношению к Христу. Антропонимическое изучение имен елецких помещиков на рубеже XVI–XVII веков показало, что в 1604 году особую популярность приобретает имя Дмитрий, ранее не входившее в число востребованных[13].

Историк Денис Ляпин в недавней работе «Игра в царя» (2022) показал, что в русском фольклоре с фигурой царя сочетались представления о счастливой доле, везении и удаче, присущих носителю этого титула. В сказках царю сопутствует удача лишь потому, что он царь. Даже простолюдин благодаря счастливой доле может достичь царского престола. Царь должен быть «счастлив», а если он «несчастлив», то что же это за царь? (Такая претензия позднее адресовалась Василию Шуйскому.) С этой точки зрения нет ничего удивительного в том, что Годунов терял поддержку, а самозванец ее приобретал. Удача, сопутствовавшая прежде Борису Федоровичу, отворачивалась от него, а «царевичу», напротив, счастье сопутствовало. Очевидно, Лжедмитрий I и сам понимал, что весы склоняются в его сторону. С зимы 1605 года он употребляет в письмах титул «царь», а не «царевич». Надежда на благополучный исход авантюры перерастала в уверенность.

Пока шла война на юге, воеводы Годунова сами способствовали пополнению армии противника – своей бессмысленной жестокостью, направленной против населения территорий, которые поддержали самозванца. Если исключить мысль об измене среди войскового командования, следует признать, что действия бояр-полководцев были крайне неудачными. Армия Бориса Годунова под Кромами таяла из‐за дезертирства дворян; в воинском стане начались болезни. Между тем Лжедмитрий вел из Путивля активную и весьма успешную агитацию, обращаясь к царским воеводам и населению Северщины и южных крепостей. Чаша весов колебалась, но исход противостояния решила внезапная смерть царя.

13 апреля 1605 года Борис Годунов неожиданно скончался. Летопись сообщает:

Случися царю Борису в царствующем граде сидети за столом в царском доме своем, обеднее кушание творяще по обычаю царскому и то отшествии стола того мало времени минувшю, царю же в постельной своей храмине седяще и внезапу случися ему смерть и, пад изше.

Умирающего царя успели постричь в монахи с именем Боголеп, а на следующий день Москва принесла присягу царевичу Федору Борисовичу Годунову, единственному сыну покойного царя. Внезапная смерть государя вызвала множество слухов о том, что в ужасе и порыве раскаяния царь принял яд, но более правдоподобным представляется известие, что причиной смерти Бориса Годунова стал апоплексический удар – инсульт. Царь, хотя и не был стар, в последние годы сильно хворал. Особенно тяжело далась ему борьба с самозванцем, которая и свела Бориса в могилу.

Борис Годунов: итоги

Личность Бориса Федоровича Годунова представляется не только уникальной для своей эпохи, но также выдающейся и привлекательной.

Писатели той эпохи оставили несколько характеристик царя Бориса, перечисляя его положительные и отрицательные качества.

Благолепием цветуще, образом своим множество людей превзошед… муж зело чюден, в расзуждении ума своего доволен и сладкоречив велми, благоверен и нищелюбив. И строителен зело о державе своей и многое попечение имея, и многое дивное особе творяше. Единое же имея несиправление, от Бога отлучение: ко врачем сердечное прилежание и ко властолюбию несытное желание, и на преждебывших царей ко убиению имея дерзновение, от сего же возмездие восприят, —

так описывает Годунова князь И. М. Катырев-Ростовский, зять Федора Никитича Романова (патриарха Филарета).

Современному человеку странно читать в одном ряду такие претензии к Годунову, как «прилежание» ко врачам, властолюбие и покушение на убийство предшествовавших царей. Однако осведомленный Катырев-Ростовский знал, что писал. Годунов действительно питал склонность к врачам, знатокам не только «обтекарского дела», но и оккультных наук. На царской службе находились не менее 10 докторов-немцев и аптекарей. Доктора получали колоссальное жалованье 1000 рублей в год, превышающее даже боярский оклад. С некоторыми из них Борис Федорович лично беседовал об алхимии и астрологии. В 1586 году русское правительство пыталось привлечь на службу математика, астролога, алхимика, мага и философа Джона Ди, который, помимо всего прочего, практиковал и медицину. Занимался этим «лорд-протектор» Борис Федорович. Катырев-Ростовский был по-своему прав – «прилежание» к врачам являлось отнюдь не безобидным чудачеством: доктора предсказывали будущее, знали не только лекарства, но и яды. Впрочем, патриот Годунов интересовался будущим не только у иноземных специалистов. Масса передает, что Годунов ходил к юродивой Елене, имевшей дар пророчества, а к ведунье Дарьице был послан некий дворянин Микифор, «загадывал быть ли де Борису Федоровичу на царстве». Недюжинный практический ум не мешал Годунову быть мистиком.

Борис был дороден и коренаст, невысокого роста, лицо имел круглое, волосы и бороды – поседевшие, однако, ходил с трудом, по причине подагры <…> Он был весьма милостив и любезен к иноземцам, и у него была сильная память, и хотя он не умел ни читать, ни писать, тем не менее, знал все лучше тех, которые много писали <…> Одним словом, он был искусен в управлении и любил возводить постройки, <…> но он больше верил священникам и монахам, нежели своим самим преданным боярам, а также слишком доверял льстецам и наушникам и допустил совратить себя и сделался тираном, и повелел извести все знатнейшие роды <…> и главной к тому причиной было то, что он допустил этих негодяев, а также свою жестокую жену совратить себя, ибо сам по себе он не был таким тираном, —

пишет Исаак Масса.

Представляет интерес еще один отзыв современника о Борисе Годунове. Много лет спустя, во времена Михаила Федоровича, арзамасский помещик Иван Чуфаров сказал: «Сидел де царь Борис и нас не жаловал, ино де того не стало, а был де и мудр». Служилый человек смотрел на Годунова философски: царь был мудр, да «не жаловал» его братию, так вот же его не стало, а Чуфаровы живы. Дело, в котором упоминаются эти речи И. Г. Чуфарова, позволяет понять, что речь про царя Бориса зашла в связи с мечтами крестьян о «выходе». Вспомнив про «выход» при Годунове, Чуфаров пригрозил вырезать языки крестьянам, болтавшим об этом.

Трагическая фигура царя Бориса привлекала многих мыслителей, поэтов и драматургов. До сих пор историками не решен вопрос о том, виновен ли правитель в гибели царевича Дмитрия Угличского. Свое видение событий Смутного времени и объяснение личной драмы царя предложили А. С. Пушкин в драме «Борис Годунов» и А. К. Толстой в драматической трилогии «Царь Федор Иоаннович» – произведениях, вошедших в сокровищницу русского театрального искусства.

В исторической науке яркую характеристику Борису Годунову дал академик С. Ф. Платонов, считавший царя невиновным в смерти царевича Дмитрия. Он писал:

Борис умирал, истомленный не борьбой с собственной совестью, на которой не лежало (по мерке того века) никаких особых грехов и преступлений, а борьбою с тяжелейшими условиями его государственной работы. Поставленный во главу правительства в эпоху сложнейшего кризиса, Борис был вынужден мирить непримиримое и соединять несочетаемое. Он умиротворял общество, взволнованное террором Грозного, и в то же время он его крепостил для государственной пользы. Он давал льготу одним и жал других, тянул вверх третьих и принижал четвертых – все во имя той же государственной пользы. Он работал на государство и в то же время готовил трон для себя; он отказывался от сана монарха, когда был им уже фактически. Сложность и многогранность его деятельности обнаружили во всем блеске его правительственный талант и его хорошие качества – мягкость и доброту; но эти же свойства сделали его предметом не только удивления, восторга, похвал, но и зависти, ненависти и клеветы. По воле рока злословие и клевета оказались более правдоподобными для грубых умов и легковерных сердец и обратились в средство политической борьбы и интриги. Пока Борис был жив и силен, интриги не препятствовали ему править и царствовать. Но как только он в пылу борьбы и в полном напряжении труда окончил земное поприще, интрига и клевета восторжествовали над его семьей и погубили ее, а личную память Бориса омрачили тяжелыми обвинениями.

Добавим к этим характеристикам несколько штрихов. До восхождения на престол Борис Федорович Годунов был типичным вельможей эпохи Московского государства. Собрав огромное богатство, он организовал свой быт со всей возможной пышностью, строил загородные дворцы и храмы, владел великолепным Борисовым двором в Кремле. Годунов являлся созидателем. Его правление знаменуется всплеском крепостного строительства на рубежах страны. При нем возведены стены Белого и Земляного городов в Москве, завершившие развитие средневекового столичного мегаполиса.

Годунов не был книжником, как Иван Грозный, однако представление о том, что он был неграмотен (об этом, например, пишет Масса), не соответствует действительности. Граф С. Д. Шереметев, историк и коллекционер, обнаружил и в 1894 году опубликовал автографы Бориса, относящиеся главным образом к тому времени, когда он еще не был царем.

Борис Федорович умел быть щедрым и являть милость, старался быть любезным и гостеприимным, хотел, чтобы его искренне благодарили и любили. Недавнее исследование А. Ф. Литвиной и Ф. Б. Успенского установило дату рождения царя – 2 августа. В этот день Годунов щедро угощал среди прочих своих гостей послов и посланников иностранных государств, что не было характерно для того времени.

Борис Годунов был мастером политической интриги, ловко уничтожал своих врагов, продвигаясь к верховной власти. Однако интрига была для него лишь одним из подручных средств. В роли правителя и царя Борис Федорович проявил себя как крупный государственный ум, стремившийся соблюдать баланс во внешней и внутренней политике. До романовского «дела» он стремился к ровным отношениям с Боярской думой и двором. Опала на Романовых разрушила эпоху компромисса, длившуюся с конца 1580‐х годов. Вряд ли Романовы замышляли что-то против Годунова, это был скорее упреждающий удар, который, однако, пришелся и по самому Борису, обострив противоречия в высшем сословии, которые привели к измене после его смерти.

Если бы Годунов был прирожденным монархом, он вошел бы в историю как один из самых успешных и выдающихся правителей России. Добрую память оставил бы по себе и боярин Борис Годунов, если бы не пережил царя Федора или регентствовал при его наследниках. Однако при всех выдающихся достоинствах и талантах Борису Федоровичу недоставало правильного происхождения. Это и погубило династию Годуновых, кажется, имевшую хорошие задатки и обещавшую России успешное движение вперед.

Гибель Годуновых

Юный царь Федор Борисович правил недолго. За свое царствование – самое непродолжительное в истории России – он сделал лишь слабую попытку остановить катастрофу. Москвичи целовали крест шестнадцатилетнему царю, грамоты с присягой были отправлены во все города Московского государства. 17 апреля под Кромы прибыли для приведения к присяге и смены главных воевод князя Ф. И. Мстиславского и князя В. И. Шуйского бояре князь Михаил Петрович Катырев-Ростовский и Петр Федорович Басманов. Басманов, обласканный царем Борисом и обещавший верно служить наследнику, в душе затаил обиду и злость. Согласно новому «разряду», он получил назначение ниже князя Андрея Андреевича Телятевского, приходившегося родственником С. Н. Годунову, который выдвинулся на первое место после смерти Бориса. Боярин Семен Никитич Годунов, троюродный брат Бориса Федоровича, и ранее занимал выдающееся положение, заведуя тайным сыском, отчего современники называли его «правым ухом царевым». Местническая обида стала едва ли не главной причиной измены Басманова.

В Кромском лагере царили упадок и недовольство. Басманов обнаружил в армии многих сторонников самозванца среди воевод (к нему примкнули братья-князья Василий и Иван Васильевичи Голицыны) и дворян, в первую очередь из Северской и Рязанской земель (вновь отличились Ляпуновы). Присяга в полках началась, но не успела завершиться. Утром 7 мая мятежники схватили верных Годуновым воевод. Князья М. П. Катырев-Ростовский, А. А. Телятевский, М. Ф. Кашин и другие попытались оказать сопротивление, но были вынуждены бежать. Вместе с ними восставший лагерь покинули еще несколько сотен воинов, верных царю Федору Борисовичу (в том числе служилые немцы). Мятежное войско соединилось с кромским гарнизоном и отправило посольство в Путивль с изъявлением покорности «царю Дмитрию». Затем все воинство двинулось на Москву.

Шествие Лжедмитрия I от Путивля до Тулы можно назвать триумфальным. Толпы народа стекались отовсюду, чтобы приветствовать «истинного царевича». В Туле самозванца благословил рязанский архиепископ Игнатий. Грек Игнатий стал первым архиереем, признавшим Лжедмитрия I, за что впоследствии получил сан патриарха.

Из-под Тулы в Москву самозванец отправил гонцов Г. Г. Пушкина и Н. М. Плещеева с призывом к москвичам свергнуть царя Федора и его мать царицу Марию Григорьевну и признать его права на престол. Казаки атамана Корелы доставили посланцев Лжедмитрия в подмосковное Красное Село, где те быстро сумели привлечь на свою сторону «мужиков красносельцов». В сопровождении большой толпы «мужиков» посланцы явились в Москву и на Красной площади, при большом скоплении народа, прочли грамоту самозванца.

Согласно разрядным записям, в этот момент перед народом выступил окольничий Б. Я. Бельский (возвращенный из ссылки Федором Годуновым) и подтвердил истину «царского» происхождения Лжедмитрия: «Яз за цареву Иванову милость ублюл царевича Дмитрия, за то я терпел от царя Бориса». Ненависть к Годунову (а возможно, и поиски выгоды) оказалась у Бельского сильнее родственных чувств к кузине и племяннику.

Вооруженная толпа бросилась в Кремль, Годуновы были арестованы, начался грабеж их имущества, разгром дворов их родственников Сабуровых и Вельяминовых (1 июня 1605 года). Во время этого погрома была уничтожена золотая плащаница для храма «Святая святых». Патриарха Иова схватили в Успенском соборе, выволокли из храма и «по площади таская позориша многими позоры».

Царя Федора Борисовича, царицу Марию Григорьевну и царевну Ксению заточили на старом дворе Бориса Годунова в Кремле. Погребение царя Бориса в Архангельском соборе было вскрыто, а его прах брошен на скудельничьем кладбище Варсонофьевского монастыря, где хоронили бездомных, убогих, умерших неестественной смертью. Годунов посмертно был низвергнут и уподоблен наихудшим из христиан. Москва принесла присягу Лжедмитрию I.

10 июня в Москву прибыли доверенные лица самозванца боярин П. Ф. Басманов, боярин и князь В. В. Голицын, князь В. М. Рубец Мосальский, дворянин М. А. Молчанов и дьяк А. В. Шерефединов. Этой «команде» было поручено «очищение» Москвы от остатков прежнего режима перед вступлением в столицу нового государя. Они сослали из Москвы в Успенский Старицкий монастырь патриарха Иова. Официально было объявлено, что патриарх якобы оставил сан «за немощью». Затем Голицын и прочие пришли к месту заключения Годуновых для расправы (Басманов уклонился от участия в этом грязном деле). Царицу Марию Григорьевну убийцы сразу удавили, а юный царь Федор оказал им отчаянное сопротивление – «царевича же многие часы давиша, яко не по младости дал Бог ему мужество», пока наконец не одолели и его. Князь В. В. Голицын объявил народу, что царь и царица «от страстей» приняли яд. Царевну Ксению, неудачливую невесту иностранных принцев, убийцы пощадили. Ее ждала печальная участь наложницы самозванца, а затем – монашеская мантия.

Тела царицы Марии Григорьевны и Федора Годунова бросили в скудельницу при Варсонофьевском монастыре. Позднее, при Василии Шуйском, было совершено перезахоронение останков Бориса Годунова и его родных в Троице-Сергиевом монастыре, которому тот оказывал щедрое покровительство.

Современники жалели о царевиче Федоре Годунове. Он был невиновен в преступлениях, совершенных отцом, молод, красив, образован и погиб ужасной смертью.

В литературе распространено мнение о том, что царевич Федор Годунов был причастен к составлению одной из карт России начала XVII века, которая была опубликована в 1613 году голландским картографом Герритсом Гесселем с подписью «Карта России, изготовленная по рукописи, составленной при содействии Федора, сына Царя Бориса, и доведенная до рек Двины и Сухоны, насколько возможно было нами преумноженная по многим иным картам и известиям…».

Вдохновленные гением Пушкина, который ввел эту карту в одну из сцен «Бориса Годунова», некоторые авторы готовы видеть царевича Федора едва ли не руководителем картографических работ. Скорее всего, картографы посвятили царевичу свой труд, работая под его покровительством. «Карта Федора Годунова» с планом Москвы на врезке выполнена в традициях западноевропейской картографии, вероятно, западноевропейскими специалистами.

От смуты к гражданской войне

«Царь Дмитрий Иванович»

20 июня в Москву вступил «царь Дмитрий Иванович». Согласно описаниям русских современников, он обладал примечательной, но непривлекательной внешностью:

Возрастом (ростом. – С. Ш.) мал, груди имея широки, мышцы имея толсты. Лице ж свое имея не царского достояния, препросто обличие имяху (имел простое обличие. – С. Ш.) («Летописная книга»).

Другое описание дополняет:

Обличьем бел, волосом рус, нос широк, бородавка подле носа, уса и бороды не было, шея коротка.

Сохранившиеся прижизненные портреты Лжедмитрия I подтверждают эти описания.

«Новый летописец» сообщает, что многие москвичи опознали беглого инока по его специфической внешности и «плакали о своем согрешении». Сложно сказать, заслуживают ли доверия эти сведения, занесенные в летопись спустя годы после прошедших событий. Но даже если Отрепьев был узнан (или мог быть узнан), разоблачения он не боялся. Мало того, он сразу вступил в конфликт с населением столицы. Самозванца сопровождали польские и литовские роты, которые «сидяху и трубяху в трубы и бияху бубны» во время торжественного молебна на Красной площади. Полковая музыка не только была данью союзникам, которые привели Лжедмитрия к престолу, но радовала и самого самозванца, любителя иноземных новинок. О том, как к ней отнесутся москвичи, самозванец в тот момент явно не думал.

После встречи на Красной площади Лжедмитрий I отправился в Успенский собор на поклонение святыням, а затем – в Архангельский собор, где произнес патетическую речь над гробами Ивана Грозного и Федора Ивановича. Этот человек имел талант к публичным выступлениям.

Важнейшим событием стала встреча самозванца с мнимой матерью – Марией Федоровной Нагой, в иночестве Марфой. Ее доставили из Никольского монастыря на Выксе. Встреча произошла в селе Тайнинском, куда Лжедмитрий выехал навстречу Марфе. По свидетельству современников, они обнялись и плакали как мать с сыном. Что стояло за этой сценой и что творилось в душе царицы старицы – неизвестно. Не могли понять этого и современники.

Тово же убо не ведяше никто же, яко страха ли ради смертново, или для своего хотения назва себе его Гришку прямым сыном своим, царевичем Дмитрием, —

пишет автор «Нового летописца». Впрочем, ранее он же утверждает, что самозванец послал к Марфе с угрозами ее родича Семена Шапкина: «Не скажет, и быть ей убитой». В грамотах, которые рассылались после низложения и убийства Лжедмитрия I, царица старица Марфа оправдывалась ни много ни мало своей «бедностью» и «злым запрещением» самозванца.

Источники дают основания для самых разных интерпретаций, но мы никогда доподлинно не узнаем, что скрывалось за «родственной» встречей в Тайнинском – слепая вера в чудо или циничный расчет.

Бывшую царицу поселили в Вознесенском монастыре, куда к ней впоследствии не раз приезжал самозванец. Лжедмитрий продолжал изображать почтительного сына, а царица старица Марфа – любящую мать. Родичи царицы Нагие были возвращены из ссылки и получили богатые пожалования. Возвратились в Москву уцелевшие остатки романовского родственного кружка – боярин И. Н. Романов и его племянник князь И. Б. Черкасский, Филарет Романов из монахов был возведен в сан митрополита Ростовского. Скорее всего, в столицу приехали и его дети – дочь Татьяна и сын Михаил, будущий царь. Реабилитировали даже мертвых: по грамоте «царя Дмитрия Ивановича», тела умерших в ссылке братьев Никитичей перевезли для погребения в родовой усыпальнице Романовых – Новоспасском монастыре. Устроением семейной усыпальницы занялся боярин Иван Никитич.

В отношениях с Боярской думой самозванец сразу проявил жесткость, стремясь показать, кто хозяин в «царствующем граде». Вскоре после вступления Лжедмитрия в Москву были обвинены в подготовке мятежа знатнейший из бояр князь Василий Иванович Шуйский и его братья. Есть сведения, что инициаторами розыска были выходцы из опричной среды П. Ф. Басманов и Б. Я. Бельский. В деле оказались замешаны прославленный зодчий Федор Конь и какой-то Костя Лекарь, с которыми князь вел разговоры о самозванстве нового царя, а также дворянин Петр Тургенев, купец Федор Калачник и другие купцы. Тургеневу и Калачнику отрубили головы, казнь Шуйского должна была состояться 30 июня, но ходатайство царицы старицы Марфы спасло боярина от смертного приговора, замененного ссылкой. Этим Лжедмитрий I нажил себе опаснейшего врага, но отнесся к проблеме Шуйских беспечно.

Молодой царь не собирался никому ни в чем уступать, конфликтовал с боярами, придворными, москвичами, своими польскими покровителям. Сразу после воцарения у Лжедмитрия I произошел конфликт с послами короля Сигизмунда III Н. Олесницким и А. Госевским: он отказался принять от них грамоту, адресованную «великому князю всея Руси» (король не признавал царского титула московских государей). Самозванец потребовал, чтобы король именовал его «наияснейшим и непобедимым цесарем» – императором, что вызвало в столице Речи Посполитой Кракове бурю возмущения. К тому же к обещаниям территориальных уступок королю самозванец больше не возвращался, будто их и не было.

Вполне возможно, что Лжедмитрию пришлось преодолевать сопротивление высшего духовенства при обсуждении кандидатуры нового патриарха. Предложенный им кандидат, рязанский архиепископ Игнатий, грек по происхождению, был человеком малоизвестным, с непонятным прошлым. Он появился в Москве в конце XVI века и когда-то был епископом Иерисским и Святой горы Афон. Игнатий первым признал «царевича», встретив его в Туле. Самозванцу было свойственно чувство благодарности, и он сделал Игнатия патриархом. Впрочем, с канонической точки зрения возведение Игнатия на патриарший престол вопросов не вызывало. Его позднейшее наименование «лжепатриархом» и исключение из списка патриархов – дань политической конъюнктуре.

Ссылаясь на публицистические источники, историки писали, что Лжедмитрий I грабил монастыри и демонстративно пренебрегал православными обрядами. Как установил В. И. Ульяновский, самозванец действительно брал у монастырей денежные средства, но заимствовал их для военных нужд – готовился к войне с Крымским ханством и Турцией. Подобного рода займы были обычной практикой. В гораздо больших размерах их практиковал впоследствии Василий Шуйский. Выделяется только один случай: изъятие из казны Новодевичьего монастыря вклада в тысячу рублей, пожертвованного Борисом Годуновым по душе своей сестры царице старице Александры. Очевидно, главной причиной являлось то, что это был годуновский вклад, однако он был сделан по вдове брата царствующего государя. Впрочем, ревизия вкладов проводилась и ранее. Так, при царе Федоре Ивановиче в Покровский Суздальский монастырь была послана грамота с вопросом, какие вклады были сделаны по душе его старшего брата царевича Ивана Ивановича.

«Царь Дмитрий Иванович» подтвердил жалованные грамоты и льготы своих предшественников, данные иерархам и монастырям, и сам давал вклады в различные обители[14]. Несмотря на это, священники участвовали в перевороте и свержении самозванца, благословив это предприятие. Причина ненависти части (но не всего) духовенства состояла в том, что самозванец позволял себе заметное отступление от традиций. Как царь он вполне соответствовал церемониальной роли, но выходил из нее в повседневной жизни. Симпатии к западноевропейскому обиходу, развлечениям и культуре, дружба и общение с иноземцами, смелые поступки, выходившие за рамки этикета, сексуальный разврат[15], – все это отвращало от царя и заставляло задуматься о его соответствии высокому стандарту «благоверного и благочестивого». Слухи о неподобающем поведении (антиповедении) государя распространялись быстро и широко, дополняясь новыми фантастическими подробностями (не соблюдает постов, не спит после обеда, держит под кроватью икону и т. д.). Вспоминались обвинения царя Бориса и патриарха Иова. Быть может, они были правы? Как иначе можно было объяснить такие деяния «благоверного государя»? Несмотря на всю ангажированность авторов, доля правды в этих сведениях была. Они подтверждаются иностранными авторами, более благосклонными к царю.

Поведение Лжедмитрия I требует объяснения. Почему самозванец действовал столь напористо, не пытаясь снискать симпатии подданных, словно испытывая непоколебимую уверенность в собственных царских правах? Это заставляло исследователей высказывать предположение, что самозванца хорошо подготовили к роли, которую он играл. Так, В. О. Ключевский писал, что «самозванец был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве». Подозрение падало на бояр, в первую очередь на Романовых, которые якобы подготовили самозванца, чтобы расправиться с Годуновыми. Косвенные указания на это существуют. Во-первых, Юрий Отрепьев служил холопом у Романовых и их родича князя Черкасского. Во-вторых, стоит обратить внимание на поведение опального монаха Филарета Романова.

В 1602 году пристав при Филарете Б. Б. Воейков доносил, что старец в разговорах сетует на свою участь и с горечью вспоминает потерянную семью:

Милые де мои детки, маленки де бедные осталися, кому де их кормить и поить, каково де им будет ныне, каково им было при мне. А жена де моя бедная, наудачу уже жива ли, чает де она, где близко таково ж де замчена, где и слух не зайдет, инее де уж что надобно, лихо де на меня жена и дети, как де их помянешь, ино де что рогатиной в сердце толкнет <…> дай, Господи, слышать, чтобы де их ранее Бог прибрал, и яз бы де тому обрадовался, а чаю де жена моя и сама рада тому, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы де уж не мешали, я бы де стал промышляти одною своею душею…

В 1605 году настроение его резко меняется:

Живет де старец Филарет не по монастырскому чину, всегды смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил… и говорит де старцом Филарет старец: «Увидят они, каков он впредь будет».

Возможно, причиной этой перемены были слухи о самозванце, дошедшие до Филарета. Его чаяния сбылись. Из ссыльного монаха он взлетел при Лжедмитрии I на высокую ступень церковной иерархии, а его семья вернулась ко двору. Недаром царь Борис, узнав о появлении самозванца, заявил боярам, что это их рук дело. Однако эти факты можно объяснить иначе. Перед нами не доказанные, а предположительные связи. Точных свидетельств о причастности Романовых или каких-либо других бояр к самозванческой интриге нет. Остается лишь гадать, был ли Лжедмитрий авантюристом-одиночкой или имел тайных подстрекателей и помощников в Москве.

Никогда еще москвичи не видели в столице такого количества поляков и литовцев – приверженцев католичества, которых они именовали погаными. Возмущала горожан и заносчивость казаков из армии самозванца. Те чувствовали себя победителями и веселились в московских кабаках, пропивая государево жалованье. Но более всего шокировало москвичей поведение самого царя. Новый царь разительно отличался от своих предшественников, правда, походя на своего названого отца энергией, решительностью и сластолюбием.

Самозванец не боялся грубо ломать установившийся дворцовый церемониал, пренебрегая установлениями, без которых была немыслима жизнь русских государей. Например, царь не спал после обеда, как было общепринято, и не соблюдал постов.

Вскоре после воцарения Лжедмитрий I приказал сломать кремлевский каменный дворец Бориса Годунова, а на его месте построить новый – для себя и будущей царицы. Дворец самозванца возвышался над Кремлевской стеной так, что из него открывался вид на город. Из окон царь мог наблюдать за потехами, которые устраивались по его повелению на льду Москвы-реки. Зимой 1605/1606 годов на Москве-реке была построена деревянная крепость по типу традиционного для русской фортификации гуляй-города. Вероятно, она предназначалась для Крымского похода.

По свидетельству Исаака Массы, эта крепость была

весьма искусно сделана и вся раскрашена; на дверях были изображены слоны, а окна подобны тому, как изображают врата ада, и они должны были извергать пламя, и внизу должны были быть окошки, подобные головам чертей, где были поставлены маленькие пушки.

По мысли авторов этого сооружения, врата ада должны были напугать татар, но вместо этого навели ужас на суеверных москвичей. Они прозвали эту крепость Адом. Автор одной из русских повестей пишет, что «Ад» извергал огонь, грохотал железом, был разрисован осклабленным зубами и хищными когтями. Склонные верить предзнаменованиям, русские люди впоследствии говорили, что самозванец воздвиг «Ад» в «знамение предвечного своего домовища», то есть посмертного жилища. Для своего развлечения Лжедмитрий I устроил маневры и приказал отряду польских всадников штурмовать эту крепость.

Самозванец вообще любил военные потехи, одна из которых чуть не закончилась для него плачевно: в подмосковном селе Большие Вяземы (бывшая усадьба Годунова) он приказал воздвигнуть ледяную крепость, посадил в ней обороняться бояр, а сам со своими телохранителями и поляками пошел на штурм.

Оружием с обеих сторон должны были быть только снежки… Воспользовавшись удобным случаем, немцы примешали к снегу другие твердые вещества и насажали русским синяков под глазами, —

пишет Буссов. Когда же самозванец штурмом взял крепость и принялся на радостях пировать, к нему подошел один из бояр

и предостерег его и сказал, чтобы он эту игру прекратил, ибо многие бояре и князья очень злы на немцев… и чтобы он помнил, что среди них много изменников, и что у каждого князя и боярина есть длинный острый нож, тогда как он и его немцы сняли с себя верхнее и нижнее оружие и нападают только со снежками, ведь легко может случиться большое несчастье.

При всей своей беспечности самозванец озаботился организацией внушительной охраны, в основном набранной из поляков и немцев, во главе с иноземными офицерами – французом Жаном Маржеретом, датчанином Матвеем Кнутсеном и шотландцем Альбертом Скотницким (Лантоном). Охрана состояла из сотни стрелков и двух сотен алебардщиков[16]. Им полагалось носить дорогие кафтаны: одним из красного бархата с серебряной паволокой, другим – из фиолетового сукна, с отделкой красным и зеленым бархатом, богато украшенное оружие, выплачивалось значительное денежное жалованье, многие получили поместья. Во всех выездах царя сопровождала польская рота во главе с Матвеем Домарацким.

И в хождении и исхождении дома царского и по граду всегда со многим воинством ездяше. Спереди же и созади его во бронях текуще с протазаны [17] и алебарды и с иными многими оружии, един же он токмо по среде сих; вельможи же и бояре далече от него бяху. И бе страшно видети множество оружии блещащихся, —

свидетельствуют современники.

Лжедмитрий I был щедр на раздачи и богатые подарки польскому и литовскому войску и в то же время занимал деньги у монастырей. Он объявил о намерении вступить в войну с Крымским ханством и направил артиллерию и войска в Елец. Для подготовки к походу было проведено новое «верстание» дворян и выдано денежное жалованье служилым людям, превышающее обычное. По мнению автора «Карамзинского хронографа»[18], самозванец этим «хотя всю землю прелстити и любим быти». Мечтая о славе Александра Македонского, царь намеревался возглавить новый крестовый поход против неверных и приглашал к участию польского короля и римского папу. Для будущего похода были отчеканены особые наградные «золотые». Поползли слухи о том, что самозванец собирается погубить всех православных христиан в войне с ханом. Наконец царь заявил о своем намерении жениться на католичке (по представлениям русского средневековья – еретичке), полячке Марине Мнишек, что также вызвало в народе сильное недовольство.

Поведение Лжедмитрия I, отрицавшего традицию, современники после его гибели объясняли просто и по-своему логично: «расстрига» был слугой Антихриста, колдуном и чернокнижником, он стремился насадить в Московском государстве «папежскую веру». Дьяк Иван Тимофеев довел эту идею до абсолюта:

Он был так жесток и нагл и вместе дерзок, как Иуда, который имел смелость [присутствовать] на тайной вечере <…> Явившись вполне сатаной и антихристом во плоти, он самого себя принес в жертву бесам.

Прозападные симпатии Лжедмитрия I, в конечном итоге стоившие ему трона и жизни, можно понять. Представим, какой шок испытал этот энергичный человек, вырвавшись из монастырской кельи в поликультурную реальность Речи Посполитой. С яростью неофита самозванец потянул с собой в Московию новые обряды, одежды, приближенных, намеревался реформировать русский двор по образцу королевского и предпочел полячку московским боярышням.

Сравнение с Петром I, повторившим многие новшества самозванца (в том числе императорский титул), напрашивается само собой. Совпадают не только симпатии к Западу, но и некоторые направления внешней политики. Лжедмитрий I планировал поход на Крым и вел переговоры о «священном союзе» с польским королем и императором Священной Римской империи. Петр I воевал с турками в рамках Священной лиги, осуществляя такую же программу. Однако, в отличие от Петра (которого, впрочем, также обвиняли в том, то он «подменный» самозванец), Лжедмитрий I не был истинным царевичем и не имел поддержки в элитах. Легитимность самозванца не выдержала испытания, которому он сам ее и подверг.

Кровавая московская свадьба

22 ноября 1605 года посол Лжедмитрия думный дьяк Афанасий Иванович Власьев представлял в Кракове особу царя на церемонии обручения с Мариной Мнишек. Из особого почтения к царской невесте Власьев боялся прикоснуться к Марине и попытался обернуть руку платком, но ему не дали этого сделать. Дьяк старался, чтобы его одежда не касалась платья Марины. Церемония стала нелегким испытанием для московского дипломата, постоянно думавшего о том, как не уронить «государеву честь» и при этом не сесть не в свои сани. Из-за этого Власьев, возглавлявший тогда Посольский приказ, произвел на поляков впечатление медлительного тугодума.

Венчание и банкет, который организовал Ю. Мнишек вечером того же дня, почтил своим присутствием король Сигизмунд III. Он поздравил Марину с мужем, «чудесно данным ей Богом», благословил ее, призвал не забывать о своей родине и заботиться о добром соседстве Речи Посполитой и Московии.

Король придавал большое значение «венчанию» облагодетельствованного им московского царя. В декабре 1605 года дьяк Власьев принял участие в пышных торжествах по случаю свадьбы Сигизмунда III и Констанции Австрийской. Его колоритная бородатая фигура явилась экзотическим украшением пышной церемонии.

В марте 1606 года нареченная царица московская двинулась из Самбора в путь и 1 мая въехала в Москву, торжественно встреченная войсками, придворными и народом. Марина Мнишек приехала в сопровождении большой свиты и других спутников (торговцев, музыкантов и прочих, всего более 2 тысяч человек). Спутников Марины по приказу царя разместили на дворах бояр, купцов и посадских людей:

и в то время мятеж велик и крик и вопль, что из многих дворев добрых людей метаху вон, а запасы их всякие взимаху на себя, и насилье великое и обиды и позорство бысть всем добрым людем.

По свидетельству Буссова, москвичи были

очень опечалены тем, что у них появилось столько иноземных гостей, дивились закованным в латы конникам и спрашивали живущих у них в стране немцев, есть ли в их стране такой обычай, приезжать на свадьбу в полном вооружении и в латах.

Недовольство москвичей умело использовали враги царя – князья Шуйские, готовившие заговор против самозванца. К Шуйским примкнули и другие бояре, дворяне и дьяки. Их ненависть к самозванцу вполне понятна: интриговавшие против Годунова, они тем более не желали подчиняться безродному выскочке. Буссов сообщает, что Лжедмитрий часто подшучивал над боярами и упрекал их в невежестве и тупости, так как благодаря своему острому уму мог с ходу решить проблему, которую долго обсуждала Боярская дума. Впрочем, и бояре не оставались в долгу. Они часто ловили царя на лжи и прямо заявляли ему: «Великий князь царь государь всея Руси, ты солгал». Когда смущенный самозванец попросил бояр по случаю приезда его невесты не говорить ему подобных слов, бояре возразили: «Ну как же нам говорить тебе, государь царь и великий князь всея Руси, если ты солжешь». На это самозванец обещал больше не лгать. «Но мне кажется, – замечает поляк Станислав Немоевский, в дневнике которого описан этот эпизод, – что слова своего перед ними он не додержал».

Шуйские внушали своим сторонникам, а те распространяли по Москве слухи, что новый царь – еретик и самозванец, собирается при помощи немцев и поляков истребить бояр, уничтожить церкви и искоренить православную веру, распространив на Руси «латинство». Эти слухи падали на благодатную почву.

Бояре не ограничились агитацией. Посол при польском короле Иван Безобразов, помимо своей явной миссии, исполнил и тайную. По словам гетмана Станислава Жолкевского,

он открыл поручение, данное ему от Шуйских и Голицыных, приносивших жалобу королю, что он дал им человека низкого и легкомысленного, жалуясь далее на жестокость, распутство и на роскошь его, и что он вовсе не достоин занимать московского престола; и так они думают, каким бы образом свергнуть его, предпочитая ему королевича Владислава.

В ответ король выразил сожаление, разговор о юном королевиче прекратил, но явно запомнил. Итак, в Речи Посполитой знали о том, что трон Лжедмитрия I шаток, но о масштабах грядущей катастрофы не догадывались.

Между тем самозванец предавался развлечениям: в кремлевском дворце играла музыка и шли танцы. Балы чередовались с охотой, к которой бывший чернец весьма пристрастился, проявляя чудеса храбрости. В подмосковном селе Тайнинском Лжедмитрий бросился на медведя и с одного удара убил его, всадив рогатину с такой силой, что она переломилась, после чего саблей отсек зверю голову.

Свадьба, состоявшаяся 8 мая 1606 года, вскружила голову самозванцу, а москвичей возмутила нарушением православных традиций, в том числе выбором дня бракосочетания: накануне Николина дня, праздника одного из наиболее почитаемых святых, свадьбы на Руси не играли.

Уже в официальном свадебном разряде появились опасные для ортодоксального мнения «новины»: царь и царица именовались «цесарем» и «цесаревой», тысяцкий князь Василий Шуйский приветствовал государыню и говорил ей речь, поминая «цесарский маестат». Во время пира в Столовой палате заседали «литовские» послы, пан воевода (отец невесты) да «приятели воеводские». Отдельный стол в Золотой палате был приготовлен для «слуг воеводских и посольских», «жолныров лучших», человек до «полтораста». Потчевали слуг думные дворяне Иван да Гаврило Пушкины, да дьяк А. Шапилов. Пушкины не были знатными аристократами, но наверняка ворчали, исполняя столь непочетную службу. Несомненно, шокирован был и двор, а в народе свадьбу самозванца вспоминали с мрачной иронией. И было за что. Как гласит историческая песнь:

Весь народ да весь пошел на службу на христианскую,

А Гришка да разстрижка со своею царицею Маришкой,

Мариной Ивановной, князя Литовского дочь,

Они не на службу христовскую пошли,

Пошли в парную баенку,

В чистую умывальню.

Противопоставление бани и храма – широко распространенный фольклорный мотив. Баня издревле считалась местом, связанным с нечистой силой, – не случайно в ней гадали и совершали кормление домашних духов.

Действительная ситуация была не столь шокирующей, но не менее своеобразной. Дело в том, что венчание двух католиков должен был совершить православный владыка по православному обряду. Еще в Речи Посполитой самозванец просил римского папу разрешить ему причащаться Христовых Таин от православного епископа. Однако убедить Марину и ее покровителей, короля Сигизмунда III и папу, чтобы она приняла православие, оказалось невозможным. Родня Марины, согласно польской традиции, требовала обряда ее коронации, в русской практике небывалого. Для поляков суть венчания сводилась именно к этому, ведь, по их мнению, Марина и Дмитрий были уже обвенчаны в Кракове. Создавалась своеобразная коллизия, из которой патриарх Игнатий тем не менее нашел достойный выход. Вероятно, в этом принимал участие и Лжедмитрий I, обладавший способностью к принятию быстрых и неожиданных решений. Раскрытию этого интересного ребуса мы обязаны исследованию Бориса Андреевича Успенского.

Традиционно обряд венчания на царство, равно как и обряд крещения, включал в себя миропомазание и принятие Святых Тайн (причастие совершается и после венчания). Патриарх предложил соединить все три обряда, которые должна была пройти Марина, в один длительный «венчальный чин». Сложная церемония состояла из обручения (оно прошло в Столовой избе царского дворца), коронации (ее совершил патриарх Игнатий в Успенском соборе по вновь разработанному «чину», и ее завершало миропомазание) и бракосочетания (венчал протопоп Федор в Успенском соборе). Смысл обряда для его свидетелей, таким образом, мог быть различным. Поляки видели в нем желаемую ими коронацию, а русские – крещение «цесаревы» в православие. Обряд венчания обе стороны понимали одинаково, тем более чувствительным оказалось для русского духовенства отступление от важнейшей части церемонии.

Согласно свидетельству участника венчания архиепископа Арсения Елассонского, самозванец и его супруга отказались от причастия.

Это сильно опечалило всех, не только патриарха и архиереев, но и всех видевших и слышавших. Итак, это была первая и великая печаль, и начало скандала и причина многих бед для всего народа московского и для всей Руси, —

замечает владыка.

Отказавшись от причастия, самозванец и Марина бросили наглый вызов общественному мнению. С того времени московское духовенство имело все основания утверждать, что новая царица – еретичка, а следовательно, царь тоже еретик. Самозванец и Марина, совершенно о том не беспокоясь, продолжали провоцировать подданных. Вскоре после церемонии венчания царица сняла русское платье и облачилась в польское. К ней присоединился и Лжедмитрий, переодевшись в иноземный костюм. Большей услуги заговорщикам самозванец оказать не мог. Пока в кремлевском дворце шли веселые балы и пиры, князья Шуйские тщательно готовили мятеж. Питательную почву для этого предприятия составили дворяне, собранные под Москвой для участия в крымском походе. Для новгородских и псковских служилых людей эта военная операция ничего, кроме издержек, не сулила. Недовольство обременительной службой использовали враги царя.

Утром 17 мая в городе загудел набат. С криками о пожаре в Кремль ворвались дворяне – участники мятежа. Стража самозванца во главе с П. Ф. Басмановым была перебита. Лжедмитрий пытался бежать, но был схвачен; его допрашивали и истязали, пока не убили. Прикончил Лжедмитрия сын боярский Григорий Леонтьевич Валуев (впоследствии видный воевода эпохи Смуты), разрядивший в него самопал. Мертвеца показали царице старице Марфе, спрашивая, ее ли это сын. По свидетельству иностранцев, та ответила: «Нужно было спрашивать меня об этом, когда он был жив, а теперь, когда вы его убили, он уже не мой сын».

Обезображенный труп самозванца был брошен на Лобное место, на живот ему положили театральную маску, на грудь – волынку, а в рот вставили дудку. Маски – яркое свидетельство дьявольской сущности лжецаря – нашли в его покоях и страшно тому обрадовались. То были лишь невинные принадлежности грядущего маскарада, но тем хуже: благочестивый государь не мог иметь ничего общего со скоморошьими харями. Одновременно по всему городу проходили погромы. Народ расправлялся с поляками и другими иноземцами, приехавшими на царскую свадьбу. Погибли прибывшие в Москву голландские купцы, рассчитывавшие на крупные барыши. «…И толико множество побито, что на всех улицах, и по переулкам, и по площадям, и по всем дворам в трупе мертвых поганых человек пройтить никак не возможно». Во время погромов погибли около 500 человек. При этом многим полякам удалось отбиться, укрепившись на своих дворах, пока к ним не приставили охрану бояре, восстановившие порядок в городе. Под стражу взяли Марину Мнишек, ее свиту и отца, который жил на старом кремлевском дворе Годунова. Были арестованы на Посольском дворе послы короля Олесницкий и Госевский; хорошо еще, что их не убили в общей свалке. Впрочем, отношения с Речью Посполитой в любом случае были безнадежно испорчены. Так закончилось правление Лжедмитрия I – первого из русских самозванцев и единственного, достигшего престола.

Главной ошибкой Лжедмитрия стало пренебрежение традицией и явное проявление симпатий к иноземной культуре, что стало грубым вызовом общественному мнению. По словам Исаака Массы, москвичи, перечисляя грехи самозванца, за которые он был убит, заканчивали тем, что, «когда бы он жил смирно, и взял бы себе в жены московскую княжну, и держался бы их религии, и следовал бы их законам, то вовек бы оставался царем».

Нет сомнений, что не только недовольство поведением царя вызвало его свержение. Ожидания от «доброго царя» оказались завышенными. Он ничего не успел сделать, не оправдал надежд и восстановил против себя все слои русского общества – от бояр до крестьян, надеявшихся на возвращение права перехода в Юрьев день.

Надо отдать должное Лжедмитрию I. Он обладал качествами хорошего правителя: самостоятельностью в решениях и стремлением к независимости (отношение к требованиям Сигизмунда III показывает его твердость в судьбоносных для государства вопросах), быстрым умом, живой энергией и личной смелостью. Самозванец имел богатый культурный кругозор, приобретенный в соприкосновении с западноевропейской культурой, почитал науку и высказывал идеи о создании в Москве высших учебных заведений, наподобие университетов. История женитьбы Лжедмитрия I показывает его с сентиментальной стороны. Чувства к Марине или верность слову заставили этого человека, вкусившего разнообразные виды разврата, исполнить обещание, данное когда-то девушке. Доброжелатели, должно быть, предупреждали самозванца о том, что это рисковый шаг, но он не отступился от Марины.

Положительные качества Лжедмитрия I не успели проявиться или оказались невостребованы. Ослепленный успехом и гордыней, самозванец полагал свое положение незыблемым, не считаясь с людьми и обстоятельствами. Это привело к общему возмущению, а затем и гибели царя. В памяти потомков он остался своеобразным казусом: бывший монах, расстрига, еретик, чародей, обольстивший православных и обманом добывший царство. Неслучайно на одной из миниатюр XVII века «Рострига Григорей» изображен с пустой дырой вместо лица, которая обращена к разверзтой пропасти в полу царских палат – грядущему обиталищу души самозванца, преисподней.

Лжедмитрий I оказался менее удачным вариантом Годунова. Он пришел к власти, апеллируя к легитимности, значительно превышающей права царя Бориса. Если тот был выборным царем и родственником легитимного царя, то «царевич» выдавал себя за «прямого государя». Это оказалось ложью и еще более усугубило социально-политический кризис. Провал кандидатуры «царя Дмитрия Ивановича» должен был породить еще более высокие требования к кандидатуре следующего монарха. Но и этот царь не смог ответить таким требованиям. Началась открытая фаза гражданского противостояния.

Василий Шуйский

Князь Василий Иванович Шуйский, едва не казненный Лжедмитрием I в начале его правления, был человеком немолодым и многоопытным. Он уцелел при разгроме его рода Борисом Годуновым, отделался легким испугом и недолгой ссылкой при самозванце и, возвратившись в столицу, принялся за организацию заговора. Шуйский и его агенты подстрекали москвичей против самозванца и поляков, наводнивших Москву. Он возглавил мятеж и распоряжался в Кремле. Поэтому вполне закономерно, что князь Василий Иванович был выдвинут кандидатом на трон участниками заговора, низложившими и убившими самозванца.

Князь обладал большим политическим весом в Боярской думе и был хорошо известен столичному дворянству. Шуйские представляли один из знатнейших родов Московского государства. Предки князя Василия Ивановича владели Шуйским уделом в составе Суздальско-Нижегородского княжества, а его далеким пращуром был великий князь владимирский Андрей Ярославич, старший брат Александра Невского.

В годы малолетства Ивана IV князья Шуйские сыграли решающую роль в политической борьбе за власть и управлении государством. После смерти великой княгини Елены Глинской, матери Ивана, власть перешла к Боярской думе, в которой сложились две группировки («партии») – князей Бельских и князей Шуйских. Шуйским удалось дольше удерживать власть, а глава «партии» князь Василий Васильевич даже женился на двоюродной сестре Ивана IV княжне Анастасии Петровне, дочери казанского царевича Петра и сестры Василия III Евдокии. После смерти Василия Шуйского в 1538 году главой боярского правительства стал его родной брат Иван, а когда тот скончался (1542) – их троюродный брат князь Андрей Михайлович, по прозвищу Честокол. Этому повезло меньше всех: в 1543 году юный Иван IV, разгневанный засильем временщиков, приказал убить князя А. М. Шуйского без суда, дав понять боярам, что более не намерен делить с ними власть. Семья князя Андрея Михайловича оказалась в опале, и его сын князь Иван Андреевич, по преданию, даже какое-то время был вынужден укрываться в белозерской глуши.

Внук А. М. Шуйского князь Василий Иванович начал службу при Иване Грозном. В эпоху массовых казней князья Шуйские уцелели, государь их не трогал, а отец нашего героя служил в опричнине. В конце правления царя Ивана высоко взошла звезда князя Ивана Петровича Шуйского, защитника Пскова от войск Стефана Батория. Он вступил в борьбу с Борисом Годуновым и проиграл – был сослан, пострижен в монахи и тайно убит. Тогда же пострадали князь Василий и его братья. Их обвинили в измене и разослали в ссылки по дальним городам. Старший брат князя Василия Андрей Иванович был убит своим приставом, стрелецким головой Смирным Маматовым[19].

Братьев Шуйских сослали в 1589 году, а в 1591‐м князь Василий Иванович вновь оказался при дворе и получил ответственное поручение – расследовать обстоятельства смерти царевича Дмитрия Угличского и угличский мятеж. Историки по-разному оценивали это назначение. Согласно одному мнению, то, что комиссию возглавил враг Годунова, пострадавший от него князь Василий Шуйский, является свидетельством беспристрастности ее выводов. Другие специалисты указывают на то, что князь Василий был связан родством с Борисом Годуновым: его брат Дмитрий и Годунов были свояками – женаты на сестрах, дочерях М. Скуратова, Марии и Екатерине. Можно предположить, что князь Василий, напротив, был для Бориса удобным кандидатом и сделал все, что от него ожидали в Москве.

Как бы то ни было, вывод комиссии во главе с боярином Василием Шуйским и крутицким митрополитом Геласием нам известен: царевичу смерть «учинилась Божиим судом», а Нагие подняли угличан на мятеж и убили дьяка Михаила Битяговского и других людей «по недружбе». Имя Бориса в угличских событиях не упоминалось.

При царе Федоре Ивановиче, а затем при Годунове князь Василий Шуйский оставался влиятельной персоной, одним из знатнейших бояр, главой семейного клана. Однако его судьба, как и судьба всего рода, была в руках Бориса. Непонятно как, но не исключено, что Годунов препятствовал князьям Василию Шуйскому и Федору Мстиславскому жениться и обеспечить продление рода. Более того, в 1600 году перед Шуйскими нависла угроза опалы: слуги младшего из братьев, князя Ивана Ивановича, донесли на него в «коренье и ведовском деле». Князь Иван был лишен чина боярина, а князя Василия публично бесчестили. Возможно, Шуйских ждала участь Романовых, но с появлением самозванца все изменилось. Князь Василий вновь потребовался царю Борису.

1 января 1605 года он был отправлен в армию, воевавшую с самозванцем во главе полка из московской элиты – стольников и дворян московских. Главнокомандующий князь Ф. И. Мстиславский был ранен, и, по-видимому, именно Василий Шуйский одержал победу над Лжедмитрием I под Добрыничами. Царские воеводы застряли под Кромами, самозванец обосновался в Путивле, а Годунов ждал исхода противостояния в Москве. Дело разрешилось внезапной смертью царя. Мстиславский и Шуйский, покинув армию, поспешили в Москву. Князь Василий принес присягу царевичу Федору Годунову и свидетельствовал перед московским народом о том, что Дмитрий Угличский давно мертв.

Когда армия перешла на сторону царевича, Шуйский оказался в трудном положении: «мертвый» «Дмитрий» был уже на подходе к столице. Есть свидетельство, что Лжедмитрий I, въезжая в Москву, посадил с собой в карету двух главнейших бояр – князей Ф. И. Мстиславского и В. И. Шуйского. Любопытно представить себе шекспировскую сцену беседы с ними самозванца. Само существование князя Василия Шуйского и его присутствие на первых местах в Думе и при дворе было вызовом для Лжедмитрия. Поэтому Шуйский едва не был казнен и вновь оказался в ссылке, в уже знакомом ему Галиче. Его товарищ князь Мстиславский, напротив, был осыпан милостями. Самозванец даже сосватал ему свою мнимую тетку из семьи Нагих.

Вероятно, Лжедмитрий I намеревался поиграть с Василием Шуйским: устрашив его угрозой казни и смирив ссылкой, царь вернул боярина ко двору. Весной 1606 года князь Василий Иванович с братьями Дмитрием и Иваном уже были в Москве. Во время торжественной церемонии встречи Марины Мнишек 2 мая князь Василий по бумажке зачитал ей приветствие от лица бояр. В свадебной церемонии Шуйский играл почетную роль «тысяцкого». Самозванец был беспечен, увлечен невестой и свадебными празднованием и проглядел опасность. А между тем князь Василий Иванович успевал всюду – и на свадебном пиру, и в тайных комнатах. Он умело плел нити заговора и скрытно собирал сторонников для отчаянного предприятия – дворцового переворота.

Странная присяга

После убийства самозванца и истребления поляков и прочих иноземцев нужно было решить, кто и как примет царский трон. Официальные источники и близкие к Василию Шуйскому авторы сообщают, что он был «избран» царем «всею Российскою областию», однако критики царя Василия утверждали, что тот узурпировал власть. Авраамий Палицын писал:

По убиении Розстригине в четвертый день, малыми некими от царских палат излюблен бысть царем князь Василей Иванович Шуйский и возведен бысть в царский дом, и никем от вельмож не пререкован, ни от прочего народу не умолен.

Заслуживает внимания интересное сообщение «Пискаревского летописца» о том, что после убийства Лжедмитрия I «почал на Москве мятеж быти во многих боярех, а захотели многие на царьство». В результате сошлись на том, что вывели на Лобное место знатнейших бояр – князей Ф. И. Мстиславского и В. И. Шуйского – и «всем народом выбрали» князя Шуйского. По выражению С. М. Соловьева, Василий Шуйский был

выкрикнут царем участниками в заговоре, восстании, людьми самыми беспокойными, площадными крикунами и смутниками, испытавшими уже три раза свою силу при свержении и возведении царей.

Возможно, какая-то выборная процедура была продемонстрирована, однако Василий Шуйский вряд ли полагался на случай или глас народа. Его избрание, пусть даже толпой сторонников на Лобном месте, было подготовлено точно так же, как и заговор против самозванца.

Князь Василий Иванович имел несомненные права на престол по близкому родству с угасшей династией Ивана Калиты. Об этом помнили и в Польше. Я. Замойский в речи, обращенной против самозванца, говорил, что московиты, желающие найти замену Годунову, могли бы обратиться «к истинным потомкам великого князя Владимира, к Шуйским».

В грамоте, объявляющей о его восшествии на престол (20 мая 1606 года), царь Василий Иванович слегка подправил родословную, назвав своим прямым предком более популярного святого благоверного князя Александра Невского. Впрочем, генеалогия суздальских князей к тому времени была подзабыта, и, возможно, государь добросовестно заблуждался.

В грамоте также сообщалось, что прежний царь оказался «прямым вором» Гришкой Отрепьевым, «и на государстве учинился бесовской помочью и людей всех прельстил чернокнижеством», за что и поплатился – «принял от Бога возмездие, зле живот свой скончал».

Венчание на царство состоялось 1 июня. Обряд провел митрополит Новгородский Исидор, так как ставленник самозванца Игнатий был низложен и заточен в тюрьму в Чудовом монастыре. Вскоре в сан патриарха возвели казанского митрополита Гермогена, высланного самозванцем на епархию за требование повторно крестить Марину Мнишек в православие.

Во время коронации произошло неожиданное событие. Царь публично выступил перед подданными с несколькими обещаниями. Он обещал не казнить никого «без вины» и не отнимать вотчин и поместий, «не осудя истинным судом с бояры», не мстить родственникам опальных, не слушать ложных наветов, а расследовать «всякими сысками накрепко». На этом царь Василий Иванович целовал крест, хотя бояре и уговаривали его не делать этого.

По словам В. О. Ключевского, крестоцеловальная запись, которую царь дал при вступлении на престол, носила судьбоносный характер: «Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по законам». Некоторые исследователи готовы видеть в этой записи первый русский документ, формально ограничивающий самодержавие, едва ли не основу Конституции. Представляется, что все несколько проще. Желая предупредить разброд и шатания в среде аристократии, служилом сословии и верхушке посадского населения (в грамоте упоминались гости и торговые люди) царь Василий Шуйский обещал соблюдать справедливый суд и не прибегать к политическим репрессиям, свойственным прежним временам. Для убедительности своих слов он ввел новый элемент в отношениях с подданными – поцеловал крест в знак того, что будет соблюдать свои обещания. Последнее привело в потрясение бояр и служилый люд – никогда прежде монархи ничего подданным клятвенно не обещали.

Крестное целование традиционалиста Шуйского стало одной из очередных «новин» Смутного времени, когда деформировались и трансформировались многие устоявшиеся схемы и идеологемы. Однако, по иронии судьбы, это действо вместо того, чтобы укрепить его власть, скорее способствовало ее разрушению. В первую очередь потому, что царь вскоре отступил от провозглашенных им принципов непредвзятого отношения и честного суда. В свидетельствах современников общим местом стало обвинение царя в том, что он «к единым же требище имея (проявлял интерес. – С. Ш.), которые во уши его ложное на люди шептаху».

Раскрывает атмосферу доносительства и неправого суда, процветавшего при этом государе, извет на сторонников Василия Шуйского, поданный королевичу Владиславу. Несмотря на явный характер доноса, он отражает существовавшие реалии. Согласно извету, думный дворянин В. Б. Сукин «сидел в Челобитной избе и людей в тайне сажал в воду по Шуйского велению и сам замышлял»; стольник В. И. Бутурлин «и на отца родного доводил»; стольники князья Г. Ф. Хворостинин, Л. П. Львов, И. М. Одоевский и другие названы «шептунами и нанозщиками». Подтверждаются этим документом и известия о пристрастии Шуйского к колдунам: спальник И. В. Измайлов «был у Шуйского у чародеев и кореньщиков. Ближе ево не было». Царь не только слушал доносы, вскоре после воцарения он принялся мстить «за обиды»: отправлял служилых людей в ссылку, конфисковывал вотчины и поместья.

Современникам казалось, что в нарушении Шуйским своей присяги скрывается общая причина бедствий, постигших Московское государство при этом царе. Другие думали, что причиной наступивших «смут» является поспешное возведение Шуйского на трон узким кругом советников, без участия «всея земли». При этом царь Василий Иванович предпринял серьезные шаги для укрепления трона. Он не ограничился легитимной с виду процедурой «собора», каноническим венчанием на царство и неординарной крестоцеловальной записью.

Мертвецы

Тема мертвецов тесно связана со Смутным временем. И не только потому, что Смута принесла с собой многие тысячи смертей от оружия, голода и морового поветрия. Одна из центральных фигур этой эпохи – Лжедмитрий (Дмитрий) – является регулярно воскресающим мертвецом. Это чувствовали поэты. Пушкин в жалобном пении юродивого намекает на известную в XIX веке народную песню: «Месяц светит, мертвец едет…» (гипотеза литературоведа Бориса Куркина). Волошин называет Дмитрия «убиенный много и восставый».

Начало правления Василия Шуйского ознаменовалось ритуальными действиями с двумя мертвыми телами, направленными на ограждение от злых сил и обеспечение божественного покровительства новому государю. Эти останки представляли собой противоположные крайности: «мерзкий труп» колдуна и чернокнижника Лжедмитрия (Гришки Отрепьева) и мощи святого ребенка царевича Димитрия.

После убийства труп Лжедмитрия I три дня лежал на торговой площади (на Пожаре), подвергаясь поруганию. Затем, согласно одним сообщениям, тело было сожжено, согласно другим, сожжению предшествовало временное погребение останков – где-то в поле за городскими воротами либо на скудельничьем кладбище. По словам Буссова, вельможи распорядились «увезти тело в божий дом за Серпуховские ворота и там бросить». Позднее предание отождествляло эту скудельницу с кладбищем при Покровском монастыре, который, однако, находился за Таганскими воротами.

Когда тело самозванца было предано земле (или брошено на поле), по сообщениям современников, начались грозные знамения: внезапный холод уничтожил плоды, над местом захоронения (либо трупом) появлялись огни, слышались звуки бубнов и свирелей и прочие «бесовские игралища», труп якобы перемещался с одного места на другое. Сверхъестественные явления свидетельствовали о дьявольской природе мертвеца, которого отказывалась принимать земля и можно было только уничтожить огнем. Сожжение произошло в Котлах, в «семи поприщах» от Москвы. Некоторые авторы пишут, что останки самозванца были сожжены вместе с «Адом» – странным сооружением, изготовленным по приказу Лжедмитрия и будто бы символизировавшим врата ада (либо в самом «Аду»). Согласно другим свидетельствам, прах самозванца зарядили в пушку и выстрелили из нее в ту сторону, откуда он появился. Об этом сообщают немецкий купец Г. Паерле и дневник польских послов Н. Олесницкого и А. Госевского (Гонсевского).

Следует обратить внимание на хронологию событий. Лжедмитрий I был убит 17 мая 1606 года. Три дня его тело пролежало на Пожаре, подвергаясь поруганию, 20 мая было вывезено из города и погребено или брошено в поле. 28 мая останки самозванца сожгли, а 1 июня Василий Шуйский венчался на царство. Вступлению на престол настоящего государя должна была предшествовать ликвидация материальных останков ложного. Так же в свое время поступил и самозванец, распорядившийся выбросить из Архангельского собора тело Годунова. Но поругание останков Лжедмитрия I приобрело более радикальный характер из‐за инфернальной природы «расстриги».

Уничтожив тело ложного царя, чернокнижника и приспешника сатаны, Василий Шуйский в эти же дни организовал перенос в столицу мощей истинного царевича – Дмитрия Угличского, испрашивая у этого угодника Божия защиты от дьявольских козней.

Около 25–26 мая в Углич отправилась делегация во главе с ростовским митрополитом Филаретом Романовым и боярином князем И. М. Воротынским. 28 мая (в день сожжения трупа Лжедмитрия I) митрополит Филарет сообщил, что мощи царевича были вскрыты и осмотрены:

И в ту де пору от гроба весь храм наполнился многаго благоухания, и мощи благовернаго Царевича Князя Дмитрея Ивановича целы и ничемъ нерушимы, а иных местех часть земли отдана, а на лице и на главе власы целы чермны, и на костях плоть цела, а ожерейлецо низано жемчужное съ пугвицы все цело, а в левой руке шириночка тафтяная шита золотом и серебром цела ж, и саван на нем весь цел, а покрытъ кафтанцом комчатымъ на хрептах на бельих, нашивка серебрена с золотом, а саможки на нем целы ж, толко подошвы у носков отстали; да на царевичевых же мощех положено орехов с пригоршню, а сказывают, как он тешился и в те пору орешки кушал, а как его убили и те орехи кровью обагрилися, и для того те орехи на нем в гроб положили…

Из Углича мощи доставили в Москву, сделав остановку в Троице-Сергиевом монастыре, где была отслужена служба в Троицком соборе. 3 июня мощи царевича прибыли в столицу. Некоторое время они находились на Лобном месте, где происходили исцеления, а затем были перемещены в Архангельский собор. «Рукопись Филарета», опирающаяся на свидетельства очевидцев, сообщает интересную подробность: первоначально мощи царевича намеревались поместить в могилу, созданную для Бориса Годунова (в непосредственной близости от погребений Ивана Грозного и его сыновей), но из‐за чудотворения оставили их в раке, в интерьере собора. Вероятно также, что сама могила «святоубийцы» отвратила от погребения в ней его жертвы. 4 июня от мощей исцелились 13 человек, 5 июня – 12. Иностранцы, бывшие тогда в Москве, едва ли не единодушно обвиняли Василия Шуйского в обмане: исцеленные якобы были фальшивыми, мощи выглядели как свежий труп и т. д. Однако в русских сочинениях сомнений в святости царевича не наблюдается. Служба в честь нового чудотворца была установлена трижды в год – 19 октября (на его рождение), 15 мая (на убиение) и 3 июня (на перенесение мощей).

Перенесение мощей и канонизация имели четкий политический подтекст: святой царевич должен был остановить развитие самозванческой интриги. Но политика не существовала вне религиозного смысла. Значение нового чудотворца ярко выражено в словах его жития:

Царству своему буди миротворец отъ междоусобныя брани, и покорение ко общению от всякого прекословия, мир и любовь к соединению укрепи, и направи ходити своими молитвами во единстве и въ мире правыми стезями нерозвратно в повиновении всем быти царствующего града содержащему великий скифетр Русская державы благоверному царю и великому князю имярек всея Русии…

На этом движение мертвых тел при царе Василии Шуйском не завершилось. Вероятно, зимой 1607 года состоялось еще одно перезахоронение: со скудельничьего кладбища Варсонофьевского монастыря в Троице-Сергиев монастырь перенесли останки Бориса Годунова, его вдовы Марии Григорьевны и сына Федора. В торжественной процессии будто бы принимали участие царь и патриарх. За санями ехала царевна Ксения, в монашестве Ольга, и причитала по поводу гибели своей семьи и своей несчастной доли. Вероятно, этот исторический плач царевны стал основой для фольклорного «плача», записанного для англичанина Ричарда Джемса на Русском Севере в 1619–1620 годах.

В перезахоронении Годуновых скрывалось сразу несколько смыслов. С одной стороны, погребение царя Бориса и его семьи по христианскому обряду в статусном Троице-Сергиевом монастыре (и даже в паперти Успенского собора) являлось воздаянием его легитимному статусу и заботой об упокоении душ вдовы и сына, непричастных к деятельности отца. С другой – перезахоронение удаляло «святоубийцу» из пределов «священного града» Москвы, куда были перенесены мощи убитого им Дмитрия.

Родовой усыпальницей Годуновых служил костромской Ипатьевский монастырь. Там погребены родители и дети Бориса Федоровича. Выбор Троице-Сергиева, вероятно, был связан с богатыми вкладами, которые жертвовал Борис Годунов в обитель святого Сергия на протяжении многих лет, начиная с 1572 года. Здесь в 1597 году похоронили дочь Годунова Ирину, умершую в младенчестве или детстве, и, возможно, младшего сына, Мину, по душе которого Борис Федорович дал в обитель 100 рублей. После перезахоронения Годуновых общих вкладов по ним сделано не было. Только в 1609–1610 годах был сделан вклад по царевичу Федору (золотой крест, серебряные чарка и стопка), а в 1622 году после смерти царевны старицы Ольги значительный вклад по ее душе внес дальний родственник Н. Д. Вельяминов.

Годуновых похоронили в паперти Успенского собора, завершенного и освященного в 1585 году при царе Федоре Ивановиче. В соборе имелись приделы в честь Феодора Стратилата и мученицы Ирины – покровителей царской семьи. Это также связывало царя Бориса с данным храмом. При этом погребение дочери и внучки князя Владимира Старицкого, королевы Марии и королевны Евдокии размещалось на более почетном месте – в самом соборе. Оформление мест погребения было сходным: надгробницы с покровами, поставные восковые свечи, на стенах иконы (над Годуновыми – 11; над Старицкими – «по обе стороны 6 рядов икон»). Со временем усыпальница Годуновых пришла в запустение. В 1780 году паперть Успенского собора была разобрана, а над захоронениями Годуновых построена «палатка». При этом были уничтожены надгробницы, заменены саркофаги. В начале XX века усыпальница Годуновых находилась «в страшном запущении». В советские годы ее состояние еще более ухудшилось.

26 октября 1945 года гробница Годуновых была вскрыта «для извлечения черепа, с целью изучения и установления его действительной принадлежности Борису Годунову». Руководить антропологическим исследованием был назначен М. М. Герасимов, однако при вскрытии обнаружилось, что исследовать нечего. Целостность захоронений была нарушена, кости полуистлели и были смещены со своих мест. В Загорский (ныне Сергиево-Посадский) музей поступили обрывки тканей, из которых впоследствии была реконструирована рубашка царевича Федора Годунова, волосник, приписываемый царице Марии Григорьевне, и туфелька, атрибутируемая как обувь царевны Ксении Годуновой, явно неуместная для захоронения, тем более монашеского. Из усыпальницы был изъят череп, предположительно Бориса Годунова, однако Михаил Герасимов не сделал пластическую реконструкцию внешнего облика царя, и местонахождение черепа неизвестно.

«Мужики и воры» под Москвой

Заручившись поддержкой святого царевича и удалив из стольного града опасных мертвецов, царь Василий Шуйский надеялся на мир, но его воцарение стало причиной, а царствование – этапом новой эскалации. Сообщая о воцарении Шуйского, Авраамий Палицын добавляет: «И устроися Росиа вся в двоемыслие: ови убо любяще его, ови же ненавидяще».

Беспорядки начались сразу после провозглашения Шуйского царем, еще до царского венчания – 25 мая. Народ взволновался и потребовал на царство князя Мстиславского, но инициатором мятежа был не он, а боярин Петр Никитич Шереметев, родственник Романовых.

Вторая волна мятежа пошла после венчания на царство Шуйского и была гораздо сильнее. Гражданская война началась буквально в считанные дни после воцарения нового государя (в июне 1606 года). Служилые люди южных городов (Чернигова, Путивля, Кром, Переяславля-Рязанского и других), собранные под Москвой для похода на Крым, отказались присягать царю Василию и двинулись по своим домам, объявив, что царь Дмитрий якобы остался жив и бежал из Москвы.

Страна раскололась надвое: служилые люди «украинных» городов и Северщины восстали за призрак чудесно спасшегося уже во второй раз Дмитрия, а дворяне центральных и северных уездов изъявили верность царю Василию Шуйскому. Причинами раскола по географическому принципу были, во-первых, более демократичный состав помещиков южных уездов, а во-вторых, их активное участие в авантюре «царя Дмитрия» и популярность этой фигуры на юге. Служилый юг сделал самозванца царем, поддерживая его в борьбе с Годуновым, и был намерен повторить этот успех. Есть сведения о преференциях южным уездам, якобы обещанных самозванцем. Еще одним камнем преткновения мог стать несостоявшийся крымский поход. Это военное предприятие отвечало интересам служилых людей «украинных» городов, страдавших от татарских набегов и малоземелья. Но для дворянства северных и центральных уездов оно было обременением. Потому новгородские и псковские дворяне приняли участие в перевороте Шуйского, и одним из центров мятежа против нового царя стал Елец, который Лжедмитрий I готовил как базу для крымского похода.

Для служилой мелкоты южных уездов, зачастую собственноручно пахавшей пашню, аристократ Шуйский олицетворял «сильных людей», утеснявших провинциальное дворянство. Первый самозванец не исполнил чаяний тех, кто страдал от бедности и угнетений, но надежды на их исполнение продолжали связывать с его призрачным именем.

Однако линия разлома прошла не только между богатыми и бедными. Против Василия Шуйского поднялись старинные и влиятельные вотчинники и помещики Рязанского края, владевшие крупными землями. Их протест носил политический, а не социальный характер. Василий Шуйский был для них чужим, а «царь Дмитрий» – своим. Единицей политического раскола стали городовые (уездные) служилые корпорации, соединенные родством, свойством и дружбой. В Рязанской земле мятеж возглавили Ляпуновы и Кикины, активные участники волнений 1584 года и Кромского мятежа 1605 года.

Одной из движущих сил нового этапа войны стала вера в чудо, которая ранее привела на трон Лжедмитрия I. Тогда спасенного царевича сравнивали с Христом, именовали «освободителем» и «красным солнышком». Новое чудесное спасение могло еще больше экзальтировать его сторонников среди служилой массы южных уездов. Многие из тех, кто поднялся против царя Василия летом и осенью 1606 года, искренне верили, что «истинный царь» жив.

В то же время среди мятежников, вероятно, было немало циников, для которых правда о чудесном спасении и происхождении «царя Дмитрия Ивановича» была не важна. Характерны слова П. Ф. Басманова о Лжедмитрии I, переданные Буссовым: «Хотя он и не сын царя Ивана Васильевича, все же теперь он наш государь. Мы его приняли и ему присягнули, и лучшего государя на Руси мы никогда не найдем». Этот приближенный первого самозванца не смущался тем, что царь ненастоящий, но был готов принять его за высокие, по его мнению, качества.

К возрождению призрака приложили руку приближенные Лжедмитрия. Еще в конце мая они начали распространять слухи о том, что «царь Дмитрий» жив. Попытка взбунтовать Москву не удалась, и самозванческая интрига выплеснулась из столицы. Участник убийства Годуновых Михаил Андреевич Молчанов бежал в замок Мнишеков Самбор и там иногда представал в качестве чудесно спасшегося «царя Дмитрия». Другой любимец Лжедмитрия князь Григорий Петрович Шаховской был послан Василием Шуйским воеводой в Путивль, старинный оплот мятежа. «Новый летописец» называет Шаховского «всей крови заводчиком». По словам летописца, именно Шаховской начал войну, объявив жителям Путивля, что царь Дмитрий жив. Воевода князь А. И. Бахтеяров-Ростовский, выступивший против интриги Шаховского, был убит. В Цареве-Борисове расправились с воеводой М. Б. Сабуровым, в Белгороде убили князя П. И. Буйносова-Ростовского, «а с Ливен воевода Михаил Борисович Шеин едва утек душою и телом, а животы ево и дворянские пограбили».

Говорили, что кто-то из приближенных самозванца, Молчанов или Шаховской, украл государственную печать и запечатывал ею указы от имени «царя Дмитрия». Вероятнее всего, это легенда. Для искренних приверженцев версии второго чудесного спасения самозванца такие мелочи, как восковая печать на грамоте, не являлись решающим аргументом.

Шаховской возмутил «украйны», а Молчанов вербовал шляхту и казаков под знамена воскресшего самозванца идти воевать за московский престол. В Речи Посполитой жестокая расправа над соотечественниками вызвала ярость, и многие рвались отомстить «московитам». Поначалу у движения не было вождя, но вскоре он нашелся.

Летом 1606 года в Путивле появился человек, называвший себя «большим воеводой царя Дмитрия», – Иван Исаевич Болотников, который и возглавил движение против царя Василия. Его биография примечательна. Он был боевым холопом боярина князя А. А. Телятевского и хорошо знал военное дело. Возможно, Болотников происходил из дворян. Судьба принесла ему немало испытаний: он попал в татарский, а затем турецкий плен, был гребцом на галере. В Средиземном море венецианцы напали на турецкий корабль и освободили пленных. В Россию Болотников возвращался через Германию и Польшу. В Самборе, в замке Мнишеков, Болотникова принял Молчанов, назвавшийся царем Дмитрием, пожаловал страннику 30 дукатов, саблю и бурку. Самборский самозванец также дал Болотникову письмо, по которому поручил ему командование войсками против Шуйского. Сам «большой воевода» не сомневался, что перед ним истинный царь.

Историков давно волновал вопрос: каковы были политические цели движения Болотникова? На основании пересказа в патриарших грамотах воззваний, которые Болотников рассылал по городам, советские историки делали вывод о том, что основную массу участников восстания[20] составляли холопы и крестьяне, которые желали не только свергнуть «неправедного» царя, но и, истребив правящий слой государства, отменить крепостное право. Болотниковское движение представлялось крестьянской войной, а его главной идеей – коренной общественный переворот, подобный революционному.

Новейшие исследования показывают, что армии Болотникова и его союзников имели сложный состав. В восстании участвовали столичные и провинциальные дворяне, служилое и вольное казачество, стрельцы и другие служилые «по прибору», холопы и крестьяне. Значительную часть армии Болотникова составляли тульские и рязанские дворяне, лидерами которых были венёвский сын боярский сотник Истома (Филипп Иванович) Пашков и рязанцы Прокопий Петрович Ляпунов и Григорий Федорович Сунбулов. В ходе войны царю удалось консолидировать вокруг себя дворянское сословие, многие сторонники Болотникова из числа дворян перешли в правительственный лагерь. Однако до самого конца восстания с Болотниковым оставались влиятельные члены Государева двора: его бывший господин боярин князь А. А. Телятевский, князь Г. П. Шаховской и другие.

Движение Болотникова стало одним из важнейших этапов гражданской войны, в котором проявился глубокий раскол между отдельными социальными группами. За Болотниковым, как и ранее под знаменами Лжедмитрия, шли различные общественные силы и социальные группы. Дворяне стремились доказать верность «истинному» государю и воевали против «сильных» людей, холопы хотели улучшить свою долю, казаки отстаивали свою независимость, крестьяне – волю. Важным фактором также было стремление снискать пожалования, награды, разбогатеть на войне, поживиться чужим добром.

При обращении к источникам не находит подтверждения и тезис об антикрепостническом характере восстания Болотникова. В его доказательство советские ученые приводили слова из грамоты патриарха Гермогена, в которой описывалось поведение восставших:

…И велят боярским холопем побивати своих бояр, и жены их и вотчины и поместья им сулят, и шпыням и безъименников вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити, и призывают воров к себе и хотят им давати боярство, и воеводство, и околничество, и дьячество.

Как можно видеть, болотниковцы вовсе не призывали к социальному перевороту, а обещали своим сторонникам имущество и привилегии тех, кто верен Шуйскому. Помимо того очевидного факта, что дворянство не стало бы участвовать в движении с антикрепостническими лозунгами, против этого тезиса свидетельствуют документы о раздаче Болотниковым поместий от имени «царя Дмитрия». Некоторые из этих помещиков-болотниковцев продолжали владеть землями и в первой половине XVII века.

Царские воеводы безуспешно пытались погасить огонь мятежа в южных уездах. Армия выступила в поход 1 июля. Однако после первых неудач под Кромами и Ельцом войско стало разбегаться. Восстание довольно быстро распространилось в «украинных» городах. Воевод и дворян, хранивших верность царю Василию, убивали. В сентябре 1606 года под власть восставших перешли ближайшие к Москве южные крепости Тула, Калуга и Кашира, а в октябре Болотников взял Серпухов, из которого открывался прямой путь на Москву.

Одновременно с Болотниковым к Москве двигалось тульско-рязанское дворянское войско Пашкова, Сунбулова и Ляпунова. Ему удалось захватить Коломну, занимавшую ключевое положение на подступах к Москве. 25 октября в 50 верстах от столицы, на Коломенской дороге, у села Троицкого-Лобанова И. Пашков разгромил войско князя Ф. И. Мстиславского, состоявшее из столичных дворян, и двинулся прямо к Москве.

Смута охватила также и западные уезды: «пошаталися» Дорогобуж, Вязьма, Рославль, Мещовск, Медынь, Верея, Серпейск, Боровск, Можайск, Руза, Борисов, Звенигород, Волок Ламский, Ржев, Зубцов, Старица и другие города. «Воровские» казаки приехали и в Иосифо-Волоцкий монастырь, где с ними приключилась неприятная история. Старец Дионисий Голицын (в миру князь Андрей Иванович, боярин и воевода) обманом опоил их и велел «побити», а часть захватил и переслал в Москву, к царю. Огонь мятежа заполыхал в Мещерской земле и Поволжье, где восстали мордва, чуваши, татары, черемисы. Волнения добрались до дальних уголков государства – Вятки, Пскова, Астрахани. В далеком Котельниче (в Вятской земле) осенью 1606 года «на кабаке чаши пили» и к «кресту приводили» за царя Дмитрия.

Передовой отряд казаков из армии Пашкова, подступив к столице, встал укрепленным лагерем у села Заборье (возможно, Загорье) 28 октября. Затем восставшие продвинулись еще ближе к Москве и поставили острог рядом с царской усадьбой Коломенское. Через несколько дней к Пашкову присоединилась армия Болотникова, который принял на себя верховное командование. Болотников как старший воевода занял представительное Коломенское. Пашкову пришлось довольствоваться менее удобным местом для своего стана в селе Котлы, и дворянин затаил обиду на Болотникова.

Положение столицы было критическим. Провинциальные служилые люди разъехались по городам. Ядро царской армии составляли столичные дворяне, количество которых вряд ли превышало тысячу человек. На них приходилось несколько тысяч боевых холопов, однако их надежность была сомнительной. В свою очередь войско мятежников будто бы насчитывало 20–30 тысяч человек, хотя боевая ценность воинов была неравнозначной. В Москве не было ни достаточных запасов продовольствия, ни казны на жалованье ратным людям. Цены на хлеб выросли в два-три раза, подвоз продовольствия прекратился. Подмосковье было охвачено восстанием, здесь хозяйничали казаки и другие «разбойники». Но при этом Болотникову и его союзникам не удалось полностью блокировать Москву.

В этой тяжелой ситуации царь Василий Шуйский проявил энергию и твердость. Были приняты решительные меры для укрепления обороны. В Москве организовали перепись всех жителей старше шестнадцати лет и выдали им оружие. Вооруженные пищалями, саблями, топорами, рогатинами, москвичи были расписаны «в осаду», таким образом, число защитников города возросло примерно на десять тысяч человек.

Военная мобилизация сопровождалась духовной. Публично было объявлено о том, что некий благочестивый москвич видел во сне чудесное видение – Иисуса Христа, Богородицу и святых в Успенском соборе. Божия Матерь молила Господа пощадить москвичей и спасти город от разгрома, и Он склонился к просьбе Матери, обещав помиловать жителей столицы, если те покаются в грехах (в том числе в содомии и брадобритии). Чудесное видение записал протопоп Благовещенского собора Терентий. Для всенародного покаяния с 14 октября в столице был установлен недельный пост. По всем московским храмам молились за царя и православное христианство, чтобы Бог остановил междоусобную брань.

В города, не затронутые восстанием, были посланы царские грамоты с призывом к служилым людям собираться для обороны Москвы. В распоряжении Василия Шуйского, помимо «двора», были московские стрельцы, а также стрельцы и даточные люди из Поморья, вооруженные огнестрельным оружием. Царское войско сосредоточилось в Замоскворечье. Его возглавил молодой и талантливый воевода, родственник царя князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Перед Серпуховскими воротами путь мятежникам преграждал деревянный гуляй-город. Ежедневно совершались вылазки и велись боевые действия. В источниках упоминаются бои под Даниловым и Симоновым монастырями и за Яузой.

Между тем в лагере восставших начались распри. 15 ноября 1606 года на сторону Шуйского перешли рязанские дворяне и часть стрельцов во главе с П. П. Ляпуновым и Г. Ф. Сунбуловым. Вероятнее всего, за это Ляпунов получил чин думного дворянина. В своей грамоте царь Василий безудержно расхвалил «добродеяния» Прокопия Петровича и щедро наградил его:

Отпустили к тебе твоего сына Владимира, а с ним послали к тебе нашего жалования камку золотную, сорок рублей, кубок золочан, четыре чарки серебряныя, ковш серебряной, а денги пятьдесят рублев велели естя тебе взять из наших доходов на Рязани, а оргамак в наряде…

К дарам прилагалась должность воеводы в Переяславле-Рязанском, позволившая Ляпунову распоряжаться в крае по своему усмотрению. Несомненно, был щедро награжден и Сунбулов. Впоследствии Ляпунов и Сунбулов приняли активное участие в борьбе с мятежом на стороне Василия Шуйского.

Измена рязанцев подтолкнула Болотникова к решительным действиям. Он послал войска вокруг города, возможно, намереваясь окружить и блокировать его, но потерпел неудачу. 27 ноября состоялось сражение в Замоскворечье, в котором правительственную армию возглавил сам царь. Мятежники были разбиты и отступили в Коломенское.

После подхода к Москве подкрепления из смоленских и ржевских дворян царь перешел в наступление. 2 декабря в решающем бою, произошедшем под Коломенским (по другой версии – в селе Котлы), Пашков и значительная часть восставших перешли на сторону Василия Шуйского. Возможно, этому предшествовал сговор между царем и воеводой мятежного войска. Болотников был разбит и с остатками своей армии бежал к Серпухову, а оттуда в Калугу. Царские воеводы потратили три дня на осаду казаков, засевших в укрепленном лагере в Заборье (Загорье). Острог обстреливали из пушек, намереваясь зажечь его, но осажденные тушили ядра сырыми кожами. Наконец казаки сдались на милость победителя.

В руки Василия Шуйского попало несколько тысяч пленных: «Убо на Москве ни в тюрьмы, ни в полаты не вместяхуся». «Заборовских казаков» царь приказал «поставити по дворам, повеле им давати кормы и не веле их ничем тронути, тех же воров, кои иманы на бою, повеле их посадити в воду». И. Масса пишет, что пленных «водили сотнями как агнцев на заклание, ставили в ряд и убивали дубиною по голове, словно быков, и спускали под лед в реку Яузу». Русский источник употребил более жесткие выражения по отношению к побежденным. По словам «Иного сказания», их «аки свиней закалающе». Василий Шуйский жестоко карал тех, кто упорствовал в своей ненависти к «боярскому царю», но был готов миловать тех, кто сдался.

Болотников и другой предводитель мятежников Юрий Беззубцев с остатками воинства были осаждены в Калуге. До нашего времени сохранилось интересное свидетельство тех событий. В 1949 году при строительстве школы в Георгиевском переулке в Москве было найдено большое и массивное (76 × 120 × 31,5 см) белокаменное надгробие с некрополя находившегося здесь монастыря. Надпись гласит, что под ним был погребен стольник князь Юрий Юрьевич Мещерский, убитый «на государевой службе под Калугою» 23 февраля 1607 года. Ныне эта плита находится в собрании Музея Москвы.

Как и прежде, царь Василий не ограничился вооруженной борьбой против Болотникова. Он попытался воздействовать на души и умы подданных. В Москву был призван патриарх Иов, низложенный Лжедмитрием I. Старец совместно с новым патриархом Гермогеном призвал к всеобщему покаянию за нарушение крестного целования Годуновым и приверженность к самозванцу. 20 февраля 1607 года в Успенском соборе состоялась необычайная церемония. От имени «всенародного множества» Иову была подана и зачитана челобитная с молитвой о прощении грехов. Ответом на это стала «прощальная грамота» и благословение народу от двух патриархов. Сложно судить о том, какое влияние имела эта акция, – на мятежников, по-видимому, никакого.

Четыре месяца Болотников успешно отражал атаки царской армии в Калуге, а в мае 1607 года перешел в Тулу, которую занимал с казаками самозванец Илейка Горчаков, выдававший себя за сына царя Федора Ивановича «царевича Петра Федоровича». В историографии он чаще всего именуется Лжепетром.

Лжепетр

История этого авантюриста весьма примечательна. Он был первым русским истинно народным самозванцем. В отличие от одиночки Лжедмитрия I Лжепетр стал «царевичем» не по своей воле. На эту роль он был избран терскими казаками и только благодаря их поддержке мог изображать из себя особу царской крови. Из допросов Лжепетра, которым он был подвергнут вскоре после пленения в октябре 1607 года, вырисовывается подробная история Илейки Горчакова. Его рассказ дает очень многое для понимания того, как складывался и трансформировался феномен самозванчества в народной среде на протяжении трех веков – с XVII по XX.

На допросе, говоря о своем происхождении, самозванец поведал следующее:

Родился де он в Муроме, а прижил де его, с матерью с Ульянкою, Иваном звали Коровин, без венца; а имя ему Илейка; а матери ево муж был, Тихонком звали, Юрьев, торговый человек. А как Ивана не стало, и его мать Ульянку Иван велел после себя постричь в Муроме, в Воскресенском девичьем монастыре, и тое мать его постригли…

Оставшись почти сиротой, Илья пошел в услужение к нижегородскому купцу Тарасу Грозильникову: сидел в лавке и торговал яблоками и горшками. Затем нанялся «казаком» на торговое судно, стряпал, торговал в Астрахани, опять служил казаком, потом стрельцом, был холопом у Г. Елагина и наконец оказался у терских казаков. Зимой 1605/1606 года около трехсот казаков атамана Федора Болдырина «учали думать». Они роптали на задержку жалованья и голодную «нужу», говоря: «Государь[21] нас хотел пожаловати, да лихи бояре: переводят жалованье бояря, да не дадут жалования». Среди казаков возник план провозгласить одного из молодых товарищей «царевичем Петром», сыном Федора Ивановича, никогда не существовавшим в действительности, и идти к Москве, искать милости «царя Дмитрия Ивановича». Выбор казаков пал на Илейку Горчакова, поскольку он бывал в Москве и был знаком со столичными обычаями.

Рожденная в казачьем кругу самозванческая легенда сочетает реальные имена и сказочные мотивы: царевич Петр якобы был сыном царя Федора Ивановича и царицы Ирины Годуновой, которая, опасаясь покушений брата на жизнь сына, подменила новорожденного девочкой, а Петра отдала на воспитание в надежные руки. Через несколько лет девочка умерла, а царевич странствовал, пока не попал к казакам и объявил о своих правах. Судя по показаниям Лжепетра, его самозванческая авантюра была произведением циничных искателей приключений, на которых отнюдь не действовала магия царского титула. Они не ощущали никакого пиетета перед сакральной чертой, отделяющей помазанника Божия от голытьбы, и не без юмора нарекли царским сыном бастарда без роду-племени. В этом сказался опыт первого самозванца, что проницательно заметил современник событий дьяк Иван Тимофеев. Он писал, что Годунов «был учителем для второго, дав ему пример своим похищением [престола], а второй для третьего и для всех тех безымянных скотов, а не царей, которые были после них».

Лжепетр был не первым самозванцем, появившимся в правление Лжедмитрия I. Вскоре после воцарения последнего начали распространяться слухи о том, что Борис Годунов жив и сбежал с сокровищами в Англию. Лже-годунов не материализовался, но и этот призрачный образ можно добавить в общий зачет.

Легенда о «царевиче Петре» обрела собственную жизнь. В белорусских землях рассказывали, будто царица Ирина ответила Борису, что родила «полмедведка и полчеловека, в том часе тот Борис дал покой, больше о том непыталсе…» После смерти царя Федора Годунов занял престол и «матку его в чорницы постриг», а потом, допытываясь у нее, жив ли царевич Дмитрий, «з запальчивости заразом сестру свою пробил, так иж заразом умерла». Осиротевший царевич покинул «бабку» Гану и «пристал» к астраханскому стрельцу Федору, а после воцарения «царя Дмитрия Ивановича» поспешил в Москву, куда прибыл на другой день после его официальной смерти и бежал в Литву, желая встретиться с «царем Дмитрием», который, по слухам, остался жив.

Интересно, что предание о «неведомой зверюшке», рожденной царицей, зародилось еще при жизни этого самозванца. Один польский источник времен Смуты сообщает, что «в Путивль прибыл с донскими казаками Петр Федорович, Недвядко [Niedzwiadko] по фамилии, который назвался сыном покойного царя Феодора Ивановича».

Белорусская сказка о Петре Медведке содержит немало совпадений с реальной жизнью Лжепетра: сиротское детство, жизнь в Астрахани, движение в Москву по Волге. Любопытно также, что в «Сказке…» царевич укрылся после гибели «дяди» Лжедмитрия I в Москве у «неякого Ивана Мясника, на улицы Покровской», а Илейка якобы жил в Москве «от Рождества Христова до Петрова дни у подьячего Дементья Тимофеева <…> а двор у того подьячего у Дементия у Володимера в Садех…», то есть недалеко от Покровки.

Наконец, еще одной примечательной особенностью Лжепетра является тема его внебрачного происхождения. И. Масса свидетельствует, что самозванец «выдавал себя за Петра Федоровича, незаконного сына царя Федоровича, а царь Федор Иванович никогда и не помышлял пойти от своей жены к другой, чтобы прижить от нее бастарда, но жил как святой, как мы уже говорили». Вторит ему и шведский автор П. Петрей, добавляя, что у царя Федора действительно был побочный сын, «которого он прижил с одной пленной девицей из рода Тизен, да и тот вскоре умер». Эти сведения нигде более не встречаются, а их источник неясен. Какие-то слухи дошли и до поляка С. Немоевского, который вел дневник в ярославской, а затем белозерской ссылке. Он пишет:

Сторона Василия… выдавала этого Петрашку за сына одного из думных бояр, князя Воротынского, рожденного вне брака от одной распутной женщины из Пскова, которую он потом, когда имел жениться, отослал назад в Псков.

Нагромождение легенд и слухов, вплоть до самых фантастических, потянулось за Лжепетром после того, как он стал заметной политической фигурой. Но в начале пути он был лишь орудием в руках терских казаков, помышлявших о добыче.

Объявив Илейку «царевичем Петром», казаки двинулись в Астрахань, но туда их не пустили, опасаясь грабежей. Тогда они написали письмо Лжедмитрию I и двинулись вверх по Волге, намереваясь прибыть «ко двору». В Самаре казаков встретил дворянин Третьяк Юрлов-Плещеев с грамотой Лжедмитрия I и приказом «идти наспех к Москве». Под Свияжском казаки узнали, что царь убит, и повернули на реку Камышенку. По дороге они убивали и грабили всех встречных, решив, что теперь все дозволено[22]. Скорее всего, безвременная кончина первого самозванца продлила жизнь второму. Трудно догадаться, в чем была причина спешки, наиболее вероятно, что Лжедмитрий I намеревался расправиться с мнимым родственником.

Осенью 1606 года отряд Лжепетра находился на Северском Донце. К этому времени юг России был охвачен восстанием против Василия Шуйского. Москву осаждал Болотников, а в Путивле «заводил смуту» Шаховской. Предводители мятежа находились перед трудноразрешимой проблемой: десятки тысяч воинов были готовы сражаться за «царя Дмитрия», но самого «царя» не было в войске или где-то еще. М. А. Молчанов, сидевший в Самборе и изредка бравший на себя роль спасшегося царя, не горел желанием лично возглавить войско, да и могли появиться проблемы: Молчанов был жгучим брюнетом с усами и совсем не походил на первого самозванца. Тут подвернулся Лжепетр, и проблема частично разрешилась. Князь Шаховской направил самозванцу грамоту, призывая его прибыть в Путивль.

Новый самозванец прибыл в ноябре 1606 года вместе с крупным казачьим отрядом (современники пишут о четырех и даже десяти тысячах; скорее всего, это преувеличение). Лжепетр сильно отличался от своего предшественника. «Детина» (как его именуют официальные источники), скорее всего, не очень стремился быть похожим на царского сына. В отличие от Лжедмитрия I он был беспощаден к дворянам, попадавшим к нему в плен. В Путивле совершались жестокие казни. Самозванец «иных метал з башен, и сажал по колью, и по суставам резал». Современники утверждали, что самозванец ежедневно казнил «до семидесяти человек». Были казнены многие бояре и воеводы, попавшие в плен к казакам: князь В. К. Черкасский, ясельничий А. М. Воейков (посланник Шуйского в Крым), князь Ю. Д. Приимков-Ростовский, князь А. И. Ростовский, князь Г. С. Коркодинов[23], Е. В. и М. В. Бутурлины, Н. В. Измайлов и другие. Скорее всего, простонародная внешность «Петрушки» не оставляла выбора дворянам, ценившим собственные честь и достоинство. Не все были готовы ради жизни опуститься до крестного целования и почестей казачьему самозванцу.

Впрочем, находились и менее щепетильные дворяне и даже аристократы. Лжепетру служили князь А. А. Телятевский, князь Г. П. Шаховской, князья Мосальские. Мужицкого вида «царевич» отнюдь не стремился к социальным переменам: он жаловал своим сторонникам поместья, отобранные у казненных дворян.

По некоторым данным, в декабре 1606 года Лжепетр объявился в Речи Посполитой, в окрестностях Витебска, где провел две недели. Там, по сведениям оршанского старосты А. Сапеги, он якобы искал своего дядю «царя Дмитрия», но был вынужден ни с чем вернуться в Путивль. Есть мнение, что поездка Лжепетра в Белоруссию связана с тем, что здесь позднее появился Лжедмитрий II. Эти события остаются загадкой, так как здесь молодой самозванец Петрушка предстает опытным мастером политической интриги.

После разгрома Болотникова Лжепетр в начале 1607 года перешел из Путивля в Тулу, поближе к своему союзнику. В Калугу был послан отряд казаков во главе с воеводой князем В. Ф. Мосальским, который должен был доставить в осажденный город продовольствие. На реке Вырке этот отряд был атакован боярином И. Н. Романовым. В бою был ранен и взят в плен воевода князь Мосальский, который позднее скончался от ран. Казаки пытались загородиться обозами, отчаянно сопротивлялись, но несли большие потери. Немногие оставшиеся в живых «под собою бочки с зельем зажгоша и злою смертью помроша». Эпитафия на надгробии новгородского служилого человека Василия Обольянинова в Псково-Печерском монастыре сообщает точную дату сражения – 12 февраля 1607 года. Пострадал в битве и царский воевода князь Даниил Иванович Мезецкий, ему «пробили ногу выше колена, и государь велел ему ехать к Москве». Еще один отряд, посланный Лжепетром в городок Серебряные Пруды во главе с другим князем Мосальским, Иваном, также был разбит – царским воеводой князем А. В. Хилковым. Предводители, Мосальский и поляк И. Сторовский, попали в плен.

Эти победы воодушевили царя Василия. Он попытался развить успех и отправил боярина и князя Ивана Михайловича Воротынского в Тулу, где сидел «Петрушка». Но тот потерпел неудачу: князь Телятевский вышел из Тулы и разгромил Воротынского, тот едва успел уйти в Алексин. Другие воеводы, князь Хилков, Г. Г. Пушкин и С. Г. Ододуров, потерпели поражение под Дедиловым. Чаша весов колебалась, не давая окончательной победы ни той, ни другой стороне.

В мае Лжепетр предпринял вторую попытку оказать помощь осажденной Калуге, где царил «голод великой». Войско возглавил князь Телятевский. 3 мая 1607 года он разбил на реке Пчельне под Калугой боярина князя Б. П. Татева. Во время боя часть царского войска перешла на сторону восставших (в том числе «заборовские казаки»), воеводы князья Татев и Черкасский были убиты, а многие из служилых людей взяты в плен. Телятевский привел пленных в Тулу, где Лжепетр устроил массовые казни: «повеле их на всяк день числом человек по десять и больши посекати, а иных повеле живых на снедение давати». Из этого известия видим, что в тульской осаде формальное старшинство принадлежало «царевичу», однако степень зависимости от него главных воевод Телятевского и Болотникова, механизм принятия решений и роль советников (например, Шаховского) нам неизвестны.

Тульские тюрьмы были забиты дворянами, которых пытали с целью поживы или даже просто так. Темниковского мурзу Ишея Барашева, служившего царю Василию, взяли в плен, «били кнутом, и медведем травили, и на башню возводили, и в тюрьму сажали, и голод и нужду терпел». Сохранилось рифмованное «Послание дворянина к дворянину» Ивана Фуникова, описывающее ужасы его плена и разорения от «воров»:

А мне, государь, тульские разбойники выломали на пытках руки и сделали их, что крюки, да кинули в тюрьму.

Лавка там, государь, была узка, и взяла меня великая тоска; постлана рогожа, а спать на ней не гоже.

Сидел 19 недель – все из тюрьмы на волю глядел.

А мужики, что ляхи: дважды приводили к плахе; за старые шашни хотели скинуть с башни.

На пытках пытают, а правды не знают: правду им-де скажи, да безо всякой лжи!

Я ж им божился, с ног свалился, на бок ложился: не много у меня ржи, нет во мне лжи – истинно говорю, ни капли не лгу!

А они того не знают – дальше пытают. Лечить меня стали потом: помазали кожу дважды кнутом.

И как результат:

Да, государь, уж не мало лет, а разума нет, и перечесть нельзя всех бед: обобран, что баран, разорен до конца, а сед, что овца.

Не оставили ни волоса, закрома сожгли до колоса, рожь ратники пожали, а сами сбежали.

Ныне сами живем в погребах, стряпаем на кострах. На ногах одни голенища, да и побились те голенища.

Несмотря на литературную форму и черный юмор, послание (оно написано после освобождения из плена) отражает реальные события и свидетельствует о тяжкой участи дворян, попавших в плен к восставшим.

Битва на Пчельне оказала деморализующее влияние на царскую армию под Калугой, она отступила, бросив артиллерию. Болотников воспользовался этим, предпринял успешную вылазку, перешел в Тулу и соединился с Лжепетром.

Тульская осада

В мае 1607 года в Туле собралась пестрая компания. Предводители восстания князья Телятевский и Шаховской делили власть с двумя бывшими холопами – Болотниковым и Лжепетром. Болотников был некогда слугой того же князя Телятевского, а «Петрушка» мог обмануть только самых наивных сторонников своего царственного происхождения. Однако аристократы принимали эту ситуацию как должное и составляли некое подобие Боярской думы при «царевиче».

«Петрушка» и его соратники возглавляли разношерстное воинство. Здесь были донские, запорожские, волжские, терские и «украинные» казаки, бывшие холопы, русские служилые люди (в основном из южных уездов), поляки и «литвины» (белорусская шляхта). Скорее всего, в мятежной армии находилось немало посадских и крестьян, покинувших мирную жизнь ради военной добычи и призрачного имени «царя Дмитрия». Общая численность тульской армии составляла около 20 тысяч человек.

Тем временем в Москве шла подготовка к походу против мятежной Тулы. Вероятно, она не ограничивалась только военными приготовлениями. Царь Василий Шуйский должен был принять какие-то меры, направленные на консолидацию дворянства. Такой мерой долгое время считали Соборное уложение 7 марта 1607 года – закон о крестьянах и холопах, известный только в пересказе историка XVIII века В. Н. Татищева. Закон предписывал возвращать владельцам крестьян, записанных в книгах 1592 года, если их будут требовать назад до 1 сентября. Если же требований о возврате не будет, крестьяне должны оставаться за новыми владельцами. За укрытие беглых после принятия Уложения полагался штраф в 10 рублей, взимавшийся «на государя». Срок давности сыска в будущем должен был составить 15 лет. Указ также запрещал принимать беглых в царские вотчины (за это полагалось наказание приказчикам и старостам) и распространялся на холопов. Еще одна интересная подробность касалась молодых «рабов»: если владельцы не выдавали замуж девок до 18 лет или молодых вдов, не женили парней до 20 лет, те могли получить отпускные у царских чиновников. Закон объяснял это положение заботой о нравственности: «да не умножится блуд и скверно деяние в людех». Подлинность Соборного уложения 1607 года является предметом дискуссий. Есть мнение, что этот документ был сконструирован Татищевым. По крайней мере, если подобный указ был объявлен, на практике он, скорее всего, не действовал из‐за хаоса гражданской войны, однако вполне мог играть роль пропагандистского инструмента, направленного на преодоление противоречий внутри дворянского сословия.

21 мая царь Василий выступил во главе армии к Туле. Местом сбора стал Серпухов, куда, помимо служилых людей, собрались даточные люди из северных и центральных уездов, а также служилые мурзы и татары из Романова, Казанского уезда, чуваши и черемисы.

Сторонники «царя Дмитрия» попытались упредить движение правительственных войск. Из Тулы в сторону Серпухова и Москвы выступили отряды под командованием князя Телятевского и Болотникова. Узнав, что в Туле стоит сам царь с крупными силами, мятежные воеводы повернули на Каширу, возможно, намереваясь ударить по столице. Царским воеводам удалось разбить «воров» в битве на реке Восме (5–7 июня). В бою отличились рязанские дворяне под командованием Федора Булгакова и Прокопия Ляпунова, которые теперь верно служили Шуйскому. «Воровских» казаков и иных воинских людей гнали и брали в плен на протяжении тридцати верст. Часть мятежников добивали в буераке, но те сопротивлялись, пока у них не кончился порох. Согласно царской грамоте, были захвачены «наряд (артиллерия), и набаты, и знамена, и коши все», а также более 5 тысяч пленных. Это сообщение, помимо информации о потерях восставших, дает представление о масштабах событий и серьезности ситуации. Царскому войску противостояла не толпа голодранцев, а организованное подразделение во главе с крупным военачальником боярином Телятевским, имевшим боевой опыт предыдущей кампании. Болотников попытался еще раз остановить царские войска и дал бой в окрестностях Тулы, но вновь потерпел поражение и заперся в городе. Осада крепости началась 12 июня передовыми отрядами правительственных войск, а в конце месяца подошли основные силы во главе с царем.

Тульский кремль сохранился до настоящего времени. Прямоугольный кирпично-каменный кремль строился с 1507 по 1520 год. Создателем кремля, скорее всего, был кто-то из итальянских зодчих, под командой которого трудились русские строители. Кремль имеет пять глухих башен и четверо ворот на каждое из направлений. Особенность кремля, хорошо заметная и в наши дни, – его расположение в низине, а не на возвышенности. Крепость, правда, была прикрыта реками Упой, Тулицей и Хомутовкой, Ржавской гатью и оборонительным рвом, и этого было вполне достаточно для обороны от крымских татар. Очевидно, выбор места для строительства кремля был подчинен стратегическим соображениям: крепость должна была запереть дорогу. Строителям пришлось возвести крепость на зыбкой почве, насыщенной грунтовыми водами, и потому они соорудили мощнейший фундамент глубиной до 5,5 м. Для тульской обороны 1607 года расположение кремля в низменности, насыщенной водой, имело роковое значение.

Протяженность стен Тульского кремля около 1 км, высота – около 10 м, башен – 13–15 м. Площадь крепости составляет около 6 гектаров. Согласно писцовой книге 1685–1686 годов, в «городе» не было колодца (что довольно странно, учитывая высоко пролегавшие грунтовые воды), но существовал тайник от угловой Ивановской башни к реке Упе. Помимо кремля, Тула была защищена деревянным частоколом – острогом, стоявшим на валу. Он полукольцом охватывал Кремль и выходил к реке. В стенах было несколько проездных ворот.

Когда царь Василий Шуйский подступил к Туле, город был окружен. Мятежники удерживали острог и кремль. Царские воеводы расставили артиллерию так, что могли простреливать город с двух сторон. Артобстрел наносил большой урон осажденным, которые стойко сопротивлялись и даже совершали вылазки: «ис Тулы вылоски были на все стороны на всякий день по трожды и по четырежды, а все выходили пешие люди с огненным боем и московских людей ранили и побивали».

Лжепетр и его воеводы держались несколько месяцев. Чем дольше стоял Василий Шуйский под стенами Тулы, тем хуже становилось его положение. Возрастала угроза мятежа, болезней и дезертирства в воинстве.

Что поддерживало защитников крепости? Крепкие стены Тулы, вера в свои силы, опыт успешного противостояния царским войскам – все это вселяло надежду. Но было и нечто большее. Еще зимой 1606/1607 года в Литве появился человек, принявший (не вполне добровольно) имя «царя Дмитрия». Самозванец получил известность, к нему стали собираться казаки, шляхта и другие ратные люди. В сентябре 1607 года он собрал в литовском Стародубе около 4 тысяч войска и двинулся на помощь Туле. С этим войском были связаны надежды тульских «сидельцев». Лжедмитрию II чуть-чуть не хватило времени, чтобы протянуть руку осажденной Туле. Его появление в окрестностях города должно было переломить ход войны, но самозванец опоздал.

Финал тульской обороны был необычным. К царю явился муромский сын боярский Иван Сумин сын Кровков по прозвищу Мешок и предложил затопить Тулу. Поначалу Кровкова подняли на смех, но он был настойчив и ручался головой за успех дела. Тогда царь Василий вместе с боярами рассмотрел этот проект и нашел его приемлемым. Работа закипела. По сообщению «Карамзинского хронографа», Кровков

плотину делал, секли лес, и клали солому и землю в мешках рогозинных, и вели плотину по обе стороны реки Упы <…> И плотину зделали и реку Упу загатили, и вода стала большая, и в острог и в город вошла, и многие места во дворех потопила, и людем от воды учала быть нужа большая, а хлеб и соль у них в остроге был дорог, да и не стала.

В мятежной армии из‐за голода началось дезертирство. По словам хронографа, в день сдавались по 100, 200 и даже 300 человек.

К. Буссов, находившийся в осажденной Туле, писал:

На реке Упе враг поставил запруду в полумиле от города, и вода так высоко поднялась, что весь город стоял в воде и нужно было ездить на плотах. Все пути подвоза были отрезаны, поэтому в городе была невероятная дороговизна и голод. Жители поедали собак, кошек, падаль на улицах, лошадиные, бычьи и коровьи шкуры. Кадь ржи стоила 100 польских флоринов, а ложка соли – полталера, и многие умирали от голода и изнеможения.

Предводители мятежного войска были готовы на любые средства, чтобы еще протянуть время – второй самозванец был совсем близко… И такое средство, по свидетельству Буссова, нашлось:

К князю Петру и Болотникову заявился старый монах-чародей и вызвался за сто рублей нырнуть в воду и разрушить плотину, чтобы сошла вода. Когда монаху обещали эти деньги, он тотчас же разделся догола, прыгнул в воду, и тут в воде поднялся такой свист и шум, как будто там было множество чертей. Монах не появлялся около часа, так что все уже думали, что он отправился к черту, однако он вернулся, но лицо и тело его были до такой степени исцарапаны, что места живого не видать было. Когда его спросили, где он так долго пропадал, он ответил: «Не удивляйтесь, что я так долго там оставался, у меня дела хватало, Шуйский соорудил эту плотину и запрудил Упу с помощью 12 000 чертей, с ними-то я и боролся, как это видно по моему телу. Половину, то есть 6000 чертей, я склонил на нашу сторону, а другие 6000 слишком сильны для меня, с ними мне не справиться, они крепко держат плотину».

Магия не помогла, и Болотников (по версии Буссова и некоторых других авторов) вступил в переговоры с Василием Шуйским. Якобы царь поклялся никого не убивать, если мятежники капитулируют. По другим известиям, Василию Шуйскому сдались некие анонимные «воры», которые передали ему «Петрушку», Болотникова, Телятевского и Шаховского. Вторая версия выглядит более правдоподобной. Вероятно, ближнее окружение «главных воров» выдало предводителей в обмен на свои жизни – типичная ситуация в любой гражданской войне.

Тула сдалась 10 октября, о чем царские грамоты известили подвластное население:

Божиею милостию и Пречистые Богородицы, и великих чудотворце молитвами, и нового страстотерпца благоверного царевича князя Дмитрея Ивановича помощию и заступлением, тульские сидельцы, князь Ондрей Телятевский и князь Григорей Шеховской, и Ивашко Болотников и все тульские сидельцы, узнав свои вины, нам великому государю добили челом и крест нам целовали, и Григорьевского человека Елагина, Илейку, что назвался воровством Петрушкою к нам прислали…

Здесь содержится еще один вариант развития событий: с царем сговорились все, кроме Лжепетра, который и был отдан на заклание. (Отметим также указание на святого царевича как помощника в борьбе против «воров».)

Итак, разные современники говорят, что царь обещал не убивать предводителей восстания, но слова не сдержал.

«Вора Петрушку», как самого наглого и вместе с тем малозначимого, казнили первым – сразу после допроса. Лжепетра повесили на Серпуховской дороге, рядом с Даниловым монастырем. Сразу повесить его будто бы не смогли, пришлось добить ударом дубины по голове. Болотникова сослали в Каргополь. Там он похвалялся, что скоро будет зашивать дворян в медвежьи шкуры и травить собаками. Что именно стало причиной развязки – его похвальба, царский наказ или самоуправство пристава, – неясно, но Болотников долго в ссылке не прожил: его ослепили и утопили. На этом репрессии как будто закончились, о массовых казнях участников мятежа источники не сообщают. Легко отделались и остальные «главные воры». Князь Телятевский, пережив опалу, в 1610 году был в Москве и служил в боярском правительстве, присягнувшем королевичу Владиславу. Умер он в 1611 году. Князя Шаховского сослали «на покаяние» в Спасо-Каменный монастырь, стоящий на острове на Кубенском озере. В 1608 году князя освободил отряд очередного самозванца, Шаховской перебрался ко двору Лжедмитрия II, получил от него чин боярина и наделал еще много зла.

Василий Шуйский пощадил знатных участников, хотя, по справедливости, на них лежала не меньшая, если не большая ответственность, ведь они прекрасно знали, что служат «ворам». По видимости, царь не хотел еще больше раскалывать репрессиями служилое сословие, демонстрируя милость и умеренность. Для Василия Шуйского это было характерно: он старался лавировать, никогда не был последователен, действовал одновременно и вяло, и энергично. Иногда его меры приносили успех. Как можно видеть, Василию Шуйскому удалось расколоть войско Болотникова перед решающей битвой под Москвой 2 декабря 1606 года. Вероятно, определенную роль компромисс сыграл и при сдаче Тулы. Но эти меры уже не могли потушить пожара гражданской войны. И дело не только в том, что отсутствие твердости было отличительной чертой Василия Шуйского. Он был подозрителен и жесток со своими сторонниками и слишком доверчив и мягок с врагами. Однако отнюдь не эти качества царя стали причиной дальнейшей эскалации, но логика гражданской войны.

Восстание Болотникова в истории смуты

События с лета 1606 года и до октября 1607‐го традиционно именуются в отечественной историографии восстанием Болотникова. Как уже говорилось, персона бывшего холопа импонировала советским историкам, деятельность которого они рассматривали как классовую борьбу, вылившуюся в крестьянскую войну.

И хотя Иван Исаевич Болотников – одна из центральных фигур движения против Василия Шуйского, заметную роль в этих событиях сыграли князья Телятевский и Шаховской, приближенный первого самозванца Молчанов, видные деятели рязанской дворянской корпорации Ляпунов и Сунбулов, епифанский сотник Пашков, казачий самозванец Лжепетр, Юшка Беззубцев и другие атаманы. Болотников обладал военными и административными талантами, властной харизмой и убежденностью в своей высокой роли. В противном случае его бывший господин князь Телятевский и другие дворяне не воевали бы вместе с ним и даже под его началом. Однако «восстание Болотникова», кажется, вернее именовать восстанием «царя Дмитрия», так как Болотников был вождем, но отнюдь не той персоной, которая подняла людей, как это было с Разиным и Пугачевым. Болотников возглавил движение, которое уже зародилось, и сыграл большую роль в его организации. Он одержал ряд военных побед и нанес заметный урон армии царя. Болотникова, как это часто бывало в Смуту, погубила случайность: если бы на помощь мятежным вождям успел прийти Лжедмитрий II, неизвестно, чем бы закончилось это противостояние.

В истории Смуты этот период занимает важное место как начало широкомасштабной гражданской войны, охватившей значительную территорию Московского царства, в основном юг. Мятеж добрался даже до далекой Вятки, где тоже присягнули «истинному государю» и пили за него «государеву чашу» в кабаке.

Движение Болотникова не было крестьянской войной: во время похода на Москву летом и осенью 1606 года армия «царя Дмитрия» в значительной мере состояла из дворян. Сложно подсчитать удельный вес дворян на следующих этапах восстания, однако даже если предположить, что их было существенно меньше, армию Болотникова в Калуге и Туле нельзя считать ни крестьянской, ни холопской. Скорее всего, ее основу составляли вольные казаки и мелкий служилый люд юга (помещики-однодворцы, казаки, служилые «по прибору»). Рассматривать «восстание Болотникова» как движение холопов (подобно разбойному отряду атамана Хлопка) было бы неправильно. Движение Болотникова и войны обеих Лжедмитриев были явлениями одного порядка – все более и более усиливающимися пароксизмами гражданского противостояния.

Важной особенностью войны лета 1606 – осени 1607 года был раскол по географическому принципу. Южные, юго-западные и юго-восточные уезды поднялись против центральных и северных. В первую очередь речь идет о служилом сословии, однако и на восставших территориях социум не был монолитным. Василию Шуйскому удалось этим воспользоваться и перетянуть на свою сторону едва ли не основную часть дворянского войска.

Не признавая царя Василия, повстанцы воевали не за реального государя, а за его призрак. Их посылали в бой воеводы «царя Дмитрия» и вдохновляли слухи о том, что истинный государь жив, скрывается в Литве и скоро прибудет. К. Ингерфлом, выдвинувший концепцию народных представлений о политическом теле царя при отсутствии физического, не использовал этот показательный пример, способный распространить его концепцию на дополнительные 60 лет – от времен Разина до Смутного времени. Однако, как и в случае с Разиным, идея о политическом креативе народа является переносом позднейших понятий на средневековую действительность. Попутно добавим: вопреки тому, что пишет К. Ингерфлом, в войске Разина «царевич Алексей» присутствовал в физическом теле: за него выдавали князя Андрея Черкасского, родом из кабардинских князей, который, похоже, играл свою роль по принуждению.

Отсутствие «царя» в стане Болотникова сыграло негативную роль и способствовало разочарованию и расколу в мятежных войсках. Но не менее важно, что социальный взрыв начался сразу после низложения самозванца и воцарения Василия Шуйского. Приход к власти «боярского царя» стал катализатором конфликта, принявшего форму междоусобной войны. Для взрыва уже не нужен был свой, «истинный» государь, достаточно было ложного, против которого поднималось оружие. При всех социальных конфликтах и противоречиях между участниками сражений под Москвой, Калугой и Тулой это были православные люди, подданные «великого государя», конфессиональное и политическое единство между которыми, по идее, должно было перевесить социальную рознь. Однако, утратив единство в вопросе о том, кто является истинным «великим государем», жители Московского государства уже не могли с помощью веры удержаться от вражды друг к другу. Истинная вера, которой так гордились русские средневековые люди, оказалась зыбкой преградой на пути к кровавой междоусобице. В этот костер подбрасывали дров искатели приключений и добычи – казаки и шляхта. Корысть, азарт и месть, по-видимому, играли не меньшую роль, чем взыскание политической «правды». По мере того как разворачивалось противостояние в гражданской войне, все более циничной становилась мотивация ее участников. Исходя из средневековых представлений о царе как помазаннике Божием, мы легко можем вообразить и результат его десакрализации: «Если Бога нет, то все позволено».

Два царя

Загадочный самозванец

«Новый летописец» так характеризует личность нового самозванца, возглавившего широкомасштабную войну против Василия Шуйского:

Все же те воры, которые называлися царским коренем, знаемы были от многих людей, кто откуда взялся. Того же Вора Тушинского, которой назвался в Ростригино имя, отнюдь никто же не знал: неведомо откуда взялся. Многие понимали, что он был не от служиваго корня, думали, попов сын или церковного дьячка, потому что круг весь церковный знал.

Это, впрочем, лишь одна из версий. О происхождении Лжедмитрия II ходили самые разные слухи. Говорили, что князь Д. Мосальский Горбатый, служивший самозванцу, «сказывал с пытки», что это «с Москвы с Арбату из Законюшев попов сын Митька…» Другой бывший сторонник Лжедмитрия II, сын боярский А. Цыплятов, на допросе показал, что «царевича Дмитрея называют литвином Ондрея Курбского сыном». Это указание заставляет вспомнить «сына Курбского» из пушкинского «Бориса Годунова».

Еще одну версию выдвинули иезуиты. Согласно их разысканиям, имя убитого царя принял крещеный еврей Богданко. Он был учителем в Шклове, затем перебрался в Могилев, где прислуживал попу, «а имел на собе одеянье плохое, кожух плохий, шлык баряный, в лете в том ходил». За домогательства к попадье учитель был изгнан и влачил жалкое существование. В этот момент его заприметил участник похода Лжедмитрия I на Москву поляк М. Меховецкий. Вероятнее всего, Меховецкий оказался в Белоруссии не случайно. По заданию Болотникова, Шаховского и Лжепетра он разыскивал подходящего человека на роль воскресшего «царя Дмитрия». Оборванный учитель показался ему похожим на Лжедмитрия I. Но бродяга испугался сделанного ему предложения и бежал в Пропойск, где был пойман и отправлен в тюрьму. Оказавшись перед выбором – понести наказание или взять на себя роль царя, он согласился на последнее.

Еврейское происхождение самозванца якобы подтверждал Талмуд, найденный позднее в его вещах. Сама находка, если и имела место, выглядит странно. Неужели, решившись выдать себя за покойного царя, самозванец не пожелал расстаться с компрометировавшей его священной книгой? Что Лжедмитрий II был евреем, позднее утверждали такие разные люди, как иезуит К. Савицкий, новгородский митрополит Исидор и царь Михаил Федорович. Сложно определить, насколько правдивы эти сообщения, можно лишь констатировать, что такой слух о происхождении самозванца тоже бытовал.

Разнообразие версий о реальной личности Лжедмитрия II удивляет: помимо еврейского, ему приписывали аристократическое, дворянское и священническое происхождение. Не сохранилось его словесных портретов и достоверных характеристик, нет и изображений. Единственная гравюра, якобы изображающая Лжедмитрия II – странный горбоносый субъект в меховой шапке, с веселыми усиками, лохматой бородкой и длинными волосами, – воспроизведена в книге доктора медицины Йодукуса Крулла «Древнее и современное состояние Московии, включающее географическое, историческое и политическое описание» (1698). Вряд ли образ, созданный в конце XVII века, имеет отношение к реальному самозванцу. Однако дело оказалось еще проще. Согласно исследованию М. А. Зинько, под именем «Второй ложный Димитрий» (The second counterfeit Demetrius) в книге Крулла воспроизведен не более реальный портрет персидского царя Кира II из книги француза Ф. Ланглуа «Погрудные портреты философов и царей» (1637). В основе этой гравюры, в свою очередь, – работа итальянского живописца Алессандро Варотари по прозвищу Падуанец. Английский художник лишь перевернул Кира зеркально и изменил подпись. Сложно понять, почему именно Кир стал образцом для фальсификации на тему Лжедмитрия II, однако в отечественной исторической иллюстрации мохнато-бородатый самозванец уже стал классикой.

Превращение бродяги в нового «царя» произошло в мае – июне 1607 года. Над этим потрудились, помимо ротмистра Мацея Меховецкого и казачьего атамана Ивана Заруцкого, также близкие к Лжедмитрию I люди: семья Мнишек и, возможно, М. А. Молчанов и Б. И. Сутупов, дьяк и печатник первого самозванца. Под именем Андрея Нагого (мнимого царского родственника) самозванец перебрался из Речи Посполитой в Московское государство (23 мая), обосновался в Стародубе (12 июня) и объявил себя царем (12 июля). Меховецкий и Заруцкий командовали отрядами казаков и шляхты, которые составили первоначальное ядро военных сил самозванца. Для сбора новой армии Лжедмитрий II обратился с грамотами к жителям Новгорода-Северского, Чернигова, Путивля, Могилева, Минска, Орши, призывая их под свои знамена. Помимо Северщины, агитация распространилась на белорусские земли, находившиеся под властью Речи Посполитой.

Войско, однако, собиралось медленно. И дело не в том, что Северщина поддерживала Василия Шуйского: ее мобилизационные возможности были ограниченными: многие уже воевали в армиях Болотникова и Лжепетра, другие были убиты или ранены. Лжедмитрий II призывал на службу военных людей Речи Посполитой, обещая платить вдвое и даже втрое больше, чем король, но не смог набрать много солдат. В результате в Стародубе собралось около 3 тысяч человек. Ядро армии составили местные дети боярские, среди которых большую роль играл Гаврила Веревкин, и казаки. Среди воинства было много простонародья – «люд гулящий, люд своевольный». Между тем положение осажденной Тулы становилось все хуже, и 10 сентября 1607 года армия самозванца поспешила на помощь Болотникову и Лжепетру. 15 сентября Лжедмитрий II занял Почеп, а 24–25 сентября – Брянск. Здесь самозванца ждала первая неудача: незадолго до его прихода отряд «резвых людей» под командой головы Елизария Безобразова вывез из Брянска все запасы и сжег город. В войске самозванца произошел конфликт между командирами и наемниками, которые хотели уйти. Спор был улажен, но Лжедмитрий II потерял еще неделю. Следующим был взят Карачев, где к войску самозванца примкнул значительный отряд запорожцев. 11 октября Лжедмитрий II взял Козельск, а его отряды захватили города Белёв, Епифань, Крапивну, Дедилов. Отсюда было буквально рукой подать до осажденной Тулы. Но 10 октября крепость сдалась, и Василий Шуйский обратил свои войска против самозванца: несколько правительственных отрядов отбили города «тульской украйны» и отразили «мужиков» на «рязанской украйне».

Узнав о падении Тулы, Лжедмитрий II из-под Карачева двинулся в Орел, а оттуда на Северщину. На «украйне» войско самозванца пополнилось, и он вновь решился на активные действия – двинулся на Брянск, но не смог его захватить. Брянск защищали князь И. С. Куракин из Москвы и князь В. Ф. Мосальский из Мещовска. Последний ранее Куракина подошел к городу, который был осажден войсками самозванца. Подоспевший отряд московских ратников, видя свою братию в беде, бросился вплавь через Десну.

Они же, как дивные звери, лед разгребали и плыли через реку. Литовские же люди и русские же воры стояли на берегу и стреляли по ним. <…> О, великое чудо совершил Бог над рабами своими! Как в такой великой реке, в такие великие морозы от такого великого льда ни один человек, ни лошадь не погибли. Брянчане же, видя их плывущих, вышли им на помощь. Литовские же люди, видя их жесткосердие и храбрость и помощь из Брянска, отступили немного от берега. Они же, переплыв реку, вышли на берег, и, встрепенувшись, как дивные звери, напустились на тех литовских людей и на русских воров, и перебили их много, и живых захватили («Новый летописец»).

Вслед за авангардом храбрецов подоспел князь Куракин, поставил острог за рекой и переправил в Брянск запасы. «Вор» напал на Куракина, пытаясь уничтожить его отряд, но дело окончилось жестокой схваткой, и самозванец отступил в Орел, где обосновался на зимовку.

Повторилась ситуация с Лжедмитрием I: разбитый при Добрыничах первый самозванец нашел убежище в Путивле, где получил передышку и возможность накопить силы для нового броска. Василий Шуйский довольствовался взятием Тулы и разгромом армии второго самозванца. Он не преследовал Лжедмитрия II в Орле и не предпринял усилий, чтобы полностью его уничтожить. Скорее всего, царь хотел дать отдых своему войску и недооценил опасность. Впрочем, уничтожение самозванца в Орле не решило бы всех проблем Василия Шуйского – огонь мятежа полыхал на всех окраинах государства. Царь Василий оказался в положении пушкинского Додона: «Ждут, бывало, с юга, глядь, – Ан с востока лезет рать». Современники уподобляли его «орлу бесперу и неимуща клюва и ногтей».

Юртовские царевичи

После воцарения Василия Шуйского гражданский конфликт развивался динамично, мятежи и военные столкновения происходили на значительной территории государства одновременно. Этому способствовала стремительная десакрализация фигуры монарха, триггером которой послужила авантюра Лжедмитрия I.

Как уже говорилось выше, Лжепетр был слеплен терскими казаками из Илейки Муромца уже зимой 1605/1606 года, при жизни и благополучном царствовании первого самозванца. Едва ли не одновременно с ним, также среди казаков, появился некий «царевич» Федор.

Лжедмитриев II было несколько. Летом 1606 года это был самоборский затворник Молчанов. Спустя год ротмистр Меховецкий и атаман Заруцкий заставили опустившегося шкловского учителя принять имя «царя Дмитрия».

К тому времени его конкурент, «царевич» с вычурным именем Иван-Август, обосновался в Астрахани и в июне 1607 года распространил свою власть на Царицын. Иван-Август называл себя сыном Ивана Грозного и его четвертой жены Анны Колтовской, которая в ту пору была жива и обреталась под именем царицы старицы Дарьи в Тихвинском Введенском монастыре. Обращает на себя внимание имя, которое принял «царевич». Оно выдает книжного человека. Согласно «Сказанию о князьях владимирских» (XVI век), род московских государей восходил к Августу Кесарю, то есть к римскому императору Августу, родич которого Прус якобы был предком Рюрика. Август Кесарь обретал сакральность благодаря тому, что именно в его правление пришел в мир Спаситель. Своим происхождением от Августа Кесаря гордился Иван Грозный.

Иван-Август, как и Лжепетр, был окружен казаками. Ему удалось найти общий язык с еще одним казачьим самозванцем – Лаврентием, «сыном» царевича Ивана Ивановича и его последней супруги Елены Шереметевой. Выдавал себя за его брата и еще один искатель приключений – некий Осиновик. Иван-Август и Лаврентий решили, что это уже слишком, и повесили Осиновика (летом 1608 года). Судьба зло посмеялась над незадачливыми «царевичами»: когда самозванцы прибыли в лагерь к Лжедмитрию II, он тут же приказал повесить обоих.

Самозваные родственники досаждали Лжедмитрию II, который не искал дружбы со своими мелкими подражателями. В грамоте от 24 апреля 1608 года он с негодованием сообщал жителям Смоленска:

А ныне объявляютця в Астрахани и в полских юртех многие царевичи Московского государства: а Астрахани царевичь Август князь Иван, а сказывается государя нашего батюшка блаженные памяти великого государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси сын <…> Да в Астрахани ж, сказывают, объевился царевич Лаврентий, а называет себя брата нашего царевича и великого князя Ивана Ивановича всееа Руси сын <…> Да из полских же юртов объевился Петр царевич и иные многие царевичи в полских юртех объявляютца: царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Семион, царевич Василей, царевич Ерошка, царевич Гаврилка, царевич Мартинка, а называют себя, будто они блаженные памяти брата нашего царя и великого князя Федора Ивановича всеа Руси дети, а наши племянники…

Перечислив самозванцев и разоблачив их претензии, Лжедмитрий заканчивал грамоту уверением: «един яз милосердый и праведный и щедрый и приложенный государь ваш царь и великий князь Дмитрий Иванович всеа Руси, Богом храним и здаров» и призывом по-прежнему служить и «прямить» ему.

С точки зрения ортодоксального московского легитимиста, самозванец, гневно протестовавший против самозванства, – это уже настоящее дно. Неслучайно дьяк Иван Тимофеев называл всех претендентов на трон после Лжедмитрия I скотами.

Насколько искренней была вера в самозванцев? С помощью логики определить менталитет русских людей начала XVII века невозможно, а источников, рассказывающих о внутренних процессах в русском обществе того времени, слишком мало. Историки и культурологи исследовали народный монархизм XVII века, но так и не пришли к определенному выводу о том, каким было соотношение цинизма и наивности во времена самозванческой эпидемии эпохи Смуты. Представляется, что обман и вера причудливо сочетались с разными видами эйфории – религиозной, садистической, алкогольной. Трезвый взгляд на события пришел позже, после того как туман похмелья рассеялся, и открылись страшные последствия многолетней кровавой междоусобицы.

Показателен случай, произошедший в апреле 1625 года в ряжском кабаке. Ямской приказчик Васька Шолкин, выпив, вдруг пустился в воспоминания:

В меж де усобную брань, как был в Калуге вор, и я де в те поры был у него на службе в Шацком, и собрався де Шацкаго уезда мужики коверинцы, котыринцы, конобеевцы, и говорили де меж себя так: «сойдемся де вместе и выберем себе царя».

Сидевший рядом ямщик Кузька Антонов прервал разглогольствования Шолкина резкой отповедью самозванчеству:

От тех де было царей, блядиных детей, которых выбирали в межьусобную брань межь себя, наша братья, мужики, земля пуста стала.

Поход боярина Федора Шереметева на Астрахань

Превратности Смуты демонстрирует судьба интереснейшего военного предприятия, достойного стать предметом особого исследования, – похода боярина Федора Ивановича Шереметева вниз по Волге и обратно.

Ф. И. Шереметев – один из знатнейших московских бояр и родич Романовых, пострадавший при Борисе Годунове, был обласкан Лжедмитрием I, который был посаженым отцом у боярина на свадьбе. После гибели самозванца Шереметев поддержал Василия Шуйского, а его двоюродный брат Петр Никитич, напротив, интриговал против нового царя и был выслан из Москвы. Отношения между кузенами были враждебными, и царь Василий, по-видимому, вполне доверял Федору Ивановичу. Он отправил его воеводой в Астрахань, подтвердив назначение, сделанное самозванцем. Вместе с Шереметевым были посланы и другие служилые люди – воеводы И. Н. Салтыков и И. Д. Плещеев, два дьяка и шесть голов, а с ними военный отряд.

Простая смена контингента обернулась военным предприятием, а инструкции Шереметеву изменились. Астрахань восстала, были убиты дьяк Афанасий Карпов и другие сторонники Шуйского (их сбрасывали с раската), иных бросили в тюрьмы и пытали. Зачинщиком восстания стал местный воевода князь Иван Дмитриевич Хворостинин. Вскоре в Астрахани появился казачий самозванец Иван-Август, и воевода попал к нему в подчинение.

Подступив к Астрахани летом 1606 года, Шереметев не добился успеха.

И в Астрохони, государь, князь Иван Хворостинин и астроханские люди тебе изменили и нас, холопей твоих, в город не пустили, и мы холопи твои, не доходя до Астрохани за пятнадцать верст, зделав городок на Балчиковском острову, стали до твоего государева указу… —

сообщал воевода царю. Как можно видеть, мятежники не испугались царской рати, а штурмовать город боярин не решился.

Балчиковский остров (или Балчик) находился в дельте Волги. Здесь Шереметев построил острог и принимал беглецов из Астрахани, спасавшихся от казачьего произвола. По сообщению И. Массы, возможно, преувеличенному, в шереметевском остроге на Балчике укрылись полторы тысячи купцов из города. Там «многие перемерли, так как среди них распространились жестокие поветрия от холода, голода и лишений». Шереметев простоял на Балчике зиму, вел переговоры с правителем Ногайской Орды Иштереком и другими мурзами, пытаясь привести их к присяге царю Василию, но не вполне преуспел и в этом.

Одновременно боярин боролся с астраханскими «ворами», вместе с которыми выступили против него терские «люди», юртовские татары, донские, волжские и терские казаки. Мятежники неоднократно подступали к острогу, «конны и пеши», с «большим и верховым нарядом» (то есть с осадной артиллерией), однако отряд Шереметева отбил нападение. Дальнейшее «стояние» под Астраханью не имело смысла, и в октябре 1607 года Шереметев получил приказ двигаться в Царицын, «в сход» с другим воеводой З. И. Сабуровым (из Саратова).

Астрахань осталась во власти восставших, там заправляли самозванец Иван-Август и воевода князь Хворостинин. Сохранилось свидетельство монахов-кармелитов, осуществлявших посольство в Персию и встречавшихся летом 1607 года с Иваном-Августом, которого они именуют братом Дмитрия. В описании миссионеров «великий князь» (Иван-Август) выглядит весьма респектабельно. Он дал кармелитам аудиенцию в шатрах, оказал им милостивое внимание и выделил три тысячи казаков для охраны. В свите «брата Дмитрия» находились персидский и папский посланники. Впрочем, власть «великого князя» над своими воинами была ограниченной. Кармелиты вспоминают, что «брат Дмитрия» намеревался пощадить «московского посла», захваченного в плен, но «ожесточенные солдаты из его войска» безжалостно его казнили. Тогда «великий князь» «посчитал благоразумным не вмешиваться в происходящее, то есть не выражать свое отношение к убийству».

Вскоре к Ивану-Августу присоединился еще один самозванец – бывший «пашенный мужик» Лаврентий, выдававший себя за сына царевича Ивана Ивановича и Елены Ивановны Шереметевой, то есть ни много ни мало – за племянника Ф. И. Шереметева. Где находился стан Лаврентия и как он делил власть с Иваном-Августом – не очень понятно, однако мнимые родичи нашли общий язык, и летом 1608 года двинулись на Москву, навстречу своей бесславной кончине.

Вернемся, однако, к событиям предыдущего года. Иван-Август после встречи с кармелитами отправился вверх по Волге. Ф. И. Шереметев, который сидел в остроге на Балчике, совершил вылазку, но не смог остановить поход значительного войска Ивана-Августа (по сообщению кармелитов – до 7 тысяч). Куда шел самозванец – не вполне ясно, возможно, он хотел оказать помощь Лжепетру и Болотникову в Туле. Однако при попытке захватить Саратов Иван-Август понес большие потери и вернулся в Астрахань. Теперь пришла очередь Шереметева двигаться вверх по Волге. 24 октября он выбил из Царицына сторонников Ивана-Августа и захватил острог. Одних мятежников перебили, других взяли в плен, иные бежали в степь. Шереметев обосновался в Царицыне, ожидая подкрепления для нового этапа борьбы с мятежной Астраханью. Неудачу астраханского похода боярина Федора Ивановича правительство царя Василия Шуйского исправило нехитрым способом: еще в мае 1607 года в царских грамотах было объявлено, что «астороханские и терские изменники, воры и богоотступники, узнав свои воровские затейные вины, нам добили челом и крест нам все целовали».

Обосновавшись в Царицыне, Шереметев возобновил переговоры с Иштереком, вновь пытаясь привлечь его на свою сторону. Однако мурза колебался между Шереметевым и самозванцами и не горел желанием «службу показать» царю Василию. Потерпела неудачу и попытка агитировать мятежную Астрахань. Ф. И. Шереметев простоял в Царицыне до лета 1608 года, когда Василий Шуйский, изнемогая в борьбе против Лжедмитрия II, приказал ему возвращаться в Москву с «понизовой ратью». Двигаясь вверх по Волге, боярин постепенно собирал эту рать, и в ноябре 1608 года он был в Казани с войском, состоявшим из дворян, стрельцов, казаков, чувашей, черемис, татар, мордвы, башкир и даже «литвин» и «немцев». Последние, очевидно, были потомками ливонских пленников, сосланных Иваном Грозным в понизовые города. Путь Шереметева по Волге был движением сквозь полыхающую мятежом территорию. «В это время, – писал С. Ф. Платонов, – „в черемисе“, по обоим берегам Волги, уже „учало оружье говорити“ и запылала во всем разгаре инородческая смута».

Борьба с мятежом в Поволжье заняла у Шереметева еще полгода. Успехи восстания были определены событиями, происходившими в Центральной России, где царь Василий оказался окружен в столице войском Лжедмитрия II.

Тушинский лагерь

Зиму 1607/1608 года Лжедмитрий II провел в Орле, куда собирались его сторонники – уцелевшие защитники Тулы и новые отряды со всех «украйн», среди которых преобладали профессиональные воины – дворяне, боевые холопы, казаки и шляхтичи. Счет мятежников шел на тысячи. Помимо прочих, прибыл к Лжедмитрию II некий «царевич Федор» с отрядом донских казаков. Но самозванец не стал церемониться с мнимым родичем и приказал его повесить.

Однако и без новых самозванцев обстановка в лагере была неспокойной. Среди шляхты, окружавшей Лжедмитрия II, возник конфликт, и князь Роман Ружинский захватил пост гетмана, изгнав прежнего военного предводителя Мацея Меховецкого. В отличие от первого самозванца второй «Дмитрий» не имел ни харизмы, ни смелости. Он был малоприятным, хвастливым и трусливым типом, злоупотреблявшим спиртным. Его авторитет среди шляхты был невысок. «Этот царик был мужик грубый, обычаев гадких, в разговоре сквернословный», – отзывался о нем участник событий шляхтич-офицер Самуил Маскевич. Но если «царик» был ничтожеством, то Ружинский показал себя умелым полководцем. Весной 1608 года войско Лжедмитрия II выступило в поход. Царская армия намеревалась разгромить самозванца под Болховом. Ею командовал брат царя, боярин и князь Дмитрий Иванович Шуйский, не отличавшийся воинскими талантами. Согласно приблизительным оценкам, численность обеих армий была примерно равной – около 13 тысяч человек. В войске Лжедмитрия II находилось значительное количество хорошо вооруженных, экипированных и обученных воинов: гусары, донские и запорожские казаки.

В Болховском сражении (30 апреля – 1 мая 1608 года) царское войско было разгромлено (впрочем, сумел отличиться и оказать успешное сопротивление воевода сторожевого полка князь И. С. Куракин). В плен попали около 5 тысяч воинов, была взята артиллерия. Не пытаясь задержаться на «украйне», остатки армии Шуйского отошли до самой Москвы, и Лжедмитрию II открылся путь к столице.

Почти не встречая сопротивления, Лжедмитрий II подступил к Москве и первоначально попытался пройти в город по Ярославской дороге у села Танинского (ныне Тайнинское). Это произошло в начале июня. Возможно, приверженцы самозванца намеревались, как и в 1605 году, проникнуть в Москву через Красное Село. Однако на Ярославской дороге у села Ростокино им преградила путь армия Василия Шуйского. Остановиться лагерем здесь у самозванца не получилось. «В Танинском бысть от московских людей утеснение на дорогах, и начата многих побивати, и с запасы к нему не пропущаху».

Потерпев неудачу, Лжедмитрий II отошел на запад и встал лагерем в селе Тушино на реке Сходне. Во время этого перехода его воинство подверглось удару царских войск на Тверской дороге, и гетману Ружинскому едва удалось спастись от разгрома.

Вскоре существование самого Тушинского лагеря оказалось под угрозой. 14 июня 1608 года царь Василий во главе армии, включавшей также Государев двор, выступил из Москвы и расположился лагерем у села Ваганьково, на реке Пресне. Оба стана разделяло расстояние примерно в 12 км. Царские войска производили внушительное впечатление, и в Тушинском лагере приступили к строительству укреплений. Князю Ружинскому удалось усыпить бдительность воевод. 25 июня он внезапно напал на царский стан. Московские войска не ожидали нападения, дрогнули и побежали. Но успех обернулся поражением: солдаты самозванца увлеклись грабежом, и по ним ударил государев полк. Бегущие и преследователи поменялись местами. Тушинцы бросились к себе в лагерь, а царские войска преследовали их до реки Ходынки, «избивая» на протяжении 15 верст.

Неудачное для обеих сторон сражение перевело противостояние в затяжную фазу. Тушинский лагерь укреплялся и копил силы. Ближе к зиме, как вспоминал шляхтич Мархоцкий,

начали мы рыть землю и устроили себе земляные дома, в земле же вырыли печи (такие жилища были не во всем удобны, ибо в них угорали). Стойла для лошадей сплели из хвороста и покрыли соломой <…> Имея множество подданных, стали мы строиться основательно, рассчитывая на суровую зиму: в окрестных селениях брали дома и ставили в обозе. Некоторые имели по две-три избы, а прежние, земляные, превратили в погреба. Посреди обоза построили царю с царицей и воеводой достойное жилище, и стал наш обоз походить на застроенный город.

Мархоцкий был прав: Тушинский лагерь по своим размерам и численности населения был вполне сопоставим со среднерусским городом. Он расположился рядом со Спас-Тушинским монастырем, где было две каменные церкви, построенные боярами Квашниными-Тушиными, у впадении реки Сходни в реку Москву, неподалеку от села Тушино.

В конце XIX – начале XX века во время строительства Московско-Виндавской железной дороги инженер В. А. Политковский собрал на месте Тушинского лагеря коллекцию из 835 предметов. Большую часть из них он приобрел у рабочих, которые вели земляные работы. При изучении этой коллекции в начале XXI века ожидаемо оказалось, что почти треть предметов составляют вооружение и конская упряжь. Это наконечники копий и стрел, боевые топоры, бердыши, фрагменты сабельных клинков, рукоятей и портупей, обломки ружейных и пистолетных замков и стволов, много снарядов для ручного огнестрельного оружия, кольчужные кольца, удила, подковы, стремена. Такое вооружение и конское снаряжение были характерны для поместной конницы и казаков, а также для русской пехоты – стрельцов. Присутствуют здесь вещи, бывшие в употреблении у польско-литовского воинства. Есть в коллекции бытовые предметы и инструменты (даже косы и серпы), монеты, наперстный и нательный кресты, иконки-подвески. Особый интерес представляют фрагменты красных изразцов, среди которых были изразцы с изображениями двуглавых орлов. Можно предположить, что они украшали так называемый царский дворец Лжедмитрия II, который был деревянным.

Довольно быстро Тушинский лагерь приобрел значение альтернативной столицы. Крупным успехом Лжедмитрия II стало бегство в Тушино чинов московского двора. Через месяц после битвы на Ходынке один за другим «отъехали» к самозванцу два стольника – князья Д. Т. Трубецкой и Д. М. Черкасский. Оба представляли аристократические фамилии, а Черкасский к тому же был царским родичем, племянником второй супруги Ивана Грозного Марии Темрюковны. Князья были молоды – 20 лет с небольшим, но это не помешало «царику» дать им титул «бояр». Вслед за ними последовали и другие члены «двора»: князь А. Ю. Сицкий, князья И. П. и С. П. Засекины, М. М. Бутурлин, двоюродный брат Д. Т. Трубецкого Ю. Н. Трубецкой, несколько Салтыковых и Плещеевых, князь Ф. П. Барятинский, князья Мосальские и другие. В основном это были люди молодые либо представители младших ветвей знатных родов. При московском дворе им было трудно пробиться, они шли на риск, надеясь возвыситься при самозванце. Беглые аристократы составили Боярскую думу и «двор» Лжедмитрия II. Их мотивы были циничны, а верность сомнительна.

В Тушине обосновались несколько дьяков (в том числе думные дьяки Б. И. Сутупов и И. Т. Грамотин), подьячие. Они составили аппарат управления – приказы. Был здесь, помимо прочего, Казачий приказ во главе с атаманом И. М. Заруцким. В Москве такого органа управления не было – административная практика приноравливалась к тушинским реалиям.

Многие служилые люди перебегали от самозванца к Шуйскому и обратно, получая за новые измены все новые и новые пожалования. Современники именовали их перелетами. По словам Авраамия Палицына, бывало и так, что днем дворяне пировали в «царствующем граде», а «по веселии» одни отправлялись в царские палаты, а другие – «в тушинские таборы (табор – лагерь. – С. Ш.) перескакаху». Нравственное падение современников, которые «царем же играху яко детищем» и совершали многочисленные клятвопреступления, ужасало Авраамия.

Во времена Лжепетра многие дворяне выбирали мучительную смерть, но отказывались присягнуть самозванцу. К Лжедмитрию II, напротив, бежали даже представители аристократии. Вряд ли Тушинский вор (такое прозвание Лжедмитрий II получил от своего стана в селе Тушино) в своей роли был убедительнее «Петрушки». Скорее всего, за год произошло разочарование в царе Василии Шуйском. Верность дворян подверглась серьезному испытанию. Как и Годунов, Шуйский терпел неудачи, а его держава – бедствия. Сомнения раскалывали правительственный лагерь, кризис ширился, линия разлома уже проходила не по социальному или географическому принципу, а хаотично, даже разбивая семьи. Известны случаи, когда родные братья оказывались по разные стороны, например, воеводы князья Федор и Яков Петровичи Барятинские. Первый перешел к Лжедмитрию II и управлял от его имени Ярославлем, а второй был воеводой Василия Шуйского.

Серьезному испытанию подвергся институт присяги («крестного целования»). Постоянные «измены» («перелеты») в последний период Смуты сделались для многих дворян привычной стратегией поведения. Так, о князе Б. К. Мещерском его двоюродный брат отзывался следующим образом:

Князь Богдан был в измене у вора во Пскове, отъехал от нас из Орешка, изменил и крест целовал на Ивангород, вору, а преж того, государи, тот князь Богдан изменил, с Москвы отъехал к вору в таборы, и от вора отъехал к королю в Литву, и из Литвы к Москве, и нынеча, государи, тот князь Богдан приехал изо Пскова к вам, великим боярам, в Новгород.

Получается, что князь Б. К. Мещерский с 1608 по 1613 год сменил подданство пять раз. Но если для одних дворян постоянные измены стали нормой, то другие видели в этом причину Смуты: «От таких де перелетов царьства погибают и наша кровь льетца, перелетывели де в таборы, да в Литву, а наша де кровь лилась…»

Впрочем, не только дворяне изменяли присяге и бежали от Шуйского к Тушинскому вору и обратно. Весной 1609 года три московских пушкаря били челом гетману Я. П. Сапеге и просили жалованья, плачась о том, что бежали из Москвы, «пометав свои жены и дети, и все животы свои».

Постепенно обрастая служилыми людьми, Тушинский лагерь приобретал и другие признаки легитимного центра власти. Их происхождение, впрочем, было сомнительным, однако внешние функции от этого не страдали. Большим успехом Лжедмитрия II стало появление в Тушинском лагере Марины Мнишек.

После переворота 17 мая 1606 года вдова первого самозванца вместе с отцом и частью свиты была сослана в Ярославль. Знатная родня Мнишеков не забывала о сендомирском воеводе и ее дочери. Беспокоились о своих родственниках, томившихся в русском плену, и другие польские аристократы. Вопрос об освобождении пленных долго обсуждался на русско-польских переговорах, пока, наконец, Василий Шуйский не согласился отпустить их на родину. Эта договоренность стала частью русско-польского договора о перемирии сроком почти на 4 года, заключенного 17 июня 1608 года. Тот же договор содержал статью, прямо относящуюся к Марине Мнишек и ее отцу. Правительство царя Василия попыталось обезопасить себя от их участия в русской Смуте. Договор предписывал Юрию Мнишеку

того человека, который <…> называетсе князем Дмитром Ивановичем в убитого место, который был на Московском государстве, зятем собе не называть, и дочки своее Марыны за него не давать…

Под таким запретом отец и дочь были отпущены из Москвы со своей свитой и охраной под начальством боярина и князя В. Т. Долгорукова. Вместе с ними ехали и польские послы, заключившие мирный договор. Боярин Долгоруков отнесся к своему поручению без должного внимания. Не доехав до литовского рубежа, отправил бывших пленников дальше в сопровождении приставов и охраны.

Между тем Лжедмитрий II, узнав о выезде Марины из Московского царства, начал рассылать грамоты по западным «украйнам», призывая задержать послов и других «литовских людей». В свою очередь, Ю. Мнишек и послы сами искали встречи с порученцами самозванца. В смоленских лесах посольская свита и шляхта Мнишеков напали на русскую охрану, и дворяне разбежались. Поляки оказались предоставлены самим себе и в итоге вышли на отправленного на их поиски полковника Александра Зборовского.

Впрочем, Марина далеко не сразу согласилась играть роль царицы при Лжедмитрии II. Гораздо более, чем участие в самозванческой интриге, ее беспокоили собственный моральный облик и статус. Широко распространена версия о том, что для успокоения совести Марина вступила со вторым самозванцем в брак, тайно совершенный по католическому обряду. Официальное «воссоединение семьи» произошло 10 сентября 1608 года. С этого времени «царица Марина Юрьевна» стала частью политического маскарада в Тушинском лагере. Вскоре Ю. Мнишек покинул дочь, и она осталась с небольшой свитой из поляков, а Лжедмитрий II организовал при ней «двор» из русских дворян.

Другой крупной фигурой в Тушине был «патриарх». Им стал против своей воли Филарет Романов, поставленный Лжедмитрием I в сан Ростовского митрополита. Это была древняя и знаменитая, но не самая крупная из митрополий. После низложения с престола патриарха Игнатия Филарет Романов считался одним из претендентов на патриаршество, но царь Василий предпочел казанского митрополита Гермогена – видимо, опасаясь амбиций бывшего товарища по Думе.

В октябре 1608 года один из тушинских отрядов захватил Ростов. Митрополит Филарет заперся со многими ищущими спасения в соборном храме, но сторонники самозванца ворвались туда и начали убивать. Тушинцы «Ростов весь выжгли, а людей посекли, и с митрополита с Филарета сан сняли и поругалися ему, посадя де на возок с женкою, да в полки свезли». Филарета привезли в лагерь самозванца, где он согласился играть роль патриарха. Положение владыки было двойственным, а его московский визави Гермоген публично объявил Филарета пленником, утверждая, что тот содержится в Тушине «нужею», и призывая молиться за него.

В историографии и популярных сочинениях Филарету и другим Романовым приписывают многие прегрешения. Филарет Никитич, как называли его современники, был выдающимся историческим лицом, крупным политическим деятелем. Полагаю, что в адвокатах он не нуждается. В Тушине состоялась очередная сделка, и Филарет принял ее условия. Если бы Ростовский митрополит сопротивлялся навязанной ему роли, возможно, он был бы убит, как был убит тушинцами тверской архиепископ Феоктист. Но Филарет не сопротивлялся. Хоть и под давлением, он принял условия игры, прекрасно понимая ничтожность «царика» и пагубность идеи тушинской столицы. Каковы были намерения Филарета Никитича, можно только догадываться.

Набег Лисовского

Тушинский лагерь пополнялся не только русскими, но также казаками, поляками и литовцами. Одним из наиболее выдающихся полководцев самозванческой армии был Александр Юзеф Лисовский, всего лишь полковник, но командир знаменитого отряда «лисовчиков». Биографии этого героя Смуты и истории «лисовчиков» посвящена недавно опубликованная книга Александра Зорина (2017).

Что за воины в высоких, свисающих с головы шапках, в плащах с широкими воротниками, облегающих многоцветное платье, желтых подкованных сапогах, на конях, как ветер легких <…> Лик их марсов, головы и бороды обриты, отпущены лишь чуб и усы. Оружие их – кривая сабля, лук и колчан, рушница висит за плечами, да в руке длинная рогатина. <…> Сей солдат обошел всю Россию от моря Ледовитого до Каспийского, от гор Уральских до Днестра, прошел Финляндию, Венгрию, Силезию, Моравию и Чехию <…> пересел Альпы и заглянул в Италию, дважды переправился через Рейн, побывал в Лотарингии, Шампани, Пикардии, поразил своим явлением Париж – это лисовчик, гражданин мира, имя коего в семнадцатом веке ведомо всем было, —

восхищался польский историк граф Маврикий Дзедушицкий.

Пылкий литератор, однако, опустил то обстоятельство, что лисовчик «обошел» всю Россию не просто так. Везде, где появлялся, он грабил, насиловал и убивал. Поэтому отзыв современника Авраамия Палицына гораздо ближе к реальной жизни. «Беззаконный же Лисовский, – писал келарь, – совашеся сюду и сюду, како бы что зло сотворити».

Лисовский воевал с юности, отличаясь буйным характером и лидерскими качествами. В 1604 году он возглавил недовольных в коронной армии Речи Посполитой и был объявлен вне закона. Затем примкнул к шляхетскому «рокошу» (мятежу) Н. Зебжидовского против короля (1606). Когда мятежники были разбиты, Лисовский с двумя сотнями казаков бежал «на Русь» (то есть в восточные окраины Речи Посполитой) и занялся грабежом. Вскоре перед ними открылось новое поприще – участие в русской Смуте.

Полковник прибыл со своим отрядом на службу ко второму самозванцу в сентябре 1607 года, а возможно, и раньше. Он быстро выдвинулся и приобрел славу храброго командира. Полк Лисовского увеличивался, служить под его командой было честью. Едва ли не большую часть «лисовчиков» составляли русские «воры». Так, в апреле 1609 года сам Лжедмитрий II направил к Лисовскому на службу арзамасца сына боярского Феодосия Плешкова.

Весной 1608 года из лагеря Лжедмитрия II Лисовского отправили в Рязанскую землю, в помощь местным мятежникам. Его рейд ознаменовался большим успехом, который, однако, не удалось развить. Поначалу полковник пришел в Михайлов, где стал «сбираться с тутошними ворами». Увеличив свой отряд бывшими участниками движения Болотникова, Лисовский двинулся к Москве. Быстрым набегом он захватил каменную крепость в Зарайске. Против Лисовского направились из Переяславля-Рязанского воеводы Захарий Петрович Ляпунов, брат Прокопия, и князь И. А. Хованский. Под их командованием были рязанские дворяне и армазасцы, численностью около трех сотен. Согласно «Новому летописцу», Ляпунов «спьяну пришел под Зарайский город не в боевом порядке». Лисовский выступил навстречу, наголову разбил войско Ляпунова и многих взял в плен.

Далее летописец сообщает странную подробность о действиях Лисовского: он якобы повелел насыпать над братской могилой курган – «для своей славы». Это сообщение выглядит крайне сомнительно, а между тем курган в Зарайске существует и известен, по крайней мере, с XIX столетия. Признать версию «Нового летописца» невозможно: Лисовский не мог терять драгоценное время на возведение земляных насыпей неясного предназначения. Может быть, курган – дело рук местных жителей? Но к началу XVII века славянская традиция насыпать курганы была давно забыта. Тогда кто, когда и почему насыпал курган, с которым связано предание о братской могиле рязанцев и арзамасцев? Обращение к необычным казусам в истории русского погребального обряда убеждает в достоверности легенды. Иногда над братскими могилами павших воинов или жертв массовых казней возводилась насыпь наподобие кургана. Например, такой курган был возведен на могиле солдат, погибших в Полтавской битве.

Вернемся, однако, к Лисовскому. Он двинулся в Коломну, которую «взял приступом». В плен к удалому полковнику попали коломенский епископ Иосиф и боярин князь В. Т. Долгоруков. Далее путь Лисовского лежал на Москву. На реке Москве, в местечке, именуемом Медвежий Брод, путь Лисовскому преградили царские воеводы князья Иван Семенович Куракин и Борис Михайлович Лыков. Оба прежде не раз отличились на поле боя. Куракин и Лыков оказались на высоте: 28 июня 1608 года они напали на отряд Лисовского, разбили его, освободили епископа Иосифа, боярина Долгорукова, протопопа зарайского собора, взяли многих «языков» и захватили богатую добычу – «наряд», «козны денежныя и запасу вин фрянчюских многое множество поимали». После этой победы Коломна целовала крест царю Василию, а воеводы возвратились в Москву.

Но Лисовский не пал духом. Он вернулся с остатками «лисовчиков» на Рязанщину, затем двинулся на северо-восток и прошел через Владимирскую и Нижегородскую земли, собирая все новых мятежников. Собрав до 600 человек бывших «болотников» и служилых людей из «украинных» городов, Лисовский вышел к Переяславлю-Залесскому, а оттуда двинулся к Троице-Сергиеву монастырю. Царь отправил ему навстречу отряд, но Лисовский был уже в стане Тушинского вора…

Разорение Замосковья

Вслед за Лисовским в Тушино прибыли один за другим несколько крупных воинских подразделений из инфляндской армии гетмана Я. К. Ходкевича, воевавшей против шведов в Прибалтике. Из-за неуплаты жалованья в войске Ходкевича начался мятеж, солдаты захватили королевские имения в Белоруссии и грабили их. Опасаясь расплаты за содеянное, летом 1608 года они стали перебираться в Тушинский лагерь. Крупнейший из отрядов возглавлял полковник Ян Петр Сапега, под командой которого состояли 1700 человек.

Сапега и другие инфляндцы потеснили в Тушине местных «ветеранов», и сапежинцев уравняли в правах с другими наемниками. В результате в командовании армией самозванца сложился триумвират из гетмана Р. Ружинского, атамана И. М. Заруцкого и полковника (затем – гетмана) Я. Сапеги.

Воинство Тушинского вора стремилось распространить его власть на центральные и северные уезды, преследуя две цели. Первая состояла в том, чтобы обеспечить войско продовольствием и фуражом. На практике это превратилось в жуткий грабеж. Вторая цель – перекрыть дороги, ведущие в Москву. Полностью отрезать Москву от снабжения и даже окружить ее тушинцам не удалось. Коломна сохраняла верность Василию Шуйскому и обеспечивала функционирование дороги в Рязанскую землю, где твердо стояли за царя. Иногда тушинцам удавалось перекрыть эту дорогу и даже на короткое время захватывать Коломну, однако вскоре правительственные войска восстанавливали прежнее положение.

В Замосковье и на север смута пришла осенью 1608 года, и эти события имели катастрофические последствия для местного населения. Плотно заселенные богатые города и уезды центра и Русского Севера подверглись жестокому разграблению.

Шляхтич Н. Мархоцкий, обретавшийся в Тушинском лагере, бесхитростно повествует, как награбленное поступало в армию самозванца.

Со временем мы разделили послушные нам волости на приставства. <…> С волостей, разделенных на приставства, везли нам воистину все, что только душа пожелает, и все было превосходным. Подвод приходило на каждую роту до полутора тысяч.

Вот как в русских документах того времени отражен механизм осуществления поборов:

Присланы из полков[24] два сына боярские Козма Кадников, а другого имени не упомнит, и чли при всем народе, а писана к мирским людям ко всей земле, на Вологде, грамота <…> велено собрати с Вологды с посада и со всего Вологодского уезда, и со архиепископских и со всяких монастырских земель, с сохи[25] по осми лошадей (с санями, и с веретеи, и с рогожами), да по осми человек с сохи, а те лошади и люди велено порожними гнать в полки. Да в той же грамоте написано: велено собрати с Вологды же с посада и со всего Вологодского уезда, с выти[26] со всякие столового всякого запасу; с выти по чети[27] муки ржаной, по чети муки пшеничной, по чети круп гречневых, по чети круп овсяных, по чети толокна, по чети сухарей, по осмине гороху, по два хлеба белых, по два ржаных, да по туше по яловице большой, да по туше барана, да по два полти свинины свежей, да по две ветчины, да по лебедю, да по два гуся, по два утят, по пяти кур, по пяти ососов (молочных поросят. – С. Ш.), по два зайца, по два сыра сметанных, по ведру масла коровья, по ведру масла конопляного, по ведру рыжиков, по ведру груздей, по ведру огурцов, по сотне редек, по сотне моркови, по чети репы, по бочке капусты, по бочке рыбы, по сотне луковиц, по сотне чесноку, по осмине снедков, по пуду икры черной, да по осетру по яловцу, да по пуду красной рыбы, да питей по ведру вина, по пуду меда, по чети солоду, по чети хмелю <…> А по другой грамоте велено другому сыну боярскому на Вологде же, переписать у торговых людей, которые торгуют рыбою, рыбу всякую и рыбных ловцов и ловли рыбные всякие. А ловити велено свежую рыбу ловцом на него, который ся называет князем Дмитрием, пять дней и пять ночей, а шестой день велено ловить на дворецкого его, на князя Семена Звенигородского <…> И как те обе грамоты в народе прочли и вологжане против тех грамот ничего не сказали, а иные многие заплакали, а говорят де тихонько друг с другом: хоти де мы ему и крест целовали, а токоб де в Троице славимой милосердный Бог праведный свой гнев отвратил и дал бы победу и одоление на враги креста Христова государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Руси.

Вологодцы проливали запоздалые слезы раскаяния: на сторону Лжедмитрия II они перешли добровольно и 5 ноября 1608 года принесли ему присягу. Руководили обрядом крестного целования местные власти – воевода Н. М. Пушкин и дьяк Р. Воронов. Большинство городов Замосковья и северных уездов присягнули самозванцу осенью 1608 года (Переяславль-Залесский, Юрьев-Польской, Александрова слобода, Суздаль, Владимир, Ярославль, Романов, Углич, Устюжна Железопольская, Пошехонье, Кострома, Тотьма и другие). Распространение власти Лжедмитрия II на севере остановилось в Вологде и Пошехонье: Белоозеро и Великий Устюг хранили верность Василию Шуйскому.

Самозванца признали восточные и южные территории (Муром, Касимов, Кадом, Шацк, Арзамас, Алатырь, Гороховец, Павлово). Вслед за ними заполыхало все Среднее Поволжье – марийские, мордовские и татарские земли, где «воровали» «сборные многие люди, тех городов дети боярские и стрельцы, и мордва и бортники[28] и горная чуваша и черемиса».

В Замосковье сторонники Лжедмитрия II взяли лишь немногие города. Известно о штурме Ростова, Шуи и Кинешмы. Сражения сопровождались избиением верных царю Василию дворян и грабежами.

Подводя печальный итог этим событиям, «Новый летописец» отмечает:

Грехов ради наших, все города Московского государства от Москвы отступили. Немногие же города стояли в твердости: Казань, и Великий Новгород, и Смоленск, и Нижний, и Переславль Рязанский, Коломна, царство Сибирское – только эти города стояли в твердости, а другие все прельстились на дьявольскую прелесть.

Обращает на себя внимание то, что Василию Шуйскому остались верны крупнейшие центры земель и областей. Лжедмитрию II целовали крест в основном уездные города (исключения – Ярославль, Кострома и Псков). Возможно, это объясняется тем, что крупные городовые дворянские корпорации тянулись к Москве, а уездная служилая мелкота – к «вору». Источники не раз сообщают, что в замосковных городах «лучшие люди» бежали от самозванца или целовали крест «неволею». Впрочем, как уже говорилось выше, границы между «лучшими» и «меньшими» среди дворянства провести трудно, сословие было переплетено множеством различных связей.

Занимаясь грабежами под видом сбора налогов и «кормов», военные отряды самозванца даже дрались друг с другом за территории. Так, в Угличе столкнулись сапежинцы и посланцы Лжедмитрия II. Пан Очаковский, посланный туда Сапегой, накинулся на «государева» сборщика князя Волконского, бил его и «хотел убити до смерти». Попав между этими жерновами, простые люди стонали. «Приезжают к нам ратные люди литовские, и татары, и русские люди, бьют нас и мучат и животы грабят. Пожалуй нас, сирот твоих, вели нам дать приставов!» – взывали к Лжедмитрию II крестьяне. В декабре 1608 года в центральных и северных уездах, где происходили самые жестокие грабежи, власть Тушинского вора заколебалась.

Осада Троице-Сергиева монастыря

В сентябре 1608 года Ян Сапега с крупным отрядом двинулся из Тушинского лагеря к Троице-Сергиеву монастырю. Он планировал захватить обитель, поживиться ее богатствами и сделать Троицу центром своей власти в Замосковье. Царь Василий Шуйский послал навстречу ему войско во главе с братом, князем Иваном Ивановичем. Сражение произошло у деревни Рахманцево, и московские отряды были разбиты. «Новый летописец» сообщает, что после боя воеводы вернулись в Москву «с небольшим отрядом», а большая часть уцелевших разошлась по домам.

23 сентября войско Сапеги появилось под стенами Троице-Сергиева монастыря. Началась длительная осада, ставшая одной из героических страниц в истории Смутного времени. Эти события подробно описаны келарем Авраамием Палицыным, составившим «Сказание», посвященное троицкой осаде. Авраамий, хотя и не находился в то время в монастыре, черпал сведения из уст непосредственных участников событий.

Помимо сапежинцев, под стенами монастыря также были «лисовчики» во главе с самим полковником. После того как значительная часть сапежинцев отправилась из-под Троицы грабить Замосковье и Русский Север, численность осаждавших составила 12–13 тысяч человек. Впрочем, это число не было постоянным: к осаждавшим подходили все новые отряды, другие же из-под Троицы отправлялись в замосковные города (например, сам Лисовский совершил поход на Кострому). Троицкий лагерь стал опорным центром для отрядов, грабивших и убивавших во имя «царя Дмитрия». Под монастырем были поставлены укрепления – «туры», выставлена артиллерия (у осаждавших было 63 орудия). Огромная осадная пищаль «Тещера» была поставлена на горе Волокуше, однако пробить из нее стены монастыря не удалось. Нападавшие чередовали артиллерийские обстрелы с приступами, но встречали твердое сопротивление. Один из самых жестоких обстрелов произошел 8 ноября. Во время церковной службы ядра влетели в Троицкий собор, одно из них пробило южные двери (след от ядра виден на них и сейчас), другое ударило в колокол и, отскочив от него, влетело в алтарное окно, повредило иконостас и ранило священника. Иноку Корнилию ядром оторвало ногу, неизвестной инокине – руку. Оба вскоре скончались.

Армия Сапеги и Лисовского, как и все воинство Лжедмитрия II, имела пестрый национальный состав. Здесь были поляки, литовцы, татары, немцы, донские, запорожские и «украинные» казаки и большое число русских сторонников самозванца. Сложно сказать точно, но, скорее всего, большинство из осаждавших Троицу были православными.

В осажденном монастыре собралось до двух с половиной тысяч дворян, стрельцов, казаков и монахов, способных держать в руках оружие. Помимо них, там находились крестьяне окрестных селений со своими семьями и монастырские слуги: «и толика теснота бысть во обители, яко не бе места праздна, – пишет Авраамий Палицын, – и жены чада рождаху пред всеми человеки. И не бе никому с срамотою своею нигде же съкрытися».

Во главе осажденного войска стояли окольничий князь Григорий Борисович Роща Долгоруков и Алексей Иванович Голохвастов. Воинов благословляли и укрепляли архимандрит Иосиф и монастырские власти («соборные старцы»). Воеводы расставили людей по стенам и башням, определили место для артиллерии и назначили при ней командиров, выделили отряды для вылазок[29]. Организация обороны сопровождалась принесением присяги на раке святого Сергия Радонежского. Духовное единение осажденных сыграло важнейшую роль в «крепкостоятельстве» обители. На протяжении всей осады осажденные неоднократно видели чудесные знамения, укреплявшие их веру и мужество. Чаще всего защитникам обители являлся ее основатель преподобный Сергий Радонежский, покровитель и заступник русских людей в годы тяжких испытаний. Враги монастыря также были свидетелями пугавших их явлений. Казак Иван Рязанец, перебежчик из лагеря Сапеги и Лисовского, рассказал, что казаки и литовцы видели двух старцев, по образу похожих на чудотворцев Сергия и Никона, кропивших стены обители святой водой и грозивших осаждавшим. В них пытались стрелять из луков и ружей, но стрелы и пули отлетали обратно и ранили тех, кто стрелял.

Наряду со служилыми людьми активное участие в обороне приняли монахи. Одни сражались на стенах и ходили на вылазки, некоторые даже начальствовали над воинскими отрядами, другие готовили пищу для ратных людей, третьи молились и укрепляли воинский дух в осажденных.

Сапега и Лисовский рассчитывали захватить монастырь с ходу или быстро заставить его капитулировать, но натолкнулись на упорное сопротивление и приступили к долговременной осаде, распорядившись сделать подкоп под монастырские стены, чтобы можно было проникнуть внутрь. В ночь на 1 ноября сапежинцы попытались штурмовать монастырь, но были отбиты и понесли тяжелые потери. 9 ноября осажденные сделали вылазку и в жестоком бою уничтожили вражеские укрепления, взорвали подкоп и захватили несколько пушек. Отличился в «деле» отряд старца Нифонта Змеева, состоявший из 30 монахов и 200 воинов. 10 ноября была предпринята вылазка против подкопа, однако «троицкие сидельцы» попали в засаду и потеряли большое число людей (190 человек). 11 ноября произошел еще один жестокий бой при новой атаке осажденных на подкоп. Подкоп взорвали монастырские крестьяне Никон Шилов и Слота, погибшие при взрыве. Победа далась дорогой ценой: 174 защитника монастыря были убиты и 66 ранены. Погибли головы Иван Внуков и Иван Еспов, троицкие слуги Даниил Селевин и Меркурий Айгустов.

Новые ожесточенные бои развернулись в декабре. «Выпись вылазкам», составленная в монастыре, свидетельствует:

Декабря в 7 день была вылазка на Воловино.

Декабря в 9 день посылали для дров и драка была.

Декабря в 18 день была вылазка и языка взял Михаил Павлов.

Декабря в 19 день была вылазка и коширянина Силу ранили.

Декабря в 20 была вылазка в Каличьи ворота.

Декабря в 23 день была вылазка, и Леонтия Смирного ранили.

Декабря в 26 день ходили на рощу, на туры, и Федора Карцова ранили.

Декабря в 29 день взяли сено, и Степан Лешуков мужика взял.

По сведениям дневника Сапеги, только за три декабрьских дня были убиты 325 защитников монастыря. Тяжело раненных в боях и на вылазках ратных людей архимандрит Иоасаф и другие троицкие власти постригали в монахи и причащали.

Динамика боевых столкновений, согласно «Выписи вылазкам», в период с октября 1608 года по февраль 1609‐го такова:

Силы «троицких сидельцев» постепенно таяли, а помощи не было. Сапежинцы начали охоту на тех, кто выходил за водой (в обители замерз водопровод) и дровами, и положение осажденных резко ухудшилось. Внутри монастыря сожгли большинство деревянных построек, забили весь скот и многих боевых лошадей. С наступлением зимы начались повальные болезни от голода и холода. Самой страшной напастью оказалась цинга, при которой отнимались ноги.

Далеко не все защитники монастыря оказались способны выдержать жестокие испытания, некоторые бежали в стан неприятеля. Начались конфликты между начальствующими, посыпались взаимные обвинения в измене. По приказу князя Долгорукова был схвачен монастырский казначей Иосиф Девочкин. Воевода велел его пытать, что вызвало возмущение архимандрита и братии. Долгоруков писал в Москву Авраамию Палицыну, что монахи «после Осифова дела всякую смуту начали и мир возмутили». За казначея вступились архимандрит Иоасаф и королева старица Марфа Владимировна, племянница Ивана Грозного. Когда же казначей скончался, его с честью погребли в обители. Однако часть монастырской братии приняла сторону князя Григория. Вражда установилась также между Долгоруковым и вторым воеводой, Голохвастовым, страдавшим от цинги. «Смуты, государь, у нас творятся великие», – писал старец Симеон келарю Авраамию Палицыну в Москву, заключая этим свой рассказ о том, что в обители «миром всем неведомо про што» убили некоего Митю…

Не только в измене, но и в несправедливости обвиняли друг друга «троицкие сидельцы». Стрельцы и монастырские слуги жаловались царю Василию, что не получают достаточно «корма», монастырские власти, в свою очередь, обвиняли их в жадности и непослушании. Тяжко было раненым, которые не получали должного ухода и питания. «А иные, государь, мы, холопи твои, лежим ранены, а от лечения и на зелье дати нечево ж», – жаловались они государю. Более-менее справедливое распределение припасов ввел в осажденной обители только воевода Давыд Васильевич Жеребцов, прорвавшийся в монастырь уже в конце осады и взявший на себя заботу об обеспечении нуждающихся. По его распоряжению больным и раненым стали давать «на всяк день: из хлебни мяхкой хлеб, да ис поварни шти да каша брацкая, а из келарские по звену рыбы на день человеку». Однако к тому времени большинство защитников монастыря уже умерли от ран, болезней и истощения.

Об измене (мнимой или реальной) сообщает и письмо несчастной царевны Ксении Годуновой, в иночестве Ольги, находившейся вместе с другими монахинями в осаде, адресованное ее тетке княгине Домне Ноготковой:

И я у Живоначалные Троицы в осаде, марта по 29 день, в своих бедах чуть жива, конечно (смертельно. – С. Ш.) болна; и впредь, государыня, никако не чаем себе живота, с часу на час ожидаем смерти, потому что у нас в осаде шатость и измена великая. Да у нас же, за грех за наш, моровая поветрея: всяких людей изняли скорби великия смертныя, на всякий день хоронят мертвых человек по двадцати и по тридцати и болши; а которые людя посяместо ходят, и те собою не владеют, все обезножили.

Зимой цинга ежедневно уносила по 10 человек, весной – 20–30, а в мае число смертей доходило до 100. Люди умирали в страшных мучениях, «распухневаху от ног даже и до главы; и зубы тем исторгахуся…» Осажденным было некуда деваться: «…внеюду – мечь, внутрь же юду – смерть. И не ведуще же, что сотворити: или мертвых погребати, или стен градских соблюдати…»

В мае 1609 года из монастыря перебежал в лагерь Сапеги крестьянин Иван Дмитриев. Его «роспросные речи» являются ярким свидетельством не только катастрофического положения осажденных, но и их стойкости, несмотря на потери, болезни и внутренние конфликты:

А дума и мысль у воевод, которые сидят в монастыре: кому Москва здастся – тому и монастырь, а на вылоску не выходят часто для тово, что все больны, а болезнь цынга, а ничем собе ноги нихто не емлет. А воевода Олексей Голохвастов неможет – ноги у нево отнелися цынгою. А из дворян многож неможет, и стригутца в чернецы и помирают, а хто имянем и того не ведает <…> А стрельцов нету и двадцати, и те все не могут. А воинских людей боярских сто з два. А казаков, которые пришли с Сухим Останковым, и тех осталось всего сорок, а те все померли <…> А пороху и запасу, сказывают много (слышал своеи братьи), а сам про все подлинно не ведает <…> А мор великой: на худой день похоронят человек пятьдесят, а на иной – положат и сто. А лошади де мрут же, потому что сена нету. А старых братьев осталось всево братов сорок, а те все померли.

Письмо из осажденного монастыря Соломониды Ржевской, служительницы старицы Ольги, сообщает, что к июлю 1609 года мор утих, а в живых осталось не более трети осажденных. Всего же за время осады в боях, от ран и своей смертью умерли, согласно Авраамию Палицыну, 2125 человек, «кроме женска полу и недорослей и маломощных и старых».

Обессилевшие защитники обители представлялись Сапеге легкой добычей. В конце июня 1609 года он собрал около 3 тысяч солдат и до 5 тысяч даточных людей, и предпринял штурм монастыря. Но троицкие пушкари умелыми выстрелами расстроили ряды нападавших. Сапежинцы понесли большие потери во время штурма и последовавшей за ним вылазки осажденных. Даточные люди, да и многие дворяне, служившие в войске Сапеги, разбежались, видя в этом поражении небесное наказание нечестивцам, посягнувшим на святыню. Разъяренный гетман, пополнив свое войско до 12 тысяч, ночью 28 июля бросил эту громаду людей на монастырские стены. Казалось, гибель монастыря неминуема, но осажденных спасло чудо: в темноте отряды тушинцев смешались, возникла неразбериха, и, приняв своих за врагов, иноземцы бросились на русских. Под стенами монастыря развернулась кровавая сеча, атака захлебнулась, а войско Сапеги понесло большие потери.

«Мы рассчитывали вместе с Сапегой, а значит с большими силами, пойти на Скопина, но вместо этого только потеряли людей, загубив их на штурмах», – вспоминали участники осады. Защитники обители, напротив, усмотрели в этом яркое свидетельство того, что Господь помогает верным в борьбе против иноземцев и «воров». Вдохновленные успехом, они совершили успешную вылазку и захватили стадо лошадей и коров, принадлежавшее сапежинцам.

В октябре 1609 года на помощь Троице-Сергиеву монастырю прибыл воевода Д. В. Жеребцов с отрядом в 300–400 человек, посланный князем М. В. Скопиным-Шуйским, двигавшимся во главе большой армии на помощь Троице и Москве. Прибытие Жеребцова возобновило старые конфликты, но воевода сумел завоевать авторитет и взял в свои руки управление не только военными, но и хозяйственными делами. Он добился справедливого распределения продуктов из монастырской казны. Князь Г. Б. Долгоруков с горя запил и уступил Жеребцову лидерство. Тогда же Сапега возобновил атаки на монастырь, но вновь потерпел неудачу.

В начале января 1610 года войско защитников монастыря пополнилось отрядом в 500 ратников воеводы Григория Леонтьевича Валуева. Воеводы «втопташа» неприятеля в «таборы»

и станищя их около табор зажгоша. И милостию пребезначальной Троица литовских людей многих побили и языки поимали <…> На польских же и литовских людей и руских изменников тогда страх велик нападе и в недоумении быша…

Это были последние дни обороны. Тушинский лагерь распался, а Скопин-Шуйский уже стоял в Александровой слободе. 12 января Сапега снял осаду и отступил в Дмитров. Вскоре он был разбит князем И. С. Куракиным и ушел с небольшими силами в Волок Ламский, потеряв большую часть награбленного добра.

Смута на северо-западе

В июле 1608 года из Тушинского лагеря на северо-запад выступил отряд воеводы Ф. М. Плещеева. 12 июля он привел к присяге Великие Луки, Невель и Заволочье. Вскоре «смутились» и псковские пригороды[30] Себеж, Опочка, Остров и Изборск. Псковский воевода П. Н. Шереметев не смог дать отпор сторонникам самозванца. Он просил о помощи соседний Новгород, откуда выслали небольшой отряд новгородских детей боярских и шведов («немцов»). Присутствие «немцов» напугало псковичей, и сторонники Лжедмитрия II ловко воспользовались этими страхами, возбуждая горожан на восстание. 1 сентября псковичи «подобно бури всколебашеся», и на следующий день впустили в город отряд Плещеева. Шереметев был арестован, а затем убит. Во время мятежа епископ Геннадий «умер от горя». Плещеев привел Псков к присяге Лжедмитрию II и возглавил местную власть. Новгородцы, посланные против тушинцев, разделились: часть из них вернулась в город, другие, в основном казаки, пришли в мятежный Псков.

Псковская летопись свидетельствует, что Плещеев освободил из тюрем 400 человек «и болши» «детей боярских северских городов и всяких людей», сражавшихся под знаменами Болотникова и Лжепетра.

В 1609 году Плещеева сменил другой воевода самозванца, тушинский боярин князь Александр Федорович Жировой-Засекин. Большую роль в управлении городом играли опытный администратор дьяк Иван Леонтьевич Луговский (Лговский, Льговский) и общегородской совет. Псков твердо держался стороны «вора», здесь казнили и пытали дворян, которые симпатизировали Василию Шуйскому. В 1608–1609 годах в городе велась чеканка монеты с именем «царя Дмитрия». Псковские серебряные копейки обладали повышенной весовой нормой (0,72 г) по сравнению с копейками Лжедмитрия I (0,68 г). Таким образом, город имел большое значение для самозванца.

Летом 1609 года в Пскове произошли бурные события. Стрельцы «самовольством» казнили крупного торговца, гостя Алексея Хозина, и против них поднялись «всякие люди, большие и меньшие». Стрельцов изгнали из Пскова, их лидера Тимошку и каких-то «кликунов» побили камнями, а десять человек обезглавили и кинули в ров. Но несмотря на междоусобицу, Псков остался верен Лжедмитрию II. Большую опасность для Пскова представлял соседний Новгород, стоявший за царя Василия, однако и там обстановка была неспокойной.

Новгородцы были известны своими симпатиями к Василию Шуйскому. Новгородские дворяне участвовали в перевороте 17 мая 1606 года и борьбе против Болотникова. С осени 1606 года в Новгороде был воеводой окольничий Михаил Игнатьевич Татищев, активный участник восстания против первого самозванца, лично прикончивший ножом «царского» фаворита П. Ф. Басманова. Татищев был человек резкий и решительный, похоже, что он не поладил с Василием Шуйским и был отправлен в Новгород в почетную ссылку.

В августе 1608 года в Великий Новгород приехал родственник царя боярин князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Он был молод (22 года), но уже отличился как успешный воевода в боях против болотниковцев и тушинцев под Москвой. С князем Скопиным-Шуйским прибыл отряд в 400 конных и 400 пеших воинов, не слишком значительный, учитывая масштаб его миссии. Царь поручил Скопину вступить в переговоры со шведами и заключить с ними договор о военной помощи против войск самозванца. Переговоры начались, но вскоре прервались из‐за псковской измены. Скопин-Шуйский пытался помочь псковскому воеводе Шереметеву, но не имел для этого достаточно сил. Из его отряда вернулась в Новгород лишь половина, а на сторону самозванца перешли новгородские пригороды Ивангород, Корела и Орешек.

В этой ситуации Скопин-Шуйский запаниковал. Видимо, М. И. Татищев и дьяк Е. Телепнев, опасавшиеся расправы за свои злоупотребления, убедили князя Михаила Васильевича, что опасность мятежа в Новгороде велика и надо спасаться бегством. Дьяк И. Тимофеев, говоря об этом, уподобил Татищева «волку», который увлек с собой «незлобивого агнца». Прихватив казну, воеводы с небольшим отрядом направились в Ивангород, чтобы соединиться со шведами. По дороге они узнали, что Ивангород присягнул самозванцу, и попытались выехать через Орешек, но и там сидели «изменники». Скопин и его товарищи едва не попали в плен. От страха и стыда беглецы чуть не ушли за рубеж.

Между тем в Новгороде народ «заволновался беспорядочным волнением». Одни призывали признать «царя Дмитрия», другие предлагали уговорить воевод вернуться, третьи затаились и выжидали. Наконец взяла верх партия благоразумия. Начались переговоры, в результате которых Скопин, Татищев и Телепнев вернулись в Новгород. Досадное происшествие, по всей видимости, привело к падению авторитета князя Михаила, но вскоре ему представился случай реабилитироваться.

В ноябре 1608 года под Новгородом появился полковник Я. Кернозицкий с крупным отрядом (шведы писали, что его отряд состоял из 2 тысяч казаков и 4 тысяч русских). Как сообщает «Новый летописец», Татищев просил Скопина-Шуйского поставить его во главе войска против Кернозицкого, но новгородцы обвинили Татищева в измене. Скопин-Шуйский сообщил об этом ратным людям, и те, бросившись на Татищева, убили его. Историки не без оснований полагают, что Скопин-Шуйский отомстил Татищеву за унизительное бегство и странствия по Новгородской земле. С. Ф. Платонов считал, что Татищева просто сделали козлом отпущения.

После убийства Татищева его имущество было конфисковано, переписано и продано на торгу. Этот документ заслуживает того, чтобы рассказать о нем подробнее. Начало списка, к сожалению, утрачено. Далее идет перечень одежд: ферези, охабни, армяки, кафтаны, зипуны, кушаки, шапки, меховые рукавицы (росомашьи и выдряные). Их оценили от 12 рублей до 10 алтын (1 алтын равнялся 3 копейкам). Самые дорогие предметы гардероба были «низаны» жемчугом, шиты из дорогих тканей (бархат, шелк, камка) и меха.

Меха в казне М. И. Татищева были отдельно (соболя, куницы, лисицы, бобры, белки («хребты» и «черева»)). Впрочем, ценность их была невелика: самые дорогие две пары соболей стоили 2 рубля. Список «белого платья» включает в себя полотенца, скатерти, рубашки, ширинки, наволочки и даже почему-то сапоги, башмаки и другую обувь.

Были у Татищева также книги (в основном церковные, но также «Землемерья Козмографья», то есть один из византийских географических трактатов), иконы, серебряная посуда, каменья и жемчуга, дорогое платье, но почему-то их никто не купил. Всего же имущества, оставшегося «за продажею», насчитали на 1315 рублей с небольшим.

Особый интерес представляет «рухлядь служилая» – оружие М. И. Татищева и его военных слуг. Самому Татищеву принадлежали три доспеха, шлем («шапка черкесская»), две сабли, саадак (лук со стрелами в одном колчане), три персидских кинжала, ножи, десять самопалов, рогатина, топорок, самострел, шесть седел, уздечки и прочее. Наибольшую ценность представляла украшенная каменьями персидская сабля:

сабля кизылбашкая булатна в лице без наводу, черенъ и огниво золоты с лалы и з бирюзами, наряд серебрян золочон с камышки, ножны гзозые черны, в 15 местех каменья нет, цена 50 рублев.

«Людцкая рухлядь» состояла из 31 седла, 2 доспехов, 13 саадаков, 15 сабель, палаша и «кортишка», 17 самопалов, 8 рогатин и прочего. Судя по этому набору, у Татищева служили 15–20 хорошо вооруженных боевых холопов.

Сам окольничий владел 14 лошадьми (из них лучший грузинский[31] серый аргамак стоил 65 рублей), а для «людей» держал 48 (в основном меринов). Большое конское хозяйство требовало фуража, и он был – 1472 копны волоковых сена стояли на лугу под городом.

Отдельно в списке перечислены столовые запасы: пряности, питье, сушеное мясо, рыба, зерно. Питье считали ведрами (примерно 13 литров). В хозяйстве Татищева было 42 ведра «вина горячего перепускного двойного» (то есть крепленых напитков), 8,5 ведра меда, 70 ведер пива и остатки других спиртных напитков. Все это, вместе с частью других съестных припасов (в том числе лимоны, вишни и груши в патоке, 190 ведер белой и кислой капусты и прочее), употребили шведские посланники. Зерно считали четвертями (1 четверть ржи составляла 6 пудов). Если не считать разного рода остатков, то в хозяйстве М. И. Татищева оказалось 17 четвертей (четей) солоду («тот солод вышел в пива про Немецких людей»), 61 четь ржи и 85 чети овса. Это количество показалось организаторам конфискации и торга подозрительным, и было велено сыскивать – не осталось ли где еще татищевского добра? Но слуги Татищева сказали:

Мало запасов потому, старые запасы все придержалися, а вновь ис поместей запасы не бывали, потому что поместья Михаиловы все за воры; а в Новегороде запасов себе не запасал, потому что службы себе никуды не чаял; а рыбных запасов, потому мало, невод у Михаила был свой и не один, ловили рыбу люди свои, коли рыбы про себя надобе, толды и уловят.

Итак, в самый разгар Смуты у окольничего Татищева в тихом, спокойном Новгороде, вдали от боевых действий, было достаточное хозяйство, хотя его владения захватили «воры». И уж точно ни сам Михаил Игнатьевич, ни его послужильцы и слуги не голодали.

Список демонстрирует, что имуществом покойного М. И. Татищева распоряжался непосредственно князь М. В. Скопин-Шуйский. И, как можно видеть, небескорыстно: у себя князь удержал трех лучших лошадей (в том числе грузинского иноходца) общей стоимостью 123 рубля, саблю «кизилбашскую» (персидскую) за 50 рублей да серебряную посуду. Своему шурину С. В. Головину, поехавшему с посольством в Швецию, Скопин-Шуйский распорядился выдать из татищевских «животов» чугу (верхняя одежда), кафтан, две шапки, доспех, шлем, лук, чекан, два седла, жеребца и прочее добро. По поводу жеребца Головин заметил, «что ратные лошади у нево нет, при немцах сесть не на што». Участие Скопина-Шуйского в истории с Татищевым оставляет неприятное впечатление. Князь Михаил Васильевич был выдающимся человеком, но и на солнце есть пятна.

Смерть Татищева и распродажа его имущества не решили, однако, проблему с тушинским отрядом Кернозицкого, который в середине ноября осадил Новгород. Ратники князя Скопина-Шуйского вели бои с тушинцами, но дело ограничивалось обороной. Дворяне перебегали из Новгорода во вражеский лагерь, в Варлаамо-Хутынский монастырь. По словам «Нового летописца», «князь же Михаил Васильевич был в великом сетовании». Спасение пришло неожиданно: в Новгородском уезде, Тихвине, Поморье, Бежецком Верхе и других северных территориях стало собираться дворянское ополчение.

Слово «ополчение» часто ассоциируется с ополчениями Отечественной войны 1812 года и Крымской войны 1853–1855 годов. То были войсковые части, сформированные из крепостных крестьян, которых направляли туда помещики в качестве пожертвования в общее дело обороны. Ополчения времен Смуты ничего общего с этим не имели. Древнерусский термин «ополчение» в общем смысле обозначал «войско». Широкое применение этого слова к военным частям времен Смуты принадлежит историкам. Новгородское дворянское ополчение, самостоятельно поднявшееся против тушинцев, состояло в основном из служилых людей и их боевых холопов. Важная особенность этого освободительного движения состояла в том, что дворяне начали собираться против приверженцев Лжедмитрия II самостоятельно. Их никто не собирал, не учитывал, не выдавал им жалованье, не грозил наказать за неявку на службу. В конце декабря 1608 года, почуяв угрозу от действий новгородского ополчения, Кернозицкий снял осаду с Новгорода и ушел к Старой Руссе.

Противостояние

Освобожденный от осады Кернозицкого, Новгород ожидал известий от С. В. Головина, который вел переговоры со шведами, однако известий все не было. Договор был заключен только 23 февраля 1609 года.

Тем временем в замосковных и северных городах, замученных грабежами тушинцев, началось сопротивление. В ноябре 1608 года против власти самозванца поднялись жители Галича, Костромы, Тотьмы и Вологды, а вслед за ними – Каргополь, Устюжна Железопольская, Углич, Пошехонье, Романов, Кинешма, Шуй, Лух, Гороховец и другие города. В земском движении приняли участие города, не присягавшие «вору», – Устюг и Белоозеро. Восстание поднялось и в Ярославле – одном из крупнейших городов, подчинившихся Лжедмитрию II. Тем временем Владимир, Суздаль, Переяславль, Юрьев-Польской и Александрова слобода, несмотря на разорение и правежи, хранили верность самозванцу.

Восставшие повсеместно убивали представителей тушинской администрации и верных самозванцу ратных людей. Воеводу Тушинского вора в Костроме князя Дмитрия Васильевича Мосальского Горбатого схватили, пытали и убили. Та же участь постигла вологодских администраторов – воеводу Федора Нащокина и дьяка Ивана Веригина Ковернева. Исаак Масса, осведомленный от других торговцев о событиях в Вологде, пишет, что восстание сопровождалось жестоким погромом:

…Преисполненные раскаяния, они [жители] с великим ожесточением <…> захватили силой Нащокина, Веригина и всех поляков и пленных, бывших в Вологде, снесли им головы и вместе с трупами бросили с горы в реку Золотицу, куда сбежались свиньи и собаки и пожирали трупы людей, на что нельзя было смотреть без отвращения.

Для борьбы против тушинцев в городах формировались военные отряды, состоявшие из служилых людей, к которым присоединялись посадские и даже крестьяне. Движение носило широкий общеземский характер. Это было ополчение, стихийно возникавшее в разных местностях, стремившееся к объединению и совместной координации. При слабости центральной власти уже в ноябре – декабре 1608 года началась горизонтальная организация «мира», то есть местных сообществ, направленная на преодоление «смуты» и освобождение от захватчиков. Эти сообщества являлись без преувеличения ячейками гражданского общества. Они зародились в результате кризиса российской автократической государственной системы при угрозе существованию жителей страны.

Активизировалась борьба против тушинцев и в Поволжье. В декабре 1608 года Ф. И. Шереметев, стоявший к тому времени в Казани, направил в Нижний Новгород отряд из дворян, стрельцов, казаков, служилых татар и башкир под командованием голов А. А. Микулина и Б. А. Износкова. Получив подкрепление, местный воевода Андрей Семенович Алябьев разбил «воров» в нескольких сражениях, освободил Балахну и Павлов Посад. Сам Шереметев разгромил тушинцев под Чебоксарами, но завяз, подавляя мятежи татар и черемис в Казанском крае.

В центре Московского государства продолжалось противостояние под Троице-Сергиевым монастырем и вокруг Москвы. Осенью 1608 года Тушинский лагерь лишился значительного количества военных отрядов, отправившихся осаждать Троице-Сергиев монастырь и устанавливать власть Лжедмитрия II в Замосковье и на севере. Однако армия царя Василия Шуйского также уменьшалась из‐за дезертирства и измены. Тем не менее силы к сопротивлению еще были. Накануне Филиппова заговенья (Филиппов, или Рождественский, пост начинается 15 ноября) «московские люди многих литовских людей побили и до таборы догнали».

Царь Василий рассылал по городам грамоты, рассказывая о великих успехах своих воинов, которые якобы «все единомышленно ходят за святыя Божии церкви и за православную крестьянскую веру с воры биться до смерти». Но реальность была иной. Шляхтич Рожнятовский, служивший Мнишекам, писал в дневнике о переходе на сторону Лжедмитрия II московских «бояр» по нескольку десятков, «почти каждый день». Скорее всего, бегство из полков заставило командование армии царя в начале декабря уйти из полевых лагерей на Пресне и Ходынке и сесть в осаде в московском Земляном городе. Московские войска перешли к глухой обороне.

Ситуация усугублялась тем, что тушинцы контролировали большинство дорог, которые вели в столицу, а население Подмосковья поддерживало Лжедмитрия II. В Московском крае взаимоотношения между правительственными эмиссарами Шуйского, приверженцами Лжедмитрия II и местным населением сложились иначе, чем в Замосковье и на севере. Еще в сентябре 1608 года крестьяне массово целовали крест самозванцу, стремясь сохранить жизни и имущество. Правительственные силы не могли переубедить их соблюдать верность царю и отомстили грабежами. Об этом свидетельствует челобитная жителей дворцовой волости Загорье Лжедмитрию II:

Вели, государь, нас от московских загонщиков обороняти, а мы, государь, от московских загонщиков вконец погибли: выграбили, государь, хлеб, и живот, и платье, и, государь, жгут и пытают денег!

К решению этой проблемы администрация Лжедмитрия II подошла ответственно: в Подмосковье был установлен умеренный режим «приставства», здесь внимательно относились к нуждам местного населения и защищали его. Подмосковные земцы из благодарности тушинцам сообщали им новости о продвижении войск Василия Шуйского и даже создавали отряды ополчения, воевавшие на стороне Лжедмитрия II. Предводителем такого отряда, по мнению известного историка И. О. Тюменцева, был «хатунский мужик» Салков. С его помощью тушинский ротмистр А. Млоцкий сумел в начале 1609 года на некоторое время перекрыть Коломенскую дорогу, по которой в Москву поступало продовольствие из Переяславля-Рязанского. В Коломну был отправлен за припасами князь В. Ф. Литвинов-Мосальский, но его разбили Млоцкий и Салков, взяли в плен многих воинов, захватили запасы, а что не смогли перевезти, сожгли. «Новый летописец» подводит печальный итог этой попытки прорыва блокады: «В Москве же опять было сомнение великое и дороговизна хлебная».

Военные неудачи и тяготы осадной жизни вызвали первую за сравнительно долгое время (с 1606 года) попытку свержения Василия Шуйского. События развернулись в Сырную субботу, на Масленицу (25 февраля 1609 года). Зачинщики бунта князь Роман Гагарин, рязанец Григорий Сунбулов и Тимофей Грязной (сын известного опричника) во главе толпы, состоявшей, скорее всего, из дворян, вступили в Кремль, «в верх к боярами» и потребовали от них «переменить» царя Василия. Бояре нашли в себе мужество «отказать» мятежникам, но затем разбежались по своим дворам. Тогда заговорщики захватили патриарха Гермогена и привели его на Лобное место на Красной площади. Эта попытка тоже оказалась неудачной: святитель выступил на стороне Василия Шуйского, «яко крепкий адамант».

Между тем некоторые бояре и воеводы «из полков» собрались у Василия Шуйского, а к смутьянам примкнул влиятельный князь В. В. Голицын. Скорее всего, бояре «из полков» пришли с военной силой, однако мятежники не собирались сдаваться. С Лобного места они возвратились во дворец и «с шумом» вошли к самому государю. Василий Шуйский не струсил и встретил вооруженную толпу лицом к лицу. Он нашел в себе силы и уверенность, которые произвели впечатление на заговорщиков. Вероятно, подоспели и вооруженные сторонники царя. Не добившись желаемого, мятежники «побежали» из города. По словам «Нового летописца», после провальной попытки свержения Шуйского в Тушино перебрались примерно 300 человек.

Неудача открытого противостояния не остановила врагов Шуйского. Вскоре созрел новый заговор: царя хотели убить в Вербное воскресенье, когда он должен был принимать участие в церемонии «хождения на осляти», вести «осля» с патриархом из Кремля в Покровский собор на Красной площади и обратно. Эта церемония символизировала Вход Христа в Иерусалим. Инициатором заговора якобы был близкий к Шуйскому человек – окольничий Иван Федорович Крюк Колычев. Колычев и его сообщники (возможно, мнимые) были арестованы. Окольничего пытали, а затем казнили на Красной площади, других участников заговора разослали по тюрьмам. Но и на этом череда покушений не завершилась: какие-то оставшиеся на свободе единомышленники Колычева будто бы хотели убить царя Василия «из самопала» на Вознесеньев день (25 мая 1609 года). Не удалась и эта попытка, и правление Василия Шуйского продлилось еще более года.

Война и мир

Несмотря на хаос гражданской войны, жизнь продолжалась. Крестьяне собирали урожай, ремесленники трудились, купцы вели торговлю. Люди продолжали жениться, рождались дети.

17 января 1608 года женился и царь – через 16 лет после смерти своей первой супруги. Избранницей царя Василия стала княжна Екатерина Петровна Буйносова-Ростовская, отец которой воевода князь Петр Иванович был убит мятежниками в Белгороде. По старинному обычаю, невеста получила новое, «царское» имя – Мария. Сохранился «разряд» царской свадьбы, где одно за другим мелькают имена, которые привычнее видеть в сообщениях о сражениях и изменах. «В отцово место» был боярин и князь Иван Иванович Шуйский, в «материно» княгиня Екатерина Шуйская, супруга князя Дмитрия Ивановича: брат и невестка. Последняя, как мы увидим, вероятно, сыграла роковую роль в истории царствования Василия Шуйского. Дружки жениха: князь М. В. Скопин-Шуйский, в будущем победоносный воевода, да Иван Крюк Колычев, который через полтора года сложит голову на плахе. «У государева аргамака» стоял боярин князь И. М. Воротынский, женатый на сестре невесты. Свояк Шуйского будет активным участником его низложения с престола. Но все это случится только через два с половиной года…

В этом браке родились две дочери Анна и Анастасия, умершие в младенчестве. Если бы девицы выжили, участь их была бы незавидной. Печальной была и судьба их матери. Царицу Марию насильно постригли, затем, во время польского владычества в Москве, ее допрашивал, разыскивая драгоценности казны, свояк князь И. С. Куракин. Она пережила мужа, многих родичей и современников, пережила и московскую Смуту и умерла в 1626 году.

Свои радости были и у самозванца в его странном браке с Мариной Мнишек. В декабре 1610 года у них родился сын. Сторонники называли его царевичем Иваном Дмитриевичем, а враги – Иваном Воренком. Жизнь этого ребенка завершилась трагически.

В Смуту дети вступали во взрослую жизнь раньше. Традиционно совершеннолетие наступало в 15 лет: в этом возрасте дворянин начинал службу, становился «новиком». Историк А. А. Селин обнаружил, что сын боярский новгородской Вотской пятины Семен Григорьев Ожогин был зачислен в службу в 11 лет. Через два года он участвовал в походе царского войска против Болотникова, а по дороге оттуда умер в январе 1607 года. Другой сын боярский из той же пятины, Федор Андреев Бровцын, в 13 лет был взят в плен и увезен в Ивангород, к Лжедмитрию III. В следующем году у него отписали поместье за участие в «воровстве»: вероятно, Бровцын, несмотря на юный возраст, считался служившим самозванцу.

Письма эпохи Смуты полны беспокойства за судьбу близких, заботы и горестей по поводу безвременной их смерти.

Неизвестный автор письма допытывался у священника села Халдеева Василия Дмитриевича о судьбе родных:

Живы ли, или по грехом моим пришло на них разорение которое <…> пришли хоть одну строчку, или словом прикажи, подлинно живы ль, или побиты? (14 мая 1609 года).

Троицкий слуга Григорий Рязанов из осажденного монастыря писал отцу:

А пожалуешь, государь, похочешь ведати про матушка и про брата Дементея и про Максима, и мы по сю грамотку еще жива <…> а впредь, государь, отчаяли своего живота, ажидаем смерти… Да Божья, государь, воля сталося, за умножения греха ради, Окулины в животе не стало и дочери моей Мавры (июль 1609 года).

Сергий Фомин, тяжело раненный при обороне Троице-Сергиевой обители, сообщал матери о том, что при смерти был пострижен в монахи, но «обмокся»:

Государыне моей матушке Марье Офонасьевой вскормленник твой и работник твоего великова жалованья, сынишка твой старец Сергиеща Фомин много Бога молит и челом бьет.

Новоявленный старец адресовал свои благословения всей семье, в том числе «посестре моей Нениле Семеновной з детми моими», то есть бывшей жене (3 июля 1609 года). Мы не знаем, написал ли Сергий отдельное письмо Нениле, несомненно, ошарашенной таким поворотом событий, но мать он просил: «А вы живите, матушка, с Ненилою смирененка, а Любимушка, Бога ради, берегите до меня». Любимушка – это, конечно, сын Любим.

Сын боярский Афанасий Аристов, застрявший в Нижнем Новгороде из‐за мятежей, называл жену «солнышком» и надеялся ее увидеть, «как аж даст Бог, дорога поочиститца». В свое отсутствие Афанасий Федорович наказывал жене «не токма, что рухлядь, хоти и дворишка продай, чтоб тебе з голоду не умереть», и призывал, как только появится кто-то из родственников, ехать в деревню (декабрь 1609 – январь 1610 года).

Служивший Лжедмитрию II сын боярский Федор Копнин беспокоился за мать и просил гетмана Я. П. Сапегу послать «пана доброго» за его матерью в Переяславль-Залесский и взять ее ко двору «царицы» Марины Юрьевны. Повод для такой просьбы был веским: «Потому, что я, холоп государев, в Переславле и в иных городех о царской службе радею и матушка б моя в конец не погибла» (декабрь 1609 года)[32]. Помог ли матери Копнина Сапега – неизвестно, но матери боярина и князя Д. Т. Трубецкого гетман оказал помощь. Князь Дмитрий Тимофеевич рассыпался в благодарностях Сапеге за то, что тот его «пожаловал», послал для охраны матушки вместе с его собственными людьми еще десять «панов» (ноябрь 1608 года).

Другой сановник, И. И. Годунов, просил Сапегу дать провожатых его жене Ирине Никитичне (сестре патриарха Филарета) «для бережения» «от литвы» – «до Суздаля, от Суздаля до Троицы, а от Троицы до тебе» (10 марта 1610 года).

Беспокойство И. И. Годунова было оправданно. Дочь его родича, Н. В. Годунова, попала в плен к А. Лисовскому, и за нее пришлось вступиться самому Лжедмитрию II. «Ведомо нам чинилось, что пан Александр Лисовский держит у себя околничего нашего Микитину дочь Васильевича Годунова и ее позорит не по отчеству», – писал «царь» гетману Сапеге. И далее распоряжался:

Как к тебе ся наша грамота придет, и тебе б пану Олександру Лисовскому окольничего нашего Микитину дочь Васильевича Годунова велел (так в документе. – С. Ш.) отдать тому человеку, хто к тебе с сей нашей грамотой приедет (март 1610 года).

Такая же трагическая история произошла с сестрой подьячего Гаврилы Отлипаева. Лжедмитрий II сообщал тому же Сапеге, что ему бил челом подьячий о том, что «взята де в полон на Костроме девка Олисафа, и ныне она в твоем полку у пана Шюмского». За «радение и службу» Отлипаева самозванец велел вернуть ему сестру (март 1609 года).

Сексуальное насилие, сопровождающее все войны, было широко распространено и в Смутное время. «Приещают, государь, к нам ратные люди литовские и татары и руские люди бьют, государь, и мучат, и животы грабят и жены бесчестят», – жаловались крестьяне деревни Наумовой в уезде Александровой Слободы (октябрь 1608 года). «…И женишек наших и дочеришек емлют на постелю силою и позорят, а иные девки и жонки, со страсти, по лесом, в нынешнюю зимнюю пору от служи померли», – обличали «государевых» ратных людей крестьяне села Иркова Кинельского стана (Переяславского уезда) и просили у Лжедмитрия II пристава для защиты (ноябрь 1608 года). Тушинцы насиловали женщин, захватывали и «отвозили» «таборы», о чем свидетельствуют другие такие же челобитные крестьян Замосковного края.

Не одни тушинцы, но и казаки освободительного подмосковного ополчения насиловали попавших к ним в плен женщин. Московские бояре обвиняли казаков в том, что они

грабят и розбивают и невинную кровь крестьянскую проливают, и насилуют православных крестьян, боярынь и простых жен емлют на блуд, и нетленных девиц растлевают насильством мучительским.

Правда, в своих обличениях бояре доходили до обвинений казаков в том, что они «с жонками и з девками беззаконно на святых иконах спят», что вряд ли соответствовало действительности.

Порядки, бытовавшие в «таборах», участники гражданской войны переносили на мирную территорию. 25 января 1610 года помещик новгородской Водской пятины Увар Борков вместе с толпой соучастников напал на свадебный поезд. Нападавшие были пьяны. С «литовским» кличем «хапай-хапай!», «рубай-рубай!» Борков с товарищами набросились на участников свадьбы, избили жениха, холопа Ивана Дылдина, и захватили невесту Акулину. Борков напялил на себя свадебный убор невесты «и нарядился девкою». Помещик-разбойник «держал ея у собя на постели» два месяца и «збил» «со двора» только тогда, когда его самого поймал «выбойщик» Матвей Ржевский. «Выбойщик» ведал отправкой служилых людей на военную службу, а Увар Борков незадолго до этого дезертировал из армии князя М. В. Скопина-Шуйского.

Об этом эксцессе известно из челобитной сына боярского, хозяина несчастного Ивана Дылдина. Этот помещик (имя его не сохранилось) также перечислял, что Борков захватил у жениха и невесты «на грабеже» «однорядку лазореву», «кафтан заячей с поддею подзеленою», «шапку лисью под сукном», женскую одежду – «опашен черленой», «ферези заечьи под зенденью под лазоревою», жемчужное ожерелье, сапоги, да двух лошадей, – всего на 33 рубля с полтиной.

Война стимулировала сексуальное насилие, но не была его причиной. Такие трагедии происходили и в мирное время. Незадолго до Смуты, в 1593 году, дьяк Афанасий Демьянов ездил в составе посольства в Крым, где выкупал «полонянников» за счет казны. Над одной из пленниц, женой дворянина С. Лихарева, Демьянов «поругался», «держал ее у себя на постеле насильством». За поруганную честь жены Лихареву было выплачено из «животов» Демьянова 25 рублей и взят штраф со старшего посла, князя М. А. Щербатова, еще 25 рублей. Вероятно, за то, что не вмешался в ситуацию.

Преступления на сексуальной почве не ограничивались насилием. Документы Смутного времени упоминают о распространении «блядьни» (проституции) и «блуда» (незаконного сожительства).

Так, в июле 1612 года был обнаружен публичный дом в Новгороде, в подызбице дома портного мастера Федора, где жил Денис Сапожник. У этого Дениса жили «воровские жонки», к которым ходили «для бледни» шведские солдаты и другие, чаще всего «незнаемые» люди. Впрочем, один из клиентов был опознан. Им оказался поп Федор.

«Блудное» сожительство рязанского дворянина Якова Хирина с «рабой» Ульянкой привело к серьезным последствиям и долгому разбирательству. Еще в 1597 году рязанский епископ Митрофан попытался навести порядок в этом деле. По его приказу епископские служки захватили Якова Хирина в Переяславле-Рязанском, посадили «в смирения на цепь» и били на правеже, стремясь заставить жениться на «рабе». Хирин выдержал побои и пожаловался патриарху Иову, который велел поступить с рязанским дворянином по апостольским правилам: Якова отпустить, рабу освободить, а если есть дети, заставить помещика дать им «наделок».

Дети, как оказалось, были: Артемий и Михаил. В 1609 году, после смерти Якова, убитого татарами, они захватили его вотчину («жребий», то есть часть деревни Зименки Тюшевские). Произошел конфликт между сыновьями Ульянки и другими представителями рода Хириных. Старший, Артемий, желая защитить себя от нападений родственников, затеял с ними тяжбу, обвиняя их «в бесчестии». При этом главная претензия Андрея Васильевича Хирина (двоюродного племянника Якова Васильевича) состояла отнюдь не в том, что Артюшка и Михалка «прижиты» без венца, но в том, что сыновья (и две дочери, Авдотья и Пелагея) были детьми не Якова Хирина, а конюха Васьки Шулиста. Таким образом, Артюшка и Михалка становились не просто «выблетками», но еще и самозванцами. По челобитью Артемия весной 1610 года было начато дело, но, видимо, из‐за низложения Василия Шуйского оно заглохло.

Бурные события Смуты содействовали авантюре лже-Хириных. Им удалось «поверстаться» по Рязани, закрепив за собой вотчину Якова, отчество Яковлевичи и фамилию Хирины. Но жизнь сыновей Ульянки оказалась недолгой: оба погибли в Смуту. Артемия «зарезали у жонки», а Михаила убили казаки. Вотчина Якова Хирина перешла к сыну Артемия Венедикту. История завершилась в 1627–1628 годах, когда двоюродный (Иван Афанасьевич) и родной (Ковыла Иванович) племянники Я. В. Хирина били челом на Венедикта и его зятя Федора Воронопаева и сумели отсудить вотчину.

Так гражданская война калечила судьбы людей эпохи, несла с собой трагедии и конфликты.

Поход князя Скопина-Шуйского

23 февраля 1609 года Семен Васильевич Головин заключил в Выборге договор с представителями правительства шведского короля Карла IX. По его условиям Швеция предоставляла России наемное войско в 5 тысяч конницы и пехоты. За службу офицерам и солдатам полагалось огромное жалованье – 100 тысяч ефимков[33] в месяц. Такими средствами русская казна не располагала, и не вполне понятно, как посол предполагал решать эту проблему и была ли согласована эта сумма с московским правительством. 28 февраля стороны подписали секретный протокол, согласно которому за эту услугу Швеции передавался русский пограничный город Корела с уездом. Командовать шведским войском был назначен видный военачальник генерал-лейтенант барон Якоб Понтуссон Делагарди (Де ла Гарди), который должен был подчиняться князю М. В. Скопину-Шуйскому.

Обращение к Швеции за помощью – акт отчаяния со стороны Василия Шуйского. В Москве прекрасно знали о долгом конфликте между Карлом IX и королем Речи Посполитой Сигизмундом III. Шведский король приходился польскому дядей и сумел отобрать у того шведскую корону. Родичи вели жестокую войну между собой. Последствия вмешательства России в эту склоку могли оказаться (и оказались) тяжелыми. Русские дипломаты осознавали это, но у царя Василия не было другого выхода. Не имея возможности мобилизовать армию для победы над самозванцем, он был вынужден надеяться на наемное войско иноземцев.

3 марта 1608 года воинство, состоявшее из французов, англичан, германцев, шведов, финнов и «иных многих земель», перешло русскую границу. Исследователи называют разную его численность: 5, 12, 15, 16,6 и 18 тысяч человек. Едва иноземные солдаты оказались в России, начались проблемы. Первым делом наемники запросили жалованье вперед, что противоречило условиям договора. Скопину-Шуйскому с трудом удалось найти деньги и, выплатив часть жалованья, заставить наемное войско слушаться. Оказались ненадежными союзниками и шведы. Карл IX предложил Делагарди оккупировать Новгородскую и Псковскую земли. Впоследствии шведы так и сделали.

Лишь в мае 1609 года воинство выступило из Новгорода на юг. К «немецкому» войску примыкала русская рать численностью примерно в тысячу человек. В дальнейшем, по мере продвижения к Москве, число русских воинов в войске князя М. В. Скопина-Шуйского увеличивалось.

В первые месяцы 1609 года тушинцы занимались подавлением восстаний в Замосковье. Во многих местах им удалось разгромить земские ополчения и восстановить контроль над территориями. Начало похода князя М. В. Скопина-Шуйского с «немецким войском» на помощь Москве вызвало волну новых восстаний, в основном в западных уездах (Торжок, Тверь, Торопец, Старая Русса, Старица, Ржев, Невель, Великие Луки и другие города). Смоленский воевода М. Б. Шеин выслал на соединение с князем Скопиным-Шуйским отряд во главе с князем Яковом Петровичем Барятинским и Семеном Григорьевичем Ододуровым, «И они идучи очистили Дорогобуж, Вязму, Белую, и Литовских людей побили, и сошлися со князем Михайлом Васильевичем под Торшком».

Воеводы самозванца на северо-западе чувствовали себя крайне неуютно. Летом 1609 года наместник Великих Лук жаловался велижскому старосте А. Госевскому:

Наши собственные крестьяне стали нашими господами, нас самих избивают и убивают, жен, детей, имущество наше берут как добычу. Здесь, на Луках, воеводу, который был до меня, посадили на кол, лучших бояр побили, повешали и погубили, и теперь всем владеют сами крестьяне, а мы, хоть и воеводы, из рук их смотрим на все.

Впрочем, Великие Луки сохраняли верность самозванцу.

Лжедмитрий II потребовал от Сапеги снять осаду с Троицы и выступить против Скопина, но гетман не двинулся с места. Из Тушинского лагеря удалось отправить на север отряд полковника Александра Зборовского и «боярина» князя Г. П. Шаховского. Зборовский и Шаховской атаковали Старицу, восставшую против самозванца, и устроили там резню. Пан Микулинский осадил Углич, взял его благодаря измене местного жителя Ивана Пашина и учинил жуткий разгром. Была разорена вся ближайшая округа, перебиты монахи местных монастырей. Против Скопина-Шуйского ополчился и пан Кернозицкий, ранее потерпевший неудачу под Новгородом.

Князь Скопин-Шуйский предварил основное движение к Москве рассылкой воевод по городам, восставшим «на имя» царя Василия. Семен Головин, Федор Чулков, Эверт Горн и Андерс Бойе были посланы к Старой Руссе. Затем они разбили Кернозицкого в Торопецком уезде и привели Торопец к присяге царю Василию. 17 июня Головин разгромил отряд Зборовского в бою под Торжком, «и от Торжку Зборовский и Шаховской побежали врознь». После этого в Торжок прибыли основные силы во главе со Скопиным-Шуйским и Делагарди. Здесь с ними соединился отряд князя Я. П. Барятинского и С. Г. Ододурова («смольяне, брянчане, да серпеяне»). Из Торжка Скопин-Шуйский отправил в Ярославль воеводу Федора Леонтьева, «а с ним русских и немецких людей», «государевым делом над воры промышляти, сколко Бог помочи подаст».

11 июля состоялось крупное сражение под Тверью. В бой вступили основные силы. Против князя Скопина-Шуйского и Делагарди полковнику Зборовскому удалось выставить 5 тысяч конницы и тверской гарнизон. Зборовский намеревался решить исход битвы одним ударом и приказал крылатым гусарам и пятигорцам атаковать строй соединенного войска. Успеху тушинцев содействовал дождь, замочивший порох и фитили огнестрельного оружия. Боевые порядки правительственного войска смешались, оно понесло потери. Однако Делагарди с финской конницей сумел контратаковать и обратил в бегство «три хоругви».

Шляхтич Н. Мархоцкий, служивший Лжедмитрию II, свидетельствует: «В этой битве полегло больше тысячи немцев, а наших погибло очень мало, достались нам и пушки». К самозванцу было послано донесение о победе. Тушинцы расслабились и беспечно отмечали победу, однако радовались они рано. 13 июля, во время внезапного ночного штурма, правительственные войска захватили Тверь. Небольшая часть гарнизона, Красовский «с товарищи», засели в остроге.

После взятия Твери перед князем Скопиным-Шуйским открылась прямая дорога на Москву. Лжедмитрий II отчаянно взывал к Сапеге, призывая его объединить силы. Казалось бы – еще немного, и Тушинский лагерь падет… Но в наемном войске внезапно взбунтовались солдаты. Причина была тривиальной – требование жалованья, которое выплатить было невозможно из‐за отсутствия средств. Другая задержка случилась из‐за Корелы. По договору, город с уездом должен был перейти в подданство короля 27 мая. Однако жителей об этом предупредить забыли или не захотели. Узнав о такой «новине», кореляне затворились в остроге и отказались признавать над собой власть Карла IX. Результатом конфликта стало дезертирство большинства «немцев» из отряда Делагарди, которые ушли из России. Под его командованием остались примерно 2 тысячи человек. Они двинулись на Валдай и принялись грабить местное население. Князь Скопин-Шуйский отступил из-под Твери, переправился через Волгу и обосновался лагерем в калязинском Троицком Макарьеве монастыре.

Калязин был превращен в укрепленный лагерь и стал центром сбора военных сил из Замосковья и более отдаленных территорий. Из Ярославля прибыли отряды Д. В. Жеребцова и Н. В. Вышеславцева. Жеребцов совершил трехтысячеверстный путь, выдвинувшись вместе с отрядом стрельцов из сибирской Мангазеи на Оби. По пути к нему присоединились архангельские стрельцы, костромичи, нижегородцы, галичане и другие северные жители. 1 мая 1609 года Жеребцов освободил от тушинцев Кострому. Против него выступил Лисовский, но Жеребцов напал на его лагерь и «выбил» из стана. Затем Жеребцов принял капитуляцию тушинцев, засевших в костромском Ипатьевском монастыре, и двинулся в Ярославль. Оттуда вместе с Вышеславцевым Жеребцов пришел в Калязин. Численность его отряда, вероятно, была значительной. Кружным путем из Москвы добрался к Скопину-Шуйскому воевода Г. Л. Валуев.

В Калязине ратные люди не простаивали, а учились западноевропейской военной науке под руководством полковника Кристера Сомме. Этот факт свидетельствует о князе М. В. Скопине-Шуйском как дальновидном военном деятеле, предвосхитившем программу военного обучения у иностранных специалистов при первых Романовых и Петре Великом.

Важной заботой князя Михаила Васильевича стал сбор средств на жалованье «немецким людям» и иные нужды. Помощь оказали монастыри, особенно Соловецкий. Еще во время пребывания Скопина-Шуйского в Новгороде монахи этой обители выслали 2 тысячи рублей, а позднее, в ноябре 1609 года, – 3150 рублей из собственной казны, 400 рублей и 150 «ефимков, без чети ефимка» и «ложку серебряну» из казны Псково-Печерского монастыря, хранившейся на Соловках.

Другим источником средств для правительства Василия Шуйского был северо-восток, не затронутый гражданской войной. В августе 1609 года Скопин-Шуйский писал «пермским приказным людям» с просьбой «дать на наем ратным людем денег, и сукон, и камок, и тафт, сколко кому мочно». «…Ведомо вам самим, – писал боярин, – что государь на Москве от воров сидит в осаде болши году, и которая была казна и та роздана ратным людем, которые сидели с государем в Москве».

Калязинское «стояние» летом 1609 года стало важной вехой в походе Скопина-Шуйского. Своими действиями он предвосхитил будущую практику подмосковного и нижегородского ополчений – объединение ратных людей, «очищение» территорий, восстановление правительственной власти, сбор средств, подготовка и оснащение войска и новые походы.

На концентрацию русских войск в Калязине, наконец, обратил внимание гетман Сапега. Он намеревался мощным штурмом захватить Троице-Сергиев монастырь, а затем атаковать Скопина-Шуйского и разбить его. Однако генеральный штурм, предпринятый ночью 29 июня, закончился свалкой, нападением одних сапежинцев на других и конечным фиаско. Тогда Сапега выслал часть войск, а также отряд А. Зборовского против Скопина под Калязин. Составляющие его плана поменялись местами: сначала – обезопасить себя от русских войск с севера, затем – взять монастырь. Тушинские отряды приблизились к Волге и обнаружили на правом берегу острог, поставленный в Никольской слободе, напротив Троицкого Макарьева монастыря. Там укрылись передовые отряды воинства князя Михаила Васильевича, русские и «немцы» под командованием воеводы Д. В. Жеребцова и К. Сомме. Тушинцы попытались выманить их на открытое пространство, но те засели в «осаду». 18 августа состоялась битва на речке Жабне. Скорее всего, на помощь отряду Жеребцова пришли основные силы, что позволило одержать победу. «И бой у нас с ними был от четверта часу до одинатцата часу дни[34], и напуски многие были; и на том бою литовских людей побили, и языки многие поимали».

Враги Скопина-Шуйского отступили в Рябов Троицкий монастырь и готовились сражаться дальше, но неожиданное известие изменило их планы. Пришла весть, что король Сигизмунд III начал войну против Московского государства. В лагере тушинцев начался разлад. По словам Мархоцкого, солдаты кричали: «Мы разве трудимся для короля? Король отнимет у нас нашу корысть!» Всех волновало жалованье, которое задолжал Лжедмитрий II. Тушинское воинство развалилось. Одни вернулись в лагерь Сапеги, другие поехали в Тушино, третьи направились к королю, осадившему Смоленск (с 16 сентября 1609 года).

Между тем в Калязине князь Михаил Васильевич получил добрые вести от боярина Ф. И. Шереметева. Пройдя с боями от Казани до Касимова, он сообщал, что движется навстречу князю к Троице-Сергиеву монастырю. 1 сентября Скопин-Шуйский выслал передовой отряд С. В. Головина, Г. Л. Валуева и К. Сомме к Переяславлю-Залесскому. Они «побили наголову» тушинцев и заняли город. Вскоре после этого вернулся в Калязинский лагерь Делагарди с частью наемников. Князь Михаил Васильевич подтвердил передачу Корелы особой грамотой и выплатил наемникам жалованье мехами. 6 октября Скопин-Шуйский и Делагарди были в Переяславле (город захватили приступом Головин, Валуев и Жеребцов), а вслед за тем – в Александровой слободе. В ночном сражении за слободу был тяжело ранен Кристен Сомме, которого вывезли в Выборг.

Из Александровой слободы главнокомандующий отправил на помощь Троице-Сергиеву монастырю воеводу Жеребцова, который сумел прорваться сквозь осаду сапежинцев, пополнил и укрепил умирающий троицкий гарнизон.

Для борьбы со Скопиным-Шуйским объединились старинные враги, гетманы Ружинский и Сапега. Но в нескольких сражениях под Александровой слободой с 19 по 24 октября тушинцы потерпели поражение. Причинами их неудачи стали попытка штурмовать укрепления острога и несогласованность.

Тушинское движение слабело, а воинство Скопина-Шуйского усиливалось. Бывшая опричная столица Ивана Грозного стала местом сбора правительственных сил. Сюда в ноябре подошел, наконец, с «понизовой ратью» боярин Ф. И. Шереметев.

Прорыв Шереметева

Мы оставили Ф. И. Шереметева в Казани, куда он со своим воинством пришел из Царицына в ноябре 1608 года. Ядро крупного отряда Федора Ивановича составляли московские служилые люди, дворяне и стрельцы. Во время стояния на Балчике и движения вверх по Волге войско Шереметева пополнилось стрельцами и иными служилыми людьми из Астрахани, черемисами, чувашами, татарами и башкирами.

Из Казани Шереметев отправил помощь нижегородским воеводам князю А. А. Репнину и А. С. Алябьеву (ноябрь – начало декабря 1608 года), что позволило отразить тушинцев. Это были «две станицы» под командованием голов Андрея Микулина и Богдана Износкова. Впоследствии эти ратные люди участвовали в походах Алябьева под Нижним Новгородом и взятии Мурома, а затем составили часть гарнизона во Владимире.

Вслед за передовым отрядом двинулся сам боярин с основными силами (5 декабря). Под Чебоксарами он разбил мятежников, «и многих живых поимал, и воровских воевод и знамена воровские и борошни (имущество. – С. Ш.) поимал» (22 декабря 1608 года). 1 января 1609 года Шереметев одержал внушительную победу над тушинцами под Свияжском: «многих людей бесчисленно побили на голову, и трупу их легко побитых на семи верстах; а топтали и кололи, что свиней, многих живых поимали и в Казань привели…»

Однако Шереметеву пришлось остаться на зиму в Чебоксарах, подавляя мятежи, восстанавливая власть царя Василия и государственный порядок. В январе 1609 года боярин отправил Мисюря Соловцова и Девятова Змиева «с сотнями и с приказы» в мятежные волости Чебоксарского уезда «войною». Головам было поручено приводить к шерти (присяге) местных жителей, татар и черемис. «А в коих волостях не учнут шертовати, и Мисюрю и Девятому в тех волостях черемису и татар побивать, и жен их и детей в полон имать, животы грабить и деревни жечь». Правда, прежде «войны» головы должны были посылать вперед себя переводчиков с грамотами, призывая всех добром присягать царю Василию.

Другой отряд боярин отправил в Козьмодемьянский уезд, где главарями «воровской» смуты были Иван Волынский и Елизарий Бартенев. Мятежников удалось разбить под Козьмодемьянском, и они ушли на левый берег Волги, но после того как Шереметев покинул Казанский край, вернулись. Та же ситуация повторилась позднее в Чебоксарском уезде.

Ф. И. Шереметев занимался усмирением мятежей в Среднем Поволжье несколько месяцев, и только в конце мая 1609 года «понизовая рать» прибыла в Нижний Новгород. «Нижегородцы ж радовахуся приходу его, свободившися утеснения литовскаго», – гласит летопись. Сапега получил известие о том, что отряд Шереметева насчитывал 3,5 тысячи человек. В Нижнем «понизовая рать» продолжила тяжелые бои, приходилось отбивать нападения русских «воров», мордвы, татар, черемис из окрестных уездов.

В июне Шереметев был вынужден отправить против Лисовского к Юрьевцу Поволжскому сотню во главе с письменным головой М. И. Соловцовым. Соловцов объединился с балахонскими и юрьевскими даточными людьми, но был разбит Лисовским, спаслись лишь «немногие люди», в том числе и сам Мисюрь Соловцов. Шереметев, однако, доверял голове и, усилив его разбитый отряд стрельцами Б. А. Износкова и Т. Остренева, вновь отправил в «наплавной рати» вверх по Волге. Выше Юрьевца, на Решме, Соловцов и его товарищи застали тушинцев при переправе через Волгу. Часть из них во главе с Лисовским находилась на левом берегу, другие, во главе с полковниками Будило (Будзилло) и Подгородецким, – на правом, а тушинский боярин И. Ф. Наумов оказался на острове. Основной удар «наплавной рати» пришелся по Наумову. Впоследствии тот сообщал гетману Сапеге:

…Пришли, господине, на меня на перелазе многие государевы изменники в стругах, а иные вышли на остров из стругов пеши, с пищалми, и многих, господине, людей поранили, а иных побили и всякую служивую рухлядь отгромили.

Понес потери и отряд Лисовского, переправа тушинцев через Волгу была сорвана, и они ушли в Ростов.

Как и Скопин-Шуйский, Шереметев стремился освободить окружающую территорию от приверженцев самозванца и вернуть ее к присяге царю Василию. Поэтому его путь из Нижнего Новгорода к Москве оказался не прямым. Предстояло погасить очаг мятежа в татарско-мордовских землях: Касимов, Шацк, Кадом, Елатьма, Темников, Курмыш, Алатырь, Арзамас отложились от Василия Шуйского и твердо стояли за Лжедмитрия II.

Своеобразным лидером среди этих городов был Касимов – столица вассального московским государям татарского ханства. В конце декабря 1608 года касимовский хан Ураз-Мухаммед, собрав «с понизовых городов ратных людей, дворян и детей боярских, князей и мурз татарских и мордву», прибыл в Тушинский лагерь. От самозванца Ураз-Мухаммед и его родственники получили земли, а сын хана Мухаммед-Мурад – Юрьев-Польской со всеми доходами (правда, город захватил полковник Стравинский). В отсутствие хана Касимов оставался одним из главных центров мятежа.

В июле Шереметев двинулся по Оке в Муром, а оттуда – в Касимов. Впереди конной рати на судах были отправлены голова Я. И. Соловцов и И. Ростисловский с сотней служилых (1 августа). Главной целью этого отряда было захватить перевозы на Оке, «чтоб касимовских людей к Шатцкому и х Кадому, а шатцких и кадомских людей к Касимову не пропускать».

10 августа Шереметев вступил в бой с ханом Ураз-Мухаммедом, командовавшим войском из татар, мордвы, черемис и бортников. Хан был разбит, боярин осадил и взял приступом Касимов. Тушинцы понесли большой урон. «Новый летописец» отмечает, что Шереметев освободил в Касимове «тех, которых мучили в темнице за царя Василия». После взятия Касимова на сторону Василия Шуйского перешли Елатьма и Кадом. Шацк, однако, остался верен самозванцу, и его пришлось отбивать позднее.

В Касимов к Шереметеву прибыли царские посланцы князь С. В. Прозоровский и И. Н. Чепчугов. Они привезли боярину царскую похвалу («милостивое слово») за то, что «царю Василию служил и за него стоял», и укоризну – «что он идет неспешно, о государевом деле не радеет». Изнемогая в осаде, Василий Шуйский ожидал скорейшего прибытия Скопина или Шереметева, но те занимались освобождением окрестных территорий и не спешили в Москву. Не зная обстановки на местах, вынуждавшей заниматься «очищением» края, чтобы обезопасить войско от внезапных нападений, царь объяснял медленное движение воевод «не радением». Еще в мае 1609 года он наказывал «низовой рати»: «И вам бы однолично поспешить под Троецкий монастырь», но был уже август, а Федор Иванович зачем-то возился с «ворами» в Касимове.

Приведя касимовских татар к шерти, Шереметев двинулся во Владимир, который был освобожден от тушинцев еще в марте 1609 года при участии голов Микулина и Износкова. По сведениям гетмана Сапеги, воинство Шереметева насчитывало в это время 6 тысяч человек. Шереметев попытался выбить мятежников из Суздаля, по потерпел поражение. По словам «Нового летописца», воевода не ведал, что «в Суздале крепкого места нет, где [можно было бы] пешим людям укрепиться: кругом поля». Из Суздаля на людей Шереметева напал Лисовский, «и был бой великий, и московских людей, и понизовых многих перебили, едва убежали во Владимир». Это было первое поражение Ф. И. Шереметева за весь поход. Из Владимира он двинулся в Александрову слободу на соединение со Скопиным, куда прибыл 11 ноября. Туда же подошли полки князей И. С. Куракина и Б. М. Лыкова, посланные, по словам «Нового летописца», из Москвы. «Князь Михаил Васильевич их приезду был рад, и начал с ними мыслить о государевом деле и о земском», – отмечает летописец.

Конец тушинского лагеря

На протяжении всего 1609 года на основной территории Московского царства происходили жестокие бои между тушинцами, с одной стороны, и воеводами Василия Шуйского и земским ополчением – с другой. Города переходили из рук в руки, повторялось «крестное целование», враги убивали и калечили друг друга, совершались жестокие расправы и казни, повсеместно творились грабежи и насилие. Гражданская война достигла своего апогея.

В этой кровавой каше уже сложно видеть раскол по социальному или территориальному признакам, хотя заметно, что некоторые регионы традиционно тяготели к Москве (Новгород, Смоленск, Переяславль-Рязанский, Нижний Новгород, Казань), а другие энергично поддерживали «воров» (северская и южная «украйны», Псков, Мещера, Среднее Поволжье, Астрахань). Остальные территории, охваченные войной, принимали власть Шуйского и Лжедмитрия II попеременно.

Столь же непросто проследить распределение социальных групп по враждующим лагерям. Василия Шуйского по большей части поддерживали знать, московские служилые чины, городовое дворянство, состоятельные посадские люди. На стороне Лжедмитрия II были городовые дворяне, казаки, служилые «по прибору», боевые холопы, инородцы, городские низы («чернь»). Было немало исключений из данной схемы. Беглые аристократы сформировали в Тушине Боярскую думу, а дьяки и подьячие – приказной аппарат. Служилые «по прибору» (стрельцы и пушкари) активно воевали в составе правительственных войск, а посадские поднимались в ополчение против тушинцев «всем городом». Крестьяне Московского уезда поддерживали самозванца, а в Замосковье стояли за Василия Шуйского. Служилое сословие раскололось, брат шел войной на брата.

Вряд ли можно утверждать, что участники войны защищали какие-то социальные или корпоративные интересы. Раскол проходил по политической позиции, определявшейся личными убеждениями, пристрастиями, многообразными связями (сословными, семейными, личными) и поиском выгоды.

С. Ф. Платонов определял царствование Василия Шуйского как «период разрушения государственного порядка». Действительно, во время противостояния царя с Тушинским вором значительная часть механизмов правительственной власти была разрушена. В стране действовали два центра власти, две параллельные структуры, в задачу каждой из которых входила концентрация всех ресурсов для вооруженной борьбы друг с другом. Борьба между Москвой и Тушинским лагерем велась на истощение, и оно наступило для всей страны, похоронив заодно и противоборствующие центры власти.

Боевые действия под Москвой не прекращались. Сторонам удавалось наносить друг другу тяжелые удары, но каждый раз для окончательной победы не хватало совсем немного. Одной из главных опасностей для Москвы была блокада. В мае 1609 года холоп Осип Фефилов, выбежавший из осажденной Москвы, рассказал «в роспросе» о дороговизне хлеба и иных припасов («рожь в пол-2 рубля, пшеница в 3 рубли, а овес в рубль»), отсутствии дров («опальные дворы жгут») и народном недовольстве царем: «А сказывает всем миром к Шуйскому приходят и говорят: До чего де нам дойдет? Голодною смертью помирать?! И он де у них упросил сроку до Николина дни». Царь всеми силами пытался удержаться, обещая москвичам скорый «приход» Скопина и Шереметева. В грамотах, которые рассылались от его имени из Москвы, успехи воевод и степень их близости к Москве сильно преувеличивались.

Поздней осенью 1609 года князь М. В. Скопин-Шуйский соединился в Александровой слободе с Шереметевым и другими воеводами. Верный своей тактике командующий отправил на Суздаль против полковника Лисовского и атамана Просовецкого крупный отряд князя Б. М. Лыкова, но тот потерпел поражение от тушинцев. Зато князь И. А. Хованский и князь Я. П. Борятинский сумели освободить Ростов и Кашин. Перед решающим наступлением на Троице-Сергиев монастырь и Москву Скопин-Шуйский заключил новое соглашение с Делагарди (7 декабря 1609 года). По нему шведы обязались прислать еще 4 тысячи человек, однако в новой партии ратных людей, которая добралась до слободы через месяц, оказалось всего 850 человек.

В это время происходила бурная агония Тушинского лагеря. 7 декабря туда прибыли комиссары Сигизмунда III. Самозванец попытался изобразить встречу посольства, но те игнорировали «царика» и направились в дом гетмана Р. Ружинского. Их интересовали подданные короля, находившиеся в Тушинском стане, и русские бояре. Для каждой категории тушинцев у них были свои предложения. Подданных короля комиссары призывали спешить в королевский лагерь под Смоленском. Заодно им напомнили, что за нарушение перемирия с Россией вообще-то полагается наказание. Но переговоры встали из‐за денежных требований «рыцарства». Возьмет ли король на себя долги самозванца? К этому комиссары были не готовы.

Лжедмитрий II после такого унижения запил. Гетман Ружинский обозвал его сукиным сыном и потребовал выплатить долги по жалованью. Испуганный самозванец попытался бежать, был пойман (10 декабря), а затем все же бежал при помощи казаков, спрятавшись в телеге (27 декабря).

Исчезновение «царика» вызвало волнения в Тушинском лагере, солдаты ограбили его хоромы и дома бояр. Прошел слух, что Лжедмитрий II убит, но самозванец оказался жив и объявился в Калуге. Оттуда он прислал письма: жене – с выражением беспокойства и просьбой прибыть к нему, а также «рыцарству» – с обвинениями в адрес гетмана Ружинского и боярина Салтыкова, которые якобы намеревались его убить. Самозванец призывал идти к нему в Калугу, обещая выплатить пресловутое жалованье. Деньги, деньги и еще раз деньги – этот мотив двигал всеми наемниками, участвовавшими в русской Смуте. Для шляхты Речи Посполитой это было особенно важно: «рыцарство» давно уже поставило военное дело на профессиональную основу, сражаясь по всей Европе. Да и было ради чего стараться. В начале XVII века жалованье гусар королевского войска в квартал составляло 15 злотых, а во время войны – 30 злотых, казаков – соответственно 12 и 20 злотых. А на службе у первого самозванца гусары получили в квартал 110 злотых, а казаки-пятигорцы за 2,5 месяца – 185 злотых. Его преемник обещал по 70 злотых гусарам и 50 казакам.

Тушинский лагерь разделился: часть наемников, казаков, русских сторонников самозванца и бояр ушли к королю Сигизмунду III, другие отправились в Калугу. Некоторые перебежали на сторону Василия Шуйского. Раскол сопровождался взаимными нападениями и рубкой между бывшими товарищами. «Таборы» опустели в начале марта 1610 года. Воины забрали обоз и пушки, подожгли постройки и двинулись в Иосифо-Волоцкий монастырь.

В королевском лагере оказались наиболее боеспособные из польских и литовских отрядов, значительная часть казаков во главе с атаманом И. М. Заруцким. Явилась служить Сигизмунду III примерно четверть «воровской» Боярской думы. Это бояре М. Г. Салтыков, князь В. М. Рубец Мосальский (один из любимцев Лжедмитрия I), Н. Д. Вельяминов, князь Ю. Д. Хворостинин, окольничие М. А. Молчанов, князь Ф. Ф. Мещерский, И. Н. Безобразов, Т. В. Грязной и другие. Среди дьяков следует выделить И. Т. Грамотина, впоследствии, при Михаиле Романове, возглавившего Посольский приказ. По свидетельству К. Буссова, Михаил Глебович Салтыков и Иван Тарасьевич Грамотин были инициаторами приглашения на русский престол короля или его сына, королевича Владислава. Эту идею поддержал и «патриарх» Филарет Романов, настаивая на том, чтобы все было «как при прежних господарех московских». Вместе с тушинцами Филарет выехал в Иосифо-Волоцкий монастырь. Но воевода Г. Л. Валуев разбил тушинцев, Филарет получил свободу и вернулся в Москву.

В Калуге у Лжедмитрия II собралась значительная часть его бояр во главе с князьями Г. П. Шаховским и Д. Т. Трубецким. Здесь также были князь Д. М. Черкасский, А. А. Нагой, Плещеевы, братья Шереметевы, сыновья убитого псковского воеводы.

Тушинский главнокомандующий князь Ружинский намеревался перейти на службу королю, но во время одной из стычек между его солдатами упал и сильно ушибся. Открылась старая рана, и гетман умер (25 марта 1610 года).

Ян Сапега зимой 1609/1610 года продолжил осаду Троице-Сергиева монастыря. По мере того как князь М. В. Скопин-Шуйский усиливал подкреплениями троицкий гарнизон и подбирался ближе к лагерю Сапеги, положение гетмана становилось все хуже. В начале 1610 года воевода Валуев, посланный Скопиным-Шуйским в монастырь, совершил вылазку в стан Сапеги. Опасаясь разгрома, гетман перешел в Дмитров. Его армия сократилась до 1400 человек. Здесь Сапегу 19 февраля разбил князь И. С. Куракин. Гетман с небольшим отрядом заперся в Дмитровском кремле. Спасаясь от гибели, он поджег крепость и отступил к Ржеву, а оттуда прибыл к королю. Условия Сигизмунда III не устроили Сапегу, и он в начале июня 1610 года возвратился к Лжедмитрию II с отрядом в тысячу человек.

С приключениями вернулась к самозванцу и супруга Марина Мнишек. Ее положение после бегства Лжедмитрия II в Калугу было более чем сомнительным. Однако Марина нашла в себе силы защищать свои права доступными средствами. Она написала письмо королю, в котором высказала пожелание, чтобы его «предприятие закончилось благоприятно», и пожаловалась на «превратную фортуну», лишившую Марину всего, кроме законного права на московский престол, скрепленного «венчанием на царство» и «двукратной присягой всех государственных московских чинов». Претензия Марины на русский трон, куда уже нацелился сам король, была смехотворна, но письмо получило широкую известность. В своем ответе тушинцам король туманно предлагал подумать о ее правах когда-нибудь потом, во время переговоров с «московским народом».

В январе 1610 года царица получила письма Лжедмитрия II, призывавшего к себе супругу, но провела в Тушине еще месяц, не имея возможности выехать, и наконец 13 февраля покинула «таборы». Однако поехала Марина не в Калугу, а в лагерь Сапеги. Непонятно, в какую игру «царица» хотела сыграть с гетманом, но время для приезда она выбрала неудачно. Гетман был разбит и заперся в Дмитровском кремле. По свидетельству русского источника, в том бою и в осаде вместе с Сапегой была «воровская жена Маринка». 25 февраля Марина покинула пропахший порохом и кровью Дмитров и двинулась в Калугу. Переодетая в мужское платье, с небольшим отрядом, если понадобится, она была настроена сражаться.

Если верить «Дневнику» королевского похода в Россию, 16 (26) апреля 1610 года в Калуге Марина публично обвенчалась с Лжедмитрием II. Парадокс! Это венчание, если оно было, отменяло прежнюю легенду о воссоединившихся супругах. И все же вполне возможно, что такое действо произошло: оно было в духе новой политической программы Лжедмитрия II, ставшего после измены «рыцарства» и нападения короля ярым русским патриотом.

Пиррова победа

Тушинский режим агонизировал, а сторонники царя Василия ликовали. Победа над Сапегой стала последним крупным сражением под Москвой. Князь М. В. Скопин-Шуйский перешел из слободы в Троице-Сергиев монастырь, затем триумфально вступил в столицу (12 марта). Полководцы получили щедрые дары, а в честь Я. Делагарди был устроен торжественный прием.

И была в городе Москве радость великая, и начали во всех церквах в колокола звонить и молитвы к Богу воссылать, видя великую Божью милость и приход боярина.

Освобождение столицы принесло не только духовную радость, но и материальные блага исстрадавшимся сидельцам:

К Москве всякие люди поехали с хлебом и со всяким харчем, и учело быть на Москве всякое дешева, а в осаде на Москве хлеб был дорог, четверть ржи купить рублев в пять и в шесть, в иное время и в семь рублев («Карамзинский хронограф»).

Основная часть Замосковья была освобождена, только в Суздале, как заноза, сидел А. Лисовский. В феврале 1610 года он успешно отбился от князя Б. М. Лыкова, посланного Скопиным-Шуйским. Лисовскому удалось расширить контролируемую территорию, он занял Юрьев-Польской и приступал к Ростову. В марте против Лисовского был послан с отрядом ратных людей князь А. В. Лобанов-Ростовский, царский чашник и родственник по жене. Особых побед за князем как будто не числилось, но дело свое он сделал – возможно, просто повезло. Сначала ратники князя Лобанова-Ростовского штурмом взяли Юрьев-Польской, затем укрепили крепость и двинулись на Суздаль. Бой Лисовский не принял и ушел вместе с казачьим атаманом А. Просовецким. Есть известие, что этому предшествовал приступ к Суздалю земского ополчения и измена одного из людей Лисовского, открывшего городские ворота.

Покинув Суздаль, Лисовский осуществил характерный для него опустошительный молниеносный поход. Сначала «лисовчики» разорили Ростов, затем подступили к калязинскому Макарьеву монастырю (2 мая 1610 года). Оборону монастыря возглавил один из наиболее знаменитых и удачливых воевод Скопина-Шуйского Д. В. Жеребцов. Он не раз побеждал тушинцев и сыграл важную роль в обороне Троице-Сергиева монастыря на последнем ее этапе. Громил Жеребцов и самого Лисовского, «выбил» его из стана в Костроме, «и людей и лошадей побил многих». Теперь у полковника появился шанс расквитаться с воеводой. В этот раз военное счастье изменило Давыду Васильевичу – у него было слишком мало людей, чтобы удерживать обитель. «Лисовчики» взяли штурмом монастырь, перебили ратных людей и братию монастыря, а Жеребцова захватили в плен. Мстительный Лисовский приказал отрубить ему голову. «Лисовчики» разграбили монастырскую казну, захватили драгоценную раку святого Макария Калязинского и сожгли монастырь.

Из Калязина «лисовчики» двинулись на запад. Осажденный в Торопце воевода князь В. И. Туренин смог нанести поражение Лисовскому: «польскых и литовскых людей и черкас, и рускых воров и ызменников казаков побили, и языкы у них на выласке поимали, и от острогу их от приступу отбили». «Лисовчики» ушли в Великие Луки, державшиеся Лжедмитрия II.

К апрелю 1610 года от тушинцев были освобождены огромные территории: Московский уезд, Замосковье и Русский Север. Однако южные и западные уезды признавали власть Лжедмитрия II, которому вследствие перемены его резиденции присвоили прозвание Калужского вора. Мятежи бушевали и в Среднем Поволжье. В отличие от Замосковья на юге и на западе местные сообщества играли в управлении более значимую роль, чем администраторы самозванца. Здесь не было тушинских «приставств» и не свирепствовали «паны». Юг (за исключением Рязанской земли) давно и твердо стоял за «царя Дмитрия», поставляя в его армию детей боярских, казаков, стрельцов и прочих ратных людей.

Эта база позволила самозванцу, говоря современным языком, переформатироваться. В чем-то он выиграл, избавившись от унизительной опеки гетмана Ружинского и «рыцарства». В Калуге Лжедмитрий II стал более самостоятельным, решительным и резким в своих действиях. Вероятно, из мстительности самозванец и его окружение объявили охоту на иноземцев, обвинив их в измене.

Весной 1610 года воеводы Лжедмитрия II совершили походы на Арзамас и Старую Руссу. Эффект от этих походов был незначительным. Зато королю Сигизмунду III удалось покорить старинный очаг мятежей – Северскую землю, – буквально выбив у самозванца почву из-под ног.

В Псковской земле столкнулись друг с другом войска Василия Шуйского, приверженцы Лжедмитрия II, шведы, поляки и «лисовчики», которые решили грабить и убивать самостоятельно. Псковичи, державшие сторону самозванца, просили «лисовчиков» и казаков Просовецкого освободить от шведской осады Ивангород. Эта военная операция удалась, но победители передрались между собой. Часть бывших тушинцев откололась от Лисовского и Просовецкого и примкнула к правительственному отряду Г. Л. Валуева. В результате этих пертурбаций вся Псковская земля была разорена.

Итак, с распадом Тушинского лагеря бедствия России не прекратились. Более того, появление третьей силы – польского короля Сигизмунда III – грозило тяжелейшими последствиями. Под королевскими знаменами постепенно начали собираться поляки и литовцы, ранее воевавшие на стороне Лжедмитрия II. Сам «вор» также никуда не делся, угрожая Москве с юга. На северо-западе хозяйничали шведы, открыв еще один фронт против царя Василия. Долгожданная победа князя М. В. Скопина-Шуйского оказалась пирровой: в борьбе было истрачено огромное количество сил и средств, земли обескровлены, а престиж верховной власти продолжал падать.

Едва ли не единственным светлым явлением московской жизни была в то время личность «Богом посланного воеводы» князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. О популярности полководца свидетельствуют народные песни в его честь, одна из которых была записана на Русском Севере для Р. Джемса в 1619–1620 годах.

С именем Скопина-Шуйского стали связывать надежды на смену опротивевшего своими неудачами и бедствиями царя Василия Ивановича. «Дневник» похода короля Сигизмунда III в Москву свидетельствует: «Воины, находившиеся в походе со Скопиным, называют его царем» (декабрь 1609 года). Согласно «Новому летописцу», думный дворянин П. П. Ляпунов направил из Переяславля-Рязанского князю Михаилу в Александрову слободу грамоты «и приветствовал его на царстве, а про царя Василия укоризны писал». Скопин разорвал грамоты, хотел арестовать посланцев и выслать их в Москву, но пощадил рязанцев, которые плакали и твердили, будто Ляпунов силой заставил их приехать. Естественно, что кто-то донес об этом Василию Шуйскому, отличавшемуся подозрительностью. Между царем и полководцем-триумфатором пролегла тень. Изъявление народной любви к князю Михаилу Васильевичу во время торжественного въезда в Москву должно было еще больше насторожить и испугать царя Василия.

Голландец Э. Геркман, автор сочинения о Смутном времени, писал, что царь Василий Шуйский боялся молодого родственника, а его брат князь Дмитрий, бездарный полководец, ненавидел Скопина-Шуйского и завидовал ему.

Царь, как многие думали, боялся, что Скопин, имевший много приверженцев и своими заслугами превосходивший его, сделается царем, что он, как человек смелый и решительный, на стороне которого было большинство народа, вскоре свергнет с престола его…

Похожие известия передают и русские источники, очевидно, слухи о ненависти и зависти старших Шуйских к Скопину были широко распространены. Тем более подозрительно, что вскоре после своего триумфа князь неожиданно скончался при загадочных обстоятельствах.

Это событие описано в особом литературном памятнике – «Писание о преставлении и погребении князя Михаила Васильевича Шуйского, рекомого Скопина». Согласно «Писанию», в начале апреля 1610 года родился князь Алексей, сын боярина князя И. М. Воротынского. На его крестинах князь Михаил был крестным отцом, а крестной матерью – княгиня Екатерина Шуйская, супруга князя Д. И. Шуйского, дочь Малюты Скуратова и сестра царицы Марии Годуновой. Она поднесла князю чашу, в которой был яд – «и нача у него утроба люто терзатися от того пития смертнаго». Через несколько дней молодой полководец скончался (23 апреля). Известие о крестильном пире встречается и в других источниках. Под 13 (23) мая об этом сообщает автор «Дневника» похода Сигизмунда III: «…Жена Дмитрия Шуйского отравила его на крестинах – каким образом, это еще не известно, но <…> он болел две недели и не мог оправиться». По словам «Повести» и иных источников, смерть князя М. В. Скопина-Шуйского вызвала всеобщее горе в Москве. «И был по всему царствующему городу Москве крик и шум и плач неутешный стенавших от горя православных христиан – от малого до старого все плакали и рыдали», – сообщает автор «Повести о победах Московского государства» (скорее всего, им был смоленский дворянин Афанасий Логинович Вараксин, участник похода Скопина).

Первоначально полководца хотели похоронить в родовом некрополе в Суздале, но москвичи настояли, чтобы князь был погребен в царской усыпальнице – Архангельском соборе. Князя Михаила Васильевича похоронили на самом почетном месте – в приделе Третьего обретения главы Иоанна Предтечи, рядом с гробницами царей Ивана Грозного, Федора Ивановича и царевича Ивана Ивановича. В 1963 году во время ремонта Архангельского собора могилы последних царственных Рюриковичей и князя Скопина были вскрыты. При исследовании останков этих исторических лиц (проводилось под руководством М. М. Герасимова) в них были обнаружены отравляющие вещества в количествах, многократно превышающих естественное содержание. Например, в останках князя М. В. Скопина-Шуйского найдено 0–0,13 мг мышьяка и 0–0,266 мг ртути на 100 г массы при естественном содержании 0,01–0,08 и 0,001–0,04 мг соответственно. Казалось бы, данные исследования свидетельствовали о том, что князь Михаил Васильевич был отравлен, однако в останках царей Ивана Грозного и Федора Ивановича, а также царевича Ивана Ивановича эти показатели оказались еще выше. Получалось так, что весь царственный дом в России во второй половине XVI века был отравлен. К этим данным в начале XXI века добавились материалы исследования останков женской половины великокняжеского и царского дома, свидетельствующие о том, что в костях царственных женщин также содержится чрезмерное количество отравляющих веществ. А это заставляет задуматься о точности методики и интерпретации результатов. Трудно допустить, что были отравлены все монаршие особы XVI века и их родичи (включая детей и младенцев).

Как бы то ни было, современники Скопина-Шуйского были убеждены, что его отравили, причем подозревали в этом самого царя либо его родного брата, что было немногим лучше. С именем князя Михаила Васильевича связывались надежды на победу над врагами, освобождение страны от «воров», будущее династии Шуйских. Теперь этой надежды не стало, а злосчастный царь Василий в народном мнении был объявлен в том виновным. От него стали отворачиваться сторонники. Рязанская земля восстала против царя, а новгородские дворяне двинулись из Москвы домой.

Скорее всего, царь осознавал падение престижа своей власти и пытался предотвратить катастрофу. Исследованиями последних лет установлено, что весной 1610 года Василий Шуйский издал указ о переводе из каждых 100 четвертей поместий по 20 четвертей в вотчину. Этот акт должен был удержать дворян от измены и дезертирства и привлечь новых сторонников. Новый закон действовал всего три месяца, но за это время были совершены сотни земельных раздач. Сложно сказать, могла ли эта мера спасти трон Василия Шуйского, однако ход событий резко изменился с началом интервенции Речи Посполитой.

Осада Смоленска

Отношения между Россией и Речью Посполитой долгие годы были враждебными. Когда появился Лжедмитрий I, Борис Годунов тщетно требовал от короля и сейма выдать самозванца. Сигизмунд III, официально дистанцировавшийся от самозванческой авантюры, тайно поддерживал ее. Острый кризис в отношениях между странами наступил в 1606 году, когда во время мятежа против Лжедмитрия I были убиты сотни поляков и литовцев. С того времени в Речи Посполитой широко распространилась идея мести московитам и завоевательной войны. Впрочем, единства в этом вопросе не было. Многие видные государственные деятели Речи Посполитой выступали против участия в московской междоусобице. Король принадлежал к партии войны.

Ослабление России в Смуту давало удобную возможность для реванша: 100 лет назад Василий III отвоевал у Литвы Смоленск. С осени 1608 года начались набеги польско-литовских отрядов на русское порубежье. В январе 1609 года Сигизмунд на заседании сейма предложил возвести на московский престол своего сына Владислава, однако сенаторы его не поддержали. Ситуация изменилась после заключения договора между Василием Шуйским и Карлом IX, с которым Сигизмунд III находился в состоянии войны. Это развязало королю руки, ему удалось уговорить сенаторов и найти поддержку у шляхты.

По мере того как Василий Шуйский и Лжедмитрий II истощали свои силы в войне, король приобретал выгоды tertius gaudet[35]. В Речи Посполитой были неплохо осведомлены о делах второго самозванца благодаря соотечественникам, находившимся у него на службе, и рассчитывали на них как на союзников в грядущей войне. В конце августа 1609 года король с армией в 12,5 тысячи человек прибыл в Оршу. Командующим являлся опытный полководец коронный гетман Станислав Жолкевский, участник Ливонской и Польско-шведской войн. Он подавил казацкое восстание Наливайко и разгромил участников шляхетского рокоша Зебжидовского. Гетман понимал, что взять такую мощную крепость, как Смоленск, будет очень трудно, тем более что армия не была готова к осаде. Она имела всего 30 орудий, из которых лишь четыре были осадными. Однако короля убедили, что смоляне сами сдадут ему крепость.

10 сентября 1609 года Сигизмунд III отправил в Смоленск послание, в котором объяснял вторжение желанием «охранить» жителей города «от врагов, избавить от рабства и конечного погубления, остановить разлитие крови христианской, нерушимо утвердить православную веру и даровать всем спокойствие и тишину». Смолянам предлагалось встречать королевское воинство хлебом-солью, а в случае сопротивления им угрожали гибелью. На следующий день король перешел границу. 16 сентября первые отряды поляков и литовцев появились под Смоленском, а 21 сентября прибыл и король. Осада началась.

Смоленск являлся одним из крупнейших городов России и был защищен мощной каменной крепостью, построенной в 1595–1602 годах. Во время Смуты основная часть смоленского дворянства поддерживала царя Василия.

Воеводой в городе был боярин Михаил Борисович Шеин. Он выдвинулся во время войны Бориса Годунова и Лжедмитрия I. Скорее всего, он отличился в сражении при Добрыничах, был послан в Москву с известием о победе и получил чин окольничего. Однако самозванец не держал обиды на Шеина. Тот получил назначение на воеводские посты в «украинных» городах Серпухове (1605) и Ливнах (1606). Когда Лжедмитрий I был убит, в Ливнах началось восстание, и воевода едва успел спастись. Зимой того же года Шеин командовал полками в боях против Болотникова в Коломенском. В 1607 году он участвовал в осаде Тулы, а после ее взятия был отправлен воеводой в Смоленск вместе с князем Петром Ивановичем Горчаковым. Во время противостояния между Лжедмитрием II и Василием Шуйским Шеин удержал город от измены и отправил «в сход» к Скопину отряд князя Я. П. Барятинского и С. Г. Ододурова.

М. Б. Шеин понимал, что рассчитывать на помощь не приходится. Еще в июле 1609 года пришло известие: «Короля чают под Смоленском к Спасову дни (9 августа. – С. Ш.), а не будет к Спасову дни и король будет подлинно под Смоленском к Оспоженому дни (8 сентября. – С. Ш.)». По приказу воеводы в Смоленск стали собирать даточных людей из поместий, церковных владений и дворцовых волостей. Удалось собрать 1074 человека. Согласно подсчетам историка С. В. Александрова, численность смоленской армии составляла почти 5 тысяч человек. Профессиональных военных было меньшинство – примерно 550 дворян и столько же стрельцов, большинство оборонявшихся составляли посадские люди. В городе готовились к осаде: чинили пушки, готовили кади с водой на стенах, отводили места под «осадные дворы» (опорные пункты обороны). На стенах стояли 220–250 пушек.

Когда польско-литовская армия появилась под городом, воеводы распорядились поджечь посад (в ночь на 20 сентября). Защитники города были настроены решительно: они дали клятву

Господу Богу, и Пречистой Богородице, и угодникам ее Меркурию, и Авраамию, и Офрему, и всем святым, что за нее Пречистую Богородицу, и за Государя и Великого князя Василия Ивановича всея Руси, за его крестное целование, и за ваши жены, и дети, и за все православное крестьянство в дому Пречистой Богородицы помирать, и города не сдать, и литовскому королю не покориться.

Первый приступ произошел 24 сентября. Нападавшим удалось проломить Авраамиевские ворота, но защитники отбили приступ и нанесли большой урон нападавшим. Следующие приступы происходили в ночь на 25, 26, 27 и 30 сентября. Город обстреливали из пушек, на что смоленская артиллерия отвечала своим огнем. В первый месяц осады нападавшие не достигли успеха и не нанесли крепости значительного урона. Наблюдая эти результаты, С. Жолкевский предложил оставить под Смоленском тысячу человек, а с остальными двигаться вглубь России.

Однако осада продолжилась силами всей армии. Это стало приносить результаты. Люди в городе жили скученно, начал ощущаться недостаток продовольствия. Помещик Леонтий Юрьевич писал сыну «Федюшке»: «Мы, дал Бог, я и мать и братья и сестры в Смоленску в осаде за 2 недели до Дмитровой суботы только чют живы, помираем голодной смертью, хлебца не успели в осаду привести…» Далее отец дает наставление сыну и заключает: «Промышляй Леонтьевич собою, а мы мертвы». Это письмо написано менее чем через месяц после начала осады, а семья Леонтия Юрьевича уже не надеялась выжить.

В октябре начались побеги из крепости. 23 октября через дырку в стене перебежал стрелец, который рассказал осаждавшим, что «в крепости большое бедствие и дороговизна: пуд соли <…> стоит рубль, четверть ржи рубль; сена для лошадей не имеют; воды недостаточно». 16 (26) декабря автор «Дневника» похода Сигизмунда III сообщает: «Стрельцы передаются нам каждый день, убегая царской казни».

Сделать это было возможно из‐за проломов и трещин в стенах. Для смолян это была актуальная тема. Один из крестьян услышал разговор стрелецкой женки Машки и крестьянки Катерины и донес, будто одна говорила другой: «Я де нашла дирю лучше той, мочно деи пролезть и толстому человеку». От разговора пахло изменой, но женщины открестились: то была всего лишь непристойная шутка, речь шла совсем о другом отверстии. Воеводы скабрезного юмора не поняли и отправили баб на пытку, где они, конечно, признались, что хотели бежать.

Русские военачальники крепили оборону, собирая с посадских людей поручные записи, что они не будут изменять государю. «Дневник» похода Сигизмунда III сообщает, что в крепости стали раздавать казенные запасы зерна, «чего русские не имеют обычая делать, делают только в последней крайности». Из документов «хлебных раздач» следует, что зерно выдавалось в первую очередь дворянам соседних уездов, которые пришли в крепость без запасов, а также стрельцам и посадским. В раздачу шли запасы из царских и архиепископских житниц. Крестьянам «государев» хлеб не раздавали, они голодали и стремились убежать. Зимой и весной 1610 года среди осажденных начался мор. Стрелец, сбежавший 25 марта, утверждал, что в крепости ежедневно хоронят по 100 и даже 150 человек.

В январе 1610 года под Смоленском проходили переговоры тушинских бояр с Сигизмундом III. Бояре согласились с идеей призвать на престол Московского царства королевича Владислава, и 4 февраля (по новому стилю) король подписал «отказ» («ответ») тушинским боярам «на артыкулы и прозбы их». Этот документ традиционно называется договором между тушинскими боярами и Сигизмундом III, хотя с юридической точки зрения он таковым не являлся. Инициатором его составления принято считать боярина М. Г. Салтыкова.

В. О. Ключевский придавал этому документу большое значение.

Ни в одном акте Смутного времени русская политическая мысль не достигает такого напряжения, как в договоре М. Салтыкова и его товарищей с королем Сигизмундом, – писал историк. – Этот политический документ представляет довольно разработанный план государственного устройства. Он, во-первых, формулирует права и преимущества всего московского народа и его отдельных классов, во-вторых, устанавливает порядок высшего управления. В договоре прежде всего обеспечивается неприкосновенность русской православной веры, а потом определяются права всего народа и отдельных его классов. <…> Можно сказать, что самая идея личных прав, столь мало заметная у нас прежде, в договоре 4 февраля впервые выступает с несколько определенными очертаниями. Все судятся по закону, никто не наказывается без суда. <…> Совершенной новизной поражают два других условия, касающихся личных прав: больших чинов людей без вины не понижать, а малочиновных возвышать по заслугам; каждому из народа московского для науки вольно ездить в другие государства христианские, и государь имущества за то отнимать не будет. Мелькнула мысль даже о веротерпимости, о свободе совести. Договор обязывает короля и его сына никого не отводить от греческой веры в римскую и ни в какую другую, потому что вера есть дар божий и ни совращать силой, ни притеснять за веру не годится…

Оценка В. О. Ключевского справедлива: договор действительно являет собой уникальное явление в русской политической мысли. Представляется, однако, что многие из его положений – результат знакомства Салтыкова и его товарищей с обычаями Речи Посполитой, типичный продукт Смутного времени, богатого на политические эксперименты. К сожалению, русский оригинал «артыкулов» не сохранился, и мы не знаем достоверно, что тушинцы предлагали королю.

Во всяком случае, в имеющемся в нашем распоряжении списке договора отсутствует важнейший пункт, на котором настаивали русские, – обязательство королевича перейти в православную веру. Его можно как будто увидеть в первом пункте:

когды даст Бог великий господарь король его милость в Московском господарстве и на всих преславных и великих господарствах Российских захочет великим господарем царем и великим князем учинити сына своего Владыслава, абы его милость великий господарь царь и великий князь на Московское господарство короновался або венчался венцом царским и диядемою, в Москве, от руки патрыарха Московского, стародавным обычаем, як прошлые великие господары Московские на преславное господарство Московское короновалися.

Этот пункт не был утвержден. Король лишь обещал вернуться к этой теме, «кгды Господь Бог волю и час свой за успокоеньем досконалым того господарства пошлет».

Параллельно проходили переговоры между наемниками, служившими Лжедмитрию II, и королем. «Рыцарство» требовало оплаты за службу самозванцу, король не соглашался. В результате часть поляков и литовцев направилась к Калужскому вору, а иные разбрелись по Руси с недобрыми намерениями.

В январе 1610 года армия короля начала рыть подкопы под стены Смоленска, но осажденные предпринимали контрмеры и ставили сторожей. Подземная борьба уносила новые жертвы с обеих сторон. Такое положение сохранялось в феврале и марте. Смоленск держался, несмотря на недостаток продовольствия и воды, за которой приходилось прорываться из крепости к Днепру. Король мог утешаться тем, что его власть признала Северщина и часть Смоленской земли (Зубцов, Белый, Рославль). Он постепенно укреплял свои позиции, выдвигаясь в качестве влиятельной третьей силы, однако поляков пугали успехи Скопина.

Хуже всего то, что под Троицей Скопин берет верх над Сапегой, – пишет 1 (10) января автор «Дневника» похода Сигизмунда III. – <…> потому, что если Сапега вынужден будет отступить от Троицы, то тамошние русские сильно ободрятся, а здешние [36] упадут духом.

Под 12 (22) апреля в «Дневнике» говорится, что Скопин намеревается двинуться с войском к Можайску, под 17 (27) апреля сообщается, что Скопин с Шереметевым пришли в Москву и распустили войско – с условием, чтобы оно собралось, «как только пойдет трава». 13 (23) мая «Дневник» свидетельствует о смерти князя М. В. Скопина-Шуйского.

После смерти Скопина русские разделились на три партии: одни не знают, чего держаться; другие явно доброжелательствуют королю; некоторые держатся Шуйского.

Автор справедливо указывает на упадок и дезорганизацию, наступившие в стане царя Василия. Смерть князя Михаила Васильевича способствовала дальнейшему распространению польско-литовской интервенции[37].

Тем временем тушинское «рыцарство» перебралось в Иосифо-Волоцкий монастырь. Следом двинулись воевода Г. Л. Валуев, Э. Горн и капитан М. Делавиль и 11 мая 1610 года разгромили его. Остатки тушинцев отступили к королевскому стану. Валуев поставил острог у села Царево Займище недалеко от Вязьмы и стал ждать основной армии из Москвы.

Война с тушинцами переросла в войну с королевским войском, однако победоносного воеводы князя М. В. Скопина-Шуйского уже не было, место главнокомандующего занял его незадачливый родственник и недоброжелатель князь Д. И. Шуйский. Автор одного из исторических сочинений XVII века так характеризовал последнего:

В его место дал воеводу сердца не храбраго, но женствующими обложена вещми, иже красоту и пищу любящаго, а не луки натязати и копия приправляти хотящего.

Понятно, что это обстоятельство отнюдь не способствовало повышению боевого духа воинов правительственной армии.

Низложение Василия Шуйского

23 мая из-под Смоленска на помощь польско-литовским отрядам, находившимся в западных уездах Московского государства, был направлен коронный гетман Станислав Жолкевский. Одной из его задач была помощь А. Госевскому, которого царские воеводы заперли в крепости Белой. Также гетман имел поручение от короля «предложить москвитянам (если до этого дойдет) [поставить] на государство королевича Владислава». Вероятно, в польско-литовском стане не имели четкого плана и надеялись, что Жолкевский сумеет самостоятельно добиться каких-то успехов в постоянно усиливавшемся хаосе русской смуты.

Когда Жолкевский подступил к Белой, русские отступили. Затем гетман соединился с одним из бывших тушинцев полковником А. Зборовским и по Смоленской дороге двинулся в сторону Москвы. 14 июня гетман осадил Валуева в острожке, начались стычки. На выручку Валуеву двинулся из Можайска князь Д. И. Шуйский, в войске которого были наемники под командой Делагарди. На стороне русских был значительный численный перевес. Армия Шуйского, по разным оценкам, насчитывала от 22 до 30 тысяч, отряд Я. Делагарди – от 6–8 до 12 тысяч, отряд Валуева и Елецкого – от 3–4 до 8 тысяч человек. Впрочем, по воспоминаниям участника событий, огромное воинство Шуйского находилось не в лучшем состоянии: оно совершило переход от Можайска к Клушину «в варные дни», «лошади стали истомны, а иные осталися назади» (отстали). Под командованием гетмана было чуть более 10 тысяч конницы и 1 тысячи наемной пехоты («немцев»).

Тем не менее битва, состоявшаяся 24 июня при селе Клушине, была проиграна русскими – из‐за бестолковой военной организации. Отдельные подразделения московского войска были побиты и обратились в бегство. Часть иноземцев (около 6 тысяч) не приняла участия в битве, а затем вступила в переговоры с гетманом. «Немцы», как обычно, имели претензии из‐за задержки жалованья, и их верность не выдержала испытания боем. Делагарди пытался навести порядок, но солдаты взбунтовались и едва не убили его.

Князь Д. И. Шуйский, засевший в укрепленном лагере в деревне, еще мог переломить ситуацию в свою пользу. К нему стали собираться воины, рассеянные во время сражения. Но новость об измене «немцев» сломила волю командующего. Князь и другие воеводы бежали. Победителям досталась воинская казна, артиллерия, обоз, карета и оружие князя Дмитрия Шуйского, иная богатая добыча. Как сообщает Жолкевский, главный воевода московской рати

бежал поспешно, хотя не многие его преследовали, он увязил своего коня в болоте, потерял также обувь, и босой на тощей крестьянской кляче приехал под Можайск, в монастырь. Достав там лошадь и обувь, немедленно отправился в Москву.

Делагарди и Горн были вынуждены обещать гетману «не служить у москвитян» и ушли с небольшими силами в сторону Новгорода. Многие из дворян после Клушинского разгрома разбежались, часть смоленских детей боярских приняла сторону короля, а смоленские стрельцы отправились в Москву.

В тылу у Жолкевского оставался острог Валуева в Царевом Займище, но воевода, узнав об исходе Клушинского сражения, 25 июля согласился примкнуть к гетману на условиях, близких к договору тушинских бояр с королем. Гетман добавил к этому обязательство совместно сражаться против самозванца.

Клушинская катастрофа возбудила Калужского вора, и он двинулся к Москве. Василий Шуйский попытался остановить Лжедмитрия II, направив против него крымских «царевичей», которым были посланы «поминки» в размере 7 тысяч рублей и обещания более щедрых выплат. Вместе с татарами были посланы воеводы князь И. М. Воротынский, князь Б. М. Лыков и А. В. Измайлов с небольшим отрядом и артиллерией. Но после первой стычки татары ушли на юг, захватив «полон» в «украинных» городах. Самозванец продолжил поход и взял штурмом Пафнутьево-Боровский монастырь и перерезал его защитников во главе с воеводой князем М. К. Волконским, монахов и мирных жителей (5 июля). Затем он перешел в Николо-Угрешский монастырь, а 15 июля расположился в селе Коломенском. Серпухов и Коломна перешли на сторону самозванца, а Зарайск, в котором командовал стольник князь Д. М. Пожарский, смог выдержать осаду от изменников. Из Зарайска князь Пожарский посылал воинские отряды на Коломну и сумел «обратить ее обратно» на сторону царя Василия.

Самому царю, однако, это уже не помогло. В Москве с ужасом внимали слухам о гетмане, который приближался с запада, и самозванце, который подступал с юга. Жолкевский в мемуарах писал, что сам принял участие в низведении монарха с престола, посылая тайным образом в Москву письма «с универсалами для возбуждения ненависти против Шуйского». Скорее всего, имеются в виду смоленские дворяне, которые приехали в Москву с новостями и призывом переходить на сторону короля и королевича. Агитация непосредственных участников событий должна была иметь успех. Впрочем, тут стараться особо не надо было: царь Василий Иванович никогда не был особенно популярен, а после смерти Скопина и Клушинского разгрома утратил последние остатки авторитета.

Вероятно, в заговоре против царя на этот раз приняли участие и бояре, в том числе старый недруг Шуйского князь Василий Васильевич Голицын[38]. Мог быть также замешан и Филарет Романов, изъявивший верность королевичу.

Сразу после Клушинской битвы Василий Шуйский попытался выйти к народу, но его встретили криками: «Ты нам не царь!» 17 июля 1610 года «на Москве на царя Василия пришло мнение великое». Толпа заговорщиков во главе с Захарием Ляпуновым (братом Прокопия) ввалилась во дворец, и Ляпунов начал выговаривать царю: «Долго ли за тебя будет проливаться христианская кровь? Земля наша опустела, в царстве ничего доброго в твое правление, сжалься над упадком нашим, положи посох царский, пусть мы постараемся о себе другими средствами». Царь, уже привыкший к таким сценам, отвечал матерной бранью и схватился за нож. Но Захарий, человек высокого роста и недюжинной силы, крикнул в ответ: «Не бросайся на меня, как возьму тебя в руки, так всего изомну!» Заговорщики (вместе с Ляпуновым действовали некий Федор Хомутов и Иван Никитич Салтыков) вышли из дворца, собрали на Лобном месте сторонников и «завопили», призывая «отставить» царя Василия. По свидетельству разрядной книги, в волнении приняли участие «всякие московские земские люди». Центр мятежа переместился к Арбатским (по другим данным – Серпуховским) воротам, куда притащили патриарха Гермогена. Тщетно святитель уговаривал толпу разойтись и хранить верность присяге, его никто не слушал. Под влиянием толпы от царя отвернулись бояре; на четвертый год гражданской войны произошел пресловутый раскол элит. Свояк Шуйского князь И. М. Воротынский взял на себя роль посредника и вступил с царем в переговоры, призывая того оставить престол. Василия Шуйского низвели на «старый двор», что стало символом лишения царской власти.

Есть сведения, что низложению Шуйского предшествовали переговоры между московскими заговорщиками и сторонниками Лжедмитрия II. Якобы обе стороны намеревались сбросить своих надоевших царей и сообща искать новое решение. Однако Лжедмитрий II усидел – что-то не сложилось. Возможно, тогда могла появиться идея реванша, тем более что за царя Василия ратовал патриарх Гермоген. Но заговорщики решили эту проблему привычным способом. Утром 19 июля князь В. М. Тюфякин, Г. Г. Пушкин, князь Ф. И. Волконский и, видимо, другие дворяне пришли на двор низложенного царя Василия и насильно постригли его и царицу Марию Петровну в монашество. Шуйский отказался произносить слова отречения от мира, и это сделал за него князь Василий Тюфякин. Патриарх Гермоген не признал этого пострижения, утверждая, что монахом теперь должен быть Тюфякин, но с мнением владыки никто не считался[39].

Бывший государь и его супруга были заключены в Чудовом монастыре, а затем вместе с братьями царя Василия Дмитрием и Иваном выданы в плен в Речь Посполитую. В плену царь Василий и скончался в 1612 году. Над его могилой в Гостынинском замке была возведена гробница с надписями, восхваляющими торжество Речи Посполитой над Московией. Польские авторы подробно описывают королевскую аудиенцию, данную Шуйскому в Варшаве 29 октября 1611 года. После речи Жолкевского, славившего счастье и мужество короля, Шуйский низко поклонился и поцеловал королю руку, а его братья били челом до земли. Однако русские источники описывают то же событие совсем иначе. Согласно «Новому летописцу», на требование поклониться королю царь Василий отвечал:

Не довлеет московскому царю поклонитися королю; то судьбами есть праведными Божиими, что приведен я в плен; не вашими руками взят, но от московских изменников, от своих рабов отдан бых.

Но это, несомненно, красивая легенда.

Останки Василия Шуйского в 1635 году были выданы поляками русскому послу князю A. M. Львову. Царский наказ предписывал отдать в качестве выкупа за тело царя Василия огромную сумму – до 10 тысяч рублей, но послам удалось ограничиться богатыми подношениями польским панам. 10 июня гробы с телами Василия, Дмитрия и Екатерины Шуйских были торжественно встречены на подъезде к Москве, в селе Дорогомилове. Государь встретил тело своего предшественника возле Успенского собора, а на другой день состоялось погребение в Архангельском соборе.

В историографии правление Василия Шуйского справедливо рассматривается как катастрофа. Единодушны историки и в оценке личных качеств царя: хитрый, пронырливый, погрязший в интригах и доносах. Пушкинская характеристика «лукавый царедворец» – едва ли не лучшее, что сказано о царе Василии. Вместе с тем историки отдавали должное попытке Шуйского предложить обществу какой-то договор, компромисс (крестоцеловальная запись).

Василий Шуйский, несомненно, был крупным политическим деятелем своего времени. Он сумел добиться колоссального успеха – верховной власти, – но при этом государственные таланты монарха оказались не на должной высоте. Во время катастрофы гражданской войны для того, чтобы удержать власть и добиться мира, требовались выдающиеся качества, которых не было у царя Василия Шуйского. По словам «Пискаревского летописца», «житие его царьское было на престоле царьском всегда з бедами и с кручины, и с волнением мирским; зачастые миром приходяше и глаголаше ему снити с царьства, и за посох имаше, и позориша его многажды». Масштаб царя Василия Ивановича не соответствал стоявшим перед ним задачам. Нельзя ставить это Шуйскому в вину – перед мятежом оказался бессилен даже такой выдающийся ум, как Борис Годунов.

Бояре и королевич: попытка выхода из кризиса

После низложения Василия Шуйского наступило четвертое, если считать со смерти царя Федора Ивановича, междуцарствие. «Хронограф» 1617 года говорит, что после Шуйского власть перешла к «седмочисленным боярам». Широко известный термин «Семибоярщина» имеет позднее происхождение. Историк В. Г. Ананьев установил, что это наименование впервые встречается в литературном произведении «Наезды, повесть 1613 года», созданном А. А. Бестужевым-Марлинским в 1831 году.

Возможно, число «семь» в «Хронографе» 1617 года употребляется как символическое, что связано с его сакральным значением. Либо в составе боярского правительства за период с июля 1610 года по октябрь 1612 года происходили перемены. В любом случае в него входило большее число бояр. Это князь Федор Иванович Мстиславский, князь Иван Михайлович Воротынский, князь Андрей Васильевич Трубецкой, князья Василий и Андрей Васильевичи Голицыны, Иван Никитич Романов, Федор Иванович Шереметев, князь Борис Михайлович Лыков, возможно, князь Иван Семенович Куракин и Михаил Александрович Нагой.

Боярам приходилось принимать решение о судьбе престола в критических условиях: с запада наступал гетман Жолкевский, с юга – Лжедмитрий II. Выбор был небогатым. Авраамий Палицын определял его так: «Лучши убо государичю служити, нежели от холопей своих побитым быть и в вечной работе у них мучится». Перед лицом военной угрозы с двух сторон для споров о судьбе престола, созыва Земского собора, политической борьбы и агитации не было времени.

Кандидатуру Владислава поддерживал самый знатный из бояр князь Ф. И. Мстиславский. Скорее всего, за королевича стоял И. Н. Романов, брат которого Филарет давно согласился с этой кандидатурой. Другое мнение могло быть у князей Голицыных, старший из которых, Василий Васильевич, имел честолюбивые планы, но Голицыны оказались в меньшинстве. Мнение Мстиславского принял и патриарх Гермоген. Есть основания полагать, что в обсуждении вопроса о королевиче участвовали не только бояре, но также представители «чинов». С. Ф. Платонов писал об усеченном по составу Земском соборе «из тех общественных элементов, которые нашлись в ту минуту в самой Москве». Вследствие бурных событий, наступивших после Клушинского разгрома, в столице было довольно много дворян, одобривших выбор Владислава и условия его восхождения на трон.

Помимо того, что это был «прирожденный государь», а гетман обещал помочь в борьбе против самозванца, важным аргументом стало то, что королевич не замешан в русской междоусобице, следовательно, мог выступить арбитром при разрешении будущих конфликтов.

Дискуссия о судьбе престола проходила месяц. 20 июля бояре, князь Ф. И. Мстиславский «с товарищи», писали в Пермь Великую, что царь Василий Иванович добровольно сошел с престола и что необходимо «выбрати нам государя всею землею, сослався со всеми городы, кого нам государя Бог даст». А уже 19 августа туда направилась грамота о том, что бояре, «всем Московским государством», целовали крест королевичу Владиславу Жигимонтовичу, «что быть ему на Владимирском и на Московском и на всех государствам Российского царствия государем царем и великим князем всея Руси».

Договор о призвании королевича на русский престол был заключен 17 августа 1610 года между боярами (с русской стороны подписали князь Ф. И. Мстиславский, князь В. В. Голицын, Ф. И. Шереметев, окольничий князь Д. И. Мезецкий, думные дьяки В. Г. Телепнев и Т. И. Луговской) и гетманом С. Жолкевским. Этому предшествовала попытка Лжедмитрия II штурмовать Москву, отбитая при участии воевод И. М. Салтыкова (сына М. Г. Салтыкова) и Г. Л. Валуева, отряды которых двигались к Москве вместе с гетманом Жолкевским (12 августа). Это событие стало окончательным аргументом.

В основу договора от 17 августа легли условия, предоставленные Сигизмундом III тушинским боярам 4 февраля 1610 года, однако некоторые новинки политического обихода, восхищавшие В. О. Ключевского, из текста исчезли. Например, положение о свободе выезда русских за границу «для науки <…> в иншые господарства хрестиянские». Предложение короля о создании в Москве костела «для набоженства людей польских и литовских» было решено передать на рассмотрение патриарха и церковного собора (это, безусловно, лишь форма вежливого отказа). В то же время договор гарантировал незыблемость и охрану православия новым монархом, сохранность традиционной административной структуры и механизмов управления, суд по прежним судебникам. В отношениях между Речью Посполитой и Московским царством должны были установиться мир и согласие, оба государства объединялись против крымских татар. Старая вражда предавалась забвению, пленные должны были быть возвращены без выкупа.

Важнейшим положением договора было условие об «очищении» русских территорий, захваченных королевскими войсками и находящихся под властью Лжедмитрия II. Было решено, что гетман должен «бить челом» королю, чтобы тот «по Смоленску бити не велел, и тесноты б никое граду чынити не велел». Гетман также должен был защитить Московское государство от «вора» – «вместе з бояры думати и печаль мети, як бы того вора изымати и убити». Предполагалось, что, если угроза со стороны самозванца будет ликвидирована, гетман с воинством отойдет к Можайску, или «где прыгоже». Как можно видеть, первоначально бояре стремились обезопасить себя от иноземного воинства и использовать его только для обороны столицы.

Наконец, главный пункт договора значился в конце документа – он словно маскировался под немаловажный, хотя был основополагающим. Речь шла о религиозной принадлежности королевича Владислава. В обоих вариантах договора (гетманском и боярском) этот пункт звучит одинаково:

А о крещенью, штоб Гсдру его милости Владиславу Жыгкимонтовичу королевичу пожаловати крестится в их православную хрестиянскую веру греческого закону и быти в православной хрестиянскои греческои вере.

В литературе широко распространено мнение о предателях-боярах, которые договором от 17 августа 1610 года открыли дорогу польской интервенции в столицу России. Однако содержание договора не свидетельствует о предательстве. В нем нет пунктов, ущемлявших государственный суверенитет, изменявших административную структуру, традиции или культурный уклад Московского царства. Реализация договора предполагала достойный выход из кризиса гражданской войны – при дружеской помощи соседнего государства и без ущерба для национальных интересов. Договор открывал интересные перспективы. Во-первых, благодаря военному и политическому союзу с Речью Посполитой, а во-вторых, вследствие вступления в силу правовых положений, восходивших к Крестоцеловальной записи Василия Шуйского. Так, в договоре было сказано:

А хто виновен будет, которого чину, и казни будет достоин <…> того по вине его казнити, осудивши наперед з бояры и з думными людми; а жены, дети, братья, которие того дела не делали и не ведали и не хотели, и тых не казнити, и быти им во всем по прежнему.

Эта статья, охранявшая служилое сословие от опал «всеродне», не представляла собой новацию, но закрепляла старинное право на справедливый суд. Ее формализация в договоре являлась шагом на пути к правовым отношениям между монархом и подданными.

Русские бояре были хорошо знакомы с порядками, господствовавшими в Речи Посполитой. Возможно, широкие права аристократии и дворянства, о которых нельзя было помыслить в Московском царстве, импонировали многим представителям русского служилого сословия. Некоторые из бояр (князья Мстиславские, Голицыны, Куракины, Трубецкие, Глинские) имели литовские корни, были связаны с аристократией Речи Посполитой родством и знакомством. Смута представила для русской знати возможность «о себе помыслить» и пересмотреть сложившиеся при Иване Грозном деспотические традиции. Однако договор 17 августа 1610 года так и остался проектом. Его реализация не состоялась из‐за того, что король Сигизмунд III занимал гораздо более жесткую позицию, нежели гетман Жолкевский, и не собирался идти навстречу московским людям.

Первоначально воинство гетмана Жолкевского стояло за пределами Москвы, на Хорошевских лугах и Ходынском поле. Гетману удалось добиться важных результатов дипломатическим путем. Сапега обещал ему отступить от самозванца, если наемники получат «заслуженное». Лжедмитрий II понял, что его в очередной раз обманывают, и бежал обратно в Калугу. Для окончательного разгрома самозванца московские государственные люди планировали совместный поход с королевским войском на Калугу. В связи с этим Боярская дума приняла роковое решение впустить польско-литовское воинство в Москву (в начале октября 1610 года), что существенно изменило расклад сил. Вторым важным фактором стал отъезд Жолкевского из Москвы и выдвижение на первое место командующего гарнизоном А. Госевского, придерживавшегося жесткой позиции короля.

Преодоление хаоса

Диктатура

События следующего исторического этапа Смуты емко охарактеризовал С. Ф. Платонов:

Обсудив дело и убедив патриарха допустить «литву» в столицу, бояре открыли Жолкевскому ворота Кремля. Последствия такой оплошности не замедлили сказаться. Не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали сделать себе опору и орудие. В Москве водворилась военная диктатура польских вождей, под тисками которой бояре, по их словам, «в то время все живы не были».

Какова была численность польско-литовского гарнизона, обеспечившего «военную диктатуру»?

Согласно подсчетам польского историка Томаша Бохуна, в Московском Кремле, Китай-городе и Белом городе, а также в Новодевичьем монастыре были размещены «от 5675 до 6583 солдат гусарских и панцирных хоругвей, а также 800 пехотинцев иноземного строя и 400 гайдуков». Итого примерно от 6,9 до 7,8 тысячи воинов, при которых состояли семьи, слуги, торговцы, шлюхи и иные гражданские лица, увеличивавшие общее число гостей столицы до 17–20 тысяч. На все воинство приходилось примерно 4,2 тысячи лошадей. Как видим, в сравнении с русской дворянской армией это число было не очень значительным, однако польско-литовское воинство обладало боевым духом, профессионализмом и сплоченностью. Общее командование осуществлял видный военачальник и дипломат, сторонник интервенции Речи Посполитой в Московское государство, староста Велижский и референдарий[40] Великого княжества Литовского Александр Корвин Госевский (Гонсевский). Как староста пограничного Велижа и посланник в Москве при Лжедмитрии I он был хорошо знаком с русскими делами.

Еще 11 сентября, до вступления войска Жолкевского в Москву, под Смоленск было направлено представительное «великое посольство», которое должно было обсудить окончательные условия воцарения королевича. Состав миссии представлял разные общественные группы, члены которых участвовали в решении вопроса о престоле. Во главе посольства находились боярин князь В. В. Голицын, окольничий князь Д. И. Мезецкий, думный дворянин В. Б. Сукин, думный дьяк Т. И. Луговской и дьяк С. Васильев. 42 дворянина представляли 32 русских города и новгородские пятины. В основном это были дети боярские из западных и юго-западных уездов, которые отступили к Москве после Клушинской битвы, лишь немногие были из Замосковья или южных уездов (например, З. П. Ляпунов). Послов сопровождала вооруженная свита из почти тысячи человек, в основном смоленских дворян. Русское духовенство представляли митрополит Филарет Романов и другие лица, в том числе келарь Авраамий Палицын.

Обращает на себя внимание, что под Смоленском оказались одни из самых влиятельных политических деятелей московского общества – князь Василий Голицын и Филарет. Возможно, их удаление из Москвы было не случайным. Лишившись Голицына и Филарета, Боярская дума во главе с бесхарактерным Мстиславским должна была стать послушнее.

Послы имели «наказ» от патриарха Гермогена и «всех чинов Московского государства». Его основные пункты: во-первых, крещение королевича в православие. Во-вторых, никаких костелов в Москве. И наконец, отказ королю в требованиях компенсации за предпринятый им военный поход на Смоленск. Эти требования натолкнулись на жесткую позицию Сигизмунда III. Ярый приверженец католицизма, король был невысокого мнения о православии и русских. В одном из писем к Жолкевскому он утверждал, что русские – это

такой народ, которому [уже] из‐за его религии опасно доверять, грубых обычаев и твердого сердца, у которого жестокость заменяет право, а несвобода стала его природой, где грубые обычаи, а жизнь полна разврата.

Сигизмунд не собирался отпускать 15-летнего сына в Россию (королевич так и оставался в Вильно): он намеревался сам занять русский престол. Решительно невозможным, с его точки зрения, было крещение Владислава в православие. В королевском стане смотрели на послов, как на холопов, пришедших с челобитьем, а не как на полноправных представителей русского общества. Эту позицию выразил подканцлер коронный Ф. Крыйский:

Государя у этого народа нет, он не является свободным, воспитан под властью тиранов. Так о чем же вести переговоры?

Если о Московском государстве и столице, то они уже у нас в руках, если о государе, то должны того принять, кого им дадут, и терпеть то, что прикажет победитель.

Переговоры зашли в тупик уже на стартовых позициях. Король требовал, чтобы послы заставили Смоленск сдаться, но те отказались. Не послушали они и наказов Боярской думы, подчинившейся Госевскому. Князь Голицын от имени всего посольства отвечал: «Отпущали нас патриарх и бояре и все люди Московского государства». Бояре не имеют права «без ведома всее земли» отдавать королю Смоленск, а послы их слушать, чтобы не остаться «от патриарха в проклятии, а от всей земли в омерзении».

После долгих месяцев жизни в королевском стане под Смоленском «великих послов» арестовали и отправили в Речь Посполитую (12 апреля 1611 года). Филарет и Голицын были заключены в замок Мариенбург в Мальборке, где князь Василий Васильевич в 1619 году скончался. В плену оказались также князь Д. И. Мезецкий и думный дьяк Т. И. Луговской. Однако не все члены посольства проявили стойкость. Думный дворянин В. Б. Сукин, дьяк С. Васильев, келарь Авраамий Палицын и некоторые другие согласились служить королю и были отпущены в Москву содействовать его планам.

Тем временем в столице установилось послушное Сигизмунду III правительство. Этот процесс происходил независимо от Боярской думы и вопреки ее желаниям. Еще Жолкевскому удалось добиться того, что главой Стрелецкого приказа стал А. Госевский, который таким образом объединил в своих руках командование польско-литовским и московским гарнизонами. Высокие посты в управлении заняли бывшие тушинцы, готовые принять короля вместо королевича. Главой этой «партии» был М. Г. Салтыков. В нее также входили И. М. Салтыков (сын боярина), И. Н. Салтыков, князь Ю. Д. Хворостинин, князь В. М. Рубец Мосальский, князь Ф. Ф. Мещерский, Н. Д. Вельяминов, М. А. Молчанов, Т. В. Грязной, Л. А. Плещеев, И. Н. и Г. Н. Ржевские, дьяки И. Т. Грамотин, Ф. А. Андронов, И. И. Чичерин, О. Витовтов и другие. Все они занимали места в Боярской думе и приказах Тушинского вора, были известны как ярые сторонники и воеводы самозванца, а некоторые являлись участниками сомнительных авантюр.

Бывшие тушинцы получили щедрые пожалования от короля, незаконно распоряжавшегося русскими землями. Старшему Салтыкову досталась Чаронда с округой (бывшая вотчина Д. И. Годунова, а затем князя Скопина), его сыну Ивану – Вага (Шенкурск), которой владели сначала Борис Годунов, а затем князь Д. И. Шуйский. Получили богатые вотчины и другие сторонники короля.

Сохранился проект назначения ставленников Сигизмунда в московские приказы. Посольский должен был возглавить Грамотин, Пушкарский – Хворостинин, Ямской – Вельяминов, Монастырский – Молчанов, Поместный – Витовтов и т. д. Таким образом, планировалось, что все управление перейдет к бывшим тушинцам, а ныне – слугам короля. Эти назначения с теми или иными изменениями были реализованы. Так, И. Т. Грамотин возглавил Поместный, а не Посольский приказ. Дворецким стал любимец первого самозванца князь В. М. Рубец Мосальский.

На одно из первых мест выдвинулся Федор Иванович Андронов, выходец из провинциального Погорелого городища и едва ли не сын торговца лаптями. Несоответствие его высокого положения и незнатного происхождения шокировало даже М. Г. Салтыкова, называвшего Андронова «торговым детиной». Еще при Годунове Андронов разбогател и вошел в Гостиную сотню. В тушинском правительстве он возглавлял главное налоговое ведомство – Приказ Большого прихода. 7 ноября 1610 года Ф. А. Андронов был назначен «товарищем» главы Казенного двора В. П. Головина, но играл главную роль в управлении финансами, подчиняясь Госевскому, а не боярам. Приятель Андронова дьяк Степан Соловецкий (также бывший «торговый мужик») получил чин думного дьяка, место в правительстве и земли от короля. Впоследствии нашествие «худородных дельцов» в московскую администрацию усилилось. Временщики получали чины и должности, заявляя о верности королю и подлаживаясь к придворным: «Кто даст Льву Сапеге пару соболей, тот дьяк думный, а кто 40, тот боярин и окольничий».

Тушинцы и разного рода проходимцы, захватившие высшие посты, отодвинули от власти «седмочисленных бояр» и подчинялись Госевскому. Тот носил титул «старосты московского» (фактически наместника), занимал бывший кремлевский двор Бориса Годунова и принимал дьяков с докладами. Резиденцию Госевского называли «верх» – традиционным наименованием царского дворца. Эти перемены были прямым нарушением договора, однако боярам оставалось лишь роптать, их никто не слушал. Михаил Салтыков жаловался на Госевского королю: «Меня безчестит и дел делати не дает; переимает всякие дела, по их приговору, на себя, не розсудя московского обычея».

Это заставило и некоторых бояр принять сложившиеся реалии. Возмущение самоуправством короля уступило место корыстным интересам. Храбрый князь И. С. Куракин начиная с октября 1610 года получил несколько крупных пожалований от Сигизмунда III – земли и деньги, а в декабре 1611 года – должность дворецкого (управляющего) Казанского дворца. Были пожалованы королем и другие видные бояре-полководцы Ф. И. Шереметев и князь Б. М. Лыков. Не все бояре, однако, оказались конформистами. Брат «великого посла» князь А. В. Голицын резко критиковал новые порядки, за что был отдан «за пристава». Был репрессирован и князь И. М. Воротынский, однако, кажется, потом прогнулся.

Новая московская элита, подчинявшаяся королю, представляла собой карикатуру на правительство и могла лишь обслуживать интересы интервентов. Боярам нашлась другая работа: играть роль ширмы для прикрытия диктатуры Госевского.

Сигизмунду III удалось установить свою власть в Москве, но за пределами столицы все было хуже. Многие из его земельных пожалований остались на бумаге. Присягали королевичу неохотно. Удалось привести к крестному целованию городá Замосковья и Нижний Новгород, со сложностями прошла присяга в Великом Новгороде. Южные уезды, Среднее Поволжье и северо-запад (в том числе Псков) оставались верны Лжедмитрию II, который продолжал угрожать столице. М. Г. Салтыков и его единомышленники призывали короля двигаться в Москву, обещая, что Смоленск сдастся, как только Сигизмунд III займет столицу. По мысли Салтыкова, разгромив самозванца, король мог бы утвердить свою власть в Московском царстве. Но тот уперся в стены Смоленска и не собирался уходить из-под города.

Иноземная власть, установившаяся в Москве, была тяжела не только для униженных бояр, но и для простого народа. Солдаты польско-литовского гарнизона творили бесчинства.

Московского государства людем от Литвы и от гайдуков насилство и обида была велика, саблями секли и до смерти побивали и всякие тавары и съестной харч имали силно безденежно.

По словам Буссова, поляки совершали акты кощунства, насмехались над иконами и даже стреляли в них. Госевский также предъявлял москвичам свои счеты. Позднее он вспоминал, что извозчики якобы приглашали подвыпивших солдат довезти их до дома, а затем в тихом месте убивали их; на рынках с поляков требовали в десять раз больше и т. д. Обстановка в Москве была накалена и грозила взрывом. Поначалу, правда, Госевский пытался поддерживать порядок и даже, совместно с боярами, создал особую комиссию для разбора ссор между солдатами и москвичами.

Для содержания войска в Замосковном крае были учреждены «приставства». Сбор продовольствия сопровождался грабежом и насилиями. Самуил Маскевич вспоминал, что интервенты «вели себя так, как кому хотелось, и у самого большого боярина, если хотели, жену или дочь брали насильно».

Госевский самовластно хозяйничал в Кремле, превратив его в военный лагерь. Многих местных жителей выбросили оттуда, а их дворы отобрали. В крепость стащили пушки со всех стен, на московских воротах поставили караулы польско-литовского гарнизона. Ранее значительную часть московских стрельцов разослали по провинциальным гарнизонам. Было установлено что-то вроде комендантского часа: «Русским людям по утру рано и в вечеру поздно ходить не велят».

К началу 1611 года надежды на разрешение политического кризиса путем призвания на трон польского королевича рухнули. Вместо этого в столице установилась власть королевского наместника Госевского, управлявшего в основном при помощи бывших тушинцев. Боярская дума была отстранена от власти. Опорой Госевского являлся польско-литовский гарнизон, обеспечивавший своим присутствием подчинение «старосте московскому». Сигизмунд III осаждал Смоленск и самовольно распоряжался раздачей чинов, должностей и земель в Москве. Попытка московской элиты остановить гражданскую войну при помощи Речи Посполитой привела к широкомасштабной интервенции этого государства. Ситуация усугублялась тем, что единственной альтернативой королевской власти являлся самозванец и его люди, погрязшие в грабежах и убийствах.

Начало освободительного движения

Новый поворот событий обозначился в конце 1610 года. В калужский период своей авантюры Лжедмитрий II чаще прибегал к расправам и казням, нежели в тушинский. Это связано, скорее всего, с большей самостоятельностью «царика», избавившегося от гетмана Ружинского и «рыцарства». Очередной жертвой подозрительного и жестокого самозванца стал касимовский хан Ураз-Мухаммед. После распада Тушинского лагеря он проявил нерешительность: присягнул Владиславу, ездил в королевский стан под Смоленск, а затем прибыл в Калугу. По доносу сына хан был схвачен и убит (22 ноября). Самозванец приказал бросить его тело в реку.

Расправа над Ураз-Мухаммедом вызвала возмущение ногайского князя Петра Араслановича Урусова. Он был родичем касимовского правителя, а также приходился свояком окольничему И. И. Годунову, которого также незадолго до того приказал убить Лжедмитрий II. Есть сведения, что и сам Урусов пострадал от самозванца: якобы был бит кнутом и претерпел тюремное заточение. Он затаил злобу и искал возможность отомстить. Самозванец был беспечен: он доверял Урусову и поручил ему охрану своей персоны.

11 декабря 1610 года Лжедмитрий II выехал на санях на прогулку. Когда «царик» был в версте от города, князь Урусов подъехал к его саням и выстрелил в него из ружья, а затем отсек саблей голову. После убийства Урусов и татары из охраны Лжедмитрия II бежали в Крым. С вестью о смерти «вора» прискакал в Калугу шут самозванца дворянин Петр Кошелев. Калужане похоронили тело убитого «государя» в Троицкой церкви. Через несколько дней после этого Марина Мнишек родила сына, которого крестили с именем Иван – в честь мнимого деда.

После споров и колебаний в Калуге победили сторонники московского правительства. 3 января там целовали крест Владиславу, затем принесли присягу южные города Тула, Алексин, Медынь, Орел, Болхов, Белёв, Карачев, Одоев.

В то время как Боярская дума и приверженцы короля попытались заменить политический вакуум королевичем Владиславом, патриарх Гермоген увидел в смерти самозванца другой выход из кризиса. Святитель понимал, что король, грубо нарушив договоренности, намеревается захватить Московское царство. Гермоген был известен твердой позицией в отношении православия и национальных интересов. Его непременным требованием было крещение королевича Владислава в православие и разрыв последнего с католическим окружением. Диктатуре Гонсевского и перспективе оккупации он противопоставил авторитет своего сана и святительское слово. По сведениям из королевского лагеря, узнав о смерти Калужского вора, Гермоген заявил: «Легко теперь этих поганых и разбойников истребить можем, когда у нас согласие будет и только один в земле неприятель».

Патриарх начал рассылать грамоты по городам, призывая русских людей, чтобы они, «собрався в сбор, со всем городы, шли к Москве на литовских людей». Патриарх также сообщил, что освобождает подданных Московского государства от присяги королевичу Владиславу. В ответ поляки арестовали дьяков, подьячих и дворовых людей Гермогена и разгромили его двор. Святитель томился под надзором «аки птица в заклепе». Однако патриарх не был одинок. Митрополит Филарет и князь В. В. Голицын сообщали из-под Смоленска, что король не желает отправлять королевича в Москву и снимать осаду с города.

Призывы патриарха пали на благодатную почву. В Рязани, где сосредоточил власть влиятельный П. П. Ляпунов, началось освободительное движение. Имена представителей семьи Ляпуновых встречаются на каждом этапе Смуты. В 1584 году Ляпуновы были зачинщиками мятежа против Б. Я. Бельского и прочих любимцев Грозного («дворовых»), в 1605 году вместе с Голицыными подняли мятеж в Кромском лагере. П. П. Ляпунов руководил крупным отрядом рязанских дворян в войске Болотникова, но перед решающей битвой за Москву перешел на сторону Василия Шуйского. В награду Прокопий Петрович получил думное дворянство и воеводство в Переяславле-Рязанском, где самовольно распоряжался как хотел. Ляпунов обеспечил верность Рязанского края царю Василию и поставлял в Москву продовольствие. Однако энергичная натура Ляпунова не могла смириться с бесконечной войной за престарелого несимпатичного самодержца. Прокопий Петрович предложил князю Скопину-Шуйскому совершить переворот, чем, возможно, подписал приговор молодому полководцу. Смерть Скопина и подозрение в причастности к этому старших Шуйских превратили Ляпуновых во врагов царя Василия, З. П. Ляпунов принял непосредственное участие в низложении и пострижении государя. Есть сведения о том, что Прокопий Петрович был сторонником возведения на престол князя Василия Васильевича Голицына, но тот отправился «великим послом» под Смоленск и оказался в плену.

Первоначально Ляпунов поддержал договор 1610 года. Но из‐за нарушения Сигизмундом III его условий Ляпунов перешел в оппозицию к королю. Он остановил пересылку хлеба в Москву и потребовал от бояр разъяснить вопрос о королевиче: будет Владислав в Москве или нет? Укреплению позиций Ляпунова способствовали и грамоты, которые рассылал патриарх. Правда, рязанский воевода поначалу не разделял радикальную программу Гермогена, требуя выполнения августовского договора. Но и такая позиция представляла опасность для Госевского и короля[41]. В 1615 году Госевский, вспоминая эти времена, говорил, что Ляпунов якобы готовил заговор вместе с В. И. Бутурлиным, «людей польских и литовских в Москве побить», и будто бы Бутурлин признался в этом на пытке.

В январе 1611 года королевский наместник и боярское правительство попытались уничтожить Ляпунова на Рязанщине. Они пытались поднять против рязанского воеводы гетмана Сапегу, а затем атамана Заруцкого, который стоял в Туле, но те отказались воевать с Ляпуновым. Удалось отправить против Ляпунова отряд во главе с рязанским дворянином И. Сунбуловым, который осадил Прокопия Петровича в Пронске. Но зарайский воевода князь Д. М. Пожарский освободил Ляпунова от осады.

С Ляпуновым вступили в союз командующие частями бывшей армией самозванца. Его поддержали атаман Заруцкий и Трубецкой, возглавлявший калужскую рать Лжедмитрия II. Так в начале 1611 года сложился правящий триумвират ополчения, которое в историографии принято называть рязанским, подмосковным, ляпуновским, но чаще всего – Первым.

Историк Ярослав Леонтьев в недавней работе «Ближней приятель, боярин и воевода: М. В. Скопин-Шуйский и его армия» (2017) задается вопросом о нумерации названий ополчений Смутного времени. Он справедливо указывает, что так называемому Первому ополчению П. П. Ляпунова предшествовало ополчение северных, верхневолжских и замосковных городов 1609–1610 годов под командованием князя Скопина-Шуйского. Это ополчение Я. В. Леонтьев именует «Забытым». В самом деле, ополчение Ляпунова не было первым, если рассматривать ополчение как механизм сбора военных сил и как воинскую силу. Однако историографическая традиция «школьной» нумерации ополчений серьезно довлеет в современной историографии, и потребуется, вероятно, концептуальное обоснование новой нумерации или отказ от нее.

Соединенные силы Рязани (Ляпунов), Тулы (Заруцкий) и Калуги (Трубецкой) составили ядро освободительного движения. Постепенно, путем пересылки грамот, с ними выразили солидарность и другие регионы – северские и «украинные» города, Нижний Новгород, Владимир, Ярославль, Кострома, Вологда. Они укрепились крестным целованием и были «в добром совете». От Москвы отпали Казань и Астрахань. По всей стране осуществлялась программа неповиновения: указы бояр и приказных людей игнорировали. За январь и февраль 1611 года Дума лишилась власти над территориями, где власть перешла в руки местных сообществ («миров»), впервые самоорганизовавшихся еще во времена противостояния Шуйского и Лжедмитрия II.

Выдающийся современный историк Борис Флоря указывает, что события Смуты выдвинули местные сообщества на лидирующие роли. Их самоорганизация в начале 1611 года стала следствием осознания провинциальными «мирами» общегосударственных целей.

То, что десятки областных миров сумели в достаточно краткие сроки объединить свои силы для защиты государственной самостоятельности России – свидетельство глубокого патриотизма русского общества.

И, добавим, также свидетельство высокого уровня гражданской ответственности. Объединительное движение местных сообществ, направленное на «очищение» государства, является одним из важнейших процессов Смуты. Впервые проявившееся во времена борьбы против тушинцев, оно стало ответом на экстраординарные события: разрушение государственности и хаос гражданской войны.

Политическая программа нового движения была выражена в грамотах Ляпунова:

А ныни мы всею землею о том стоим, чтоб Жигимонт король <…> сына своего <…> на Московское государство <…> дал и сам бы от Смоленска отошел, изо всей бы земли Российского государства польских и литовских людей вывел, а земли пустошить и разорять не велел.

Крестоцеловальная запись, разосланная участникам ополчения, логически довершала эти положения действием:

А буде король не даст нам сына своего на Московское государство и польских и литовских людей с Москвы и изо всех московских и украинных городов не выведет, и из-под Смоленска сам не отступит, и нам битися до смерти.

Московских бояр в документах ополчения именовали врагами, которые

прелстяся на славу века сего, Бога отступили и приложилися к западным и к жестокосердным, на своя овца обратились.

В начале февраля Ляпунов и его соратники перешли к делу. Городские ополчения юга и Замосковья стали объединяться и двигаться на Москву. Полки из дворян, стрельцов, казаков и служилых иноземцев, даточных людей шли из Переяславля-Рязанского, с Северщины, из Тулы, Калуги, Мурома и «украинных» городов, Нижнего Новгорода и «понизовых» городов, Суздаля, Владимира, Кашина, Бежецка, Романова, Ярославля, Углича, Галича, Костромы, Великого Новгорода. Присоединение Новгорода к общему «совету» сопровождалось трагическими событиями: новгородцы посадили на кол воеводу И. М. Салтыкова, сына М. Г. Салтыкова, несмотря на то что тот изъявлял верность делу освобождения, открещивался от собственного отца и литовских людей.

Подмосковное ополчение и пожар Москвы

В отличие от северного ополчения князя М. В. Скопина-Шуйского, как можно видеть, состав ляпуновского воинства отличался большей географической широтой и социальной пестротой. В него вошли не только русские служилые и посадские люди, но также много казаков и даже черкасы (запорожцы), поляки и литовцы, бывшие холопы и крестьяне, получившие свободу и статус воинов в годы Смуты. Наряду с Ляпуновым, длительное время державшимся стороны Василия Шуйского, лидирующие места в ополчении занимали сподвижники Лжедмитрия II – князь Дмитрий Трубецкой и Иван Заруцкий. Было там немало и других «воровских» воевод, к биографиям которых следует присмотреться.

Боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой происходил из древнего аристократического рода, ветви Гедиминовичей, возвысившегося в конце XVI века. Его дядя князь Никита Романович вместе с П. Ф. Басмановым руководил обороной Новгорода-Северского от войск Лжедмитрия I. К началу Смуты князь Дмитрий был еще молодым человеком. В 1608 году он служил в стольниках. В том году же он покинул царя Василия Шуйского и перебрался в Тушино, получил чин боярина и занял положение главы тушинской Боярской думы. Наряду с этим, вместе с дьяком И. Т. Сафоновым Трубецкой возглавлял Разрядный приказ. После бегства самозванца в Калугу Трубецкой последовал за своим «государем». После смерти Лжедмитрия II Трубецкой был признан командиром значительной частью самозванческой армии.

Польский шляхтич из Тарнополя, казачий атаман Иван Мартынович Заруцкий также звался в Тушине боярином и возглавлял особый Казачий приказ. По своему характеру Заруцкий был искателем приключений, авантюристом, человеком смелым и жестоким, подобно другим предводителям разбойных дружин, наводнявших Российское государство. Поляк Н. Мархоцкий называет его «храбрым мужем, наружности красивой и статной». Заруцкий еще в детстве попал в плен к татарам и вырос в неволе. Достигнув зрелого возраста, он бежал к донским казакам, сумел выдвинуться и стал атаманом. Вместе с донцами Заруцкий участвовал в походе Лжедмитрия I, затем перешел к Болотникову и принял деятельное участие в зарождении самозванческой интриги Лжедмитрия II. Гетман Жолкевский в своих мемуарах пишет, что Заруцкий был для самозванца

великою помощью; как неугомонная голова, ему доставало сердца и смысла на все, особенно, если предстояло сделать что-либо злое <…> В стане Тушинском достаточно приметна была его неусыпность, ибо при всегдашней нетрезвости князя Рожинского он заведовал караулами, подкреплениями и собраниями известий…

Когда Тушинский лагерь распался, Заруцкий явился к Сигизмунду III, но затем вернулся к Лжедмитрию II в Калугу. Самозванец перестал доверять атаману и отправил его на воеводство в Тулу. После смерти Лжедмитрия II Заруцкий сохранил влияние среди казаков и имел в своем подчинении крупные силы.

Активными сторонниками Лжедмитрия II были члены рода Плещеевых. Бояре самозванца Иван Васильевич Глазун Плещеев и Матвей Иванович Колодкин-Плещеев стали воеводами ляпуновского ополчения. Позднее, в 1612 году, И. В. Глазун Плещеев поначалу присягнул в Пскове Лжедмитрию III, но затем арестовал самозванца и привез его в Москву. М. И. Колодкин-Плещеев «прославился» жестокими мерами против казаков: его попытка расправы над казаками, пойманными на грабеже, спровоцировала конфликт и распад подмосковного ополчения. Впоследствии Колодкин-Плещеев присоединился к ополчению Пожарского и Минина. К освободительному движению примкнул также Федор Кириллович Смердов, ярый сторонник Тушинского вора, воевода в Суздале. В 1608–1609 годах он громил восстания земцев против самозванца в суздальской округе. Лишь скрепя сердце могли быть «в добром совете» с Федором Плещеевым земцы Замосковья, против которых он лишь недавно решительно бился.

Еще более одиозной фигурой был казачий атаман Андрей Захарович Просовецкий. От имени Тушинского вора он воеводствовал в Лухе, затем в Суздале сражался с отрядами князя М. В. Скопина-Шуйского. В 1610 году вместе с Лисовским разорил Макарьев монастырь в Калязине и воевал со шведами, затем поссорился с Лисовским, был им разбит и бежал к Лжедмитрию II. После смерти самозванца Просовецкий примкнул к Первому ополчению. Отряд атамана насчитывал около 500 человек, где было немало «показачившихся» жителей коренных русских территорий.

Под знаменами Ляпунова оказались и бывшие тушинцы И. И. Волынский, Ю. Беззубцев, И. Ф. Наумов, князь Ф. И. Волконский Мерин и другие. В освободительном движении объединились те, кто еще совсем недавно стоял по разные стороны баррикад. Среди них, несомненно, были свои счеты, вражда и жажда мести. Подмосковное (назовем его так по месту дислокации) ополчение стало, помимо прочего, первой попыткой национального примирения. Как оказалось, не вполне удачной, но не бесполезной.

Новой силой, влившейся в освободительное, а потому в своей сущности созидательное движение, стало казачество, ранее по большей части приверженное энергии разрушения. Вольные казаки, жившие особым укладом и стремившиеся отстоять свою автономию от правительства, считали себя подданными царя. Крушение Московского царства и захват его иноземцами, ущемление и поругание веры были для них столь же неприемлемы, как и для служилых и торговых людей основной территории. Общая приверженность к России и православию объединила их с дворянством, с опаской взиравшим на беспокойное казачество. Впрочем, в дальнейшем противоречия между дворянской и казачьей частями ополчения привели к конфликту.

Войско П. П. Ляпунова двинулось из Коломны к Москве 3 марта, «со снарядом и с обозом дощаным». Ныне это расстояние можно преодолеть за полтора часа на пригородном поезде, а ополчению тогда потребовалось две недели. За это время обстановка в Москве наэлектризовалась. В городе регулярно происходили стычки между солдатами и офицерами королевского гарнизона и москвичами, Госевский требовал от посадских сдать оружие, жители города роптали, передавая друг другу слухи о готовящихся расправах «литвы» над православными. Лидером сопротивления был патриарх Гермоген. Его деятельность вызывала все возрастающие опасения и злобу поляков и их русских приспешников. Боярин М. Г. Салтыков потребовал от патриарха, чтобы тот остановил движение ополчения к Москве. «Новый летописец» сообщает, что во время бурных препирательств Салтыков угрожал Гермогену ножом, а патриарх в ответ проклял его. Патриарха взяли под арест, но освободили перед Вербным воскресеньем, когда должно было происходить действо «шествия на осляти». Москвичи ожидали этот день с эсхатологическими настроениями. Повсеместно ходили слухи о том, что во время праздника «литва» будет убивать православных. Напуганные жители даже предпочли спрятаться, избегая участия в церемонии.

Тем временем командование польско-литовского гарнизона, ожидая скорый приход воинства Ляпунова, прибегло к жестким мерам. На въезде в город обыскивали все возы, на улицах снесли решетки, запиравшиеся на ночь от «разбоев», москвичам запретили носить и иметь у себя оружие и даже привозить в Москву дрова. Понять оккупантов можно, дрова – это не снежки, а серьезное средство в уличных боях. Во вторник Страстной недели, 19 марта, солдаты принялись втаскивать дополнительные пушки на Львиные ворота Китай-города и пытались заставить трудиться извозчиков, стоявших на Красной площади. Те отказались, поднялись крик и ругань. Отряд немецких наемников, думая, что началось восстание, бросился на безоружных москвичей. Схватились за оружие и поляки. В Китай-городе началась резня, во время которой погибли до семи тысяч человек. Был убит в своем доме боярин князь Андрей Васильевич Голицын, осуждавший короля, другие дворяне и дети боярские. По свидетельству разрядных книг, иноземцы «Московское государство все выжгли, и в Китае ряды пограбили, и людей в Китае всех высекли и храмы Божии разорили».

Жители Белого города успели подготовиться к нападению и встретили врага при оружии. К тому времени в столице оказались воеводы ополчения князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Иван Матвеевич Бутурлин и Иван Александрович Колтовский. Зачем воеводы прибыли в Москву и были ли при них какие-то военные силы, источники не сообщают. Князь Пожарский отбил поляков на Сретенке и вместе с пушкарями с Пушкарского двора поставил укрепленный острожек у церкви Введения Богородицы во храм на Лубянке, неподалеку от своего московского двора. Бутурлин укрепился у Яузских ворот, Колтовский – в Замоскворечье.

Утром следующего дня бояре попытались остановить восставших. Мстиславский и другие, «выехав в Белый город, хотели уговором кровь унять». Но услышали в ответ брань и угрозы: «Жиды вы, как и литва, скоро мы их и вас шапками закидаем и рукавами выметем» (свидетельство польского офицера, участника событий).

По воспоминаниям Н. Мархоцкого,

страшный беспорядок начался вслед за тем в Белых стенах, где стояли некоторые наши хоругви. Москвитяне сражались с ними так яростно, что те, опешив, вынуждены были отступить в Китай-город и Крым-город[42] . Волнение охватило все многолюдные места, всюду по тревоге звонили в колокола, а мы заперлись в двух крепостях: Крым-городе и Китай-городе. И мы решили применить то, что ранее испробовали в Осипове[43] : выкурить неприятеля огнем.

В тот же день поляки зажгли Белый город. Согласно «Новому летописцу», первым запалил свой двор изменник боярин М. Г. Салтыков. Затем город подожгли в других местах. В то же время на улицах шли жестокие бои. По словам Буссова, роты Якова Маржерета вернулись с боя на Никитской, «похожие на мясников: рапиры, руки, одежда были в крови, и весь вид устрашающий». Возобновились бои и у Введенского острожка, который стойко оборонялся до тех пор, пока не был тяжело ранен и вывезен с поля боя воевода князь Дмитрий Пожарский. Тем временем огонь стремительно распространялся в деревянной застройке. Благодаря этому, пишет Буссов,

наши и победили, ибо русским было не под силу обороняться от врага, тушить огонь и спасать оттуда своих, и им пришлось поэтому обратиться в бегство и уйти с женами и детьми из своих домов и дворов, оставив там все, что имели.

Русские разряды свидетельствуют, что солдаты Госевского «стали по воротам и людей почали побивать», то есть убивали жителей, бежавших от огня. На другой день немцы и поляки подожгли Чертолье и Замоскворечье, ранее уцелевшие от пожара. В это время к Москве подошел по Можайской дороге тысячный отряд пана Н. Струся. Его конники стали «рыскать по всему городу, где вздумается, жечь, убивать и грабить все, что попадалось». Тем был довершен разгром Москвы (21 марта).

Люди побежали из столицы:

В тот день мороз был великий, они же шли не прямой дорогой, а так, что с Москвы до самой Яузы не видно было снега, все люди шли («Новый летописец»).

Московские люди <…> побежали по всем дорогам к Троице и в Владимир и на Коломну, где кому сручно, у кого лошади на лошадех, а черные люди все бредут с женами с детми пеши… («Карамзинский хронограф»).

Некоторые погорельцы поселились в окрестностях разоренного города. По словам одного из очевидцев-поляков, «и сейчас еще люд тот в поле при землянках сидит или на пожарищах много осело и много их подыхает с голоду».

Во время пожара полностью выгорели Белый и Земляной город, были уничтожены деревянно-земляные стены вокруг столицы. С. Маскевич писал:

До прихода нашего все три замка обнесены были деревянною оградою, в окружности, как сказывают, около 7 польских миль, а в вышину в 3 копья. <…> Ограда имела множество ворот, между коими по 2 и по 3 башни; а на каждой башне и на воротах стояло по 4 и по 6 орудий, кроме полевых пушек, коих так там много, что перечесть трудно. Вся ограда была из теса; башни и ворота весьма красивые, как видно, стоили трудов и времени. Церквей везде было множество и каменных, и деревянных: в ушах гудело, когда трезвонили на всех колоколах. И все это мы в три дни обратили в пепел: пожар истребил всю красоту Москвы. Уцелели только Кремль и Китай-город, где мы сами укрывались от огня; а впоследствии русские сожгли и Китай-город; Кремль же мы сдали им в целости.

Гибель Прокопия Ляпунова

Вскоре после пожара Москвы к городу стали подтягиваться воеводы ополчения, первые отряды заняли Симонов монастырь (воеводы Ф. К. Смердов Плещеев и И. Ф. Еропкин), а 1 апреля подошли основные силы. П. П. Ляпунов встал напротив Яузских ворот Белого города, князь Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий – у Воронцова поля, князь Ф. И. Мерин Волконский, И. И. Волынский, П. И. Мансуров, князь Ф. Козловский с ярославцами, костромичами и романовцами – у Покровских ворот, А. В. Измайлов, князь В. Ф. Мосальский и князь А. А. Репнин с владимирцами, муромцами и нижегородцами – у Сретенских ворот, М. А. Вельяминов – у Тверских ворот, И. С. Погожий – у Петровских ворот. Вскоре начались активные боевые действия. Сыновья воеводы Мирона Вельяминова так вспоминали о его битве с королевскими солдатами:

Отец наш сидел у Тверских ворот и бился с польскими и литовскими людьми на приступех и на выласках, и на конных боех, и сидел против немец глаз на глаз…

В первые дни возникли споры о старшинстве:

…была у них под Москвой между собой рознь великая, и дело ратное не спорилось. И начали всей ратью говорить, чтоб выбрать одних начальников, кому ими владеть, а им бы их одних и слушать.

Наконец было утверждено лидирующее положение Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого. Объединенное руководство ополчения стремилось опереться не только на военные силы, но и на все слои населения Российского государства. Грамота П. П. Ляпунова с товарищами от 11 апреля 1611 года, направленная в Соль Вычегодскую, указывает на постановление служилых людей «всей земли», уполномоченных решать вопросы денежных сборов, городового и земского устройства. Новый воевода И. Н. Чепчугов, посланный ополчением, должен был «ведати у Соли всякие дела и расправу чинити, советовав с лучшими земскими людми о всяких делах». В дальнейших грамотах лидеры ополчения употребляли титул «Московского государства бояре и воеводы», присваивая себе право говорить от имени всей страны.

Авторитет подмосковных бояр подтвердили своими посланиями власти Троице-Сергиева монастыря, призывая, чтобы «служивые люди безо всякого мешкания поспешили к Москве, в сход, ко всем бояром и воеводам и всему множество народу всего православного християнства», а посадские люди помогали ополчению казной. Обеспечение войска было насущной потребностью. Бояре Трубецкой и Заруцкий и думный дворянин Ляпунов рассылали по городам грамоты, требуя присылать «всякие денежные окладные и неокладные, и хлебные и всякие мелкие доходы» «ратным всяким людям на жалование». На содержание ополчения должны были идти деньги с таможен, кабаков, мельниц, бань, производства кваса и прочего. Судя по тому, что требование денег было постоянным рефреном в грамотах подмосковного ополчения, средства собирались плохо, что вполне естественно для страны, разоренной многолетней междоусобицей.

Лидеры ополчения пытались обезопасить себя от воинства Сапеги и вступили с ним в переговоры. Но тот после известия о взятии королем Смоленска (3 (13) июня) отверг предложение Ляпунова о союзе. Стан Сапеги находился в опасной близости от Москвы – у Донского монастыря.

Подмосковные воеводы отбили у поляков большую часть Белого города, в руках неприятеля остались только четверо ворот: Чертольские, Арбатские, Никитские и Тверские. Их защищали 200 солдат-немцев и 200 поляков. Удерживая этот участок, Госевский сохранял связь с хоругвями[44], стоявшими в Новодевичьем монастыре. Ежедневно шли бои, и вскоре осажденные стали ощущать недостаток в съестных припасах: «Рыцарству на Москве теснота великая, сидят в Китае и в Кремле в осаде, ворота все отняты, пить, есть нечево», – писали они в Смоленск. 20 июня ополченцы отвоевали весь Белый город и заперли польско-литовский гарнизон в Китай-городе и Кремле. «Выбраться от нас можно было, разве что обернувшись птицей», – вспоминал Н. Мархоцкий. Большой потерей для осажденных стало взятие ополчением Новодевичьего монастыря (18 июля). Гетман Сапега пытался оказать помощь соотечественникам, но был отбит с большим уроном и отправился грабить северные земли. По словам Мархоцкого, русские издевательски говорили полякам, ожидавшим помощи от гетмана Ходкевича из-под Смоленска: «Идет к вам литовский гетман с большими силами: а всего-то идет с ним пятьсот человек». <…> И добавляли: „Больше и не ждите – это вся литва вышла, уже и конец Польше идет, а припасов вам не везет; одни кишки остались“. Так они говорили потому, что в том войске были ротмистры пан Кишка и пан Конецпольский».

Ополчение добилось значительных военных успехов, но противоречия в руководстве (сказывались гордость и честолюбие Ляпунова, властолюбие и жадность Заруцкого, недоверие земских воевод к тушинским боярам) и социальная неоднородность войска стали причинами глубокого кризиса. Программный документ Первого ополчения – «Приговор» от 30 июня 1611 года, направленный на решение важнейших вопросов социальной и экономической жизни, – отразил и основные противоречия внутри ополчения.

«Приговор», составленный в кругу сподвижников Ляпунова – дворян, содержал жесткую позицию по отношению к казачеству. Казаками признавались атаманы и казаки, которые служат «старо», а ныне захотят быть поверстаны денежными и поместными окладами. Если же атаманы и казаки не захотят «верстаться», им было решено выдавать «хлебный корм» и деньги. Отменялись «приставства», служившие прикрытием казачьих грабежей. «Приговор» стремился поставить казачество на службу государству, ограничить казачьи свободы и своеволие, от которых порядком натерпелись все сословия Московского государства.

Относительно бывших боярских холопов «Приговор» подтвердил крепостнические правила конца XVI века: «Надлежит по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам». В «Приговоре» ничего не говорилось о бывших холопах и крепостных, ушедших в казаки, и как должна была решаться их судьба – неизвестно. Правда, ранее в грамотах ополчения этих людей обнадеживали обещанием: «А которые боярские люди крепостные и старинные, и те б шли безо всякого сумнения и боязни, всем им воля и жалование будет, как и иным казакам». Но это было в период сбора ополчения под Москвой, и отношение к бывшим зависимым людям могло поменяться.

В целом «Приговор» от 30 июня 1611 года был шире болезненных отношений между дворянской и казачьей частями ополчения. Прежде всего отметим, что написан он по «боярскому и всей земли приговору». Подмосковное правительство претендовало на роль верховного арбитра в устроении Московского царства, отвергая какое-то значение Боярской думы и королевской администрации. «Приговор» стремился вернуть основы прежнего правопорядка и отменить злоупотребления Смуты. Предписывалось раздавать поместья по прежним окладам, конфисковать земли у тех, кто забрал себе лишнее, и передать безземельным служилым людям. Было решено «убавить» земель у тех, кого «не по мере и не за службу» жаловали в Москве, Тушине и Калуге, отобрать земли, пожалованные королем и от имени королевича или захваченные «самовольством» (таким образом, ополчение отказывалось от Владислава). Тем же, кто ныне служит «в полках» под Москвой и не имеет земель, было решено давать поместья из конфискованных имений. Церковные земли раздаче не подлежали, вдовьи поместья и доли малолетних детей необходимо было выдавать «на прожиток» по-прежнему, вотчины, данные за «московское осадное сидение», подтверждались, земли, утраченные в западных уездах из‐за польско-литовской оккупации, необходимо было компенсировать. Также создавались «в полках» Поместный, Рязрядный, Разбойный, Земский приказы и Приказ Большого прихода, «потому, как преж сего на Москве было». Провозглашались строгость и легитимность законодательства:

А смертною казнью без земскаго и всей земли приговору бояром не по вине не казнити и по городом не съсылати и семьями и заговором ни кому ни кого не побивати и недружбы ни которые ни кому не мстити.

Эта статья «Приговора» восходила к крестоцеловальной записи Василия Шуйского, которая, как видим, отнюдь не канула в Лету.

Документ завершался положением о том, что, если бояре, выбранные «ныне всею землею для всяких земских и ратных дел в правительство», окажутся неспособны «чинити» дела «в правду», их можно переменить и «в то место выбрати иных». Данная статья имеет принципиальный характер. Она стала результатом демократизации власти в Смутное время. Сама конструкция, при которой власть переходит к боярам, еще как-то соответствовала традиционным представлениям о лестнице чинов. Если нет царя, следующий легитимный носитель власти – бояре. Однако ответственность бояр перед «всею землею» и возможность их смены представляют собой новацию, отражающую возросшую роль земского, в первую очередь уездного дворянского движения.

Программа, изложенная в «Приговоре» от 30 июня 1611 года, не помогла установлению компромисса внутри ополчения. По оценке С. Ф. Платонова, «Приговор» «стремился удержать и укрепить старый московский порядок отношений без всяких, или почти без всяких уступок вожделениям вольного казачества».

Казаки могли считать себя обделенными, а дворянство, в свою очередь, было недовольно своеволием и разбойничьими вылазками казаков. Желая остановить грабежи, Ляпунов распорядился «воров казаков имать и присылать под Москву, а иных воров, на кого приедут, с ними биться и от своих животов побивать». Это привело к открытому конфликту. Воевода М. И. Колодкин-Плещеев схватил, вероятно во время грабежа, 28 казаков и приказал их утопить. Подоспевшие на помощь казаки выручили собратьев, привели в стан ополчения, созвали круг и стали «шуметь», намереваясь убить Ляпунова. Тот уже собрался было бежать в Переяславль-Рязанский, но поддался на уговоры и остановился в острожке у Никитских ворот.

На следующий день казаки вызвали Ляпунова в круг, кричали на него, показывая грамоту якобы за его подписью с призывом убивать казаков, и наконец зарубили саблями (22 июля). Жуткая и напрасная смерть земского лидера возмутила даже его старинного недруга, бывшего королевского окольничего И. Н. Ржевского. Он выговорил казакам: «За посмешно де Прокофья убили, Прокофьевы вины де нет», – и тут же был убит.

Как оказалось впоследствии, грамота от имени Ляпунова с призывом «казаков по городом избивать» была изготовлена по приказу Госевского. Эта фальшивка и погубила Ляпунова. Ненависть казаков к земскому вождю была такова, что его тело «держали собакам на снеденье на площеди 3 дни». Затем останки лидера ополчения были похоронены у церкви Благовещения Пресвятой Богородицы на Воронцовом поле, а в 1613 году его сын Владимир Прокопьевич перенес их в Троице-Сергиев монастырь.

Смерть Ляпунова привела к тому, что значительная часть дворян уехала из-под Москвы, опасаясь казачьих расправ. Вместе с князем Д. Т. Трубецким остались только те, кто свыкся с казаками в Тушине и Калуге, умел с ними ладить и не опасался казачьих сабель. Силы ополчения уменьшились, но борьба продолжилась. Вина за раскол ополчения лежала на обеих сторонах конфликта. Определенное значение имели и «Приговор» от 30 июня 1611 года, и жестокие меры Ляпунова против казаков.

Пепелище

Лето 1611 года ознаменовалось и другими трагическими событиями.

3 июня после 20-месячной героической обороны пал Смоленск. К тому времени защитники были истощены, их число едва достигало 200 человек, и они уже не могли защищать огромные городские укрепления. Но Смоленск не сдался, а был взят штурмом. Королевское войско атаковало крепость с четырех сторон. Воевода М. Б. Шеин отразил приступ на западной стене, но в это время была захвачена восточная и взорвана часть южной, и через пролом в город ворвалась литовская пехота. Шеин был взят в плен в бою. Последние защитники города заперлись в Успенском соборе на Соборной горе, и под ним взорвался пороховой погреб.

Взятие Смоленска укрепило позиции Сигизмунда III. Но его войско также было истощено и понесло большие потери. Король не смог двинуться в поход на Москву и отправил на помощь Госевскому отряд во главе с гетманом Яном Каролем Ходкевичем (около 2 тысяч человек). Сам Сигизмунд III вернулся в Речь Посполитую (в его обозе находились пленные братья Шуйские и боярин Шеин), где занялся подготовкой триумфальных торжеств.

Вслед за тем произошла другая потеря – шведы захватили Новгород. После Клушинского разгрома Я. Делагарди с остатками шведского войска ушел в Новгородскую землю. Узнав о низложении Василия Шуйского, он обратился к московским и новгородским властям, предлагая избрать на русский трон шведского королевича и предостерегая от коварства поляков и католиков. Так появилась кандидатура еще одного принца. Письмо Делагарди было оставлено без внимания. Бояре избрали союз с Сигизмундом III, что развязало руки шведам. Политический кризис способствовал реализации их агрессивных планов. Поначалу шведы захватили только Ладогу, отвоевав ее у приверженцев Лжедмитрия II. На большее у них пока не хватало сил.

В октябре 1610 года в Новгород прибыл боярин И. М. Салтыков с наказом приводить «к кресту» за короля. Этот план, однако, не был реализован. 12 октября новгородцы присягнули королевичу Владиславу. С того времени в документах новгородской администрации имя Василия Шуйского сменилось именем королевича Владислава Жигимонтовича. Салтыков совершил успешный поход на Ладогу и отбил ее у шведов (5 февраля 1611 года). Это, однако, не спасло его от обвинений в измене в пользу поляков: в марте он был заключен новгородцами в тюрьму, а затем казнен.

Смерть Салтыкова стала результатом соперничества и борьбы в Новгороде. Вероятно, арест боярина произошел не без участия (или хотя бы с согласия) новгородских воевод бояр и князей И. Н. Большого Одоевского и В. Т. Долгорукова, посланных на новгородское воеводство еще Шуйским. Одновременно активизировались шведы, атаковавшие Корелу, обещанную им по Выборгскому договору, и Орешек. Действиями шведских войск руководил Делагарди, проявлявший все большую агрессивность. 15 марта он отправил в Новгород послание, вновь предлагая помощь против поляков и кандидатуру шведского королевича. К тому времени новгородцы вступили в переписку и союз с подмосковным ополчением. От ополчения в Новгород был направлен воевода В. И. Бутурлин. Он должен был урегулировать напряженные отношения со шведами.

Бутурлин прибыл в Новгород в мае 1611 года и занял лидирующее положение в местной администрации. Он обсуждал с Делагарди вопрос о шведской помощи против короля Сигизмунда III и на каких условиях она может быть оказана. Шведы требовали новгородские города и предлагали в качестве русского царя принца Карла Филиппа, сына Карла IX (ему было 10 лет). Прикрываясь переговорами, Делагарди расположился под самым городом. Бутурлин был готов принять условия шведов, сторонники шведского принца появились и в подмосковном лагере ополчения. В это время в одном из новгородских пригородов Ивангороде как на грех объявился еще один самозванец Лжедмитрий III, позднее прозванный Псковским вором. Все это вызвало полный разброд в Новгороде: «…в воеводах не бысть радения, а ратным людям с посадцскими людми не бяше совету». Обстановка постепенно накалялась, и 9 июля начались боевые столкновения.

Делагарди располагал незначительными силами (около 4 тысяч человек). В городе ратных людей было еще меньше (около 2 тысяч), но они сели в осаду и могли защищаться. Город пал из‐за измены. Холоп Ивашка с говорящим прозвищем Шваль открыл ворота, и шведы, ворвавшись в город, начали «сечь стражу по городу и по дворам». Воевода Бутурлин со своим отрядом бросил новгородцев и ушел, «на Торговой стороне пограбив лавки и дворы». Другие решили сопротивляться. В бою погибли стрелецкий голова В. Гаютин, дьяк А. Голенищев, В. Орлов, атаман Т. Шаров и с ними 40 казаков. Ожесточенное сопротивление оказал протопоп Софийского собора Амос, запершийся на своем дворе. Не сумев взять двор штурмом, шведы подожгли его, и все защитники сгорели.

Подавив очаговое сопротивление, шведы начали разгром Новгорода.

Людие же христианстии, многое множество народа, во граде бегающе по улицам, семо и овамо рыщуще толпами, овии в воду мечущеся от страха, и не бысть им избавления нигде же, крик и вопль и плач бысть…

Воевода князь И. Н. Большой Одоевский и митрополит Исидор были вынуждены вступить в переговоры с Делагарди. Главным условием соглашения стало призвание новгородцами на престол принца Карла Филиппа. До его прибытия новгородцы обязались подчиняться «верховному главнокомандующему» Делагарди и защищать Новгородскую землю от врагов. В свою очередь, шведы обещали блюсти православие и соблюдать территориальную неприкосновенность Новгородской земли (за исключением, конечно, Корелы, которая в договоре была названа Кексгольмом). Завершался договор обещаниями соблюдать порядок и справедливость, вершить честный суд и оберегать горожан от обид.

Положение Новгорода, согласно договору, получалось двойственным. С одной стороны, он рассматривался как часть единого государства, вместе с «великими княжествами Владимирским и Московским», которые также должны были признать принца. А с другой – само появление новгородского правительства как субъекта международных отношений означало обособление Новгорода от Московского царства. Фактически Новгород и Новгородская земля были оккупированы шведами. Здесь, как и в Москве, установилась иноземная власть, прикрывшаяся идеей добровольного выбора монарха из шведской династии.

Шведы приступали и к Пскову, но их отбил Лисовский, призванный на помощь городской администрацией, державшейся Лжедмитрия II (август 1610 года). Однако зимой 1611 года полковник переметнулся на сторону Сигизмунда III и захватил южные пригороды Псковской земли. В марте гетман Ходкевич атаковал Псково-Печерский монастырь. Власть в городе принадлежала посадской общине и дьяку Луговскому, воеводы в Пскове в то время не было. Тем временем в Ивангороде появился самозванец, объявивший себя «царем Дмитрием». Лжедмитрий III – это, скорее всего, дьякон Матюшка (летописец также называет его Сидоркой), который промышлял торговлей ножами в Новгороде. Он провозгласил себя царем 23 марта 1611 года и получил поддержку казаков. Вместе с казаками новый «вор» намеревался штурмовать Псков, и дьяк Луговской запросил помощи у подмосковного ополчения. П. П. Ляпунов обещал помочь Пскову, но был убит, и город остался без поддержки. Одна за другой последовали две осады: с 8 июля по 23 августа Псков осаждал Лжедмитрий III, а с 31 августа по 7 октября – шведы под командованием Эверта Горна.

Осенью 1611 года в Псков прибыли наконец сразу трое воевод от подмосковного ополчения – Н. Хвостов, М. Милославский и Н. Д. Вельяминов. Последний был видной фигурой. Ранее Вельяминов служил королю в чине боярина и управлял от его имени Ямским приказом. Вероятно, при участии воевод Псков стал центром новой самозванческой авантюры. 4 декабря 1611 года «проиде сквозе немец Вор во Псков». При выборе между Лжедмитрием III и шведами псковичи предпочли самозванца и свободу от иноземной власти. Однако для общего дела Псков оказался потерян.

Странные дела творились и в Казани. В центре обширного края, населенного в основном инородческим населением, произошел государственный переворот. При Василии Шуйском в Казань были отправлены воеводы бояре В. П. Морозов и Б. Я. Бельский, дьяки Н. М. Шульгин и С. Я. Дичков. При низложении Шуйского и дальнейшем кризисе власти именно от Бельского, бывшего любимца Грозного и известного интригана, можно было ожидать чего угодно, однако все сложилось иначе. По словам «Нового летописца», после вступления польско-литовского гарнизона в Москву Казань возмутилась и решила присягать Лжедмитрию II. Бельский призывал этого не делать, «а целовать крест тому, кто будет государь на Московском государстве». Но против поседелого в политических баталиях деятеля поднялся дьяк Никанор Шульгин и, подготовив толпу народа, расправился с Бельским. Боярина сбросили с башни, а власть в городе перешла к Шульгину. Летописная запись уточняет дату смерти боярина: Бельского убили 7 марта 1611 года. Таким образом, его гибель и переворот Шульгина, скорее всего, связаны с возникновением нового властного центра – ляпуновского ополчения.

Трудно сказать, был ли Бельский за или против ополчения, но Н. М. Шульгин воспользовался ситуацией, став полновластным хозяином Казанского края. Ему удалось каким-то образом запугать и задвинуть на задний план первого воеводу боярина В. П. Морозова, и вскоре тот отправился с казанской ратью на соединение с подмосковным ополчением. В июле 1611 года В. П. Морозов с ратными людьми и списком чудотворной Казанской иконы Божией Матери прибыл в лагерь ополчения. После убийства Ляпунова Шульгин и Дичков отложились от подмосковных бояр. В конце августа – начале сентября 1611 года они писали в Пермь, что «приговорили» вместе с Нижним Новгородом и другими понизовыми городами, «воевод и дияков и голов и всяких приказных людей в городи не пущати и прежних не переменяти, быти всем по прежнему <…> до тех мест, кого нам даст Бог на Московское государство». Таким образом, в Казанском крае власть узурпировали дьяки. Посланник Трубецкого и Заруцкого П. И. Полоченинов был убит по приказу Шульгина.

Добавим к тому, что Астрахань еще с 1606 года удерживал князь И. Д. Хворостинин, давно обособившийся от Москвы и вершивший дела именем «царя Дмитрия».

«Государство Московское было в розни – Северские городы были особе, а Казанское и Астраханское царства и Понизовные города были особе же, а во Пскове был вор», – вспоминал об этих временах князь Д. М. Пожарский. За годы Смуты привыкли жить своей жизнью, без оглядки на столицу, Сибирь, Пермь, Вятка и Поморье. Таким образом, к осени 1611 года распад России стал объективной реальностью. Власть подмосковного ополчения распространялась лишь на часть «украинных», «понизовых», замосковных и поморских городов.

Воспользовавшись ослаблением подмосковного ополчения, гетман Сапега сумел прорваться в Москву через Никитские ворота. Отряд Сапеги, не опасаясь ополченцев, встал лагерем у Новодевичьего монастыря (сам монастырь был в руках русских), а гетман поселился в Кремле, в палатах царя Василия Шуйского. Впрочем, торжество Сапеги было недолгим – в ночь с 4 на 5 сентября (по новому стилю) он скончался.

Вслед за Сапегой подступил к Москве другой гетман, Я. К. Ходкевич. Ему также удалось с боем прорваться в столицу. Ополченцы, однако, не прекращали наступать. Им удалось зажечь калеными ядрами Китай-город, который горел три дня. Положение польско-литовского гарнизона оставалось тяжелым. Ходкевич привел пополнение, но не доставил продовольствия. В конце октября часть воинства выступила из Москвы в поисках пропитания. Ходкевич расположился на севере Подмосковья, бывшие сапежинцы переехали в Гавриловскую волость под Суздалем. По сообщению Маскевича, в Москве осталось около 3 тысяч солдат и офицеров. В декабре на смену нужде пришел настоящий голод. Современник вспоминал: «В крепости голод такой великий, что иные уже от голода умирали, ели, что могли добыть. Собак, кошек, крыс, сухие шкуры (то есть кожи. – С. Ш.) и людей даже». Это положение удалось исправить в начале 1612 года, когда в Кремль смогли прорваться несколько обозов с продовольствием.

По сравнению с бедствиями кремлевского гарнизона в подмосковных «таборах» жизнь протекала гораздо благополучнее. «Карамзинский хронограф» свидетельствует:

А под Москвою владели ратными всеми людми и казаками и в городы писали от себя боярин князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да боярином же писался Ивашко Мартынов сын Заруцкой <…> Да с ними же под Москвою были по воротам воеводы их и советники; да под Москвою же во всех полках жили москвичи, торговые и промышленные и всякие черные люди, кормилися и держали всякие съестные харчи. А Розряд и Поместной приказ и Печатной и иные приказы под Москвою были и в Розряде и в Поместном приказе и в иных приказех сидели дьяки и подьячие, и из городов и с волостей на казаков кормы збирали и под Москву привозили, а казаки воровства своего не оставили, ездили по дорогам станицами и побивали.

Итак, ополчение сохраняло свою административную структуру, вело боевые действия против сил Госевского и Ходкевича, поддерживало связь с городами. Важнейшую задачу составляло обеспечение ратных людей. Из-под Москвы «великого Российского Московского государства бояре и воеводы» Трубецкой и Заруцкий рассылали грамоты, требуя «для такова великого земского дела ратным людям на жалование денег, сколько мочно». С августа «бояре и воеводы» посылали по городам за шубами для ратных людей, «с сохи по дватцати по семи шюб, а с трех вытей по шюбе». Шубы должны были быть «просторны и не ветчаны»[45]. Шубный сбор вызвал стенания на территориях, подчинявшихся ополченческим лидерам: посадские и служилые люди просили освободить их от уплаты, жалуясь на разорение. Скудость припасов и продолжавшаяся рознь приводили к тому, что силы ополчения постепенно таяли. Казачий лидер Заруцкий не церемонился с дворянами. По его приказу были «выбиты» из Ярополча казаками служилые люди из Дорогобужа и Вязьмы, получившие земли в этой волости. К ноябрю 1611 года на земской службе под Москвой вместе с князем Д. Т. Трубецким оставалось всего 95 дворян.

Не решен был вопрос политического выбора. Погром Москвы 19–21 марта снял с повестки дня кандидатуру королевича Владислава. Больше шансов было у Карла Филиппа. В его пользу агитировал в полках В. И. Бутурлин, бежавший из Новгорода. Новгородцы сообщали Карлу IX, что получили 2 июля 1611 года грамоту от ополчения, в которой говорилось, что его участники «приговорили и обрали на все государства Российского царствия государем царем и великим князем всея Руси свийского Карла короля сына, которого он пожалует даст» (был выбор между двумя принцами – Густавом Адольфом и Карлом Филиппом). Скорее всего, новгородцы преувеличивали, когда писали о единодушии выбора и окончательности решения. Казаки и их лидер Заруцкий не оставляли своих симпатий времен самозванчества. Боярин-атаман поддерживал связи с Мариной Мнишек, жившей со своим сыном-«воренком» и «двором» в Коломне, очевидно, под покровительством самого Ивана Мартыновича. После убийства Ляпунова Заруцкий начал продвигать на престол кандидатуру «воренка». Есть сведения, что атаман принуждал дворян присягнуть сыну Марины Мнишек, что вызвало новую волну бегства. Позднее, в мае 1612 года, решением подмосковных бояр в кормление «государыни царицы и великой княгини Марины Юрьевны» были отданы Переяславль-Рязанский и, вероятно, Зарайск.

Патриарх Гермоген, заключенный поляками в темницу Чудова монастыря[46], призывал навести порядок в подмосковных «таборах» и не признавать «воренка»:

…Пишите тож, чтоб в полки так же писали к бояром учительную грамоту, чтоб уняли грабеж, корчму, блядню, и имели б чистоту душевную и братство, и промышляли б, как реклись, души свои положити за Пречистыя дом, и за чудотворцов, и за веру, так бы и совершили. Да и во все городы пишите, чтоб из городов писали в полки к бояром и атаманье, что отнюдь Маринкин на царьство не надобен: проклят от Святого Собору и от нас…

Осенний московский ландшафт был столь же убог, как и политические перспективы. Посреди огромного пепелища возвышались обугленные стены городских крепостей – Белого города, Китай-города и Кремля. За стенами отсиживались страдавшие от голода солдаты и офицеры Госевского, а под стены подступали обозленные «скудостью» казаки Трубецкого и Заруцкого. Интенсивность боев стихала, борьба перешла в позиционную. Но если у польско-литовского гарнизона были основания надеяться на спасительную помощь короля или его полководцев, то дело ополчения казалось проигранным. Раскол между дворянами и казаками не позволял рассчитывать на пополнение рядов. Ресурсы подвластных территорий были истощены. Окраины Московского государства были захвачены иноземцами или отпали от центра. Если искать в московской Смуте XVII века дно, то осень 1611 года и была тем самым дном – печальным и глубоким упадком, оттолкнувшись от которого нижегородский земский староста Козьма Минин начал движение вверх.

Земское движение в Нижнем Новгороде

Крупнейший торговый центр Среднего Поволжья Нижний Новгород на протяжении всей Смуты твердо стоял за Василия Шуйского. В 1608–1609 годах он стал одним из центров сопротивления мятежу в крае. Воевода А. С. Алябьев неоднократно совершал военные походы против местных «воров» и восставших черемис и татар. Он несколько раз разгромил тушинцев под Нижним в ноябре – декабре 1608 года и пленил 300 человек. 7 января 1609 года Алябьев разбил и взял в плен «воровского» воеводу князя Семена Вяземского, который был затем повешен. Весной 1609 года Алябьев освободил от тушинцев Муром и Владимир.

Особенностью нижегородского сопротивления была независимость местных властей от Москвы. Важно и другое: воеводы князь А. А. Репнин и А. С. Алябьев и дьяк В. Семенов состояли в тесном союзе с земским советом, представлявшим духовенство, служилых и посадских людей. Летом в Нижний Новгород прибыл с «понизовой ратью» боярин Ф. И. Шереметев. Совместно с его отрядами нижегородцы приняли активное участие в борьбе со сторонниками самозванца в соседних областях.

Сильное нижегородское купечество, интересы которого страдали из‐за войны, отчетливо осознавало всю губительность разрухи. Это стало одной из причин активного участия Нижнего Новгорода в организации подмосковного ополчения. Уже в январе 1611 года город восстал против поляков. Отсюда рассылались грамоты в Кострому, Галич, Вологду и другие города с призывом подниматься против «польских и литовских людей, заодин» «за православную крестьянскую веру». Обращения шли от лица «властей» (духовенства), воевод и дьяков, разных чинов служилых людей, старост, целовальников, посадских людей – широких слоев местного населения, объединившихся ради освобождения родины.

Нижегородцы поддерживали связь с патриархом. Еще в конце декабря 1610 года к нему ездили «бесстрашные люди» сын боярский Роман Пахомов и посадский человек Родион Моисеев, которые привезли наказ идти к Москве «на польских и литовских людей». В феврале 1611 года первый воевода Нижнего Новгорода князь Александр Андреевич Репнин двинулся через Владимир в Москву, а после раскола подмосковного ополчения нижегородская рать возвратилась домой. Нижегородцы были убеждены в необходимости оставаться «в совете со всей землей», «казаков в город не пущати», «выбирать на Московское государство государя всею землею», а «отнюдь на царство проклятого Маринкина сына не хотети». К этому призывал из заключения и патриарх Гермоген. Его грамота прибыла в Нижний 25 августа 1611 года и явилась прологом к новому подъему освободительного движения. В его начальной истории – множество нерешенных вопросов, и реконструкция этих событий сталкивается с постоянной нехваткой информации, которую заменяют в лучшем случае гипотезы, в худшем – легенды.

1 сентября, с началом (согласно допетровскому календарю) нового года, проходили выборы земских старост. Вероятнее всего, во время этих событий начал агитацию один из новоизбранных старост – Кузьма Минин, глубоко переживавший за судьбу отечества, наделенный даром убедительного слова и мистическим видением событий. Сам Минин рассказывал, что подняться с призывом об организации нового ополчения его заставило явление во сне великого русского святого Сергия Радонежского. Преподобный Сергий велел Минину «казну собирати, воинских людей наделяти и идти на очищение Московского государства». В своем избрании в старосты Минин увидел «начало Божия промысла» и начал свою проповедь в «земской избе», а также на торгу, где у него была мясная лавка.

Происхождение Кузьмы Минина неизвестно. Согласно новейшим исследованиям, версия о том, что Кузьма был сыном посадского Мины Анкудинова, владевшего соляными варницами и торговавшего в Балахне, является несостоятельной. Ошибочно также отождествление Кузьмы Минина с другим нижегородцем – торговым человеком Кузьмой Захарьевым-Сухоруком. К настоящему времени мы знаем о Кузьме Минине лишь его имя, вернее, имя и отчество: его прозвание, как и у большинства незнатных русских людей, было образовано от имени отца – Мины. Помянники Кузьмы сообщают, что его отец в монашестве принял имя Мисаил, а мать звали Доминикой. Это все, что известно о генеалогии Минина. Родился он в 1570‐е или около 1580 года.

О судьбе Минина до начала его деятельности по организации ополчения сведений нет. Возможно, он участвовал в походах против тушинцев под началом А. С. Алябьева, следовательно, имел определенный военный опыт. Но прежде всего он был торговцем, деловым человеком, умело распоряжался сбором и распределением денежных средств, а также земским «устроением».

Минин призывал нижегородцев жертвовать на создание ополчения и сам «мало что в дому своем оставив, а то все житье свое положив пред всеми на строение ратных людей». По свидетельству другого источника, Минин пожертвовал на нужды ополчения две трети имущества. Призыв старосты был поддержан общеземским советом Нижнего Новгорода. Его примеру последовали и другие. «Торговые мужики» прекрасно сознавали необходимость установления твердого государственного порядка: анархия и разгул разбойничьих шаек поляков, литовцев, казаков и бывших тушинцев угрожали нормальной экономической жизни края. Сам Нижний, уцелевший в предыдущие годы от разграбления, был лакомой добычей для таких отрядов.

Согласно «Карамзинскому хронографу», политическая программа нового освободительного движения была такова:

И земской староста Кузма Минин советовав с нижегородцы со всякими людми, чтоб прося у Бога милости начать доброе дело помочи Московскому государству, собрався с ратными со всякими служилыми людми итти под Москву, как бы Московское государство от злодеев от поляков очистить и Москву доступить…

Известный историк, автор новейшей монографии о Смутном времени и серии биографий деятелей этого периода В. Н. Козляков выдвинул предположение о том, что первоначальной целью сбора ратных людей в Нижнем Новгороде была самооборона. Нижегородцы намеревались защищаться от казаков из подмосковных «таборов», чьи хищнические экспедиции охватили уже значительную часть Замосковья. В декабре 1611 года деятели нижегородского земского движения декларировали поддержку подмосковному ополчению, а решение о начале собственного похода к Москве Пожарский и Минин приняли зимой 1612 года.

Нижегородцы понимали, что на добровольные пожертвования создать крупное боеспособное войско невозможно. Был создан и утвержден «приговор всего града» о принудительном сборе средств. Он определялся «по пожитком и по промыслам» с торгового и посадского сословия, государственных крестьян, бортников, монастырей и монастырских вотчин. Возможно, что с посадских взимали сборы в размере так называемой пятой деньги, то есть 1/5 имущества и прибылей. Для того чтобы заставить платить скупых, было решено продавать их дворы и даже, как говорит летопись, закладывать жен и детей. Впрочем, не исключено, что последнее свидетельство является преувеличением. Помимо денежных сборов, Минин и другие руководители земского движения были вынуждены прибегнуть к займам. Крупнейшими донорами ополчения стали купцы Строгановы, неоднократно ранее дававшие деньги царю Василию. Известно, что у приказчиков Н. М. Строганова было взято 3116 рублей. Помогали займами, хотя и не в столь крупных размерах, другие торговые и посадские люди Нижнего Новгорода и Ярославля.

Для организации раскладки и взимания сборов на ополчение был избран Кузьма Минин, который в документах именуется «выборным человеком». Предыдущий опыт местного самоуправления предполагал существование подобных «выборных» – они занимались сбором податей и организацией исполнения иных повинностей населения. Однако никогда прежде само население не создавало таковых должностей и никогда прежде в обязанности и права «выборных» не входило решение столь важных и масштабных задач, которые легли на плечи Минина. Поэтому вполне справедливо то наименование общественной должности Минина, которое он принял уже впоследствии, – «выборный человек всею землею».

Нижегородская инициатива по сбору средств на ополчение не являлась новацией. Как можно было видеть, так же действовало и подмосковное ополчение, требовавшее от городов присылки разного рода доходов, в том числе «четвертных». Разница состояла в том, что финансовая организация была положена в основу создания нижегородского ополчения, а подмосковные «таборы» стремились воспользоваться уже сложившейся системой обычных и внеочередных сборов на государственные нужды.

После того как было положено начало сбору средств, возник вопрос о военном руководстве движением. Воевода окольничий и князь Василий Андреевич Звенигородский, скорее всего, не вызывал доверия у Кузьмы Минина и его соратников. Он был родней известному тушинцу и стороннику поляков М. Г. Салтыкову, получил окольничество от Сигизмунда III, а в Нижнем был человеком новым: Звенигородский приехал в город после 1 сентября 1611 года. Второй нижегородский воевода – Андрей Семенович Алябьев – прославился своей борьбой с тушинцами, но, видимо, его избранию на пост военного руководителя ополчения препятствовало «худородство». Источники приписывают выбор кандидатуры военного вождя К. Минину. Из его уст прозвучало имя князя Дмитрия Михайловича Пожарского, который был известен как твердый сторонник царя Василия и храбрый воевода Первого ополчения. В ту пору Пожарский лечился от раны, полученной в мартовских боях за Москву, в одной из своих вотчин в Суздальском уезде[47].

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский

Князь Д. М. Пожарский – уникальный, выдающийся человек эпохи Смуты. Подробный рассказ о нем может далеко увести нас от рассмотрения главного поприща его деятельности – нижегородского ополчения. Тем более что эта задача выполнена глубоким знатоком средневековых архивов историком Юрием Эскиным, автором новейшей биографии Пожарского. В эпоху Смуты, когда, по выражению И. Е. Забелина, большинство деятелей того времени принадлежало к «кривым», лишь немногие, как Пожарский, сохраняли верность присяге и своему слову, памятовали страх Божий и совесть, старались ради дела, а не собственных прибытков, судили честно, управляли ответственно, заботились о подчиненных и берегли государеву казну. Талантливый полководец, храбрый воин, ответственный администратор, вдумчивый интеллектуал-книжник, честный, гуманный и скромный человек – таков был князь Дмитрий Михайлович, словно специально посланный своим современникам высшими силами в качестве образца правильного поведения в неправильные времена.

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский принадлежал к стародубской ветви Рюриковичей. Родоначальником князей Стародубских был сын Всеволода Большое Гнездо князь Иван Всеволодович, получивший удел с центром в Стародубе-на-Клязьме. Правнук родоначальника князь Федор Иванович Стародубский Благоверный был убит в Орде в 1330 году и почитался как местночтимый святой. Его сын князь Андрей Федорович сражался с татарами на Куликовом поле. От первого сына князя Андрея Федоровича – Василия, – владевшего волостью Пожар, пошел род князей Пожарских.

В годы опричнины князья Пожарские попали в опалу, были сосланы в Казанский край и лишились вотчин в Стародубском и Суздальском уездах. Дед князя Дмитрия Федор Иванович служил всего лишь городничим в Свияжске, из‐за чего его потомку тяжело приходилось в местнических спорах. Впрочем, Пожарские и до опричнины не занимали высоких чинов. Отец нашего героя, князь Михаил Федорович Глухой, вообще неизвестен в службе, но владел вотчинами и поместьями в нескольких уездах, в первую очередь в Суздальском. В числе его вотчин – село Медведково на Яузе (ныне район Москвы). Он был женат на Евфросинье (Марии) Федоровне Беклемишевой, дед которой дипломат Иван Никитич Берсень Беклемишев поплатился головой за критику Василия III. Старшим сыном этой четы был Козьма, родившийся около 1 ноября 1578 года. Его мирским, публичным именем стало имя Дмитрий в честь святого Дмитрия Солунского, день памяти которого был близок ко дню его рождения (26 октября).

Впервые князь Д. М. Пожарский упоминается в 1588 году, когда «по приказу отца» он пожаловал суздальскому Спасо-Евфимиеву монастырю деревню Три Дворища. Пожарский-старший к тому времени скончался, выражение «по приказу» означает его последнюю волю. Несмотря на то что князю Дмитрию было 10 лет, грамота составлена от его имени и подписана им собственноручно.

Князь Дмитрий Михайлович начал службу при дворе с чина стряпчего – низшей придворной должности. Впрочем, для того положения, в котором находился Пожарский в начале своей карьеры, это было большим успехом. Возможно, его появлению при дворе содействовало родство с дьяками Щелкаловыми. Есть и другая гипотеза: Пожарскому мог покровительствовать его «старейший дядя», дальний родич по линии Стародубских, князь Андрей Иванович Гундоров, дворецкий царицы Марии Григорьевны. В 1598 году князь Дмитрий Михайлович подписал грамоту об избрании на царство Бориса Годунова. Около 1600 года князь Дмитрий Михайлович и его мать, назначенная верховой боярыней при царевне Ксении, попали в опалу, правда, ненадолго. После того как для Пожарского вновь, по его собственному выражению, «милость царская возсияла», он получил чин стольника.

В апреле 1604 года князь Дмитрий Михайлович получил годовое жалованье в 20 рублей, и из этих денег приобрел боевого коня (12 рублей). Неясно, участвовал ли Пожарский в боевых действиях против Лжедмитрия I. Во всяком случае, благосклонность царя Бориса не повлияла на положение Пожарского при дворе самозванца. При Лжедмитрии I князь дважды упоминается как участник придворных церемоний: он «сидел за ествою» у воеводы Ю. Мнишека, а затем у польских послов на царской свадьбе.

Вероятно, что при Шуйском Пожарский вновь ненадолго попал в опалу: он упоминается в списке дворян московских, а не стольников, что было понижением. Однако вскоре князь выдвинулся благодаря воинским талантам. Во время боев с войсками Болотникова под Москвой князь был головой. В декабре 1608 года он разбил тушинцев и «литовских людей» под Коломной, «языков многих захватил, и многую у них казну и запасы отнял». Через год разгромил разбойника Салкова, промышлявшего на Владимирской дороге.

За военные подвиги и участие в обороне Москвы от тушинцев князь Дмитрий Михайлович был пожалован в поместье селом Нижний Ландех с 20 деревнями и 7 «починками» (небольшими поселениями) в Суздальском уезде. Жалованная грамота отмечала, что князь «против врагов стоял крепко и мужественно», царю Василию и Московскому государству «многую службу и дородство показал», «на воровскую прелесть и смуту <…> не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо». Благодаря достижениям и родовому наследству князя его владения составили более 3700 четвертей земли вотчины и поместья в разных уездах.

Весной 1610 года князь Д. М. Пожарский был послан на воеводство в Зарайск, к которому со всех сторон подступала «смута». Сосед по воеводству, рязанский правитель П. П. Ляпунов искушал Пожарского предложением посадить на трон князя Скопина. После смерти молодого полководца Ляпунов не успокоился и требовал мстить Василию Шуйскому. Пожарский предложения Ляпунова отверг и запросил помощи из Москвы. Помощь оказалась кстати, вскоре Зарайск «всем городом» восстал за Лжедмитрия II. Воевода заперся с небольшим отрядом в кремле и объявил о своей поддержке Василия Шуйского. Князя и его соратников укреплял протопоп зарайского Никольского собора Дмитрий Леонтьев, пользовавшийся большим влиянием в городе.

Не сумев взять крепость, мятежники вступили с князем в переговоры. Пожарскому удалось настоять на том, что Зарайск будет держать сторону Василия Шуйского, пока тот царствует в Москве: «Будет на Московском государстве по-старому царь Василий, ему и служить; а будет кто иной, и тому так же служить». Затем князь совершил поход на Коломну и «обратил» ее к царю Василию.

Противоречия между Ляпуновым и Пожарским не помешали им совместно действовать при организации подмосковного ополчения. Пожарский спас Ляпунова, осажденного изменником Сунбуловым в Пронске, а затем поспешил обратно в Зарайск. Прибыл он вовремя. Быстрый Сунбулов уже подступил к городу и сумел взять острог. Князь Дмитрий совершил смелую вылазку из крепости и нанес противнику поражение.

В марте 1611 года мы видим Пожарского в столице, в самой гуще уличных боев. Он собрал пушкарей с соседнего Пушечного двора и стрельцов из ближайшей слободы и возглавил сопротивление в острожке у своей приходской церкви Введения на Лубянке. Введенский острожек Пожарского оставался одним из последних центров сопротивления, пока большинство его защитников не были перебиты, а князь тяжело ранен. Его едва успели вывезти с поля боя в Троице-Сергиев монастырь.

Такова была деятельность Пожарского до того, как он принял предложение возглавить нижегородское ополчение. Благодаря ей он получил известность. Позднее нижегородские земцы писали, что избрали князя Дмитрия Михайловича: «за разум, за правду, за дородство[48], и за храбрость».

С высоким понятием о своей родовой чести и с консервативным настроением Пожарский, разумеется, не мог ни служить самозванщине, ни прислуживаться Сигизмунду, – писал С. Ф. Платонов. – Он и в Тушине не бывал, и королю ни о чем не бил челом; напротив, крепко бился с тушинцами и первый пришел под Москву биться с поляками и изменниками <…> Все это, вместе взятое, создало Пожарскому определенную репутацию и остановило на нем выбор нижегородцев.

Князь не сразу согласился, нижегородцы обращались к нему несколько раз. Побывал у Пожарского и его тезка – Минин. Очевидно, тогда и сложился между ними дружеский союз единомышленников, ставший одной из слагаемых дальнейшего успеха. Одним из условий своего согласия Пожарский выдвинул избрание Кузьмы Минина «быть с ним у такова велика дела и казну збирати». Минин также потребовал определенных гарантий. Горожане составили приговор, обязывавший их «во всем быти послушливыми и покорливыми» руководителям ополчения и «ратным людям давать деньги». Этот приговор с подписями нижегородцев был отправлен Пожарскому и решил его сомнения.

Вверх по Волге

В то же время, когда был избран предводитель ополчения, на земскую службу приняли первых ратников. Это были смоленские дворяне, лишившиеся своих земель из‐за вторжения короля и бродившие по России. Руководство подмосковного ополчения выделило смолянам поместья в дворцовых волостях Арзамасского уезда, но местные «мужики» и стрельцы изгнали дворян. И тогда Минин предложил безземельным дворянам «итти под Москву на очищения ото врагов». «Карамзинский хронограф» подчеркивает, что у смолян были свои счеты с оккупантами: «А смоляном поляки и литвы грубны искони вечные неприятели, что жили с ними поблизку и бои с ними бывали частые и литву на боех побивали».

Другую часть своего воинства князь Д. М. Пожарский буквально подобрал на дороге. Это были соседи смолян, бывшие вяземские и дорогобужские помещики. «Подмосковные бояре» дали им в поместную раздачу Ярополческую волость, но казаки Заруцкого выбили оттуда дворян. В результате вязьмичи и дорогобужане поступили на службу в ополчение.

В конце октября 1611 года князь Пожарский прибыл в Нижний Новгород. В это время численность ополчения составляла приблизительно 2 тысячи воинов. Вскоре вместе с Пожарским и Мининым в руководство земского совета вошли воевода Иван Иванович Биркин, выборный дворянин князь Иван Дмитриевич Болховский, архимандрит Феодосий, протопоп Спасо-Преображенского собора Савва Евфимьев, дьяк Василий Юдин Башмаков. В дальнейшем состав руководителей нижегородского ополчения расширялся, в нем появились и бояре, но роль земских вождей – Пожарского и Минина – оставалась первенствующей до тех пор, пока освободительное движение не достигло своей цели. Отношения между руководством нижегородского ополчения и местной официальной властью (воеводами князем В. А. Звенигородским, А. С. Алябьевым, дьяком В. Семеновым) слабо отражены в документах. Однако по некоторым данным можно полагать, что Звенигородский и его товарищи содействовали Пожарскому и Минину в осуществлении их миссии.

Первейшей задачей, которую предстояло решить Пожарскому и Минину, была организационная, и решалась она вполне традиционно. Участникам ополчения были определены денежные оклады, согласованные с их прежними окладами и «придачами». Руководители ополчения провели большую работу по установлению размеров жалованья собравшимся в Нижнем ратным людям. Служилые люди были разделены на четыре «статьи» – с 50, 45, 40 и 30 рублями годового жалованья. Это были весьма значительные оклады. Сам Пожарский в 1604 году, будучи стольником, получил, как мы помним, 20 рублей. Впрочем, по некоторым данным, в реальности часть дворян получила лишь половину окладов. Однако и это было больше обычного жалованья городового дворянина, не поднимавшегося выше 14 рублей. Помимо жалованья, участники ополчения получали «корм» себе и лошадям. Стрельцам и пушкарям были положены оклады в 25 рублей, новобранцам – в 20 рублей. По словам «Бельского летописца», Пожарский и Минин «учинили ратных людей сытых и конных, и вооруженных, и покойных и запасных».

Одними из первых нижегородское земское движение наладило контакты с соседней Казанью, где властвовал дьяк Н. М. Шульгин. Он не признавал ни Боярской думы, ни Трубецкого с Заруцким. Однако авторитет Пожарского и Минина Шульгин как будто принял. Казань обещала помощь деньгами и войском. Известна грамота Шульгина с угрозой наказания курмышскому воеводе, если тот не даст ратных людей в ополчение. В Казань был направлен один из воевод ополчения И. И. Биркин. Он выехал из Нижнего 20 декабря и надолго задержался в городе. Вместе с казанской ратью Биркин прибыл к ополчению уже в Ярославль. «Новый летописец» обвиняет воеводу в том, что тот сговорился с Шульгиным, который радовался тому, что «Москва за литвою», и хотел в Казани «властвовать». Биркин якобы «в Ярославле многую смуту содеял: хотел быть в начальниках» и едва не довел до кровопролития. Воевода был изгнан, но вместе с ним отказалось воевать и казанское ополчение: «казанские же люди по приказу Никанора Шульгина пришли в Ярославль и назад пошли, никакой помощи не дали, лишь многую пакость земле сотворили, и на обратном пути так же». Лишь немногие казанцы приняли участие в дальнейшем походе, а когда после освобождения Москвы они вернулись в Казань, подверглись репрессиям от Шульгина.

Такова версия летописца. Документы тоже говорят об осложнениях между лидерами ополчения и Казанью. В апреле 1612 года дьяки Шульгин и Дичков самостоятельно, по приговору «всяких людей Казанского государства» отправили посольство в Ногайскую Орду, не известив об этом руководителей ополчения. 29 июня 1612 года князь Пожарский послал в Казань к митрополиту Ефрему игумена Саввино-Сторожевского монастыря Исаию с просьбой поставить его в крутицкие митрополиты, но Ефрем игнорировал его просьбу.

Как можно видеть, Н. М. Шульгин, поначалу поддержавший нижегородское ополчение, весной вступил с ним в конфликт (возможно, после провала претензий на лидерство Биркина как главы казанской рати), а затем окончательно избрал путь сепаратизма.

Впрочем, служилые прибывали в Нижний Новгород в достаточном количестве. По свидетельству «Нового летописца»,

услышали же в городах ратные люди, что в Нижнем собираются все свободные люди, пошли из всех городов. Первые же пришли коломничи, потом рязанцы, потом же из украинных городов многие люди казаки и стрельцы, которые сидели в Москве при царе Василии. Они же (князь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин. – С. Ш.) им давали жалование.

Расходы на первоначальную организацию ополчения сильно опустошили собранную земскую казну. Пожарский и Минин обратились в «понизовые» города, откуда им прислали «многую казну», и начали снаряжать свои отряды. Вслед за этим грамоты были отправлены в Вологду и Соль Вычегодскую, ранее оказывавшие поддержку правительству Шуйского и ополчению Ляпунова. Постепенно в Нижний Новгород начали стекаться земские доходы, а нижегородское ополчение выдвинулось в качестве общеземского правительства, на что претендовали подмосковные «таборы».

Вопрос о взаимоотношениях двух ополчений и политических претензиях нижегородцев не вполне ясен. Его следует рассматривать в хронологической динамике. Как уже говорилось выше, возможно, первоначально нижегородское ополчение собиралось для самообороны от казаков. Из грамоты Пожарского в Курмыш от 26 декабря 1611 года явствует, что нижегородская рать намеревалась присоединиться к подмосковным «таборам». План «очищения» страны от «литовских и польских людей» Пожарский и Минин впервые предложили в начале 1612 года. При этом речь не шла о противопоставлении нижегородского ополчения подмосковному: грамоты Пожарского лишь осуждали казачьи грабежи и идею возведения на трон Маринкина сына. Раскол между двумя движениями обозначился позднее, в марте 1612 года, после того как подмосковное ополчение принесло присягу Псковскому вору.

Сначала Пожарский предполагал идти прямо на столицу через Владимир. Однако от этого плана пришлось отказаться. Во-первых, стало известно, что кремлевский гарнизон получил помощь от гетмана Ходкевича. Следовательно, это были уже не истощенные вояки, а вполне боеспособное войско. Отпала срочность, с которой нужно было добить умирающего врага. Во-вторых, поляки и литовцы вышли из Москвы, разошлись по Замосковью, взяли Ростов и угрожали Ярославлю. В-третьих, атаман Заруцкий предпринял враждебные действия против ополчения, намереваясь преградить ему путь в Верхневолжье. Он послал казачий отряд в тот же Ярославль и приказал атаману А. З. Просовецкому двигаться туда из Владимира. Главной задачей Пожарского стала защита Ярославля и других верхневолжских городов. В середине февраля 1612 года князь отправил в Ярославль «на скоро» своего двоюродного брата князя Дмитрия Петровича Лопату Пожарского. Тот успел занять Ярославль раньше Просовецкого, и план Заруцкого провалился.

В начале марта 1612 года главные силы ополчения выступили из Нижнего Новгорода вверх по Волге. В Балахне, Юрьевце и Решме население встречало ратников «с великой честью». В Балахне к войску Пожарского присоединился воевода М. И. Колодкин-Плещеев, с дворянами из разных городов, в Кинешме – отряд служилых татар. Костромской воевода И. П. Шереметев попытался не пустить ополчение в город. Но костромичи «пришли на Ивана с шумом» и едва не убили, его спас Пожарский. По просьбе горожан Пожарский назначил новым воеводой в Кострому князя Р. И. Гагарина, а с ним дьяка А. Подлесова. Из Костромы Пожарский отправил в Суздаль против Просовецкого другого двоюродного брата князя Романа Петровича Пожарского с нижегородскими и балахонскими стрельцами. Казаки, не приняв сражения, бежали в подмосковные «таборы», а ополчение установило контроль еще над одним городом – Суздалем. Получив в Костроме «на подмогу многую казну» и «прибрав» на службу костромских дворян, ополчение направилось в Ярославль, куда прибыло в конце марта 1612 года.

На пути из Нижнего Новгорода в Ярославль Пожарский и Минин должны были получить печальное известие о смерти духовного лидера освободительного движения – патриарха Гермогена, который уже несколько месяцев томился в темнице. Согласно «Новому летописцу», московские власти требовали от старца написать грамоту с призывом к нижегородскому ополчению остановиться. Тот отвечал: «Да будут те благословенны, которые идут на очищение Московского государства; а вы, окаянные московские изменники, будете прокляты». Гермогена стали морить голодом, и 17 февраля 1612 года он скончался.

Ярославское устроение

Ополчение находилось в Ярославле четыре месяца. Это «стояние» напоминает неспешный ход к Москве князя М. В. Скопина-Шуйского. Оба ополчения (северное и нижегородское) выполняли схожие задачи: установление контроля над территорией, обеспечение ее безопасности, сбор средств и ратных людей. Дальнейшее движение и будущие военные действия требовали от полководцев создания определенной базы. Для Скопина-Шуйского это были северные и часть замосковных городов, для Пожарского и Минина – Верхневолжье, часть Замосковья и Среднее Поволжье.

Почти сразу по прибытии ополчения в Ярославль Пожарский начал рассылать военные экспедиции против «воров». В Пошехонье стояли казаки во главе со служилым человеком Василием Толстым и творили «многие пакости», грабили и убивали дворян. Антоньев монастырь в Бежецком уезде заняли черкасы. Против Толстого был отправлен князь Д. П. Лопата Пожарский. Он разбил казаков и двинулся на соединение с князьями Д. М. Черкасским и И. Ф. Троекуровым, которые были посланы против запорожцев в Антоньев монастырь, однако казаки отошли к литовской границе. Воеводы соединились в Кашине и пошли против казаков на Углич. Перед сражением часть казацких атаманов перешла на сторону ополчения, остальные были разбиты и рассеяны. Просили о защите от казаков и переяславцы – к ним направился воевода И. Ф. Наумов, который «отогнал» разбойников и укрепил город. Из Ярославля были посланы воеводы и дьяки в Устюжну, Белоозеро, Ростов, Владимир, Кашин, Тверь, Касимов, Тобольск и «в иные города».

Борьба с мелкими казачьими и разбойничьими отрядами была, если можно так выразиться, повседневной, будничной работой по «очищению» страны. Более важная проблема встала перед ополчением, когда владимирский воевода А. В. Измайлов сообщил Пожарскому, что подмосковное ополчение принесло присягу Лжедмитрию III (Псковскому вору). Это событие произошло, по всей видимости, 2 марта. По прибытии в Ярославль лидеры ополчения выступили с осуждением этого поступка и изложением собственной политической программы.

Грамота от 7 апреля 1612 года, посланная в Соль Вычегодскую, кратко описывала события Смуты, уделяя большое внимание деятельности П. П. Ляпунова и служилых людей. Казаки в числе борцов против польских и литовских людей в грамоте не упоминались. Напротив, «старые заводчики великому злу, атаманы и казаки», «умысля своим воровством с их начальником Ивашком Заруцким, хотя того, что польским и литовским людям ослаба учинить, а им бы по своему воровскому обычаю владети», убили Ляпунова и устроили грабежи и убийства дворян и мирных обывателей. Теперь, забыв свое обещание не избирать царя без «совету всей земли», Трубецкой и Заруцкий «целовали крест вору Сидорку, имянуя его бывшим своим царем».

Как сатана омрачи очи их! – говорилось в грамоте. – При них Колужский их царь убит и безглавен лежал всем на видение шесть недель, и о том они из Колуги к Москве и по всем городом писали, что царь их убит, и про то всем православным христианом ведомо.

Осудив Трубецкого, Заруцкого и казаков за присягу Лжедмитрию III, лидеры ополчения изложили собственную программу:

И ныне, господа, мы все православные християне общим советом, сослався со всею землею, обет Богу и души свои дали на том, что нам их воровскому царю Сидорку, и Марине, и сыну се не служити и против врагов и разорителей веры християнской, польских и литовских людей, стояти в крепости неподвижно.

Грамота призывала вычегодцев «советовать со всякими людьми общим советом» об общеземском выборе царя – «кого нам милосердый Бог, по праведному своему человеколюбию, даст» – и писать по городам и в подмосковные «таборы», чтобы «от вора, от Сидорка, отстали, и с нами и со всей землею тем розни не чинили, и крови в государстве не всчинали». Заканчивалась грамота просьбой поскорее прислать казну, поскольку войско постоянно увеличивается и денег на жалованье уже не хватает.

Под грамотой в Соль Вычегодскую стоят подписи 50 человек, большинство из которых дворяне. Открывает список имя боярина В. П. Морозова, первым из «больших людей» присоединившегося к нижегородскому ополчению. За ним следуют боярин князь В. Т. Долгоруков, окольничий С. В. Головин (участник походов Скопина-Шуйского и его шурин), князья И. Н. Меньшой Одоевский, П. И. Пронский, Ф. И. Мерин Волконский и другие. Имя настоящего лидера ополчения князя Пожарского стоит лишь на десятом месте, а на пятнадцатом – «в выборного человека всею землею, в Козьмино место Минина князь Дмитрей Пожарский руку приложил» (как можно видеть, финансовый руководитель нижегородского ополчения был неграмотным, что не мешало ему блестяще справляться со своими обязанностями).

Предоставив «чиновным» и «родословным» людям первыми поставить свои подписи под грамотой, Пожарский и Минин никому не уступали реальной власти над ополчением, а лишь выполняли требования сословного этикета. Не случайно в начале грамоты говорится, что вычегодцам «бьют челом» «бояре и окольничьи, и князь Дмитрий Пожарский, и стольники, и дворяне большие, и стряпчие, и жильцы, и головы, и дворяне, и дети боярские всех городов, и Казанского государства князи и мурзы, и татаровя, и розных городов стрельцы и пушкари и всякие служивые и жилецкие люди». В других документах главенствующая роль князя выделена еще более четко: «По избранию всее земли Московского государства всяких чинов людей у ратных и земских дел стольник и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский».

Скорее всего, Пожарскому пришлось выдержать борьбу за то, чтобы сохранить положение командующего. Об этом свидетельствует «Новый летописец», источник весьма информированный, хотя и тенденциозный: «Была в начальниках и во всяких людях в Ярославле смута великая…» Согласно летописцу, порядок установился после того, как был призван для разрешения споров бывший митрополит Ростовский Кирилл Завидов. «Он же <…> пошел в Ростов, а из Ростова пришел в Ярославль и людей Божиих укреплял, и которая ссора возникнет, начальники во всем докладывали ему». Можно полагать, что владыка поддержал Пожарского как создателя и лидера ополчения, и местнические претензии сановников отступили на задний план. Князю Дмитрию Михайловичу также повезло с боярами: В. П. Морозов и князь В. Т. Долгоруков не отличались амбициозностью.

В то время Пожарский и Минин прибегли и к другому духовному авторитету: они получили благословение старца Иринарха, жившего в Борисоглебском Ростовском монастыре и прославившегося аскетическими подвигами. Ранее Иринарх благословил Скопина-Шуйского и предсказал беды Василию Шуйскому и гетману Сапеге.

Внутренняя структура ополчения в период его пребывания в Ярославле заслуживает особого рассмотрения. Едва ли не в каждой современной научной или популярной работе, посвященной Смуте, можно встретить утверждение, что в Ярославле действовал «Совет всея земли», представлявший собой Земский собор. Этот властный орган якобы был создан из выборных от городов, съезжавшихся в Ярославль по призыву лидеров ополчения. Красивая концепция широкого общественного представительства, решавшего текущие вопросы управления и готовившегося к выбору царя, оказалась историографической конструкцией. Недавно историк Д. В. Лисейцев, автор работ о Смутном времени и деятельности приказной системы в этот период, убедительно доказал, что «Совет всея земли» – это результат неправильного понимания текста грамот ополчения. В них действительно часто встречаются слова о том, что какое-то действие предпринято по «совету всея земли», однако этот «совет» – не орган управления, а метод принятия решений. Не было такого «Совета» и в подмосковном ополчении. В грамотах подмосковных «бояр» выражение «по всей земли совету» (или «всей земли приговору») также являлось апелляцией к широкой общественной базе.

Увы, «советская» власть времен Смуты оказалась мифом. Как же тогда принимались решения? Выше уже говорилось, что в подмосковном ополчении существовал административный аппарат – приказы и дьяки. Под Москвой известно семь приказов, в нижегородском ополчении их было десять. Таким образом, рассмотрение вопросов и реализация решений осуществлялись вполне традиционно. Принятие решений, скорее всего, находилось в компетенции руководителей: в подмосковных «таборах» таковыми были Ляпунов, Трубецкой и Заруцкий. Возможно, в некоторых случаях решение было коллективным, но, скорее всего, в подмосковном ополчении каждый, как говорится, тянул одеяло на себя, что и стало причиной кризиса. По отзывам современников известно, что Ляпунов и Заруцкий превосходили властью Трубецкого. После смерти Ляпунова на первое место выдвинулся Заруцкий. Присяга Лжедмитрию III, поддержка Марины Мнишек, поощрение казачьих грабежей и ущемление дворян – это были деяния Заруцкого, но документально они оформлялись как «приговор» бояр «из-под Москвы».

В нижегородском ополчении власть принадлежала более дружному тандему из Пожарского и Минина. Вероятно, в Ярославле лидеры ополчения были вынуждены расширить круг лиц, участвовавших в управлении. Можно было отодвинуть, но нельзя было игнорировать носителей высших чинов московского двора, а также высшее духовенство. Правом голоса должны были пользоваться и воеводы, многие из которых являлись предводителями земских ополчений. По мнению Дмитрия Лисейцева, руководители ополчения принимали решения как единолично, так и при обсуждении с войском и населением Ярославля. Историк называет эти совещания «войсковыми собраниями». «Посадские люди», упоминающиеся в грамотах из Нижнего Новгорода, в ярославских посланиях ополчения отсутствуют, но есть схожий термин «жилецкие люди», обозначавший противоположность «служилым людям». Под грамотой в Соль Вычегодскую стоят подписи ярославских земских старост и купцов С. Лыткина, Г. Л. Никитникова, Н. А. Светешникова и других. В составе посольства в Новгород был представитель «от гостей и от посадских людей всех городов». Следовательно, мнение посада также учитывалось, тем более что купцы волей-неволей являлись спонсорами ополчения. Таким образом, если общественного представительства в виде «Совета всея земли» в ополчении де-юре не существовало, де-факто какие-то его элементы присутствовали. Подробно проследить внутреннюю кухню принятия решений и сложных взаимоотношений внутри масштабного земского движения не представляется возможным.

Но о сложности отношений можно говорить отнюдь не гипотетически. Помимо розни в «начальниках», трудно проходил процесс добровольно-принудительного сбора средств на ополчение. По сведениям «Повести о победах Московского государства», ярославские «лучшие люди» не захотели по призыву Минина сдавать деньги «по нижегородцкому окладу». Лишь испытав «велику жестость» от князя Пожарского, Г. Л. Никитников и другие ярославские богачи пожертвовали, по словам «Повести», две трети своего имения.

Важнейшим вопросом, который требовал коллективного участия, были отношения с «Новгородским государством», предлагавшим ополчению кандидатуру своего царя – Карла Филиппа. Решение вопроса о будущем царе путем переговоров с новгородцами противоречило идее общеземского «обирания» царя. Однако руководители ополчения такие переговоры провели. «Новый летописец» сообщает, что решение было принято из опасений, «чтобы не помешали немецкие люди пути на очищение Московского государства». Летописец, симпатизировавший Пожарскому, слукавил. Из документов видно, что «власти» ополчения выступили инициаторами обсуждения вопроса о шведском принце и внимательно отнеслись к предложениям новгородцев. Пожарский от имени ополчения согласился с кандидатурой королевича, но требовал,

чтоб нам всем людей Российского государьства в соединении быть, и обрати б на Московское государьство государя царя и великого князя, государьского сына, толко б был в православной крестьянской вере греческого закона.

Как можно видеть, важным аргументом стало беспокойство за судьбу Новгорода и территориальную целостность державы. Для обсуждения вопроса о будущем царе руководство ополчения в июне направило грамоты в города с требованием прислать «для общего земского совета, изо всяких чинов человека по два и по три». Выборные должны были участвовать в будущих переговорах с новгородцами, но этого не случилось.

Переговоры с Великим Новгородом велись в мае – июле 1612 года. Состав посольства от ополчения представляет особый интерес. 12 мая в Новгород для переговоров «о земском деле» поехала делегация во главе с С. Л. Татищевым, представлявшая городовые дворянские корпорации, входившие в ополчение, – смоленскую, казанскую, нижегородскую, вяземскую, дорогобужскую, ржевскую, зубцовскую, можайскую, волоцкую, бельскую, старицкую, тверскую, кашинскую, новоторжскую, угличскую, ярославскую, костромскую, рязанскую, касимовскую, шацкую и другие. Таким образом, ополчение Пожарского и Минина могло уверенно говорить от «всея земли» – географический охват был значительным. Ярославских деятелей очень волновало, как в Новгороде обстоят дела с православием – не угнетают ли его «немцы», на что новгородцы отвечали, что православные живут «по-прежнему безо всякой скорби». Второе посольство отправилось в Новгород 26–27 июля 1612 года. Вскоре после этого ополчение покинуло Ярославль, и обмен посольствами прекратился. Позднее вопрос о кандидатуре принца осложнился. Карл IX скончался, на престол вступил его старший сын Густав Адольф, королевич Карл Филипп не торопился в Новгород, а шведы захватывали все новые территории в Новгородской земле. «Карл Филип Карлович» в качестве кандидата на русский трон постепенно превращался во «Владислава Жигимонтовича»…

В Ярославле существенно пополнились силы ополчения. Его численность возросла примерно до 10–11 тысяч, из них было около 7–8 тысяч дворян и 3 тысячи казаков. Количество даточных людей не поддается исчислению.

Как уже говорилось выше, за время ярославского «стояния» в лагере ополчения были созданы приказы (Поместному приказу даже удавалось раздавать поместья). Решались разнообразные дела, в том числе не связанные с организацией ополчения: имущественные и другие споры, жалобы и т. д. Был учрежден Денежный двор и велась чеканка монеты с именем царя Федора Ивановича, последнего из царей, легитимность которого была вне всяких сомнений. Однако вес ярославской копейки был ниже, чем у монеты прежних времен, что естественно: давал о себе знать финансовый кризис.

Первоначально документы нижегородского ополчения скреплялись личной печатью князя Пожарского с изображением двух дерущихся львов, стоящих на задних лапах. Между задних лап львов лежала мертвая голова, которую клевала хищная птица. По образцу этой печати была изготовлена другая: в щите изображен орел, клюющий мертвую голову, щит держат два льва, над щитом – корона, под щитом – извивающийся дракон. По краям печати шла надпись: «Стольник и воевода и князь Дмитрий Михайловичь Пожарсково Стародубсково». После прихода под Москву документы объединенного ополчения скреплялись «земской» печатью подмосковного ополчения: одноглавый орел с широко раскрытым клювом. Заметим, что до июня 1611 года грамоты подмосковного ополчения скреплялись личной печатью его главы – П. П. Ляпунова.

Ярославское «стояние» и неторопливость нижегородского ополчения вызывали нервные переживания под Москвой. Особенно беспокоились власти Троице-Сергиева монастыря, призывавшие Пожарского спешить на соединение с Трубецким и Заруцким. Однако князь Дмитрий Михайлович, по выражению Авраамия Палицына, «писание от обители в презрение положи, пребысть в Ярославле многа время». Тревожились и лидеры подмосковного ополчения, тем более что Пожарский резко осудил принятие ими присяги Лжедмитрию III. В мае досадное недоразумение по имени Лжедмитрий III (Сидорка) было исправлено: воевода подмосковного ополчения И. В. Глазун Плещеев внезапно «прозрел» и арестовал самозванца (20 мая). Трубецкой и Заруцкий отправили в Ярославль посольство с покаянной грамотой, сообщая, что «крест меж себя целовали» «тому Вору не служити», «Марины и сына ее на Московское государство не хотети», а вместе со всеми стоять против польских и литовских людей (6 июня). Пожарский и Минин встретили посольство холодно, обещали идти на помощь, но не двинулись. Возможно, это переполнило чашу терпения Заруцкого, и он решил устранить Пожарского. Посланный атаманом казак Стенька пытался ударить князя ножом, но в тесноте промахнулся и ранил другого казака, Романа, в ногу. Незадачливого убийцу схватили и пытали, он покаялся и назвал сообщников. Пожарский настоял, чтобы их не убивали. «Пискаревский летописец» сообщает, что Заруцкий также использовал против князя Дмитрия Михайловича колдовство, велев «испортить» его, и от этой болезни князь страдал впоследствии. Пожарский сообщил о покушении на свою жизнь Трубецкому, что, по-видимому, стало одной из причин раскола подмосковного ополчения и ухода Заруцкого из «таборов».

Бои за Москву

24 июля к Москве отправились первые отряды нижегородского ополчения численностью в 400 человек во главе с воеводами Михаилом Самсоновичем Дмитриевым и Федором Левашевым. Основной причиной, по которой Пожарский принял решение о начале похода, стали известия о приближении к столице гетмана Ходкевича. Отряд Ходкевича насчитывал 10 тысяч человек, не считая значительного обоза. Перед лицом этой угрозы внутренние распри должны были утихнуть. Ранее королевскому гарнизону уже удалось воспользоваться тем, что блокада Москвы была неполной. 27 июня Госевский вывел уставших солдат, которых сменили 11 хоругвей польско-литовской кавалерии и пехоты и 4 сотни запорожцев. Новым командующим стал полковник Николай Струсь. Вслед за Дмитриевым к Москве был послан и второй отряд – князя Д. П. Лопаты Пожарского численностью 700 всадников (2 августа).

Отряды М. С. Дмитриева и князя Д. П. Лопаты Пожарского встали под Москвой – отдельно от «таборов» Трубецкого – в особых «острожках» у Петровских и Тверских ворот Белого города. Их появление спасло дворян «украинных» городов: они укрылись в острожке Дмитриева, спасаясь от казаков Заруцкого, намеревавшихся их перебить.

Через несколько дней в подмосковных «таборах» произошел раскол. Заруцкий понимал, что с приходом ополчения может лишиться не только своего влияния, но и жизни. 28 июля, увлекши за собой «мало не половину войска» (примерно 2,5 тысячи казаков), он отступил к Коломне, где находились Марина Мнишек и ее «царенок» со своим «двором», а затем, ограбив город, двинулся в Рязанскую землю и занял Михайлов. Атаман объявил себя слугой «царицы Марии Юрьевны и царевича Ивана Дмитриевича». Современники свидетельствуют, что между Заруцким и Мариной возникла личная привязанность. По словам Авраамия Палицына, атаман «припряжеся законом сатанинским» к вдове двух самозванцев. Согласно «Пискаревскому летописцу», Заруцкий «жену свою постриг, а сына своево послал на Коломну к ней, Маринке, в стольники, а хотел на ней женитца, и сести на Московское государство, и быти царем и великим князем». «Лукавая мысль» посадить Ивана Воренка на царство возникла у Заруцкого еще в 1611 году, но тогда он не решился ее воплотить; дальнейший поход на Рязанскую землю и Астрахань был попыткой исполнения этого плана.

Одновременно с уходом Заруцкого из-под Москвы выступил из Ярославля во главе основных сил князь Д. М. Пожарский (27 июля). По дороге он передал командование шурину князю Никите Андреевичу Хованскому и К. Минину, а сам отправился в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь – по обычаю того времени, поклониться могилам предков перед началом великого дела. В Ростове Пожарский догнал ополчение, и 14 августа войско прибыло в Троице-Сергиев монастырь. Под Троицей Пожарский попытался вступить в переговоры с Трубецким, но согласие между ними не было достигнуто. Получив известия о приближении Ходкевича, Пожарский отправил к Москве отряд князя Василия Туренина, а следом двинулся и сам.

Князь В. И. Туренин встал у Чертольских ворот. 20 августа к Москве подошло основное войско во главе с Пожарским. Князь приказал строить острог и укрепляться у Арбатских ворот. Вечером следующего дня гетман Ходкевич подошел к столице и остановился на Поклонной горе. Трубецкой неоднократно предлагал Пожарскому остановиться в его укрепленном лагере и объединить силы. Но тот по-прежнему не доверял вождю подмосковного ополчения. Кроме того, концентрация всех сил на юго-западе, где располагался лагерь Трубецкого, открывала Ходкевичу путь в Кремль по Смоленской дороге, откуда тот и двигался. Свои войска Пожарский расставил от Арбата до Остоженки, перекрыв путь к Чертольским и Арбатским воротам Белого города и Боровицким воротам Кремля.

В войске Трубецкого, состоявшем в основном из казаков, было примерно 2,5 тысячи человек. Ополчение Пожарского и Минина было заметно многочисленнее – около 10,5–12,5 тысяч, из которых примерно 3 тысячи казаков. Отряд Ходкевича ненамного уступал по численности обоим ополчениям, но русские были разделены взаимным недоверием и враждой, что едва не погубило все дело.

22 августа Ходкевич перешел Москву-реку у Новодевичьего монастыря и обрушился на войско Пожарского. Битва развернулась в районе Арбатских и Чертольских ворот Белого города. Князь Д. Т. Трубецкой стоял за Москвой-рекой у Крымского двора. Ранее он просил у Пожарского подкрепление, чтобы напасть на поляков. Пожарский отправил к нему пять конных сотен, но боярин не вступил в бой. Казаки Трубецкого отказались сражаться: «Богатые пришли из Ярославля и сами одни отстоятся от гетмана».

Ратникам нижегородского ополчения пришлось тяжело. По словам «Нового летописца», на улицах они не могли сражаться в конном строю и спешились. В бою русские «едва за руки не брались между собой». Одновременно с напором со стороны Ходкевича в тыл ополчению ударили солдаты кремлевского гарнизона, выступившие на вылазку. Ослабевшие от голода, они, однако, еще могли атаковать. Неожиданно на помощь ополченцам устремились из‐за реки конные сотни, ранее посланные Пожарским к Трубецкому. Вслед за ними переправились через реку и вступили в бой казачьи атаманы Филат Межаков, Афанасий Коломна, Дружина Романов и Марк Козлов со своими отрядами. Внезапный удар свежих сил во фланг ошеломил нападавших. Ходкевич отступил к Поклонной горе. Обе стороны понесли большие потери.

Ночью гетману удалось оказать помощь соотечественникам. Русский изменник Григорий Орлов провел 600 гайдуков[49] и «поставил» их у церкви Георгия в Ендове (на севере Замоскворечья, напротив Кремля), а сам прошел в «город», то есть в Кремль. Прорыв Орлова стал подготовкой к новой атаке со стороны Замоскворечья. Там у русских не было укрепленных позиций, поскольку стены Земляного города были разрушены еще во время мартовских боев 1611 года. Гетман выдвинулся к Донскому монастырю и сосредоточил все свои силы против «таборов» Трубецкого.

В помощь Трубецкому князь Дмитрий Пожарский отправил полки под командованием князей Лопаты Пожарского и Туренина. Они встали вдоль рва, по линии бывшего Земляного города. Там же расположились стрельцы и часть казаков. Острог князя Д. М. Пожарского находился на левом берегу Москвы-реки, у церкви Ильи Обыденного, неподалеку от Остоженки, в Земляном городе. Сам воевода переправился через реку и разместился со значительными силами в Замоскворечье. Трубецкой стоял у Лужников. Рядом с церковью Климента Папы Римского на Пятницкой в Замоскворечье был поставлен казацкий острожек.

Утром 24 августа гетман начал наступление. Мощным ударом польско-литовское воинство сбило русские полки с линии рвов Земляного города. Под натиском неприятеля не устоял и Пожарский: он был вынужден отступить со своими полками за реку. В этом бою князь был ранен пулей в руку. Был вытеснен за реку к своим «таборам» и Трубецкой. Русские пехотинцы залегли по «ямам и кропивам». Воины Ходкевича вступили в Замоскворечье, укрепились у церкви Святой Екатерины на Ордынке и захватили Климентовский острожек. Гетман, считая свою победу решенной, двинул к Кремлю обозы с продовольствием. Полковник Иосиф Будило (Будзилло), сидевший в ту пору в Кремле, вспоминал:

После этого трудного дела гетман рад бы был птицей перелететь в крепость с продовольствием, но так как ему мешали поделанные русскими частые рвы, ямы и печи, то наши войска стали отдыхать, приказав купцам ровнять рвы.

В это время в бой вновь вступили казаки. Они встретили обоз огнем из пищалей, а затем вернули себе Климентовский острожек. Победоносное шествие в Кремль остановилось, но ситуация оставалась критической.

Свидетель и участник событий Авраамий Палицын сообщает, что казаки, заняв Климентовский острожек, вскоре оставили его. В обиде на дворян, не оказавших им помощи, они вновь отказались сражаться. Служилые люди были в «великом ужасе» и безуспешно просили казаков не оставлять поля боя. Тогда по просьбе Пожарского к казакам отправился Авраамий Палицын. Часть казаков он застал у Климентовского острожка, других – у переправы через Москву-реку, третьих – в «таборах». Казаки пьянствовали и играли в зернь, не обращая ни на что внимания. Троицкий келарь воздействовал на казаков не только пламенной проповедью. По сообщению «Нового летописца», Палицын посулил им монастырскую казну.

Есть сведения, что агитировали казаков также архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий и Кузьма Минин. Согласно «Повести о победах Московского государства», «выборный человек» обратился к казакам с гневным укором: «Вы праздны стояще, кую честь себе обрящете <…> Помощь учинити не хощете и вражде-злобе работаете?»

Вняв призывам, казаки с криком: «Сергиев! Сергиев!» – переправились через реку и вступили в бой. В церквях зазвонили в колокола. Клементовский острожек был вновь отбит у поляков. Пошли в атаку и дворянские полки. Решающим моментом в наступлении стала вылазка, которую возглавил Минин. Взяв три дворянские сотни и роту поляка П. Хмелевского, воевавшего на стороне ополчения, он напал на гетманские отряды, караулившие брод у Крымского двора, и обратил их в бегство. Поляки бежали, преследуемые Мининым, вплоть до своего стана, увлекая за собой и другие части. Замешательство противника стало сигналом к общему наступлению. Пехота вылезла из «ям» и напала на вражеские укрепления на рву Земляного города. Пожарский выступил со стороны «государевых садов», Трубецкой – со стороны Лужников. По словам Авраамия Палицына, казаки нападали на них «ови убо боси, инии же нази, токмо оружие имуще в руках и побивающе их немилостиво». Гетман лишился значительной части войска, а также 400 возов с продовольствием и отступил. Сил для новых атак у Ходкевича уже не было. Он передал польско-литовскому гарнизону просьбу потерпеть еще две недели и удалился (28 августа).

Казалось бы, обессиленный польско-литовский гарнизон представлял собой легкую добычу. Однако рознь в русском стане не прекращалась. Более того, в войске начались новые нестроения. 5 сентября в полки к князю Трубецкому приехали братья Иван и Василий Петровичи Шереметевы. Старший из них уже проявил себя как враг нижегородского ополчения. Теперь же они, объединившись со «старыми заводчиками всякого зла», тушинцами князем Г. П. Шаховским, И. В. Глазуном Плещеевым и князем И. Засекиным, начали подговаривать казаков на бунт. «И по Иванову наученью Шереметева, атаманы и казаки учинили в полках и по дорогам грабежи и убивства великие». Шереметев также подговаривал казаков убить князя Пожарского, ограбить ратных людей и идти воевать Ярославль, Вологду и иные города. Об этом сообщала грамота нижегородского ополчения на Вологду, к архиепископу Сильвестру и воеводам князю И. И. Одоевскому и князю Г. Б. Долгорукову, призывая их «жить с великим опасением». Даже если в грамоте содержались какие-то преувеличения, ясно одно: вражда между двумя ополчениями продолжалась.

Компромисс был достигнут в конце сентября. В 20‐х числах были написаны отдельные грамоты двух князей Дмитриев – Пожарского и Трубецкого, – а 2 октября датирована их общая грамота, причем имя князя Трубецкого стоит на первом месте. В другой грамоте два князя сообщали на Белоозеро, что «по приговору всех чинов людей» они «стали в единачестве и укрепились», что будут совместно с «выборным человеком» Кузьмой Мининым «доступать» Московского государства. Были созданы единые органы управления («розряд и всякие приказы»), которые разместились на Трубе (ныне Трубная площадь).

Объединенные силы двух ополчений вели приступы и бомбардировали Китай-город и Кремль из Замоскворечья, с Пушечного двора, с Кулишек и с Дмитровки. На случай новой попытки прорыва было укреплено Замоскворечье: прорыт ров, поставлены плетни и выставлены караулы. Вероятно, во время обороны Кремля была использована и испорчена уникальная стоствольная пушка, отлитая мастером Андреем Чоховым в 1587 году. Об этом уникуме писал С. Маскевич:

Там, между прочим, я видел одно орудие, которое заряжается сотнею пуль и столько же дает выстрелов; оно так высоко, что мне будет по плечо, а пули его с гусиные яйца. Стоит против ворот, ведущих к Живому мосту.

А в 1640 году во время «досмотра» литейщик А. Якимов «со товарищи» установили, что «в московское разоренье у тое же пищали засорилось каменьем и грязью и ядрами закачено 25 зарядов и тем де зарядом помочь они не умеют». Ранее у пушки «залилось» 35 сердечников. Во время боев с ополчением были испорчены еще 25 стволов, и в результате к 1640 году работали всего 40.

В Смутное время было немало осад, но, пожалуй, московская затмевает остальные своими ужасами. Еще до прихода нижегородского ополчения к Москве у осажденных началась цинга. Последнюю партию продовольствия (несколько возов зерна) удалось доставить 15 (25) июля. Правда, как замечает Маскевич, каждому «только по шапке досталось». В сентябре положение гарнизона стало отчаянным. По иронии судьбы, оккупанты, захватившие огромные богатства, мучительно страдали от голода.

Поляки сообщали королю об ужасах голода: отцы едят детей, поручик Трушковский съел двух сыновей, гайдук съел сына, другой – мать. Осажденные судились за тела мертвых родственников, претендуя на то, чтобы их съесть; ротмистр, назначенный судьей, убежал с судилища, боясь, как бы его самого не съели. «Пехота сама себя съела и ела других, ловя людей» (дневник Будило (Будзилло)).

Невольный страдалец архиепископ Арсений Елассонский изнемогал и боялся «сделаться пищею воинов». По его воспоминаниям, «многие умирали каждый день от голода, и ели все скверное и нечистое и дикорастущие травы; выкапывали из могил тела мертвых и ели. Один сильный поедал другого».

Еще страшнее описания из дневника киевского купца Богдана (Божки) Балыки:

Октобря 16 дня выпал снег великий, же всю траву покрыл и корепя, силный и неслыханый нас голод змогл: гужи и попруги, поясы и ножны и леда костища и здохлину мы едали; у Китайгороде, у церкви Богоявления, где и греки бывают, там семо и травою живилися, а що были пред снегом наготовали травы, з лоем свечаным[50] тое ели; свечку лоевую куповали по пол золотого. Сын мытника Петриковского з нами ув осаде был, того без ведома порвали и изъели, и иных людей и хлопят без личбы поели; пришли до одной избы, тамже найшли килка кадок мяса человеческого солоного; одну кадку Жуковский, товарищ Колонтаев, взял; той-же Жуковский за четвертую часть стегна человечого дал 5 золотых, кварта горелки в той час была по 40 золотых; мыш по золотому куповали; за кошку пан Рачинский дал 8 золотых; пана Будилов товарищ за пса дал 15 золотых, и того было трудно достать; голову чоловечую куповали по 3 золотых; за ногу чоловечую, одно но костки, дано гайдуку два золотых и пол фунта пороху – и не дал за тое; всех людей болше двох сот пехоты и товарищов поели.

Ратники из ополчений меняли осажденным продовольствие на драгоценности, но этот бизнес был рискованным. Опасность грозила с двух сторон: казнь со стороны «начальников» или западня голодных «сидельцев». Солдаты убивали и ели зазевавшихся русских – съесть врага было не так ужасно, как своего. Часто жертвами каннибализма становились пленники («вязни»). «Вязнев московских килканадцать[51] человека пихоте з турмы подавали, тых всех поели» (Б. Балыка). Жертвой озверевших солдат едва не стал князь Мстиславский. К нему ворвались жолнер Воронец и казак Щербина и начали искать поживы. Боярин пытался их утихомирить, но получил удар кирпичом в голову и чуть не умер. Грабителей осудили на казнь. Воронцу как шляхтичу отрубили голову, а Щербину повесили. «Он и часу в петле не пробыл, – срезала его тут же пехота, на куски порубила и съела». В числе страдальцев оказались и другие члены Боярской думы, в том числе И. Н. Романов и его племянник Михаил Федорович, сын Филарета. Впрочем, Михаила могли выслать из крепости в середине сентября, когда солдаты избавились от членов семей и слуг московских бояр, чтобы не делиться с ними продовольствием.

Остается лишь поражаться тому, что у гарнизона еще хватало сил для обороны и оставалась надежда на счастливый исход. На предложение сдаться офицеры ответили заносчивым отказом.

Мы не закрываем от вас стен, добывайте их, если они вам нужны, а напрасно царской земли шпынями и блинниками не пустошите; лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих. Пусть хлоп по прежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей, – царству тогда лучше будет, нежели теперь при твоем управлении…

Под этим письмом подписались полковники И. Будило (Будзилло), Э. Стравинский, ротмистры, хорунжие и «все рыцарство» (11 (21) сентября 1612 года). Однако не все осажденные проявляли такую крепость духа, да и гонору за голодный месяц у «рыцарства» поубавилось.

Несмотря на страх быть убитыми, из московских крепостей ежедневно бежали люди и рассказывали ополченцами об ужасах осады: «В городе московских сидельцев из наряду побивают и со всякие тесноты и с голоду помирают, и едят литовские люди человечину, а хлеба и иных никаких запасов ни у кого ничего у них не стало». Нашелся в рядах защитников Кремля изменник, который попытался открыть ворота русским, но был схвачен и казнен.

Во второй половине октября решимость руководителей осады ослабла, и начались переговоры о сдаче. Неожиданно 22 октября казаки Трубецкого пошли на приступ и выбили врага из Китай-города. Прорыв был совершен со стороны Кулишек, «от Всех Святых с Ыванова лужку». Присутствие в этот момент в обозе ополчения списка с чудотворной Казанской иконой Божией Матери[52] придало руководителям и участникам ополчения уверенность в том, что именно благодаря помощи иконы была одержана эта победа. Позднее в этот день было установлено празднование в честь чудотворной иконы, сопровождавшееся крестным ходом из Кремля в собор Казанской Божией Матери на Красной площади и по стенам московских «градов». В 2004 году этот день был объявлен Днем воинской славы России и выходным днем. Новый праздник получил название День народного единства. По современному календарю он приходится на 4 ноября. Дата и обоснованность этого праздника вызывают споры. Здесь присутствует хронологическая ошибка: 4 ноября по современному календарному стилю (григорианскому) соответствует 25 октября 1612 года по старому стилю (юлианскому), а в этот день ничего особенного не произошло.

Падение Китай-города решило колебания осажденных, руководители кремлевского гарнизона пообещали сложить оружие в обмен на жизни, что и было им обещано. 26 октября из Кремля были выпущены бояре, находившиеся на положении заложников. Казаки подняли крик, намереваясь казнить их, но воеводы и дворяне защитили бояр.

На другой день, 27 октября, капитулировали воины: глава гарнизона полковник Струсь со своими воинами сдался казакам Трубецкого, а полковник Будило (Будзилло) – отряду Пожарского. Пленники, попавшие к казакам, почти все были перебиты, кроме Струся, который стал личным пленником Трубецкого – за полковника можно было получить богатый выкуп. Поляки, литовцы и немцы, которые сдались Пожарскому, были отправлены в заточение в разные города. В Галиче пленных перебили, а в Нижнем Новгороде их спасла от самосуда толпы мать Пожарского, княгиня Евфросинья Федоровна.

В отношении к поверженным врагам проявились благородство и честь Пожарского. Он не мог допустить убийства пленников, хоть те и были повинны в многочисленных бедствиях народа. Но великодушие главы ополчения проявлялось далеко не ко всем. Федор Андронов и другие русские изменники были арестованы и дали ответ за свои преступления. Под пытками они выдали местонахождение тайников с драгоценностями из казны. Дьяки Т. Савинов, С. Соловецкий и Б. Замочников умерли на пытке. Андронов пытался бежать, но был пойман и казнен.

1 ноября состоялся торжественный крестный ход. Ополчение с крестами и иконами вступило в Кремль. Возглавляло процессию духовенство с троицким архимандритом Дионисием. Впереди несли Казанскую икону Божией Матери. Из Кремля навстречу освободителям вышли кремлевские «сидельцы» из духовенства во главе с архиепископом Арсением Елассонским. Они несли Владимирскую икону Божией Матери. Освобождение Москвы осознавалось как знак чудесного покровительства Божией Матери Русской земле. Ужасная картина предстала взору русских людей: кремлевские церкви были осквернены и разграблены, образа рассечены, престолы выломаны; в чанах заготовлено человеческое мясо…

Год народного единства

Чуть более года прошло от начала организации ополчения в Нижнем Новгороде до освобождения Москвы от «польских и литовских людей». Цель земского движения была достигнута. В чем состоял секрет успеха нижегородского ополчения?

Отметим следующие различия между подмосковным ополчением Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого и нижегородским ополчением Пожарского и Минина. Во-первых, нижегородское ополчение, несмотря обширный список разных категорий служилых, было более однородным. Его основу составляли дворяне, дети боярские, служилые «по отечеству». Во-вторых, руководители нижегородского ополчения уделяли большее внимание созданию финансовой базы, обеспечению ополчения средствами для выплаты жалованья и его справедливым распределением. В-третьих, в нижегородском ополчении находился у власти тандем Пожарского и Минина, двух единомышленников, хорошо понимавших друг друга и общие цели движения.

Однако путь ополчения к Москве отнюдь не был усеян розами, а бои за столицу едва не закончились крахом. Результат был получен кровавыми трудами и большими потерями. Важным слагаемым общего успеха стал союз между ополчениями Пожарского и Трубецкого. Без казаков Трубецкого не удалось бы отразить гетмана Ходкевича и взять измором польско-литовский гарнизон.

Как говорилось выше, первые поиски компромисса и союза («доброго совета») начались еще в 1608 году, когда северные и замосковные города подняли восстание против тушинцев. Эта инициатива принадлежала городовым (уездным) дворянским корпорациям и посадским общинам, действовавшим заодно. Корректно будет именовать их терминами «земские объединения», «земские ополчения», «земцы», образованными от современного событиям термина «земское дело», «земля» (в значении «местное сообщество»).

В годы Смуты существенно возрастает самостоятельность городских общин. Интересными примерами являются Псков и Нижний Новгород, державшиеся разных политических взглядов, но осуществлявшие похожие стратегии самоуправления – в союзе с воеводами, но не в зависимости от воевод. Показательна история, произошедшая в феврале 1612 года в Курмыше. Туда «по совету всей земли» от князя Пожарского были посланы новый воевода Дмитрий Жедринский и дьяк Федор Кутепов. Однако, как писал сам Жедринский жителям Курмыша,

вы ко мне прислали встречу, сына боярскова Костянтина Ступина, да пять человек казаков, а встретили меня в деревне Болобонове, а сказали мне, чтоб нам на Курмыш без земского совету не ехати.

То есть новый воевода был остановлен посольством от горожан с требованием не ехать к ним, пока они не решат, принимать его или нет. Жедринский был вынужден остановиться и просить жителей Курмыша: «И что у вас будет мирской совет, и вам бы ко мне отписать тот час не мешкая» (17 февраля 1612 года). Сложно себе представить эту ситуацию когда-либо еще, кроме как в Смутное время.

Местные «миры» по-прежнему нуждались во властной иерерхии и принимали воевод, если те соответствовали их ожиданиям. Но не раз бывало, что под угрозами воеводы вынужденно принимали ту присягу, которую требовали жители. Регулярно случались расправы с воеводами. Часто воевод заменяли во главе городов и уездов старосты и целовальники, выбиравшиеся жителями, либо вместе с воеводами выступали земские советы. Самоорганизация посадских и уездных людей была положена в основу финансового обеспечения ополчения. Средства распределялись выборными лидерами. Наиболее разработана эта система была в нижегородском ополчении. Не везде мог дотянуться крепкий кулак «выборного человека всею землею» Кузьмы Минина, однако часто жители городов и уездов сами «окладывали» себя дополнительными сборами и высылали деньги на жалованье ратным людям.

Можно было полагать, что местные «миры» решали локальные задачи – сбор средств и уездных вооруженных сил. Но они были способны и на большее: выработку политической позиции и ее согласование с соседями. 12 марта 1611 года игумен Соловецкого монастыря Антоний сообщал Карлу IX: «А у нас в Соловецком монастыре и в Сумском остроге и во всей Поморской области тот же совет единомышленно: не хотим никого иноверцев на Московское государство царем и великим князем, опроче прирожденных бояр Московского государства».

Все это позволяет говорить о том, что в Смуту, по мере того как рушилась властная вертикаль, росли и укреплялись горизонтальные связи. Сначала самоорганизовались местные сообщества (в том числе при помощи механизмов самоуправления), затем были созданы объединения между ними и над ними. Таковыми стали три ополчения: северное – Скопина-Шуйского, подмосковное – Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого и нижегородское – Пожарского и Минина.

С каждым новым объединением уровень координации усложнялся. В борьбе против тушинцев произошло объединение земских ополчений (дворяне, посадские люди, даточные и черносошные крестьяне) соседних уездов. С этого времени в политической терминологии появляются и приобретают все большую популярность выражения «по совету», «по земскому совету», «по совету земли», а после падения Василия Шуйского – «по совету всея земли». В грамотах ополчения вместо выражения «государева служба» говорится о «земской службе». В отсутствие «государя» его заменила «земля» – государство, отечество.

Грамоты Ляпунова о сборе ополчения и другие документы того времени содержат указания на то, что в городах присоединялись к освободительному движению все сословные группы: «коломенские господа, дворяне и дети боярские и черные люди с нами в одной мысли», или: «а москвичи де посадские всякие люди, лутчие и мелкие все принялись и хотят стоять». Таким образом преодолевалась сословная рознь. Но существовали и более значимые противоречия.

В составе подмосковного ополчения служилые люди из «украинных» городов, казаки и черкасы, составлявшие мятежные армии всех самозванцев и Болотникова, вступили в союз с земцами – дворянами Замосковья (где было немало сторонников Шуйского), а также Смоленской земли, Нижнего и Великого Новгорода, твердо стоявших за царя Василия. На руках у союзников была в буквальном смысле кровь «братии» друг друга. Счеты были длинными, а раны кровоточащими.

Подмосковное ополчение стало объединением по принципу «против», а не «за», и внутренние противоречия разорвали коалицию. Тем сложнее были поиски компромисса между нижегородским, «богатым», ополчением и казаками из подмосковных «таборов», скомпрометировавших себя своеволием и грабежами. Для казаков также было непросто искать союза с Пожарским, о котором ходила молва, будто он желает репрессировать казачество. Для общего успеха Пожарский поступился амбициями и уступил первенство старшему по чину и более знатному Трубецкому, несмотря на то что командовал значительно большими силами. Итог известен: объединенная оппозиция заставила кремлевский оккупационный режим и предателей-олигархов умирать от голода, а затем сдаться. Добиться этого удалось благодаря действительному единству, достигнутому за счет самоорганизации и способности разных социальных групп договариваться между собой.

Полагаю, что в событиях 1608–1612 годов, связанных с организацией и деятельностью разных ополчений, проявило себя ранее не существовавшее в России гражданское общество. Механизмы социального взаимодействия, выработка политической и практической программы и, наконец, ее реализация стали результатом коллективного осознания глубины общей катастрофы и необходимости из нее выбираться. Этот результат был достигнут в несколько этапов и на протяжении нескольких лет. Он стал ответом на ранее невиданный вызов – угрозу существования государства, а вместе с тем, по мысли людей того времени, и самой православной вере. В критических условиях средневековые русские люди оказались способны к решению задач на уровне следующего исторического периода – Нового времени, выработавшего понятия и практики современной политики. В связи с этим представляется, что смысл Дня народного единства (4 ноября) должен быть пересмотрен. Избавившись от националистического и имперского нарратива, этот день может стать напоминанием о том, что первая гражданская инициатива спасла Россию в катастрофе Смутного времени.

Следующим этапом преодоления кризиса должен был стать выбор нового царя с соблюдением очевидной для всех легитимной процедуры. Такая процедура в начале XVII века была только одна – Земский собор.

Собор 1613 года

После освобождения Москвы большинство дворян, следуя обычной практике, разъехались из столицы в свои поместья и вотчины. Главной военной силой в городе стали казаки. Их было около 4,5 тысячи человек, дворян – 2 тысячи, стрельцов – около тысячи. Казаки требовали выдачи жалованья с такой настойчивостью, что «едва без крови пройде». На выплаты казакам пошло имущество пленных офицеров и солдат кремлевского гарнизона. Были предприняты поиски казны, для чего пытали казначеев, служивших Сигизмунду III. Часть денег удалось найти, на какое-то время утихомирив казаков. Однако проблема казачьего своеволия не была решена. Руководителям ополчения пришлось выделять на обеспечение казаков определенные территория, что повторило недоброй памяти «приставства», грабежи и убийства.

Неожиданно пришло известие о том, что к Москве движется Сигизмунд III. От этой новости «начальники и все ратные люди начаша быти в великой ужасти». По городам были разосланы грамоты с призывами собираться на защиту Москвы, но действия они почти не возымели, а казанский узурпатор Шульгин, принявший звание воеводы, едва не убил посланцев Трубецкого и Пожарского.

Король, соединившись с Ходкевичем, стоял в Вязьме. Печальная ирония судьбы: на этот раз с ним был королевич Владислав, но в Москве его уже не ждали. Король ничего не знал о сдаче Кремля и считал, что идет выручать гарнизон Струся. Однако его воинство, даже в союзе с гетманом, оказалось малочисленным и слабым. Король не смог взять даже Погорелое Городище и безуспешно приступал к Волоку Ламскому, где возглавили сопротивление казачьи атаманы Нелюб Марков и Иван Епанчин.

Потерпев неудачу, король отправил в Москву посольство, которое встретили бранью и военной стычкой. Королевскими воинами был пленен смоленский дворянин Иван Философов, и тот поведал, что Москва взята ополчением, а русские готовы сопротивляться. Сигизмунд III понял, что опоздал, и был вынужден повернуть назад.

Избавившись от угрозы со стороны короля, Трубецкой и Пожарский по-прежнему не могли вздохнуть свободно. Большую опасность представляли польско-литовские и казачьи отряды, шаставшие по стране. Нападению подверглись Белоозеро, Вологда, Каргополь, Соль Вычегодская, Устюжна, Тверской, Кашинский, Угличский, Костромской уезды…

Разбойники устремились грабить богатый Русский Север, ранее не затронутый Смутой. «Новый летописец» передает ужасные подробности казачьих зверств:

…Казаки <…> многие беды творили, различными муками мучили, так, как и в древние времена таких мук не было: людей ломали на деревьях, и в рот [пороховое] зелье сыпали и зажигали, и на огне жгли без милости, женскому полу груди прорезывали и веревки продергивали и вешали, и в тайные уды зелье сыпали и зажигали; и многими различными иными муками мучили, и многие города разорили и многие места опустошили.

Начались разбои в Замосковье и Поволжье. В начале 1613 года литовские люди и черкасы разграбили кабак в селе Павлове Нижегородского уезда, убили 13 мужчин и захватили денег и «кабацких запасов» на 167 рублей с лишним. Какой-то разбойничий отряд пытался напасть на костромскую вотчину Романовых село Доминино, где после московской осады жил Михаил Романов. Наследника боярского рода спас староста Иван Сусанин. Он увел «литовских людей» в сторону и предупредил будущего царя об опасности. За это Сусанина замучили до смерти. В «украинных» городах промышлял Заруцкий.

Такой была обстановка в стране, когда в декабре 1612 года в Москве стали собираться первые выборные на собор. Сразу после освобождения Москвы Трубецкой и Пожарский начали рассылать по городам грамоты с призывом прислать выборных «тотчас наскоро» по 10 человек от города и уезда. Первый срок был назначен на «Николин день осенний» (6 декабря), но к этому времени приехали немногие, и в конце ноября – начале декабря были разосланы новые призывы ехать в столицу для «царского обирания».

Организация Земского собора и управление значительной частью территории страны находились в руках лидеров объединенного ополчения. Впрочем, правительственный совет расширился за счет дьяков и воевод. Бояре уехали из Москвы, опасаясь казаков. Была, вероятно, и другая причина. Гораздо приятнее было жить в имениях, нежели на разоренных кремлевских дворах, где все напоминало об ужасах осады.

Земские соборы для «царского обирания» собирались в Смутное время дважды – в 1598 и 1606 году. Исход первого был предопределен многолетней монополией Годунова на власть, а легитимность второго была недостаточной. Несмотря на это, другие варианты разрешения династического кризиса обществом не рассматривались. Договоры Боярской думы и «Новгородского государства» с польским и шведским королевичами дискредитировали себя из‐за безответственного поведения «прирожденных» кандидатов. И хотя кандидатура Карла Филиппа имела сторонников, против нее было отсутствие принца в Новгороде, его иная вера и захват шведами русских земель.

За время, которое прошло от освобождения Москвы до созыва собора, обсуждение кандидатуры будущего государя шло неформально. По свидетельству русских, взятых в плен к полякам и шведам, назывались имена четырех претендентов: Владислава, Карла Филиппа, «Филаретова сына» (то есть Михаила Романова) и Ивана Воренка.

Набор, надо сказать, странный. Присутствие в показаниях имен двух принцев можно объяснить тем, что пленные говорили допрашивающим то, что те хотели услышать. А вот две другие кандидатуры (Михаил Романов и Иван Воренок), по словам «языков», были популярны, в первую очередь, в казацкой среде. Это тоже объяснимо. Сыновья тушинского «царя» и тушинского «патриарха» были для казаков своими. А самих казаков, как уже говорилось выше, в Москве было много. Можно предположить, что среди других имен рассматривалось также имя лидера объединенного ополчения князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого.

Работа собора началась в январе 1613 года. О числе и составе участников собора судить трудно, так как подписи на его документах рознятся. Согласно примерным оценкам, в соборе участвовали около 500 человек, представлявших примерно 40 городов. Основное число составляли городовые дворяне (около 300 человек). Не менее 80 было бояр и аристократов, служивших по «московскому списку», 57 представителей духовенства. В числе выборных также были служилые «по прибору», посадские люди и даже впервые черносошные крестьяне. Также впервые в соборе участвовали служилые татары-мусульмане, оставившие подписи на итоговом решении собора. Это был самый многочисленный и представительный собор во всей соборной практике XVI–XVII веков.

Как свидетельствуют документы, казаков среди участников сбора было немного. Между тем часть источников, и особенно обнаруженная А. Л. Станиславским и Б. Н. Морозовым «Повесть о Земском соборе 1613 года», сообщают о том, что роль казаков в выборе царя была решающей. Как объяснить это противоречие? Очевидно, что работа собора не избежала внешних влияний, в том числе со стороны казачества, наполнявшего столицу.

Началу работы собора предшествовал трехдневный пост. Это говорит о том, что выборные сознавали высокую ответственность своей задачи и стремились приступить к богоугодному делу с чистой душой и ясным разумом. Но без бурных дебатов и даже стычек не обошлось. К сожалению, нет ни протоколов заседаний собора, ни его промежуточных решений. Неясно, существовали ли они вообще. Тем не менее можно обозначить основные этапы его работы, проходившей с 7 января по 25 февраля.

Вначале собор определил кандидатуры, которые не подлежали рассмотрению: польский и шведский королевичи и «Маринка» с сыном. Было решено избирать «государя из московских родов, ково Бог даст». Далее, возможно в письменной форме, предлагались, а затем обсуждались кандидатуры. Об этой процедуре ничего не известно. Первоначально круг кандидатов на престол был довольно широк: князья Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, И. В. Голицын, а также Ф. И. Шереметев и И. Н. Романов представляли старую аристократию. Шансов у бояр было немного. Примыкала к этой группе (по происхождению) и кандидатура юного М. Ф. Романова. Серьезнее выглядели позиции ополченских воевод князей Д. Т. Трубецкого, П. И. Пронского, И. Б. и Д. М. Черкасских. Имеется и известие о претензиях на трон князя Д. М. Пожарского, но оно сомнительно.

Претенденты отличались различными достоинствами, но также и недостатками. Самым знатным был князь Федор Иванович Мстиславский. Но он был известен как сторонник королевича, к тому же был вялым и бесхарактерным, получив сильную прививку от властолюбия еще при Борисе Годунове. Мстиславский был дважды женат, но бездетен, его дети умирали в детстве и младенчестве. Князь И. В. Голицын отчасти представлял на соборе фигуру знаменитого брата князя Василия Васильевича, томившегося в польском плену. И. Н. Романов и М. Ф. Романов являли отражение яркой личности Филарета, которому царский венец никак не светил.

Среди воевод ополчения самым известным был князь Д. Т. Трубецкой. Согласно «Повести о Земском соборе 1613 года», он развил активную деятельность: ежедневно угощал на своем дворе казаков, раздавал обещания и посулы. О том, что Трубецкой был близок к трону, свидетельствует подготовленная, но так и не оформленная до конца грамота собора о пожаловании ему северодвинской волости Ваги. Это пожалование было символичным: когда-то Важской волостью владел Борис Годунов. Обладание ею могло рассматриваться как ступенька к трону. Под грамотой поставили свои подписи Пожарский, Пронский и другие воеводы из ополчения, словно одобряя таким образом кандидатуру князя Дмитрия Тимофеевича. Но большинство провинциальных выборных грамоту не подписали. Отвернулись от Трубецкого даже казаки, получившие от него щедрые дары. Согласно «Повести о Земском соборе 1613 года», Трубецкой тяжело воспринял крушение своих надежд: «Лицо у него ту с кручины почерне, и паде в недуг, и лежа три месяца, не выходя из двора своего».

Кульминация наступила 7 февраля. В тот день, как свидетельствует один из хронографов, галичский дворянин подал мнение «о царе Михаиле Федоровиче Романове». Это мог быть Смирной Иванов Свиньин, участник посольства к новоизбранному царю. Вместе с ним за Романова высказался и некий донской атаман. Возможно, тогда же произошло выступление в поддержку М. Ф. Романова казаков, о котором говорится в «Повести о Земском соборе 1613 года», сопровождавшееся «грубыми словесы». «Повесть» рассказывает, что казаки ворвались на заседание собора, требовали от бояр: «Дайте нам царя!» – но отвергли процедуру жребия между кандидатами и предложили своего – Михаила Федоровича Романова. В ответ «бояра же в то время все страхом одержими и трепетни трясущеся, и лица их кровию пременяющеся, и ни единаго никако же возможе что изрещи…»

Налицо был явный кризис. Надо полагать, что многие выборные не были готовы принять в цари 16-летнего юношу. Тогда собор принял решение сделать перерыв. С 8 февраля заседания на две недели прекратились.

Казачий ставленник?

Отвлекшись на время от выборных баталий, следует рассмотреть вопрос о роли на избирательном соборе 1613 года казаков, которые, как мы видели, сыграли весьма заметную роль в Смуте и освободительном движении.

Как уже говорилось выше, слово «казаки» являлось общим наименованием военно-служилой категории, отдельные группы которой отличались друг от друга. Вольное казачество (донское, терское, волжское, яицкое, запорожское («черкасы») объединялось в самоуправляемые общины («войска»), организованные по принципу военных демократий. Вольные казаки не зависели от царской власти, но обе стороны стремились к союзу. Казаки искали покровительства и помощи деньгами, военными припасами, разрешением на торговлю с центром, а государи стремились использовать «вольных людей» для борьбы с татарами, ногайцами, черкесами, охраны посольских и торговых караванов. Это далеко не всегда удавалось, и тогда закрывались торговые пути, а казаки лишались пороха, свинца и соли, и служилые люди вступали с ними в стычки. Затем мир восстанавливался, и казаки заявляли о своей верности царю.

Смута стала обширным полем приложения сил вольного казачества, особенно донцов и запорожцев. Казаки приняли активное участие в самозванческих авантюрах, отличаясь грабежами и жестокостью. Они служили самозванцам, но более всего стремились к личной выгоде, чаще всего путем вооруженного захвата. Вольное казачество с трудом вписывалось в традиционную картину сословного устройства Московского царства, восстановить которую стремились деятели ополчений. Обеспечение казаков составляло большую проблему. Даже лидеры объединенного ополчения были вынуждены выделять им территории на «прокорм», что приводило к грабежам, ставшим привычным занятием казаков. Другой формой содержания казаков являлось денежное жалованье, но собрать его в разоренной стране было крайне трудно.

Наряду с вольными в событиях Смуты принимали активное участие служилые казаки, как правило, поверстанные поместными и денежными окладами в «украинных» городах и уездах (полковые и сторожевые). По своему социальному облику они мало отличались от детей боярских южных уездов, а их атаманы – от дворянских голов. Некоторые из них несли гарнизонную службу, наподобие служилым «по прибору». Под «Утвержденной грамотой» царя Михаила Федоровича стоят подписи служилых казаков – атаманов и казаков из Белгорода, Ливен, Рыльска и Оскола. Во время Смуты казачьи отряды существенно пополнились за счет «показачившихся» посадских, холопов и крестьян из центральных уездов. В казачьи полки уходили и дети боярские, которым хлопотно было нести службу с бедных поместий. Как уже говорилось выше, в отрядах таких знаменитых казачьих предводителей, как Лисовский и Просовецкий, русских людей было едва ли не большинство.

Кто составлял толпу казаков, ходивших требовать на царство Михаила Романова? К сожалению, определить это невозможно. Но можно предположить, что за годы совместного сосуществования в полках самозванцев и ополчениях вольные и служилые казаки составили некоторую общую массу, выработавшую единые обычаи и сходную идеологию. Этот процесс начался задолго до Смуты, так как «украйны» соседствовали с казачьими станицами в степной зоне. С этой перемешивающейся и вновь разделяющейся казачьей массой тесно взаимодействовали служилые люди южных уездов. Например, отец братьев Ляпуновых Петр Саввич служил станичным, а затем казачьим головой в Ряжске, а его младший сын Захарий в 1603 году отведал кнута за то, что посылал донским казакам вино и продал им «панцырь» и «шапку железную», несмотря на царский запрет. Из грамоты 1623 года известно, что дети боярские, казаки и стрельцы Воронежа, Оскола, Валуек, Белгорода, Ельца, Лебедяни и других «украинных» городов ездили на Дон с товарами, а затем участвовали в набегах донских казаков на турецкие корабли.

Важнейшими ценностями для казаков были православная вера, царская власть и осознание своей общности с Московским царством. Отсюда проистекали их патриотизм и политическая активность. Казаки отнюдь не чувствовали себя чуждыми «стольному граду» жителями окраин. За годы Смуты они привыкли к тому, что являются мощной политической силой, впервые обретшей голос.

Но были у объединенного казачества и другие идеалы, в первую очередь «волность». У казаков укоренились привычка к свободной жизни за счет военной добычи, практика решения вопросов общим советом («кругом»), своеобразная воинская дисциплина, отличная от «служилой», а также жестокость, склонность к расправам и буйству.

На исходе Смуты казаки не были едины по отношению к самозванчеству. Одни осознавали пагубность «воровства», для других оно сохраняло привлекательность. В 1614 году донской атаман Епиха Радилов бранил казака, поддерживавшего Заруцкого:

Пора придти в познанье, их воровством и смутными словы, сами они ведают, какие крови в Московском государстве розлилися, а все от их воровства и от смутных слов, что вмещают в простые люди, уж они ходят по горло в крови християнской, а ныне Бог, милосердуя о роде християнском, дал нам государя царя правд и милости, и они б собаки от своих зол отстали, а не престанут, и их злодеев всех Бог побьет, где кто ни будет.

Об активной роли казаков в работе собора и участии в принятии решения об избрании царя Михаила Федоровича свидетельствуют одновременно польские и шведские источники. В 1615 году канцлер Л. Сапега говорил митрополиту Филарету: «Посадили твоего сына на Московское государство одне казаки донцы». Об этом же сообщал своему королю Делагарди, неприятно удивленный тем, что в Москве не прошла кандидатура Карла Филиппа. От шведского полководца этот взгляд переняли и новгородцы, писавшие в 1613 году, что «казаки без согласия бояр, воевод, дворян и лучших людей всех чинов своим воровством поставили государем» Михаила Романова. Добавив к этому сведения «Повести о Земском соборе 1613 года», мы получим версию произошедшего, выраженную известным историком Александром Станиславским в названии одной из глав его книги: «Михаил Романов – казачий ставленник».

Разрешение династического кризиса

Был ли Михаил Романов казачьим ставленником и как с этим выбором согласились участники собора? Ответить на этот вопрос может дальнейшее исследование событий в хронологическом порядке. Источники свидетельствуют, что во время перерыва происходило обсуждение кандидатур между выборными и теми городами, откуда они приехали. Было даже проведено своеобразное социологическое исследование:

Во все городы Российского царьствия, опричь дальных городов, послали тайно во всяких людех мысли их про государское обиранье проведывати верных и богобоязных людей, кого хотят государем царем на Московское государство во всех городех.

На собор прибывали все новые выборные, к его работе подключились и члены Боярской думы во главе с князем Мстиславским, вернувшиеся из своих загородных вотчин.

Тем не менее новые имена в списке кандидатов так и не появились: напротив, все это время кандидатура Михаила Романова набирала новых сторонников. Вокруг нее консолидировалась старая романовская группировка (Шереметевы, Черкасские, Сицкие, Троекуровы, Лыков, Салтыковы). Сторону Романова принял и вездесущий Авраамий Палицын, который, по его же словам, устроил на подворье Троице-Сергиева монастыря некое подобие избирательного штаба: собирал сторонников Михаила Федоровича и «писания» в его пользу. 21 февраля собор возобновил работу, и в первый же день имя Михаила Федоровича вновь было предложено и получило поддержку большинства членов собора. Окончательно свое решение собор оформил 25 февраля. Этим днем датируются итоговые грамоты, разосланные по городам. Тогда же начались сборы посольства в Кострому к самому Михаилу Федоровичу с молением о принятии престола.

Какие же причины, помимо казачьего давления, двигали выборными при принятии этого решения? Их было несколько.

Во-первых, сыграл свою роль, хотя и не главную, династический фактор. Михаил состоял в родстве с прежней династией, являясь внучатым племянником царицы Анастасии Романовны. Царь Федор Иванович, таким образом, приходился ему двоюродным дядей.

Во-вторых, род Романовых (Кобылиных – Кошкиных – Захарьиных – Юрьевых) был одним из самых популярных в Москве и Московском государстве. Если бы в 1601 году отцу Михаила Федору Никитичу удалось избежать монашеского клобука, он мог бы занять трон уже в 1606-м. Считается, что Филарет был популярен среди казаков со времен его патриаршества в Тушинском лагере. Однако из источников это не следует и является скорее реконструкцией событий. С той же уверенностью можно утверждать, что казакам импонировала патриотическая деятельность Филарета во время смоленского посольства.

В-третьих, молодой стольник не запятнал себя участием в интригах времен Смуты. К моменту избрания ему было 16 лет, и его биография состояла из детства в московском доме, ссылки на Белоозеро, а затем в Юрьевский уезд, возвращения в Москву и «сидения» в кремлевской осаде. Последнее, впрочем, нельзя было поставить ему в упрек: не Михаил звал поляков и литовцев в Москву, здесь он – невинная жертва.

Эти аргументы действовали на всех участников выборного процесса. Не только для выборных, но и для казаков могли представлять важность родство Михаила с прежней династией, известность Филарета и неучастие юного стольника в интригах Смуты.

Однако, говоря о достоинствах Михаила Федоровича, не следует забывать и о недостатках, которыми отличалась его кандидатура. Михаил был юн и неопытен, хотя и достиг совершеннолетия (оно наступало в 15 лет). Это грозило повторением боярского засилья. Могли знать и о том, что у Михаила слабое здоровье, что явилось следствием тяжелых условий, в которых семья Романовых пребывала в ссылке. Он не был женат и не имел детей – с самого начала будущее династии оказывалось под угрозой. Еще одним фактором риска было нахождение Филарета Романова в польском плену. Судьба отца могла стать предметом дипломатического шантажа. Многие могли также опасаться возвращения в Россию самого Филарета, человека властного и решительного, с которым у них имелись прежде столкновения.

Если бы кандидатура Михаила Федоровича оценивалась с рациональных позиций, недостатки могли перевесить его достоинства. Однако люди начала XVII столетия не всегда мыслили рационально: для них юность будущего царя была не столько недостатком, сколько важным достоинством. Можно предположить, что Михаил ассоциировался у них с Давидом – победителем Голиафа, ставшим затем царем и родоначальником самой знаменитой библейской династии. Участники собора могли верить, что молодой государь, непричастный к вражде и преступлениям старшего поколения, сможет подняться над прежними «смутами» и объединить страну, угодить Богу и заслужить Его прощение для всех жителей Московского царства.

Реконструируя подобный ход мыслей, мы можем прилагать его к каждому из участников тех событий, будь то выборный дворянин, облеченный доверием своего города, или казак, выкрикивавший имя Михаила на уличной сходке. Русское общество устало от Смуты и прошло долгий путь по ее преодолению. Патриотическая идея выкристаллизовалась в форме неприятия иноземцев, самозванцев и грабежей. Дальнейшая борьба за «очищение» страны и возрождение старины была невозможна без царя – легальной и общепризнанной основы всего государственного строя. Кандидатура Михаила Федоровича стала компромиссным вариантом, общей платформой для разных групп русского общества, вставших на путь выхода из кризиса.

В феврале 1613 года участники собора могли лишь предполагать и надеяться на то, что имя Михаила Федоровича объединит страну и Смута закончится, но никто не мог утверждать, что так и будет. Страшные метаморфозы происходили с царями, занимавшими престол. Благочестивый царь Иван Васильевич превратился в кровавого деспота, мудрый Борис Федорович наводнил страну шпионами, а «красно солнышко» Дмитрий Иванович оказался самозванцем, расстригой и чародеем. Однако земское и соборное решение предначертало программу действий юного царя Михаила Федоровича: не наказание – а милость, не разбор старых ссор – а консолидация для защиты отечества.

В религиозном обществе физическая слабость часто означает вместе с тем духовную силу. Молодость, неопытность и слабость Михаила Романова могли представляться лучшим залогом снискания божественного покровительства, нежели энергия, опыт и сила Трубецкого. В этом, возможно, состояла главная причина, определившая этот выбор.

Долгое эхо смуты

2 марта 1613 года посланцы от Земского собора во главе с рязанским архиепископом Феодоритом и боярином Ф. И. Шереметевым отправились к Михаилу Романову, находившемуся в костромском Ипатьевском монастыре. Посольство достигло Костромы 13 марта. На следующий день к монастырю направился крестный ход с особо чтимой костромичами чудотворной иконой Феодоровской Божией Матери. Выборным пришлось долго уговаривать избранного государя и его мать инокиню Марфу, которые и слышать не хотели о царском троне. Вряд ли можно считать эти отказы одной лишь данью традиции – разнообразные страхи должны были наполнять юношу, призванного к столь высокой и опасной роли. Наконец, «умоление» святынями сработало: Михаил Романов и его мать дали согласие.

С началом работы собора дуумвират князей Дмитриев, Трубецкого и Пожарского, отошел от власти, передав властные функции коллективному руководству из Освященного собора, выборных, бояр и дьяков. Оптимистично настроенные приказные дельцы составили первые грамоты от имени нового царя уже 3 марта, за 11 дней до того, как Михаил Федорович согласился занять трон. В середине марта новый государь выдвинулся из Костромы, а в столице началась подготовка к торжественной встрече и грядущей коронации.

Венчание на царство Михаила Федоровича состоялось 11 июля 1613 года. Во время церемонии «царскую шапку» держал И. Н. Романов, а скипетр – князь Д. Т. Трубецкой. Ранее «по царский сан» на Казенный двор ходили князь Д. М. Пожарский и казначей Н. В. Траханиотов. После венчания во время литургии в Успенском соборе приняли от царя регалии и держали их до конца церковной службы: царский венец – И. Н. Романов, скипетр – князь Д. Т. Трубецкой, державу – князь Д. М. Пожарский. Это было новшеством в обряде венчания. Юный государь стремился подчеркнуть этим заслуги полководцев, освободивших Москву. В тот же день после церемонии Пожарский был возведен в сан боярина, а Минин пожалован чином думного дворянина.

Церемонией царского венчания Михаила Федоровича был решен главный кризис российской государственности – династический. Не все историки согласны с тем, что Смутное время заканчивается в 1613 году. Страна была разорена, разбои казаков и литовских людей продолжались едва ли не с большей интенсивностью, что и ранее. В 1614 году добили Заруцкого и взяли в плен Марину Мнишек с сыном на Яике. Атамана и малолетнего «царевича» казнили в Москве, а Марина Мнишек умерла в заточении. В 1615 году под Москвой с трудом удалось одолеть трехтысячное войско атамана Баловня, в том же году совершил опустошительный рейд по Замосковью полковник Лисовский, а Псков осаждал шведский король Густав Адольф. Война со шведами продолжалась до 1617 года, с поляками и литовцами – до 1618‐го (последним аккордом стал неудачный поход королевича Владислава на Москву, отраженный под стенами столицы). В ходе переговоров удалось вернуть Великий Новгород, но Смоленск остался за Речью Посполитой.

Война не покидала пределы Российского государства вплоть до 1618 года. И все же, несмотря на многочисленные «смуты», главная Смута завершилась, когда на престол венчался царь, избранный «всею землей». Консолидация общества вокруг царя Михаила Федоровича выражалась не только актом соборного избрания, но и тем, что собор продолжил свою работу вплоть до 1622 года. В этот период существовала реально действовавшая представительная монархия, хотя степень вовлеченности сословий в государственную работу вряд ли была высокой. Деятельность собора выражала кредит доверия от общества на чрезвычайные меры по борьбе с внешними врагами и разбоями и мероприятия по возрождению страны. По мере того как восстанавливались государственные функции, гражданское общество уступало привычному самодержавию.

В историографии долгое время бытовало представление, что выбор царя Михаила Федоровича сопровождался составлением какой-то ограничительной записи. Скорее всего, никакой записи не было, но первый из Романовых не обладал таким объемом власти, как Годунов. Первые годы его правления прошли при участии собора и активной роли вельмож, а после 1619 года его соправителем стал отец патриарх Филарет Никитич, вернувшийся из плена.

Выходу Московского государства из кризиса в 1613–1620 годах можно было бы посвятить целую книгу, столь же увлекательную, как и описание самой Смуты. Вооруженная борьба с польско-литовскими и казачьими шайками, шведской и польско-литовской армиями составляет важную часть этого процесса. Не менее значимым являлось экономическое, социальное и культурное возрождение опустошенной страны.

Главным следствием Смутного времени стало всеобщее разорение. В XVII веке это слово стало обозначением всего периода: «московское разорение», «литовское разорение» или просто «разорение». Специалисты, следуя за нарративными источниками, оценивают общие потери населения России в Смуту (включая «великий голод») в одну треть от общей численности населения, что составляет более 2 млн человек. Правда, эта общая оценка не подтверждена конкретными цифрами и требует кропотливого сведения многочисленных статистических данных, разбросанных по разным источникам. Но уже первый взгляд на послесмутные описания городов производит гнетущее впечатление.

А в твоей государеве отчине, в Великом Новгороде Софейская сторона вся пуста и разорена до основания, – сообщали в 1623 году новгородские купцы и старосты, – а на Торговой стороне, государь, также многие улицы и ряды пусты; а в которых, государь, улицах и есть жилчишка, и тех немного, в улице человек по осми и по десяти, да и те бедны и должны.

В соседней с Новгородом Старой Руссе «после немецкие отдачи[53] <…> на посаде посадских дворов нисколько не осталось». В Ладоге в 1568 году было 112 дворов, а в 1629 году – 49. По сравнению с Ладогой еще неплохо выглядели Великие Луки: они запустели лишь наполовину. Писцовая книга 1627 года отмечает 758 жилых и 780 пустых дворов.

В Воротынске (центр бывшего удельного княжества на Оке) в 1614 году стояли 40 жилых и 144 пустых дворов и дворовых мест:

Тех пустых дворов и мест дворовых посацких людей побили польские и литовские люди, а иных поимали в полон с женами и детми татарове в розных годех ото 116 году по 123‐й год (с 1607–1608 по 1614–1615. – С. Ш.).

Спустя два года Воротынск подвергся новому разорению от «литовских людей» и русских «воров» и стоял пустым до 1625 года. Соседний Козельск, переживший нашествие Батыя, к 1646 году вымер полностью…

Для наглядности сведем некоторые другие данные в таблицу[54].

Как можно видеть, в разных городах убыль населения колеблется от 22 до 91 %. Наиболее пострадали северо-западные, западные и южные «украинные» города. Справедливости ради надо сказать, что запустение городов далеко не всегда было связано с гибелью населения. Жители часто переходили в другие города, и некоторые из них после Смуты сохранили численность населения, а в других (например, в Ярославле, Казани, Муроме, Соли Камской, Хлынове) население увеличилось уже в 1620‐е годы. Это, однако, не отменяет главного вывода: Смута стала демографической катастрофой для Московского государства.

Хуже поддаются оценке потери среди сельских жителей. Однако есть и такие подсчеты. Например, историк Д. А. Рубцов установил, что до Смуты Клинский уезд насчитывал 2233 двора, где проживали 6131 человек. В 1624 году осталось 705 дворов и 1936 жителей. Налицо, таким образом, сокращение населения на две трети. За этими цифрами стоят тысячи человеческих жертв и трагедий, смертей и увечий. Основной итог Смуты – это массовые человеческие жертвы и страдания.

В первые годы после окончания Смуты правительство было вынуждено истязать это сократившееся и обнищавшее население новыми сверхурочными налогами и сборами («пятинные деньги», «запросные деньги» и другие) на содержание постоянно воевавшей армии и казаков. Подданные сопротивлялись как могли, подключая испытанные Смутой механизмы самоуправления и взаимовыручки.

Окладчики[55] выборные люди лутчие и середние и молотчие люди друг по друге покрывают, лутчие покрывают в животах лутчих людей, а середние середних, а молотчие молотчих, да посадцкие ж люди покрывают по волостных крестьянех, а волостные покрывают по посадцких людех, – жаловались сборщики налогов.

Когда период войн завершился, правительство изменило налоговую политику. Были проведены новые переписи («дозоры»), а в разоренных городах велся «сыск», направленный на возвращение тяглецов на посад. Это позволило упорядочить налогообложение, ввести справедливое распределение и, как следствие, собирать налоги более-менее нормальным образом. С 1619 года правительство стало предоставлять льготы жителям разоренных городов. Некоторые налоги снижались, незначительно уменьшились налоги в целом, прямые налоги (ямская гоньба, стрелецкий и казачий хлеб) были заменены косвенными (таможенные и кабацкие сборы). Продуманная налоговая политика способствовала восстановлению экономики. Не менее важным стало наступление долгожданного мира.

Конечно, простой люд в XVII веке отнюдь не процветал, но время царя Михаила Федоровича стало для России периодом успокоения и возрождения. Ярким свидетельством подъема отечественной экономики являются масштабные поставки Россией зерна в страны Европы, где бушевала своя «Смута» – Тридцатилетняя война. Во второй половине 1620‐х – 1630‐х годах они исчисляются миллионами и сотнями тысяч пудов.

Так шаг за шагом преодолевались последствия Смуты в политической и экономической сферах. А как быть со смутой в головах? Социальный кризис, бурный период «нестроений», столкновение и проживание бок о бок с иноземцами, которых не жаловали в Московском государстве, – все это не могло пройти бесследно.

Смута подарила России новую политическую традицию – самозванчество. Вопрос о его культурных истоках частично рассмотрен ранее, однако сложен и, как представляется, решен не полностью. По-прежнему остается загадкой, как люди XVII века решались принять имя «царя» или «царевича». Для объяснения мало того, что царский титул обладал особой сакральностью, учение о ложном царе было знакомо книжникам, а Иван Грозный экспериментировал с монаршим венцом. Возможно, опасная «игра в царя» начиналась на волне чрезвычайной экзальтации всех участников, и далее две реальности сосуществовали параллельно. В одной был «царь настоящий», а в другой – какой-то «царик», выбранный своею братией для «воровства», либо «шубник», которого было бы хорошо убить и ограбить. Иногда оба мира схлопывались, и тогда «царь Дмитрий Иванович» вдруг делался явным «вором» Сидоркой и отправлялся на цепь, а затем – на виселицу. Но первый самозванец принял смерть, не растеряв в глазах сторонников царственного величия и надежды на чудесное спасение…

«Царя Дмитрия» вспоминали вплоть до середины XVII века, хотя претендентов на это имя в правление Михаила Федоровича и Алексея Михайловича не появлялось. Зато явились три других самозванца. Двое приняли имя «царевича Ивана Дмитриевича», несчастного «воренка», казненного в Москве в 1614 году, а еще один назвался именем никогда не существовавшего «царевича» Семена Шуйского, якобы сына царя Василия. Один из «Иванов» и «Семен Шуйский» действовали в Речи Посполитой, а другой «царевич» (казачий сын Иван Вергуненок) – в Крыму. Об их приключениях можно узнать лишь из дипломатических документов: внутри страны новые самозванцы не были известны. Поколение людей, помнивших Смуту, ушло, но самозванцы все не переводились. На стругах Степана Разина в 1670 году явился «царевич Алексей Алексеевич». Вместе с лжецаревичем на стороне казачьего атамана выступал и лжепатриарх Никон. Огромные масштабы приобрело в XVIII веке восстание Емельяна Пугачева, принявшего имя «императора Петра Федоровича» и в течение трех лет сотрясавшего значительную часть государства. Имя Петра III принимали большое число самозванцев, действовавших на огромных пространствах от Сибири до Черногории. Последние из когорты политических самозванцев – лже-Михаилы и лже-Анастасии Романовы (их было несколько) – появились уже в XX веке. Что есть русское самозванство: политическая практика или культурная традиция? Возможно, все сразу.

Дела о «непригожих речах», возбуждавшиеся при первых Романовых, свидетельствуют, что многие жители Московского царства обращались с царским титулом и именем весьма вольно. «Был бы здоров царь Дмитрий!», «Ты какому царю служишь?», «Не надобны ноне нам те цари», «Целовали вы, блядины дети, крест свинье», «Был я царем в Серпейском уезде», «Не дери моей бороды, я мужик государев, и борода у меня государева!», «Вот выйду из тюрьмы, буду вам царь!», много было «непотребных слов», которые стеснялись записывать, и даже: «Я на государево дело плюну!» – такова малая часть крамольных высказываний, в основном вырвавшихся у пьяных людей в XVII веке. Государство серьезно воспринимало такие вольности, возвращая пошатнувшийся авторитет царской власти привычными средствами – батогами и кандалами. Но сколько людей ни били, сомнения в истинности царя никуда не делись, и после религиозного раскола переросли в убеждение, что царь может быть даже Антихристом или его слугой.

Поддалось различным влияниям и новым веяниям служилое сословие, начиная с аристократии. Совместные попойки и рубка в одном строю с «панами» даром не прошли. Боярин и князь Иван Семенович Куракин, деятельный участник московского правительства Сигизмунда III, в 1615 году был отправлен на воеводство в Тобольск. На новом месте он толково распоряжался и даже принял под стражу сосланного туда дьяка Шульгина. Однако холодный климат Сибири не остудил горячего характера князя. Узнав о походе королевича Владислава на Москву, Куракин вдруг вспомнил свое житье при поляках в Кремле и «тому радовался и ожидал над Московским государством всякого дурна». Кто-то о том донес, и боярин окончил свои дни в ссылке в Галиче.

«Западничество» принимало и другие формы. Фаворит Лжедмитрия I, автор повествования о Смутном времени князь Иван Андреевич Хворостинин настолько проникся симпатиями к Западу, что

впал в ересь и в вере пошатнулся, православную веру хулил, постов и христианского обычая не хранил <…> образа римского письма почитал наравне с образами греческими письма, говорил, что молиться не для чего и воскресенья мертвых не будет…

Ругал Хворостинин не только веру, но и внутренний строй Российского государства, говоря, «будто на Москве людей нет, все люд глупый <…> будто же московские люди сеют землю рожью, а живут все ложью…» За смелую критику московских порядков Хворостинин поплатился ссылкой в Кирилло-Белозерский монастырь на покаяние. Такой человек пришелся бы к месту в эпоху петровских реформ, но в царствование царя Михаила его таланты остались невостребованными. Кто знает, сколько еще таких энергичных людей, почуявших возможность преобразований, открывшуюся в Смуту, оказались не у дел.

Впрочем, западнические симпатии большинства аристократов и дворян, начиная с царской семьи, ограничивались в основном бытовой и культурной сферами. При царе Михаила Федоровиче в Россию завозятся инструменты, книги, карты, картины, гравюры, оружие, одежда и предметы роскоши из стран Западной Европы. Деятельное участие служилых иноземцев в Смуту открыло путь для создания в Московском царстве военных подразделений по западноевропейскому образцу. На протяжении всего XVII века численность «полков иноземного строя» в российской армии постоянно увеличивалась. Росло влияние западноевропейской культуры в военно-технической сфере, в области литературы и искусства. Московская Иноземная слобода стала частью привычного ландшафта (не только географического, но и культурного) во времена царя Алексея Михайловича. Отсюда было рукой подать до петровских реформ.

Социальные катаклизмы и перемены, происходившие в Смутное время, оказали большое влияние на внутреннее развитие русской культуры. Мощная встряска вызвала оживление литературной традиции. Сказалось и влияние Запада. Рост личностного начала в культуре повлек освобождение литературы от трафаретности Средневековья. Появились новые жанры, обращенные к проблемам личности, обычного человека. Литература потихоньку выходила из-под церковного контроля, начался процесс обмирщения культуры. Свидетельство этого – светские сочинения, лишенные учительной назидательности, демократическая сатира и даже любовный роман, появляющийся в последней трети XVII века.

Русские люди начала XVII века были поражены судьбоносными событиями, которые они видели и в которых участвовали. Смуте посвящено более 30 русских сочинений, в которых авторы пытались осознать, что и почему произошло в Московском царстве. Князь С. И. Шаховской в виршах, венчающих его сочинение, представил мысль о своем уникальном историческом опыте таким образом:

Изложена сия летописная книга

О похождениях чудовского мниха,

Понеже он бысть убогий чернец

И возложил на ся царский венец,

Царство великия России возмутил

И диодему царскую на плещах носил.

Есть бо того во очию нашею дивно,

Предложив, что писанием во веки незабытно.

Стремление передать «дивные» происшествия, происходившие «во очию» у современников, чтобы это было «незабытно» вовеки, двигало русскую мысль, заставляя задуматься о причинах гибели монархов и правильном устройстве общества.

Меняются не только взгляды на историю, но и форма историописания. На смену громоздким и сухим по стилистике летописям приходят хронографы и частные «летописчики». Даже придворная летописная версия Смуты, составленная около 1630 года, «Новый летописец», оказалась собранием захватывающих историй-воспоминаний, далеким от высокого государственного нарратива. Это привело к тому, что от «Нового летописца» как официальной версии Смуты пришлось отказаться.

Последствия Смуты были различными по своим масштабам и характеру. В первую очередь, Смута – это катастрофа, едва не уничтожившая государство и принесшая неисчислимые бедствия людям той эпохи. Но вместе с тем это мощный катализатор изменений в политической практике и идеологии, в сфере культуры и повседневной жизни. В историческом отношении это важнейшая веха, рубеж между Средневековьем и пограничным XVII столетием, являющимся для России переходом в Новое время.

Заключение

Литературоведы утверждают, что в «Войне и мире» присутствуют более 550 персонажей. Не удивлюсь, если на страницах этой небольшой популярной книги их будет не меньше. Смута является кратковременным торжеством личностного начала в Московском царстве, где каждый привычно исполнял отведенную ему социальную роль. «Каждый ходил в приличном состоянию костюме, выступал присвоенной званию походкой, смотрел на людей штатным взглядом» (В. О. Ключевский).

В Смуту на исторической сцене появляются энергичные и активные деятели, борцы за власть и идеи, безрассудные храбрецы и отчаянные авантюристы. Происходят не только увеличение количества персонажей и активизация массовки, но и неожиданные смены ролей. Монах становится царем, царь – монахом, польская «девка» – царицей, казачий атаман – боярином, сын боярский – казаком, дьяк – властителем Казанского царства, стольник – правителем Московского государства.

Этот бурный и трагический период разрывает мерное течение старомосковской жизни, как буйная пирушка по окончании строгого поста. Как будто в пьяном угаре, один из участников попойки вдруг начал хвастаться, другой полез в драку, третий поджег дом, а четвертый, трезво и скромно сидевший в углу, вынес из огня ребенка. Дом сгорел, похмельные фигуры смотрят друг на друга исподлобья и со стыдом прикидывают убытки. На лицах мучительный вопрос: «Что это было?» Эта аллегория, впрочем, страдает неполнотой: даже на дружеской попойке буйство и погром не возникают из ничего. Должны быть веские причины. Необходимо найти место Смуты в общей картине прошлого России.

Прежде чем это будет сделано, рассмотрим глобальный контекст. Историки (Р. Мунье, Ч. Даннинг, И. Граля и другие) давно отметили сходство Смуты с другими гражданскими войнами и кризисами, сотрясавшими Евразию в раннее Новое время. Русская гражданская война хорошо вписывается в теорию общего кризиса XVII столетия, разработанную в 1950‐е годы.

Среди факторов, объясняющих всплеск конфликтов на огромной территории от Англии до Китая, называются природные бедствия и наступление Малого ледникового периода, длительный рост населения в условиях негибких экономических и социальных структур, усиление государственной власти, военная революция и значительное увеличение военных расходов и фискальных требований к населению. Эти условия в российской действительности XVI века действительно присутствовали. Таким образом, Смутное время – не уникальное, а скорее типичное историческое явление. Однако конкретные долговременные и кратковременные факторы, специфические условия и причины, вызвавшие Смуту, ее движущие силы и последствия показывают место этих событий в отечественной истории и характеризуют особенности российского исторического процесса.

Россия обладает значительной по хронологической протяженности историей. Ее периодизация состоит из нескольких эпох, связанных с существованием нескольких государств, различающихся по социально-экономическому устройству, политической системе, идеологии и культуре. Это – Московское государство, Российская империя, СССР и современная Российская Федерация. Уровень различий между ними неодинаков, но во всех случаях существенен. Вместе с тем эти государственные модели объединяет доминирующая политическая форма – автократия, к которой страна возвращается с постоянством, достойным лучшего применения. Автократия не единственная, но в хронологическом отношении господствующая форма политического устройства в истории России. Как можно было видеть из вышеизложенного, она далеко не всегда существовала в чистом виде, но автократические идеология и методы управления доминировали.

Ход российской истории не является поступательным и непрерывным процессом, для него характерны глубокие кризисы – разрывы. Они приводили к переформатированию социально-экономической, политической и общественной структур и культурного пространства и созданию новых форм государственности. Можно выделить три разрыва: петровские реформы, революционные изменения 1917 года, перестройка и реформы конца 1980‐х – начала 1990‐х годов. Предшествовал образованию Московского царства еще один разрыв – монгольское нашествие, разъединивший древнерусскую и московскую традиции.

Другая особенность отечественного исторического процесса – регулярно формирующиеся варианты развития, которые можно обозначить термином развилки. Это возможные исторические альтернативы, не реализованные по тем или иным причинам. Представляется, что развилки содержали варианты развития, которые могли бы предупредить разрывы. Но каждый раз выбор делался в пользу автократической модели, что, в свою очередь, приводило к кризисам, инициирующим очередной разрыв. Почему в российской истории сложилась столь опасная тенденция, приводящая к регулярным историческим катастрофам? Формирование изначальной матрицы объясняется объективными историческими причинами.

История России начинается во второй половине XV века, когда Иван III путем объединения русских земель создал Московское государство. Держава складывалась после крупнейшей междоусобицы внутри московского великокняжеского дома и в условиях мощного внешнего давления со стороны татарских ханств, наследников Золотой Орды. Под влиянием внутренних и внешних факторов, воздействовавших на Московскую Русь при ее зарождении, сложилась политическая система страны – самодержавие[56]. Самодержавие испытало влияние ордынской и византийской моделей, но является отечественным продуктом, характерным для эпохи становления централизованных государств в Европе.

Помимо самодержавия, Московское государство обладало другими характерными чертами: 1) военно-мобилизационным характером общественного устройства; 2) мессианской идеей, лежащей в основе религиозного и идеологического устройств; 3) сакрализацией носителя верховной власти; 4) культурной изоляцией от стран Запада и Востока.

Главной причиной формирования военно-мобилизационной модели (к ней также применяется термин «служилое государство») была постоянная военная угроза. После монгольского нашествия и вплоть до начала XVIII века русские земли почти ежегодно подвергались набегам татар. Масштабы этих нападений были очень значительными. Торговля русскими рабами стала для татарских ханств одной из отраслей экономики.

В этих условиях сложилось общество, подчиненное повседневной потребности в обороне. Одна его часть была обязана постоянно служить, другая – экономически обеспечивать военную мобилизацию. Существование военно-мобилизационной модели поддерживалось жесткой иерархией, восходящей к самодержцу, и законодательным закреплением обязанностей всех сословий.

Можно возразить, что многие государства Средних веков и Нового времени существовали в условиях постоянной военной угрозы, но не везде сложились автократии. Однако в Московском государстве отсутствовали институты, которые могли составить альтернативу самодержавию или открыть пути для развития гражданского общества. Западноевропейский вассалитет заменяло подданство, сильно сужавшее права нижестоящих субъектов, а вместо парламентов были земские соборы, как правило, являвшиеся способом односторонней коммуникации верховной власти с населением. В Средневековой России не было крупных землевладельцев, независимых от короны. Удельные княжества были уничтожены, служилое сословие получало землю от государя при условии службы, наследственные владения (вотчины) самых крупных феодалов были незначительны в масштабах страны и не давали возможности их владельцам выступать с независимых позиций. Как уже говорилось выше, возможности самодержца были ограничены необходимостью опоры на аппарат, компромиссом с элитами и Церковью. Однако элита (боярство), бюрократия и Церковь не имели законодательно закрепленных прав, а слабые попытки иерархов противостоять монархам заканчивались победой верховной власти (низложение и убийство митрополита Филиппа, суд над патриархом Никоном). Добавим к этому одностороннее развитие законодательства (в основном в сфере уголовного права) и отсутствие юридической школы и университетской науки.

Военно-мобилизационная модель оказалась успешной для решения своей основной задачи. В середине XVI века в противостоянии с татарскими ханствами был достигнут перелом, и Россия перешла от обороны к завоеваниям. Внешняя политика России в XVI–XVII веках была в значительной мере ориентирована на завоевание и присоединение новых земель (как и у большинства других стран Евразии в Средние века и Новое время). Результатом стал значительный территориальный рост России в XVII–XIX столетиях.

Но такая система обладала определенными издержками. Освященная религией идеальная схема всеобщих обязанностей службы, работы и молитвы за царя и православное царство в жизни сопрягалась с силовыми методами управления, всевластием «сильных людей», коррупцией носителей власти и приказной бюрократии, отсутствием социальных лифтов и труднодоступным судом. Активизация военной деятельности или ухудшение экономической ситуации влекли за собой усиление давления государства (увеличение налогов, закрепощение плательщиков и крестьян). В случае перенапряжения или турбулентности военно-мобилизационная модель не обладала достаточной гибкостью, чтобы избежать серьезных травм, что усиливало внутренние противоречия и конфликты. Кризисные явления в политике, экономике и социальной сфере в последней трети XVI века подготовили грядущую катастрофу, а пресечение династии, великий голод и самозванство первого Лжедмитрия взорвали ситуацию.

В 1990 году выдающийся отечественный историк Владимир Борисович Кобрин выступил с программной статьей «Смутное время – утраченные возможности». Ученый был убежден в «альтернативности исторического развития, возможности разных вариантов хода истории» и рассматривал перипетии Смуты как цепь упущенных возможностей для развития России по пути становления правовых и более цивилизованных отношений, чем господствовавшие в XVI–XVIII веках. В. Б. Кобрин показал, что правление Бориса Годунова, Лжедмитрия I, Василия Шуйского и даже договор о призвании на престол королевича Владислава содержали перспективы установления в России правового государства и открывали возможности культурного взаимодействия с Западной Европой. Избрание царя Михаила Романова стало возвращением к прежнему типу самодержавного государства, отменившим перспективы модернизации в XVII веке.

Существует представление, что изучение исторических альтернатив – это всего лишь игра ума. Я с этим не согласен. Правильная постановка вопроса об альтернативах опирается не на фантазии о вероятностях, а на анализ имевшихся тенденций, которые не смогли развиться.

Показательны перемены, произошедшие в Новгороде за период существования «Новгородского государства» под управлением шведов и в подданстве королевича Карла Филиппа. А. А. Селин, автор монографии о новгородском обществе в эпоху Смуты, построенной на огромном архивном материале, отмечает:

В новгородском обществе в 1611–1617 гг. наблюдались серьезные изменения, касавшиеся повседневной жизни, причину которых следует искать не только в протекавших процессах, но и в контактах со шведами. Заметно повысилось значение и самоуважение дворян и детей боярских. Они перестали называть себя уменьшительными именами (что официально было отменено только в начале XVIII в. при Петре Великом). Большое число людей в Новгороде (практически все служилое сословие) получило право на уважительное обращение по отчеству (с – вичем). Такая практика вошла в русский повседневный обиход только в начале XIX в. В то же время именно в Новгороде 1611–1617 гг. наблюдается засилье приказной бюрократии, такое, какого не было в России вплоть до XIX в.

Наряду с иноземным влиянием, по-видимому, имело место в какой-то степени и возрождение старинных новгородских традиций. Здесь, безусловно, есть над чем задуматься, констатировав, что эти перемены произошли в результате оккупации.

Если бы показанные В. Б. Кобриным альтернативы реализовались, Смута стала бы разрывом, но она осталась развилкой, после которой Московское царство покатилось по привычной колее, а новации воздействовали на него исподволь. К тому же достигнутая в правление царя Михаила Федоровича стабильность оказалась непрочной, и XVII век вошел в историю как «бунташный», наполненный новыми социальными взрывами. Почему же это произошло?

Историк И. Л. Андреев выделяет несколько важнейших «уроков» Смуты: опасность социального эгоизма элиты, ценность законной власти и порядка, большое значение «земли», «мира» в спасении и возрождении страны. Эти уроки, однако, оказались не учтены царской властью.

Но у самодержавия окажется короткая память, – пишет И. Л. Андреев. – Земские соборы канули в Лету. Вместо трудного и не всегда приятного «диалога» власть предпочла выстроить изощренную систему бюрократического управления, не приспособленную к определению «градуса» народного самочувствия. Эта была куда более удобная дорога. К тому же с односторонним движением. Вот только она не спасала от новых «изданий» Смут, будь то кровавые народные бунты или разрушительные крестьянские войны. Случилось так, что драматичные события начала XVII в. мало чему научили и власть, и русское общество. Возможно, в этом и заключается главный урок первой российской Смуты – не забывать уроки прошлого ради настоящего и будущего.

Итак, возвращение к традиционной самодержавной модели, отказ от взаимодействия с нарождающимися механизмами гражданского общества (в виде земских соборов и провинциальных миров) стали сознательным выбором правящей элиты. Но также, по-видимому, и общества, облегченно вздохнувшего после реставрации привычной «старины». Для всех участников исторического процесса открывшиеся в Смуту альтернативы оказались слишком непривычны, чреваты непонятными издержками и отходом от богоустановленного обычая. Сработала сила инерции, указавшая «холопам» и «сиротам» на их привычную статичную роль у трона.

Земский Совет нижегородцев на некоторое время был руководителем государственного устройства даже и в первые годы царствования Михаила, – писал великий историк И. Е. Забелин. – Но, конечно, матерые жернова старого порядка смололи и это доброе зерно: оно не дало никакого роста.

Впрочем, служилые и посадские люди в первой половине XVII века сохраняли память о своей активной роли в событиях «московского разорения». Это позволило им добиться успехов в борьбе с боярством и иерархами за крепостных крестьян и справедливое налогообложение. Достижения «средних сословий» были закреплены в Соборном уложении 1649 года, ставшем ответом на выступления дворян и горожан. Во второй половине XVII века эти последствия Смуты были изжиты. Самодержавие усилилось и жестоко отвечало на любые попытки демаршей. Тогда же сходит на нет и практика земских соборов – они уже не нужны царю. Бунты и мятежи, однако, не прекращались. С одной стороны, это наследие Смуты, с другой – один из итогов возврата к традиционной автократии: иных средств коммуникации для недовольных не было.

Разрыв с Московским государством был осуществлен сверху Петром I. В результате структурных реформ он создал новый тип государства – Российскую империю. Для осуществления интенсивной модернизации царь заимствовал административную практику и технологические достижения из Западной Европы, но игнорировал западноевропейские политические институты, содержавшие предпосылки для построения гражданского общества и демократии. Опора на автократические механизмы являлась сознательным выбором Петра I. Для московских государей они были надежным средством обороны и завоеваний, а для Петра I – удобным инструментом модернизации.

В дальнейшем оказалось, что у модернизации есть обратная сторона. Распространение политической философии среди элиты привело к новой развилке («затейке верховников»), а затем к началу демонтажа военно-мобилизационной модели («Манифест о вольности дворянству» 1762 года). Поэтапный разбор системы происходил долго и завершился только в начале XX века. В результате сформировалась новая политическая, социально-экономическая и культурная реальность – конституционная монархия в капиталистическом обществе. Этот шанс был упущен и остался в отечественной истории примером очередной развилки, за которой последовал разрыв.

Глобальный катаклизм Первой мировой войны разрушил Российскую империю, ослабленную внутренними непреодоленными кризисами, корни которых уходили в Средневековье. Эпоха Романовых закончилась новой «смутой», за которой последовало возрождение автократии в тоталитарном варианте. Цели и задачи, стоявшие перед новой элитой (большевиками), были иными, но привычные механизмы пригодились. Общество безмолвствовало, задавленное Гражданской войной, революционным террором и многовековой привычкой к патернализму. Период новой автократии затянулся на 70 лет.

Может показаться, что я излагаю теорию цикличности исторического процесса. Однако ощущение дежавю кажущееся. Повторяются не ситуации, а традиционные схемы, возрождающиеся в разных исторических условиях под влиянием разных факторов. Процесс возвращения к автократическим механизмам на каждом новом этапе развития осуществлялся элитами (в том числе и самими автократами) при непротивлении общества. При этом причины, факторы и движущие силы были разными (оборона, завоевания, модернизация, социальный эксперимент и т. д.), а результаты похожими.

В данной схеме Смутное время занимает место серьезного кризиса первого этапа российского самодержавия. С одной стороны, оно является следствием перенапряжения военно-мобилизационной модели, а с другой – результатом перекосов автократической системы при Иване Грозном. Кризис приобрел форму гражданской войны, привел к огромным человеческим жертвам и экономическим потерям. На последнем этапе Смуты внутренний кризис усугубился интервенцией соседних держав – Речи Посполитой и Швеции, – что повлекло колоссальные людские потери, утрату и разорение территорий. Вместе с тем Смута – это первая крупная развилка отечественной истории, в которой проявили себя несколько тенденций, альтернативных привычным социально-политическим механизмам Московского государства. Наиболее привлекательной из них представляется активная самоорганизация общества для преодоления государственной катастрофы. К такому обществу, кажется, вполне применим термин гражданское общество, а к его действиям (ополчения, Земский собор 1613–1622 годов) – понятие консолидации.

Краткая библиография

Александров С. В. Смоленская осада. 1609–1611. М., 2011.

Андреев И. Л., Козляков В. Н., Михайлов П. А. и др. День народного единства: биография праздника. М., 2009.

Антонов Д. И. Цари и самозванцы: борьба идей в России Смутного времени. М., 2019.

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время. СПб., 2005.

Замятин Г. А. Россия и Швеция в начале XVII века: очерки политической и военной истории. СПб., 2008.

Зимин А. А. В канун грозных потрясений: предпосылки первой Крестьянской войны в России. М., 1986.

Зорин А. В. Лисовчики. Александр Юзеф Лисовский и его полк в истории Смутного времени. М., 2017.

Кабанов А. Ю., Рабинович Я. Н. «Прямые» и «кривые» Смутного времени в России. М., 2022.

Кобрин В. Б. Смутное время – утраченные возможности // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX – начала XX века. М., 1991. С. 163–185.

Козляков В. Н. Борис Годунов. М., 2017.

Козляков В. Н. Василий Шуйский. М., 2007.

Козляков В. Н. Герои Смуты. М., 2012.

Козляков В. Н. Лжедмитрий I. М., 2009.

Козляков В. Н. Марина Мнишек. М., 2018.

Козляков В. Н. Смутное время в России начала XVII века. М., 2021.

Курбатов О. А. Военная история русской Смуты начала XVII века. М., 2014.

Лаврентьев А. В. Царевич – царь – цесарь: Лжедмитрий I, его государственные печати, наградные знаки и медали: 1604–1606. СПб., 2001.

Леонтьев Я. В. «Ближней приятель, боярин и воевода»: М. В. Скопин-Шуйский и его армия. М., 2017.

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Годунов в кругу родни (биографические изыскания). СПб., 2022.

Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг. М., 1939.

Морохин А. В. Кузьма Минин. М., 2021.

Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584–1605 гг.). СПб., 1992.

Платонов С. Ф. Борис Годунов. М., 1999.

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве. М., 1995.

Селин А. А. Смута на северо-западе в начале XVII века: Очерки из жизни Новгородского общества. СПб., 2017.

Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1979.

Скрынников Р. Г. Россия накануне «Смутного времени». М., 1985.

Скрынников Р. Г. Самозванцы в России в начале XVII в. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1990.

Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII в. Иван Болотников. Л., 1988.

Смирнов И. И. Восстание Болотникова. 1606–1607. М., 1951.

Тюменцев И. О. Смута в России начала XVII столетия. Движение Лжедмитрия II. М., 2008.

Ульяновский В. И. «Священство» и «царство» в начале Смуты. Московские Патриархи, российские монастыри, духовенство. М.; СПб., 2021.

Ульяновский В. И. Смутное время. М., 2006.

Успенский Б. А. Царь и патриарх. Харизма власти в России: (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998.

Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005.

Хрусталёв Д. Г. Гибель царевича Дмитрия: Очерки политики и чародейства конца XVI в. СПб., 2022.

Чистов К. В. Русская народная утопия: (Генезис и функции социально-утопических легенд). СПб., 2003.

Шепелев И. С. Освободительная и классовая борьба в Русском государстве в 1608–1610 гг. Пятигорск, 1957.

Эскин Ю. М. Дмитрий Михайлович Пожарский. М., 2013.

Примечания

1

Здесь и далее термины «Россия», «Российское государство», «Московское царство» и «Московское государство» будут употребляться как синонимы – в соответствии с историографической традицией.

2

«Украинные» – от слова «украйна»; их также именовали «городами от польской украйны» или «польскими» (от слова «поле»).

3

Десятнями называли списки служилых людей, составлявшиеся для учета.

4

Острог, острожек – опорный пункт, постоянное или временное фортификационное сооружение, обнесенное частоколом из заостренных сверху бревен.

5

В источниках встречаются и другие даты начала (1585) и окончания (1593) строительства.

6

То есть царские.

7

Лорд-протектор – в Англии и Шотландии титул регента.

8

Документально известно, что Н. Чепчугов, обязанный своим возвышением родству с Щелкаловыми, в 1590–1598 годах находился в опале. Это заставляет задуматься о правдоподобности позднего летописного известия.

9

Кажется, единственные известия относятся к 1598 году: оршанский староста Сапега сообщал Х. Радзивиллу, что Годунов якобы убил царевича Дмитрия и подготовил самозванца ему в замену, а из Сибири доносили, что дворяне Быкасовы, сосланные по делу И. П. Шуйского, утверждали, что Борису «сидеть на царстве», ибо он «семена царские перевел», велел убить царевича Дмитрия и задушить царя Федора.

10

Это имя было избрано, согласно традиции, по совпадению с первой буквой мирского имени. Ирина часто произносилось и писалось как Арина. Отсюда – Александра.

11

Четверть – хлебная мера, равна 6 пудам ржи.

12

Здесь и далее события, происходившие в Речи Посполитой, датированы по новому стилю.

13

Исследование Д. А. Ляпина и А. С. Пальчиковой.

14

Впоследствии грамоты и записи о вкладах самозванца сознательно уничтожались в монастырских архивах.

15

По свидетельству И. Массы, к «расстриге» приводили красивых девиц, женщин и монахинь, что вскоре стало широко известно, равно как и его насилие над царевной Ксенией. Тот же Масса и другие авторы сообщают, что Лжедмитрий не чуждался содомии, сурово осуждавшейся в московском обществе.

16

Алебардщики – конная стража, вооруженная алебардами – рубяще-колющим оружием на длинном древке, состоящим из копья, топора с широким лезвием и крюка с другой стороны.

17

Протазан – холодное колющее оружие на длинном древке, боевая часть которого выполнена в виде широкого и плоского копья с основанием в форме полумесяца.

18

Эта рукопись XVII века принадлежала известному историку Н. М. Карамзину. Сам он называл ее «Столяров хронограф», поскольку приобрел ее у некоего столяра. Предположительно, автором хронографа был участник и современник событий арзамасский дворянин Баим Болтин.

19

Смирной Маматов позднее был приставом у Ивана Романова и едва не уморил его, но сам закончил плохо: в 1604 году во время Дагестанского похода попал в плен к персам и принял ислам, а затем был казнен русскими: его облили нефтью и сожгли.

20

Здесь и далее слова «мятеж» и «восстание» употребляются мной в качестве синонимов – как обозначение вооруженной борьбы против царской власти Василия Шуйского.

21

То есть Лжедмитрий I.

22

Впрочем, за каких-то нижегородских и арзамасских дворян вступились казаки и не дали их убить. Доброе дело оказалось вознаграждено впоследствии: дворяне отстояли этих казаков от мести воевод.

23

Его прислал из Переяславля-Рязанского П. П. Ляпунов, державшийся в ту пору стороны Болотникова. Этот человек очень многое успевал сделать.

24

То есть из Тушинского лагеря.

25

Соха – мера площади, колебавшаяся в зависимости от качества земли от 500 до 1200 четвертей земли (четверть равна примерно 0,5 гектара).

26

Выть – податная единица в составе сохи, колебавшаяся в зависимости от потенциала налогоплательщиков. Как мера площади составляла от 12 до 16 четвертей.

27

Четь (или четверть) как мера веса сыпучих тел колебалась в зависимости от сорта зерна, его состояния и региона (были свои местные вариации). Точные данные на начало XVII века не установлены, но известно, что четверть включала 6 пудов ржи и 5 пудов ржаной муки.

28

Крестьяне, занимавшиеся бортным промыслом, в XVII веке выделялись в особую категорию. Бортниками могли быть черемисы (мари), мордва, русские.

29

Монастырь был окружен мощными стенами, выстроенными в 1540–1550‐х годах. Они достигали в высоту 8–14 м, имели толщину 1 м. На стенах и 12 башнях находилось 90 пушек и многочисленные приспособления для обороны. Подходы к стенам защищали ров, рогатки и надолбы.

30

Термин «пригород» употреблялся в значении: небольшой город, подчиненный более крупному.

31

М. И. Татищев в 1604–1605 годах был посланником в Кахетии и Картли, где искал невесту для царевича Федора Годунова и жениха для царевны Ксении.

32

Нежный сын Ф. Н. Копнин был жестоким самодуром. Жители Переяславля жаловались на то, что тот хватал, мучил и грабил посадских людей и священников: «уши и носы режет и пытает, и по торгу ездя, всякие люди бьет и грабит без твоего государева указу и безвинно». Переяславцу Б. С. Лодыгину, обвиненному в измене, «своими руками обрезал нос и уши и на висилицу вешал». В таких-то службах подвизался Фетка Нефеев Копнин, переживавший за безопасность матери.

33

Ефимок – крупная серебряная монета, западноевропейский талер, от нем. Ioachimstaler, то есть талер, отчеканенный в Йоахимстале (ныне Чехия). Из-за недостатка в России драгоценных металлов ефимки широко употреблялись в русском денежном обращении и использовались в международной торговле.

34

Часы в Средневековой России считались от рассвета: первый час дня, таким образом, в августе начинался в 5 утра, четвертый в 9, а одиннадцатый – в 16.

35

Tertius gaudet – третий радующийся (лат.).

36

То есть тушинцы.

37

Этот термин, немного скомпрометированный господствовавшим в советской историографии наименованием Смуты «крестьянская война и польско-шведская интервенция в начале XVII века», тем не менее является вполне правомерным как обозначение военной агрессии одного государства на территорию другого (захватнической войны).

38

Известно, что после смерти князя М. В. Скопина-Шуйского с ним вел переговоры о низложении Шуйского П. П. Ляпунов.

39

По традиции монашеское имя обычно начиналось на ту же букву, что и мирское, поэтому Василию Шуйскому при постриге было дано имя Варлаам. Однако заговорщики не знали, что Василий было публичным именем Шуйского, а крещен он был как Потапий. В этом случае ему соответствовало бы монашеское имя, начинающееся на букву П, например Пафнутий. Заговорщики знали о двуименности царицы Марии Петровны, которую до свадьбы звали княжной Екатериной Петровной, поэтому она получила монашеское имя Елена. Но не знали про второе имя Шуйского. В результате возникла ситуация, при которой монашеское имя бывшего царя более приличествовало князю В. М. Тюфякину, чем Василию (Потапию) Шуйскому. Впрочем, мы не знаем, каким было «прямое» (крестильное) имя Тюфякина.

40

Референдарий – советник короля Речи Посполитой по делам управления Великим княжеством Литовским.

41

Разрыв с королем дорого стоил семье Ляпуновых. В королевском стане под Смоленском был повешен Захарий Ляпунов, участник «великого посольства». Известно, что буйный Захар и здесь не оставался в тени: бражничал с панами и выпрашивал земельные пожалования у короля. Возможно, это было лишь прикрытием, и он исполнял какую-то секретную миссию брата. Как бы то ни было, поляки сочли его опасным и устранили.

42

То есть в Кремль.

43

То есть в Иосифо-Волоцком монастыре.

44

Хоругвь – воинское подразделение, насчитывавшее от 100 до 500 всадников.

45

То есть не ветхие.

46

На его место поляки поставили Игнатия, которого возвратили из той же темницы. В декабре 1611 года, не дожидаясь конца польско-литовского владычества в Москве, патриарх Игнатий уехал в Речь Посполитую.

47

Это могло быть Мугреево, Нижний Ландех или Пурех.

48

Слово «дородство» употреблялось в значении «сила», «мужество», «доблесть», «могущество».

49

Гайдук – легковооруженный пехотинец.

50

То есть со свечным салом.

51

То есть более десяти.

52

Эта святыня была чудесным образом обретена в Казани в 1579 году при участии будущего патриарха Гермогена, тогда служившего священником церкви Святого Николая Чудотворца на Гостином дворе.

53

То есть после Столбовского договора 1617 года.

54

Составлена выборочно по книге П. П. Смирнова «Города Московского государства в первой половине XVII века». Т. 1. Ч. 2. Киев, 1919.

55

Окладчики – должностные лица, избранные для определения размеров налогов («окладов»).

56

Этот термин переводится на греческий язык как автократия.

Content

Сергей Шокарев
Катастрофа Московского царства

Введение

Анатомия Московского царства

Царь и великий князь, господарь всея Руси

Аристократия

Волки или овцы?

Дворяне и дети боярские

Земля и служба

«Сильные» и «бедные»

Страна рабов

«Черные» и «белые» посадские люди

Молчаливое большинство

Богомольцы

Чудеса, знамения, слухи

Декорации великой драмы

География и демография

Конец династии Рюриковичей

Наследие Ивана Грозного

Московский «мятеж» 1584 года и конец дворовой партии

Борис Годунов: путь к власти

«О земле великой печальник»

Угличская трагедия

Опустевший трон

Царь Борис Годунов

Восхождение на престол

Торжество Бориса Федоровича

«Всенародные строения»

Опала на Романовых

«Великий голод»

Самозванец

Война

Борис Годунов: итоги

Гибель Годуновых

От смуты к гражданской войне

«Царь Дмитрий Иванович»

Кровавая московская свадьба

Василий Шуйский

Странная присяга

Мертвецы

«Мужики и воры» под Москвой

Лжепетр

Тульская осада

Восстание Болотникова в истории смуты

Два царя

Загадочный самозванец

Юртовские царевичи

Поход боярина Федора Шереметева на Астрахань

Тушинский лагерь

Набег Лисовского

Разорение Замосковья

Осада Троице-Сергиева монастыря

Смута на северо-западе

Противостояние

Война и мир

Поход князя Скопина-Шуйского

Прорыв Шереметева

Конец тушинского лагеря

Пиррова победа

Осада Смоленска

Низложение Василия Шуйского

Бояре и королевич: попытка выхода из кризиса

Преодоление хаоса

Диктатура

Начало освободительного движения

Подмосковное ополчение и пожар Москвы

Гибель Прокопия Ляпунова

Пепелище

Земское движение в Нижнем Новгороде

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский

Вверх по Волге

Ярославское устроение

Бои за Москву

Год народного единства

Собор 1613 года

Казачий ставленник?

Разрешение династического кризиса

Долгое эхо смуты

Заключение

Краткая библиография

Примечания