Дмитрий Акимович Коновалов

Солотчинские были

Старинное село Солотча, теперь благоустроенный курортный поселок под Рязанью, имеет историю, уходящую в глубь веков. Оно возникло задолго до монголотатарского нашествия. Происхождение названия села не выяснено. По одному из преданий, словом «Солодча» его назвали татары, что в переводе с их языка означало — «красивое место». Согласно другой версии, название села связано с солончаковыми землями, которые будто бы имелись в данной местности.

Отдельные памятники истории и культуры Солотчи, а также ее природные условия необыкновенно притягательны и живописны.

Простенькие домики с палисадниками сбегают вниз длинной улицей, от которой ветвятся улочки и переулки. В сосновом лесу — туристская база, санатории, пионерские лагеря. И недалеко — монастырь с мощными кирпичными стенами, куполами и колокольнями, плывущими в небе. А вокруг — лес и лес. Сосновый. Благоуханный. В лесу под кручей журчит речушка Солотча, сверкает широкое лоно старицы. Дальше, за старицей, вольно раскинулись заливные луга.

Этот живописный уголок Рязанщины с давних пор привлекал внимание людей. Недаром именно в Солотче основал монастырь великий князь Олег Иванович. Позже Солотча стала (да и остается) местом работы и отдыха художников и писателей. Испытываешь волнение при мысли, что по этой земле ходили И. П. Пожалостин, А. Е. Архипов, С. А. Есенин, А. П. Гайдар, К. Г. Паустовский… В Солотче родились и выросли художник Н. В. Шумов, герой Октября П. И. Курков, талантливый военачальник П. И. Кокорев.

Между тем мало кто из посещающих Солотчу знает историю Солотчинского монастыря, неизвестны многим дома, в которых останавливались художник А. Е. Архипов и поэт Сергей Есенин. Оставалась нераскрытой и история дома И. П. Пожалостина. Именем П. И. Куркова названа одна из улиц Солотчи, но, оказывается, сохранился дом, в котором он родился, школа, где он учился, живы люди, которые хорошо его помнят.

Обо всех этих интересных памятных местах Солотчи, о ее прошлом и настоящем рассказано в этой книге.

Древняя обитель

Всю старину мы должны тщательно охранять не только как памятники искусства — это само собой, — но и как памятники быта и жизни древних времен.

Сюда должны приходить экскурсии, здесь должны быть развернуты музеи, здесь должны даваться подробные исторические объяснения посетителям…

В. И. Ленин

лучилось однажды великому князю Олегу Рязанскому вместе с супругой Евфросиньей в сопровождении дружины остановиться на крутом берегу реки Оки при впадении в нее речки Солотчи.

Кругом точно дремал глухой, могучий лес. Вековые сосны устремлялись в небо. С крутого берега перед Олегом Ивановичем открылся простор заливных лугов, засверкали озера.

Олег был очарован и покорен богатством и красотой природы. Там же встретились ему два монаха-отшельника, назвавшие себя Василием и Евфимием, жившие в ветхой деревянной обители. По преданию, «усладившись духовною беседою с ними и притом пленившись красотой местоположения», Олег и решил основать Солотчинский мужской монастырь.

Было это в 1390 году. Началось сооружение монастырских строений.

Вид на Рождественский собор через ворота Солотчинского монастыря.

На обрывистом берегу реки, где смыкался водный путь по Оке и раскинулась дорога из Владимира в Рязань, все выше и выше поднимался белокаменный шатровый храм, а вокруг него возводились бревенчатые стены и деревянные башни. С построением храма Олег и сам принял звание инока и часто уединялся в тихой обители, «стараясь пещись о душе своей». Но государственных дел он не оставлял и до конца своих дней не снимал стальную кольчугу. Умер он в 1402 году, а через три года скончалась и его супруга. Оба они были погребены в одной гробнице, установленной в Покровской церкви, что стояла на краю обрыва и отражалась в воде.

Монастырь, щедро наделенный Олегом вотчинами и угодьями, богател. Обитель, состоявшая из четырех-пяти десятков братии, владела тысячами десятин пахотной земли, лесными и сенокосными угодьями. Тысячи крестьян находились в полном распоряжении настоятелей и соборных старцев. Крестьяне облагались налогами и всякими поборами — «в иной год больше, а в иной меньше», то есть по усмотрению монастырских властей. Мужчины и женщины вотчинных селений привлекались к различным трудовым повинностям. По просьбе и требованию высшего духовного начальства так называемые «трудники» посылались на работу в Рязань и в Москву…

Огромные ворота монастыря как бы заглатывали подводы с хлебом, свининой, говядиной и бараниной, с птицей, рыбой, крупами, овощами. Любила братия также грибы, ягоды, орехи, а особенно мед.

Босые и загорелые женщины, девочки и мальчики шли в монастырь с лукошками, наполненными грибами и ягодами. Принимал дары природы (а это был налог с населения Солотчи) благообразный старец в окружении помощников.

Старец держал в руке монету, которой определял размер грибов.

— А что ты, чадо, принес? — сказал он грозно пареньку в холщовой рубахе. — Велено рыжики собирать не больше ефимка, а у тебя?

Паренек переминался, чесал затылок.

— Ну?

— Подитко, набери маленьких, — проговорил он, нахмурясь.

— С кем говоришь! Непослушник! Метлой его!

По указу «Московского и всея России и всех северных стран патриарха» (1696 год) духовенство объявляло прихожанам во всеуслышание:

«Велено поститься братьям и монастырским служкам и… крестьянам мужеска пола и женска от семи лет и осьми, чтоб постились и причащались на первой неделе и на страстной неделе; а буде кто ослушник и безстрашник и непокорник… явится… и на таковых велено пени тяжкие править и смирять жестоким наказанием, и от церкви отлучать, и в домы их священникам ни с какими потребами не входить, а есть ли кто из таковых безстрашников умрет, и над ним не велено по христиански погребать и отпевать… а закапывать их в болота, яко иноверных телеса…»

Как исполняли посты сами монахи — трудно сказать, но они жестоко секли крестьян, мужчин и женщин, молодых и старых, за несоблюдение заповедей церкви и даже за участие в народных гуляньях. Проявившие непокорность крестьяне направлялись в монастырь для содержания под караулом с целью «обуздания» и «смирения».

В монастыре ведали судом над духовными лицами и крестьянами архимандрит, казначей и судебный старец. Как правило, допрос производился «под пристрастием» (то есть с применением плетей и розог) в казенной келье.

И все же более всех сословий страдал простой народ. Жалеть его было некому, и жаловаться некуда. Не крестьянин, а братия имела своих заступников в Рязани и в Москве, куда посылались «в почесть» дары природы в виде разнообразных продуктов.

…Нередко архимандрит и его приближенные на горячих лошадях, как птицы, вылетали из своего богоспасаемого гнезда. В каретах и на дрожках, сопровождаемые служками и прочей дворовой челядью, они мчались в какое-нибудь вотчинное селение.

При виде духовных лиц в рясах и подрясниках мужик вздрагивал и пытался куда-нибудь скрыться. Страх этот был вполне закономерен: монастырская братия ехала отдыхать и веселиться, значит, подавай всякое угощенье, а для «смирения» непокорных крестьян привозились цепи и колодки.

Обыкновенно архимандрит с поваром и служками останавливался в лучшем доме монастырского села. Немедленно вызывал старосту. Тот робко переступал порог, кланялся и, осененный крестом, получал приказание:

— Присылай нам тушу свиную, да зад говядины, да десяток ососов (полугодовые поросята. — Д. К.), да два гнезда тетеревей.

Староста пятился и торопился к народу. Собиралась мирская сходка, и духовные особы обеспечивались всем, чего требовали. Ослушаться было опасно.

Западная часть здания трапезной.

Начиналась хмельная жизнь братии в шумных оргиях.

Изумляет непомерная жадность святых отцов. Мало того, что с крестьян собирались налоги, всякие «почестные», взимались деньги (пени) за брань и бесчестье, за самовольство и ложное челобитье, за ослушание и противление монастырским властям. Братия во главе с настоятелями не гнушалась воровством и разбоем в самом монастыре и за его стенами.

Как-то настоятель Сергиева монастыря отправил в Рязань за хлебом чернеца Колемина со служками Нечайкой да Ивашкой. Ехали они на трех подводах и остановились заночевать в Солотчинском монастыре. Ранее келарь этого монастыря Семион обещал настоятелю Сергиева монастыря оказать содействие в покупке хлеба. Колемина с товарищами приняли хорошо: напоили, накормили и под ласковые речи спать уложили. А среди ночи архимандрит Макарий с братией навалился на путников и ограбил их начисто. Потерпевшие попробовали сопротивляться, но получили такую взбучку, что лишь с плачем умоляли вернуть деньги.

— Знать не знаем, — ответил отец Макарий, — пьяны вы были, в пути вас ограбили, а святая обитель приютила на ночлег.

— Как же так! — возмутился Колемин. — Вместе с другими и ты, отец Макарий, грабил меня, слышал я голос твой хриплый…

— Богохульник! Не оскверняй обители! Вон! — и, следуя направлению перста архимандрита, монахи дружно выбили теперь уже ненужных гостей за ворота монастыря.

Чернец Колемин написал слезную жалобу царю Михаилу Федоровичу:

«…И как я в Солотчинский монастырь приехал и архимандрит Макарей с слугами и с служебники меня и служек Нечайка да Ивашка били и грабили и грабежом взяли монастырских денег сто рублев да лошадь с санми… да служних двое лошадей… И всего, государь, грабежом взяли монастырских и моих и с слуг денег и платья на 100, на 80 и 6 рублей с полтиною.

Вели, государь, мое челобитье и явку записать. Царь, государь, смилуйся».

Отметка на челобитной свидетельствует, что просимая явка была дана, но чем закончилось дело — неизвестно.

Жила братия очень недружно, если не сказать злобно и гадко. Монахи частенько «били челом» святейшим патриархам, описывая жестокость, «роскошь и сребролюбие» неугодных им настоятелей, просили отрешения их от должности.

В ответ на жалобы архимандриты жестоко секли монахов (телесные наказания в монастырях Рязанской епархии были запрещены в конце XVIII века), ограничивали их потребности в самом необходимом. Были случаи, когда монахи покушались на убийство своих настоятелей, буйствовали и т. д. Монаха Иова судил монастырский братский собор (1722 г.) «за неистовое и непорядочное его житие».

А вот челобитная крестьянина села Аграфенина Пустынь Иванова на монахов Никиту и Лаврентия в том, что они, отпев молебен в полном облачении, били его до крови и грозят в будущем тем же.

Другой крестьянин жаловался на монаха Касьяна, который «с женкой Феколкой Гурьевой в незаконном сожитии живет».

Солотчинский монастырь не был участником каких-либо значительных исторических событий и свидетелем общественных потрясений. Над ним не свистели татарские горящие стрелы, с его стен ни разу не ухнула пушка, не пальнуло кремневое ружье. Крестьянская война под предводительством Степана Разина прошла стороной, не задев монастырь. Братия в трепете отсиделась в кельях, а волнения крестьян улеглись на целое столетие.

Но жить становилось опасно: войны, восстания — того и гляди мужик подденет на вилы.

Шел 1688 год. Начиналась бурная петровская эпоха. Новый настоятель архимандрит Игнатий осмотрел монастырские строения и нахмурился: здания и окружавшие монастырь бревенчатые стены и башни пришли в ветхость. В таком монастыре в случае крестьянских волнений покоя не будет. Надо строить каменные стены с бойницами и ходом поверху, новые монастырские здания и хозяйственные сооружения. Тогда монастырь станет неприступной крепостью.

Таков был план Игнатия.

«Бьют челом богомольцы твои… архимандрит Игнатий з братьею, — писал он великой княжне Софье Алексеевне. — Строения монастыря оветшали и развалились, потому ж и разное облачение за древностью многих лет истлело… Иконы позолотить… за монастырской скудостью нечем. Государыня, смилуйся, пожалуй…»

Какова же была эта «монастырская скудость»?

Под властью Солотчинского монастыря в то время находилось более 40 сел и деревень, свыше 12 тысяч десятин луговой и пахотной земли, 35 тысяч десятин леса, рыбные ловли и другие угодья. Монастырь имел в двух своих садах 6 тысяч ульев, на скотных дворах — до 80 голов рогатого скота, множество овец и свиней. Кроме того, немало скота содержалось в других монастырских дворах — в Новоселках, Бильдине, Преображенском, Архангельском, Романове.

По решению «братского совета» крестьяне, кроме денежного оброка, ежегодно поставляли монастырю все, что имелось в их хозяйствах: мясо, домашнюю птицу, яйца (от 6 до 8 тысяч), масло коровье (до 17 пудов), грибы разные (до 40 пудов), шерсть (от 8 до 16 пудов), дрова (не менее 84 саженей), лучину (до 60 возов), телеги, сани, хомуты, веревки…

Надвратная церковь.

К праздникам с крестьян собирали так называемое «праздничное», исчислявшееся, например, такими внушительными цифрами: туш говяжьих — 22, поросят — 44, баранов — 39, яиц — 2200, гусей — 33, уток — 11, кур — 34, меду — 140 пудов. И все это шло на 50 человек братии, которых в монастыре обслуживали до 40 слуг и мастеровых, проживавших на годовом жалованье в основном в Солотче! В селах и деревнях монастырь имел своих приказчиков и целовальников, собиравших подати и выполнявших также судебно-полицейские функции, а в Рязани и Москве — чиновников по судебным делам.

Куда же девалась такая прорва всякой снеди? Конечно, монахи ели и пили всласть, но запасов было с избытком и часть их отправляли «в почесть» — в подарок высокопоставленным лицам, от которых зависело решение всяких просьб и тяжб.

«При архимандрите Игнатии, — повествует дореволюционный историк, — были вырыты два пруда близ монастыря под горою, и рыбу в них сажали для сбережения… Из сих прудов в потребное время живую рыбу развозили и в Рязань и в Москву к разным лицам, и духовным и светским…»

Конечно, для выполнения невиданного ранее в монастыре строительства требовались громадные средства, и Игнатий добывал их правдами и неправдами.

Для возведения новых стен и зданий были приглашены наиболее прославленные зодчие того времени, результатом труда которых мы любуемся и поныне. Хотя имена строителей не сохранились, но не лишено оснований предположение, что одним из них был зодчий из крепостных крестьян Яков Бухвостов, который по мастерству почти не имел себе равных на Руси. Именно приемам его работы соответствуют трапезная и надвратная церковь монастыря.

Строительству предшествовало торжественное богослужение. После молебна настоятель сделал братии внушение:

— Праздно шатается который — того на работу черную и каменную определять. А кто дерзнет возмутить покой и разладить порядок — наказан будет плетьми и батогами нещадно. Против злодеев всяких и вероотступников цепи железные есть и палата холодная. Аминь!

И потянулись в монастырь подводы с кирпичом, известью, с дубовыми широченными досками. А у монастырской пристани, там, где с крутого берега отражалась в воде древняя Покровская церковь, разгружались струги, груженные строительным материалом и разным товаром.

Монастырский стряпчий Желябовский метался по всей Москве, разыскивая для трапезной изразцы с херувимами «самого доброго чистого мастерства». Нашел, купил «с великою упросою», погрузил на струг и послал отчет своему архимандриту.

В селе Дединове, на Оке, под началом Никиты Шустова резчики вытачивали из белого камня карнизы и капители. В селе Белынич Зарайского уезда заготовлялась известь, а в соседнем с монастырем селе Новоселки делался кирпич.

Монастырь загудел, зазвенел от множества голосов и переклички топоров. К работам были привлечены и мужчины и женщины — «трудники» из вотчинных селений. Много сотен молодых и пожилых крестьян — чернорабочие, каменщики, плотники, кузнецы, паяльщики, позолотчики, иконописцы — работали изо дня в день с рассвета дотемна.

В отличие от предшественников новый настоятель был чужд потехе и разгулу. Он весь отдался строительству, а это не нравилось монахам, сластолюбивым и ленивым. До Игнатия (да и после него) настоятели хапали и воровали, чтобы пожить всласть (богатства монастыря ни за кем не закреплялись и по наследству не передавались, и каждый настоятель торопился насладиться вольготной жизнью).

Игнатий же решил насладиться тем величием, которое грезилось ему с возведением монастырских построек. Он никого не жалел в работе, со всеми был строг до жестокости. Игнатий сам вникал во все дела, везде успевал, требовал, взыскивал и наказывал. Власть его была почти безгранична.

Так, разобрал он дело о пропаже быка у попа Петра из села Романова и, заподозрив в хищении крестьян Мишку и Елисейку Григорьевых, Тимошку Ульянова и Алферку Яковлева, приговорил: «Смирить, водя по селу; бить кнутом, снем рубашки». Затем вызвал приказчика Сергея Перфильева и приказал:

— Допросить их с пристрастием, снем рубашки и привязав к саням: не виновны ли они же в покраже леса и скотины монастырской?

Тщательно оберегал настоятель обычаи и нравы в монастырских селениях. Без его дозволения никто не смел выдавать своих дочерей замуж: ведь за это платились «выводные», а с женившихся взимались «почестные» — до трех рублей (деньги по тому времени большие).

Крестьянин села Григорьевского (теперь Московской области) Михайло Беспалый воспротивился архимандритскому указу выдать дочь за крестьянина Афанасьева и был посажен в монастырскую холодную палату под караул. Жена его тайком выдала дочь замуж «по любовному сватовству». Когда монастырские слуги явились взять дочь Михайлы, его брат и сын оказали сопротивление — выгнали непрошеных гостей. Неповиновение крестьян не осталось без последствий. Учинив соответствующий допрос, Игнатий определил меру наказания: «Брата и сына мишкиных смирить плетьми, снем рубашки на всходе» (то есть на сходе, при народе).

Дьяк в школе. С картины художника А. П. Рябушкина.

Однажды поселковый монах из Григорьевского донес архимандриту о «бесчинии» крестьян:

— Молодые женки и девки, государь, на сырной неделе дозволяли разные игрища и катание по снегу.

— Ты отвращал их от богомерзкой потехи?

— Отвращал, владыко, не единожды.

— И как они?

— Смеялись! Потом я, грешный, зрел их хребтами вихляние и ногами скакание.

Приказ был суров:

— По учинении исследования наказать плетьми нещадно тех женок и девок за участие в бесовских игрищах, высечь также их отцов, матерей, мужей и братьев за дозволение ходить на такие игрища.

Монах, сельский целовальник и стряпчий усердно пересекли всех «виновных в бесчинии» крестьян — от молодых до стариков и старух.

В результате постоянных и непосильных поборов крестьяне были доведены до ужасающей бедности, многие нищенствовали.

Не забыл Игнатий и о просвещении народа. В одной из келий монастыря дьячок Степан Симонов обучал грамоте крестьянских ребят: Илюшку, Матюшку, Никитку и Фотьку, «держа их под крепким началом».

Урок начинался с целованья азбуки. Лохматые, оборванные и босые мальчишки со страхом взирали на своего учителя в долгополом одеянии. Ученик водил по строкам книги указкой (остроганной лучиной) и с замиранием сердца слышал грозный голос:

— Читай: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть… ижица…

Ученики в течение недель и даже месяцев с трудом одолевали алфавит и склады, наконец читали целые слова по псалтырю: «Царю небесный… Святый боже; пресвятая троица… приидите поклонимся…» Не понимая слов, они зубрили, зубрили, зубрили…

Потом учеников мучили «зады» — постоянное повторение и перечитывание непонятных текстов часослова и псалтыря от одной крышки до другой (от доски до доски — крышки церковных книг были из досок).

Не подготовившие урок являлись на ученье и подставляли учителю руки для битья по ним деревянной лопаткой, которая на духовном языке называлась «паля». Нередко эта «паля» гуляла не только по рукам, но и по головам непонятливых учеников.

Плеть и пук свежих розог всегда красовались на стене на самом видном месте.

Во время экзекуции один из учеников громко читал заповедь божию: «Помни день субботний еже святити его…»

Под слова этой заповеди сыпались удары…

За два года ученики затвердили по половине псалтыря и «Деяния апостолов». Учитель, считая курс науки оконченным, писал архимандриту: «…За ученье я с них ничего не имывал… А я ныне платьишком ободрался верхним и исподним, а взять мне, государь, негде и не чаю отонде приобрести, кроме… тебя, государя отца архимандрита Игнатия. Государь, смилуйся, пожалуй…»

На обороте челобитной Игнатий сделал распоряжение казначею иеромонаху Герасиму: «По сей челобитной выдать ему, дьяку Стеньке… полтину».

А всяких челобитных было много. Каменщик Осип Яковлев, работавший на каменном деле, «многое время на рези», просил увеличения жалованья: «…Самому тебе, государь, работишка моя вестима… Умиловистись, государь отче архимандрит Игнатий… деньги мне прибавь… чтобы мне, сироте, перед своею братьею изобиды против моего мастерства не было. Государь, смилуйся!»

Игнатий написал на челобитной: «Будет прибавок, как на лето станет делать каменные капители… А ныне выдать ему, Оське, ржи четверть… невзачет».

В подобных жалобах — имена мастеров, боль, стоны… А какие унизительные прозвища в челобитных: Стенька, Харитошка, Маркелка, Федька, Оська… Так власть имущие называли взрослых людей из народа, чтобы подчеркнуть их низкое происхождение. Но не только простые люди подвергались тогда унижению и жестоким наказаниям. Законы того времени, ограждавшие деспотический строй, были вообще суровы и бесчеловечны.

Святая обитель была одновременно и тюрьмой. Сюда, в Солотчинский монастырь, по распоряжению рязанского митрополита присылали опасных по тому времени преступников. Одних держали под караулом в холодной палате в кандалах и цепью на шее, других в цепях выводили на работу.

Еретики и раскольники подвергались более жестокому наказанию. По указу митрополита их, скованных и под охраной, отправляли в земляную тюрьму соседнего Богословского монастыря (до настоящего времени сохранились входы и подземные камеры, куда опускали узников на кучу соломы к мышам и крысам). Эта участь постигла, например, старца Солотчинского монастыря Боголепа, домового подьяка Ефима Полтева, а вскоре (1699 г.) и еще 10 раскольников.

…Успешное строительство радовало архимандрита. Прямо на глазах росла мощная восточная стена с тремя рядами бойниц и настенным ходом. Новые «святые ворота» с надвратной церковью превратились в украшение монастыря. Здание трапезной по величине и красоте едва ли не превосходило столичные постройки. Много было помещений в трапезной: две большие палаты, комната для отдыха, кухня с котлом в шесть ушатов (18 ведер), пивоварня с котлом в тридцать ушатов (90 ведер), подклети, погреба, чердачные жилые помещения, гульбище наверху и тюремные камеры внизу.

В таком монастыре можно было выдержать длительную осаду врага или восставших крестьян: стены крепкие, а погреба, ледники и кладовые вмещали великое множество всякого «харча».

Любил Игнатий «благолепие» церковного богослужения, потому и накупил в Москве более чем на 300 рублей бархата, атласа, шелков, серебряных и золотых кружев, жемчуга и драгоценных каменьев. Для братии была пошита новая одежда, в том числе расшитые пояса, камилавки, клобуки. Не забыл настоятель и себя: одна его шапка обошлась в 39 рублей, не говоря уже о сверкавших золотом и жемчугом рясе и подряснике.

Теперь только бы восседать в золоченых креслах да гостей принимать, но не понял Игнатий начавшихся преобразований Петра I, а это и привело к крушению всех его надежд.

Как известно, Петр I встретил со стороны монастырей упорное противодействие своим реформам, поэтому и издал ряд указов, которые резко ограничивали права монастырей. Царь говорил, что «монахи поядают чужие труды» и распространяют «ереси и суеверия». Он повелел не строить новых монастырей без его разрешения, распорядился помещать в монастыри инвалидов, нищих и калек.

Энергичный в делах, но жестокий и упрямый Игнатий своим ослушанием вызвал гнев Петра I и в 1697 году неожиданно был переведен в Тамбов, а через два года «за сопротивление указам о пожертвованиях с церквей на пользу отечества» по требованию царя лишен сана и сослан в заточение в Соловецкий монастырь. Там он был заключен в так называемый «каменный мешок» «до кончины живота своего».

Время было тогда мятежное и бурное. Утверждение власти молодого царя-преобразователя сопровождалось восстанием стрельцов и кознями бояр. Но Петр I решительно шел вперед.

В 1698 году в Солотчинскую обитель была доставлена под конвоем группа участников стрелецкого восстания. Монахи с ненавистью, как на еретиков, смотрели на поротых розгами и батогами измученных и понурых стрельцов-каторжников. После недолгой остановки крамольников выпроводили к месту назначения — на корабельные верфи в Воронеж.

После Игнатия в должности настоятелей Солотчинского монастыря часто сменяли друг друга мелкие и ничтожные личности.

Так, архимандрит Сергий (1702–1710 гг.) был удален от должности «за нерадение к обители»; архимандрит Исаакий (1713–1722 гг.) лишился места за поножовщину, которая возникла из-за его «привязчивого характера»; архимандрит Аркадий — за разбой.

При Феодосии (1764–1772 гг.) обвалился берег, на котором стоял монастырь, а вместе с ним рухнула в реку древняя Покровская церковь. Берег этот давно подтачивала вода,4 но монахи не сделали ровно ничего для его укрепления. За несколько дней до катастрофы они перенесли прах Олега и Евфросиньи из Покровской церкви в Рождественский собор, а затем благоговейно внимали грохоту обвала и молитвенно созерцали падение церкви.

…Отсиделись монахи в своем каменном гнезде и во время крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева.

…Разразилась война 1812 года. Простой народ, поняв опасность иноземного порабощения, жертвовал последнее на защиту отечества. В ноябре того же года архимандрит Иероним сделал запись в приходо-расходной книге: «Пожертвовано на ополчение противу неприятеля 100 рублей», да и отослал их в Рязанскую духовную консисторию— вот и весь его «патриотический» подвиг. Зато после разгрома Наполеона тот же Иероним на радости (он тоже «пахал») приобрел себе шапку за 200 рублей.

Архимандриты и казначеи успешно и беспрепятственно расхищали богатство монастыря. Архимандрит Евтихион (1837–1841 гг.), обойдя начальство, сумел даже продать замечательную по архитектуре древнюю монастырскую церковь, построенную в первой половине XV века внуком Олега, князем Иваном Федоровичем. Из кирпича этой церкви, купленной жителями Солотчи, была сооружена в 1843 году солотчинская Казанская церковь.

В первой половине XIX века в недрах феодальной России уже давал ростки капитализм, втягивая в свою орбиту даже монастыри. Братия начинает сдавать землю в аренду помещикам, расширяет торговлю хлебом, лесом, сеном. Отмена крепостного права также не могла не сказаться на ведении монастырского хозяйства.

Не стало крепостных, появились наемные рабочие, а архимандрит имел их в достатке для обслуживания большого монастырского хозяйства. Жили они в отдельном флигеле рядом с монастырской гостиницей. Хлебопашество, животноводство, огородничество, пчеловодство, лесное хозяйство и рыбные угодья — все давало доход.

В невиданных ранее масштабах сдавались в аренду монастырские поля и луга (в Рязанском, Сапожковском, Михайловском, Спасском уездах).

«В пользу монастыря и частью в пользу настоятеля с братией», сообщается в одном из документов, было приобретено билетов разных кредитных учреждений на приличную сумму — 32 591 рубль. Это ли не хватка капиталиста, имеющего прямую цель — стричь купоны!

В 1917 году, в последнем году существования монастыря, кредитных билетов имелось на сумму 50 253 рубля, значительно расширились торговые отношения обители. Как явствует из деловых записей архимандрита Иоанникия, за один 1917 год монастырем было закуплено в разных местах (в основном в Ряжске) более 500 пудов ржи, 240 пудов капусты. Не хватало продовольствия менее чем для двух десятков монахов? Едва ли. Скорее всего, монахи спекулировали продовольствием.

Монастырь имел семь ледников, из них пять — при дачах, а дачи сдавались в аренду.

Не надеясь на бога (сколько раз подводил!), Иоанникий теперь уже страховал строения, также иное имущество и непременно сено: загорится от грозы или подпалит мужик, пусть возмещает убытки «Русское страховое общество».

При таком богатстве монастырь так «содействовал» делу народного просвещения: за весь 1917 год им было выделено на содержание церковноприходских школ 25 рублей. Отвалили сумму, что и говорить! На врачевание раненых и больных воинов отпускалось ежемесячно по 15 рублей!

Вот и все благотворительные дела, в то время как источники доходов трудно даже перечислить. Богомольцы, например, опускали монеты в так называемые часовенные кружки, в свечные и прикладные, жертвовали деньги (иногда в значительных суммах) «доброхотные датели». Но их становилось все меньше, медно-серебряный дождь ослабевал.

Чтобы несколько выправить положение в этом отношении (не хотелось расставаться с даровыми деньгами), архимандрит применил оригинальный способ выпрашивания денег у верующих. С наружной стороны монастыря, напротив проезжей дороги, в нише стены сидел монах, грузный и долгоносый. Рядом с ним висела железная кружка величиной чуть ли не с ведро, закрытая замком. Монах следил за появившимся прохожим и, если тот намеревался пройти мимо, звонил в колокольчик. Не всегда, но помогало: прохожий возвращался к нише и, смущаясь, опускал в кружку монету.

С прибытием в Солотчу дачного поезда из Рязани монах трусил на станцию, где также собирал подаяние и даже обходил с кружкой вагоны.

Уповая на невежество богомольцев, Иоанникий извлекал доходы даже… из Олеговой кольчуги!

…Двое монахов, обещая исцеление страждущим, напяливали кольчугу князя Олега Рязанского на больных и увечных, чаще на старух. Звенела кольчуга, звенели деньги.

Монастыри, как и капитализм в России, доживали последние дни. Приближалась очистительная гроза — социалистическая революция. Сильный вихрь Великого Октября сдунул братию с насиженного места. Солотчинский монастырь опустел. Кончилась эра порабощения чужого труда, бесчеловечной эксплуатации и угнетения народа. Но монастырь — прекрасное архитектурное сооружение — остался и напоминает потомкам о таланте русских людей.

Первое, что останавливает взгляд, это высокие и мощные, как скалы, нависающие монастырские стены с башнями, бойницами и настенным ходом, изящная надвратная церковь, роскошная трапезная и пятиглавый собор.

В конце XVII века русская культура и искусство становились все более мирскими, а это расшатывало авторитет церкви. Потому-то стали усложняться архитектурные формы церковных сооружений, создававшие впечатление пышности и праздничности: надо было подчеркнуть могущество пока еще всесильной церкви. По заказу «святых отцов» зодчие возводили величественные и просторные постройки. Многокрасочные фасады удачно сочетались с многоцветными внутренними росписями, выполненными иконописцами из народа.

Здания связаны с природой раскидными лестницами, переходами, «галдареями».

За удивительно короткий срок — в течение одного года (1689 г.) было построено монументальное здание трапезной с церковью во имя Святого Духа, примыкающие к ней палаты и помещения хозяйственного назначения.

Резные украшения трапезной.

Трапезная, превосходящая по масштабу прочие монастырские сооружения, занимает главенствующее положение и привлекает к себе внимание. Широкие окна южного фасада, куда подходит дорога из Рязани, окаймлены крупными наличниками, видными со значительного расстояния. Красивые детали наличников из белого камня подчеркнуты квадратными разноцветными изразцами с изображением херувимов и придают зданию исключительную нарядность. Все пять окон просторного бесстолпного зала трапезной, обрамленные изразцовыми вставками в простенках, образуют единую целостную художественную композицию. Украшения здания трапезной оттеняют красоту каждой отдельной его части. Привлекает внимание тонкая, почти кружевная резьба каменных деталей сооружения.

Надвратный храм монастыря также построен с учетом обозрения его со всех сторон. С восточной стороны вертикальный объем храма и однопролетные ворота составляют единое целое. Ворота мощным выступом выдвинуты вперед, как бы готовые к торжественной встрече гостей. Между тем с помощью пучков колонн на углах, висячей гирьки в арке въезда и окон алтаря, лишенных наличников, они в то же время органично увязаны с крепостными стенами.

Западный фасад надвратного храма, обращенный внутрь монастырского двора, вместо однопролетных ворот имеет трехпролетную арочную часть, в которой боковые арочные проходы ведут к расположенным по сторонам ворот помещениям (караульням). Эта часть здания характерна спокойным соотношением частей и изяществом декоративных деталей. Алтарь надвратной церкви имеет выступ, создающий эффектную ступенчатость храма. Основной восьмерик храма с пышными наличниками окон особенно декоративен. Окна украшены многоцветными рельефными фигурами апостолов, которые, как и изразцы с херувимами, делал «дворцовых ценинных дел мастер» Степан Иванов Полубес.

Надвратное сооружение и трапезная, оригинальные по замыслу и совершенные по выполнению, являются замечательными памятниками архитектуры.

До 1691 года в центре монастыря стоял древний собор. Он был заменен пятиглавым, ныне существующим. Выстроенный неизвестным зодчим в духе русской архитектуры середины XVII века, этот храм гармонично вписывается в ансамбль монастыря. Вероятно, этим же зодчим были построены направо от собора интересные по выполнению кельи и дом настоятеля.

Восточная часть монастырской стены. Конец XVII века.

Впечатляющая архитектура зданий Солотчинского монастыря проста на взгляд и сложна для изучения. Тайны мастерства замечательных зодчих еще не раскрыты.

Вместе с зодчими работали и резчики, позолотчики, плотники, а внутри помещения расписывались иконописцами.

С давних времен в Солотчинском монастыре готовились свои иконописцы, но сведения о художественной мастерской монастыря относятся к XVII веку.

Рязанские иконописцы издавна славились своим искусством, но их имена, за редким исключением, остались неизвестными. Следуя узаконениям церкви, мастера не делали своих подписей на иконах, это считалось греховным, кощунственным. Иконы, вышедшие из неведомых рук, расходились по всей стране и даже за ее пределами, так что и сейчас в разных уголках земли можно встретить русские иконы.

В середине XIX века в Солотче выдвигаются иконописцы Люхины, о которых с большим уважением писал в своей автобиографии академик И. П. Пожалостин. В иконописной мастерской, где они обучались, в то время уже были мастера с иконописными и живописными приемами. И если Матвей Климович Люхин был иконописец, то его внук Матвей Иванович — живописец. Постепенно, к концу XIX века, образуются целые «гнезда» потомственных иконописцев — Люхины, Жуковы, Поповы, Коровины, все жители Солотчи.

Н. В. Шумов.

В иконописной мастерской Солотчинского монастыря получил первоначальное образование художник Николай Васильевич Шумов. Родился он в Солотче в 1827 году в крестьянской семье. Определенный в иконописную мастерскую, он скоро обнаружил большие способности в рисовании и живописи, чем вызвал уважение обучавших его мастеров. При их содействии увлеченный искусством ученик побывал в Москве в наиболее известной мастерской художника Мягкова, а затем в 1850 году выдержал экзамен в Императорскую академию художеств. Пособий в академии тогда не было, и Шумов часто жил на хлебе и воде. Учился он у профессора А. Т. Маркова и достиг значительных успехов в живописи, и Марков ходатайствовал о присуждении ему золотой медали за портрет старухи, написанный с большой психологической выразительностью.

Окрестности Солотчи.

В 1853 году Шумов получил звание свободного художника, а через четыре года он переселился жить в Рязань. Здесь Шумов приобрел усадьбу напротив духовной семинарии (теперь улица Каляева) и открыл иконописную мастерскую. У Шумова стали учиться многие солотчане, которые через шесть-семь лет обучения получали звание мастера. У него обучалось до 70 живописцев, резчиков, позолотчиков, маляров и столяров. Шумовская мастерская приобрела огромную популярность и значительно пошатнула авторитет иконописной мастерской Солотчннского монастыря. Она стала снабжать иконами, по словам его биографа, «едва ли не весь мир православный, включительно до града Иерусалима и святой горы Афонской».

Уменье Шумова наладить работу, такт в обращении с людьми привели к тому, что заказам «отбоя не было». Но трудолюбивый, аккуратный, добрый ко всем и доверчивый до наивности Николай Васильевич не нажил капитала, хотя мог бы его иметь. Его постоянно обманывали и обсчитывали заказчики. Он умер в 1905 году, почти не оставив средств своей большой семье.

Похоронен Н. В. Шумов в Рязани, на Лазаревском кладбище.

Николай Васильевич Шумов — один из немногих талантливых мастеров, жизнь которого связана с монастырем и довольно хорошо известна. А безвестные зодчие, художники, резчики, позолотчики, плотники — все эти Харитошки, Маркелки, Оськи и Федьки — как не помянуть их добрым словом! Это они, люди из народа, умножали красоту нашей земли, творя «как мера и красота скажет».

Мы не можем забыть, что монастырь эксплуатировал крестьян из десятилетия в десятилетие, из века в век.

Но мы не можем также не гордиться талантом и умением наших славных предков, оставивших нам в наследство это архитектурное сооружение, выполненное с высоким совершенством.

В родной стихии

монографии О. А. Живовой «Абрам Ефимович Архипов», изданной в 1959 году, мое внимание привлекли следующие строки: «С верным ощущением яркости света и солнца написан… «Дворик», один из характерных пейзажей, в котором изображен двор и дом в деревне Солотча Рязанской губернии, где летом жил Архипов во второй половине 20-х годов».

Прославленный живописец, уроженец нашего края, жил в Солотче? Что еще, кроме этих скупых строк, можно узнать о жизни и работе Архипова в Солотче? В библиотеках и архиве Рязани я не нашел об этом ровно ничего и решил поехать в Москву к О. А. Живовой.

Олимпиада Алексеевна не знала, что, кроме «Дворика», написал Архипов в Солотче, и посоветовала найти проживающую в Рязанской области племянницу Абрама Ефимовича, Клавдию Васильевну Брякову.

Я вернулся в Рязань и вскоре отправился в село Екшур Клепиковского района, где и встретился с Клавдией Васильевной, пенсионеркой, в прошлом учительницей немецкого языка. В ее гостеприимном доме я почти весь день слушал рассказы об Архипове. Клавдия Васильевна около года жила у него на квартире в Москве, а с ее отцом, Василием Федоровичем Пыриковым, Абрам Ефимович был особенно дружен…

На другой день вместе с Клавдией Васильевной я побывал на родине Архипова — в селе Егорове, где встречался с жителями села, знавшими художника.

Мне стало известно, что Архипов бывал в Солотче вместе со своим учеником художником Михаилом Герасимовичем Кирсановым, тоже рязанцем. Вскоре от сына Кирсанова, Владимира Михайловича, и сестры художника, Прасковьи Герасимовны, я получил интересующие меня сведения.

В Рязани и ближайших от города селениях — Солотче, Заборье, Требухине и Шахманове — я разыскал женщин, с которых писал портреты А. Е. Архипов: Прасковью Степановну Максимову (девичья фамилия Плаксина), Прасковью Петровну Егорову, Татьяну Матвеевну Шурыгину (Семеткину), Елену Кузьминичну Кокореву (Ермолову) и других. Из рассказов простых людей возник образ доброго, щедрой души художника, умевшего самозабвенно работать. Эти сведения и легли в основу рассказа о художнике-рязанце.

одился А. Е. Архипов 15 августа 1862 года в селе Егорове Рязанской губернии, в бедной крестьянской семье. Он ходил учиться в соседнее большое село Екшур, а летом крестьянствовал с отцом: пахал и боронил, убирал сено, пас скот, помогал дома по хозяйству.

С самых ранних лет он пристрастился к рисованию. Заехавший как-то в село живописец был поражен способностями мальчика и уговорил отца отвезти сына в Москву для сдачи экзаменов в Училище живописи, ваяния и зодчества.

В 1877 году пятнадцатилетний Архипов, подстриженный под кружок и одетый в деревенскую поддевочку, имея низшее образование, блестяще сдал экзамены по основным предметам и был принят в училище прямо во второй — головной класс.

Под руководством больших художников — В. Г. Перова, В. Д. Поленова, В. Е. Маковского и А. К. Саврасова развивались способности Архипова в живописи. За время пребывания в училище он шел одним из первых по успехам и часто получал награды и благодарности. Его отличало и завидное трудолюбие.

Каждое лето Архипов уезжал на родину в Рязанскую губернию, где много и упорно работал над этюдами. Уже в годы учебы он создает значительные произведения, которые покупает для своей галереи П. М. Третьяков.

После окончания в 1888 году Училища живописи Архипов с необыкновенной энергией отдается творческой работе. Он создает лучшие свои произведения, в которых отражает жизнь родного края: «На Оке», «Лед прошел», «Обратный», портреты крестьян.

В 1898 году он получил звание академика.

С 1894 года и почти до последних лет жизни Архипов преподавал в училище, которое окончил сам, и его учениками были такие видные художники, как А. А. Пластов, Б. В. Иогансон, А. М. Герасимов, С. В. Герасимов и другие.

В числе учеников Архипова оказался и Михаил Герасимович Кирсанов, с которым он особенно сдружился.

М. Г. Кирсанов провел свое детство в семье крестьянина-бедняка в деревне Аграфенина Пустынь, что рядом с Солотчей. Пася стадо, он рисовал с натуры коров, лошадей, лес, окрестности.

М. Г. Кирсанов.

Отец отдал его в иконописную и резную мастерскую Рыкова в Солотче, а в 1902 году Мишу определили в иконописную мастерскую Владимирова в Рязани. Один из мастеров посоветовал ему уехать учиться в Москву. Мастер дал мальчику три рубля, адрес и письмо к своим родным, и Миша скрытно ночным поездом уехал в Москву. Здесь тринадцатилетний паренек сначала попал в иконописную мастерскую Гурьянова, где также удивил всех своими способностями в живописи и рисунке. Через несколько месяцев гурьяновские мастера предложили ему показать рисунки знаменитому художнику Виктору Михайловичу Васнецову.

Не без труда добился Миша встречи с Виктором Михайловичем, но зато она окончательно определила его судьбу. Убедившись в одаренности мальчика, Виктор Михайлович взял его в свою семью на полное содержание и даже оказывал материальную помощь родителям Миши. В течение года он подготовил своего воспитанника к поступлению в прославленное Училище живописи, ваяния и зодчества, где нового ученика вскоре узнал и оценил Архипов.

Весной 1925 года А. Е. Архипов и М. Г. Кирсанов решили вместе отправиться в родные места.

…Поезд прибыл в Рязань. Около вокзала теснились и шумели извозчики. С одной подводы раздался голос мальчика лет восьми:

— Папка! Папка!

Это был сынишка Кирсанова, Володя, приехавший встречать отца. Знакомый возница предложил сесть на сено, которым была завалена телега. Через широкую Оку переправились по плашкоутному мосту и поехали по лугам.

В Аграфениной Пустыни Архипов недолго погостил в семье своего ученика: горя желанием работать, он торопился в Солотчу. Прощаясь, Кирсанов говорил:

— Поработаю с месяц дома, а потом к вам, в Солотчу.

На той же телеге, окруженный свертками полотна и изрядным запасом кистей и красок, Абрам Ефимович приехал в Солотчу. Он снимал двухкомнатную квартиру в доме сельского лавочника Ивана Карповича Софрошкина. Комнаты блестели чистотой. Его встретила экономка, Вера Матвеевна Клушина — сутуловатая, сухая женщина, преданная спутница художника. Большие голубые глаза ее выражали ласку и доброту.

На следующий день Абрам Ефимович надел костюм, шляпу, взял трость и вышел из дому, чтобы осмотреть Солотчу, а заодно и поискать натуру (он мечтал писать портреты крестьян).

В Солотче он бывал и до революции, но с каждым приездом усиливалось желание наблюдать перемены в жизни села.

Дом Софрошкина стоял около сельской церкви, недалеко от старой бревенчатой школы. В продовольственной лавке Софрошкина, как обычно, играл на гармошке его сын-подросток, чем, вероятно, немало способствовал увеличению числа покупателей.

Архипов, пристально вглядывался в лица встречных крестьян — с кого бы написать портрет? Около станции Солодча шла оживленная торговля молоком, яблоками, яйцами. Здесь художник увидел бойкую молодую женщину, продававшую молоко. С приятной русской внешностью, веселая и задорная, казалось, она так и просилась на полотно. Он разговорился с ней, узнал, что зовут ее Марфой Харитоновой, живет в Заборье. Архипов предложил ей позировать для картины и обстоятельно рассказал об условиях необычного для нее труда.

Марфа согласилась, и Архипов в тот же день принялся писать ее портрет.

Одетая в яркий женский наряд, она сидела около стены большой светлой комнаты, а художник в льняной блузе с засученными по локоть рукавами, синих в полоску брюках, мягко ходил в тапочках около мольберта, щуря на нее свои серые, совсем еще молодые глаза.

— Ты замужем, Марфуша? — спросил он ее.

— Второй раз.

— Почему разошлись?

— Не таким первый мой муж человеком оказался, как я думала. Теперь, чай, не старое время: зачем я буду с немилым жить?

— Верно, Марфуша: с нелюбимым человеком не надо жить…

Работа шла успешно.

Скоро Архипова навестил Кирсанов. Вера Матвеевна поставила на стол самовар. Потом принесла горячий печеный картофель «в мундире», масло и фрукты— любимое кушанье Архипова.

— Бегаю с этюдником по окрестностям как угорелый, по выражению крестьян, — оживленно рассказывал Кирсанов. — Ищу и, надо сказать, нахожу много чудесных мест. Пишу с упоением! А каковы ваши дела, Абрам Ефимович?

— Занялся портретами крестьянок. Чудесный они народ!

…Абрам Ефимович продолжал писать портрет Марфуши.

В дом к нему пришла девушка лет двадцати, с длинной косой, застенчивая, робкая, с узелком в руках.

— Наряды я всякие женские принесла. Не купите ли?

Архипов, с кистью в руке, внимательно взглянул на вошедшую:

— Ну-ка, ну-ка, что за наряды?

Девушка развязала узел.

— А как зовут-то тебя?

— Лена Ермолова.

Абрам Ефимович осмотрел кофты, юбки, платки.

— Куплю. А теперь вот что: не отпустят ли тебя ко мне родители на неделю или на две? Портрет твой напишу.

— Сирота я. У тетки живу… Если позволит, то буду ходить.

И вскоре у Архипова появилась вторая натурщица.

Портрет Марфуши был окончен.

— Красивая она вышла, — проговорила, увидев портрет, Лена. — Ну прямо как из сказки.

— Хорошо сказала: «Как из сказки!» — Глаза художника блеснули за стеклами очков. — Ну, Леночка, не будем терять времени. Вот и тебе наряд сказочный: платье алое с цветочками, корсет плисовый, фартучек. Возьмешь в руки чайник и узелок да и будешь сидеть.

Лена переоделась. Абрам Ефимович усадил ее, отошел к мольберту, сказал:

— Какая ты светлая, симпатичная. А хочешь, чтобы твой портрет на выставку или в музей попал?

— Если хорошо получится, пусть висит.

— Надо постараться, — серьезно ответил художник и то смотрел на нее в упор, то отходил от мольберта и прищуривался. — Подними-ка, Лена, голову… вот так. Узелок под мышку возьми. И думай о чем-нибудь хорошем, мечтай.

Меньше чем за неделю портрет был готов.

С Лены написал Архипов и второй портрет, в рост. Одета она была в красное платье, в полусапожках и стояла спиной к художнику.

Архипов и Вера Матвеевна привыкли к Лене, привязались к ней. Она помогала Вере Матвеевне в работах по дому, а главное, искала для Архипова натурщиц. Поиски эти были нелегкими и нередко осложнялись непредвиденными обстоятельствами.

Мария Тимофеевна Белова на предложение Лены замахала руками и попятилась, говоря:

— И-и, милая, что ты! Не гожусь для этого дела, нет. Сохлая стала, одни мослы остались… Патрет! Краски зря тратить.

— Он деньги заплатит.

— Деньги, это, конешно, для хозяйства… А сколько ходить-то?..

— Меня он с неделю рисовал.

— Эва, а муж? А дети? — Но, поговорив еще, согласилась.

Когда Архипов попросил ее переодеться и она надела кофту с красными петушками, паневу черную в клетку, платок шелковый светло-красный, то стала неузнаваемой. Встала Марья перед зеркалом, и, видно было, отходить не хотелось: так себе самой понравилась.

А однажды в квартиру художника ворвался муж Марьи в распахнутой рубахе, в поту. Пробежал переднюю, с силой дернул за ручку двери и — застыл на пороге: его Марья сидела в праздничном платье, в цветах, как невеста, а пожилой человек в очках спокойно повернул к нему седеющую голову:

— По какому делу?

— Так, — замялся, вконец сконфузившись, незадачливый супруг и опустил руки, — мне сказывали, она тут голая сидит.

Архипов улыбнулся, а Марья покачала головой:

— Вот, Абрам Ефимович, какой он у меня пенек. Дай ему какую ни-то работу…

— Дело твоя жена говорит: не переколешь ли мне дров? Заплачу, не обижу…

Муж Марьи повеселел:

— Ну-к что ж, это можно, — и вскоре будто играл топором во дворе, с треском раскалывая чурки.

Архипов показывал свои работы только Кирсанову и до выставок других зрителей не допускал.

Михаил Герасимович, загорелый, подвижный, разводил руками:

— Поразительно, как много вы сделали за короткий срок! И портреты какие: краски праздничные, лица крестьянок чудесные! Не угнаться за вами, нет.

Архипов хмурил клочковатые брови (он не любил похвал):

— На выставку отвезу, что там скажут — неизвестно.

— Это же и скажут: в ваших произведениях — ликующая радость жизни. Не к старости вы идете, а к молодости. Но я пришел, чтобы заманить вас на прогулку в луга. Я и сынишку взял с собой.

— Да, пожалуй, пора отдохнуть, — согласился Архипов и стал собираться на прогулку.

Художники, а с ними и мальчик вышли из дома.

Они сошли вниз к речке Солотче, перешли ее по зыбкому мостику и оказались в лугах.

— Вот оно, мое любимое место, — повернулся в сторону крутого берега Кирсанов. — Целая панорама чудес природы.

— Одобряю. Как только отведу душу на крестьянских портретах — пойду с вами этюды писать.

Они шли по высокой траве, усыпанной цветами. За Окой синела колокольня Богословского монастыря.

— Там, за Новоселками, Константиново — родина Есенина, — сказал Кирсанов. — Люблю его стихи. — И он процитировал нараспев:

Лугом пройдешь, как садом,

Садом — в цветенье диком…

Архипов внимательно слушал, одобрительно покряхтывал…

Только под вечер спутники вернулись в Солотчу.

У Лены был огорченный вид:

— А я, Абрам Ефимович, не нашла его.

— Кого, Лена?

— Да старика бородастого, что вам нужен, чтоб портрет писать.

Опечалился и Архипов:

— А жаль, Лена. Я даже во сне с него портрет писал. — И вдруг засмеялся: — «Бородастого»! Это ж надо так хорошо сказать!

Лена смущенно улыбалась.

А через несколько дней она вбежала в дом и, запыхавшись, проговорила:

— Идет старик бородастый. Какой надо. Шла я из лавки Софрошкина и увидела… Пантюхин. Яков. Я ведь и знала его, а как-то раньше про него не вспоминала.

Архипов увидел старика и оторопел: перед ним стоял высокий, широкогрудый, могучий человек в картузе и голубой рубахе, с корзиной в руке. Он самый. Какой виделся во сне!

Яков Пантюхин тяжелой, уверенной походкой вошел в переднюю. Он снял картуз, сел на предложенный ему стул и пригладил большой рукой подстриженные в кружок светло-русые волосы, потом ладонь его прошлась по рыжеватой бороде.

Архипов с интересом рассматривал гостя. Он стал просить крестьянина позировать ему — и не день, не два, а с полмесяца. Обещая хорошо заплатить, художник не скрыл, что дело это нелегкое, утомительное.

— Мы люди простые, — ответил старик, — выдюжим.

— Но вам будет тяжелей, чем другим: хочу написать вас в зимней одежде. Тулуп и шапка, надеюсь, есть у вас?

— Тулуп и шапка?! Как не быть. Принесу.

…Начались дни напряженной работы.

Как всегда во время сеанса Архипов расспрашивал о крестьянском житье-бытье. Делал он это неспроста. Когда человек говорил о своем, близком, он становился самим собой, и художнику было легче схватить характерные черты натурщика.

Старик выдюжил: стоял крепко и твердо, заложив руки в карманы тулупа. Таким и изобразил его Архипов.

Портретом остались довольны оба — художник и натурщик.

…Наступило время отъезда в Москву. Лена проводила Абрама Ефимовича и Веру Матвеевну на станцию, где их уже ожидал Кирсанов. Он тоже решил ехать в столицу, чтобы участвовать в художественной выставке.

Архипов, писавший портреты крестьян, и Кирсанов, запечатлевший в этюдах природу родного края, уезжали из Солотчи с радостным чувством славно потрудившихся людей.

осле 1925 года Архипов почти каждое лето выезжал в Солотчу. Ему позировали крестьянские девушки: Егорова Прасковья, Семиткина Таня, Плаксина Прасковья и другие. С последней из названных — Плаксиной Прасковьи Степановны Архипов написал один из лучших портретов — «Девушка с кувшином». С полотна смотрит цветущая деревенская девушка — олицетворение силы, здоровья и светлого будущего народа.

Архиповские портреты крестьян пользовались на выставках неизменным успехом. В организации выставок Архипову помогал земляк Павел Александрович Радимов, возглавлявший тогда АХРР (Ассоциацию художников революционной России). Они часто встречались на квартире Архипова в Москве, в доме на улице Мясницкой (теперь улица Кирова), и нередко вспоминали родные места.

В 1927 году по ходатайству Наркомпроса Совет Народных Комиссаров принял постановление о присвоении А. Е. Архипову звания народного художника РСФСР.

А. В. Луначарский в 1925 году так писал о картинах Архипова: «Маститый Архипов блещет юностью, его краски сочны и победоносны… Он показывает, куда надо идти. Таких сделанных картин не могут не любить крепкие, полные уверенности и надежды люди».

Прославленный мастер кисти не порывал связей с Рязанщиной.

Последний раз он приехал в Солотчу летом 1929 года. С чувством, близким к восторгу, обошел Архипов знакомые места, по которым он бродил с Кирсановым или Киселевым-Камским, дышал медовым запахом цветов и трав, смотрел на полыхавшие яркими красками наряды баб, на их румяные и загорелые лица, на сильные взмахи косцов.

А. Е. Архипов и П. А. Радимов.

Село превращалось в благоустроенный курортный поселок. Звенели голоса пионеров, слышались песни и смех отдыхающих, крестьяне все чаще поговаривали о колхозах, о новой технике, которая придет на поля, и о других преобразованиях Советской власти.

Новь поселка захватила художника. Ему уже отчетливо представлялись будущие большие полотна.

На этот раз Архипов и Вера Матвеевна поселились в доме Аграфены Заварзиной, уехавшей гостить в Москву к сыну (теперь дом № 21 на улице Революции). Вера Матвеевна стала знакомиться с соседями и заодно подыскивала Архипову натурщиц, а художник тем временем занялся этюдами.

Он осмотрел дом, в котором поселился, и за короткий срок написал замечательный этюд «Дворик» (со стороны огорода). Следом был написан второй этюд — «Ивы». Архипов писал его с задумчивых деревьев, красовавшихся вдали за старицей.

Но его по-прежнему волновало желание писать портреты крестьянок. Абрам Ефимович бродил по улицам поселка, жадно вглядывался в лица и одежду крестьянок в поисках возникшей в воображении женщины, умудренной опытом жизни, крепкой здоровьем, веселой, полной нерастраченных сил и душевного равновесия, но не находил.

Как-то из окна своей комнаты он, казалось, увидел ту, которую искал: по улице торопливо шла крестьянка в цветном наряде, с лукошком в руке, средних лет, стремительная, красивая.

Надо ее остановить! Архипов с силой постучал кулаком в раму окна. Женщина замедлила шаги и с недоумением оглянулась. Абрам Ефимович выбежал из Дому:

— Нет ли у тебя, масла сливочного? Я куплю.

— Нет у меня масла, в магазин я спешу.

— Откуда ты?

— Из Полкова.

— Как зовут тебя?

— Егорова Прасковья.

— А по батюшке?

— Петровна я. Некогда мне, магазин вот-вот закроется, соль купить надо! — И она почти побежала в сторону магазина.

Была и нет! Надо ее найти!

Через несколько дней Архипов пошел в Полково.

Прямая дорога лесом была легка и приятна. Не заметил, как прошел три километра. Вот они, домишки, в чаще леса. Их много — больше сотни. Без труда нашел он дом Егорова. Было обеденное время. Художник застал дома всю семью: сумрачного на вид хозяина с цигаркой во рту, деловитую и ласковую хозяйку, трех сыновей (старшему было около пятнадцати лет) и двухлетнюю дочку Машу.

— Дом мне ваш понравился, — сказал Архипов, садясь на лавку. — Хочется нарисовать его.

— Что ж, давайте, — отозвалась Прасковья Петровна.

— Это я сделаю, — улыбнулся Архипов, — а вот как бы с тебя портрет написать? Недели две буду писать, не меньше.

— Что уж долго так? — спросила Прасковья. — В тот день, когда ты мне в окошко постучал, я от Киселева-Камского шла. Он тоже с меня рисовал. За четыре часа отмахал!

— Значит, опередил меня Александр Александрович, — сказал Архипов. — Но мы торопиться не станем. Отдыхать будем, разговаривать…

На другой день, как и условились, Прасковья пришла к Архипову к семи часам утра. Художник уже ожидал ее. Прасковья пришла босая, но в праздничной одежде: в желтом платке, красной, ею самой вышитой кофте, розовом фартуке, расшитой красной юбке и в черной суконной безрукавке.

Она увидела в комнате художника целый ворох женской одежды, примерила шелковый красный платок, сказала:

— Больно хорош платок-то.

— Верно, нужен красный платок, только не шелковый, а простой, вместо суконной надень плисовую черную безрукавку, сними свой розовый фартук и надень зеленый… Вот здесь, на веранде, садись на край стола, под ноги я скамейку поставлю. Так, хорошо, — говорил Абрам Ефимович, усаживая ее. — Будешь держать этот шерстяной розовый платок, на руку положи тонкую цветистую шаль с кистями. Еще вот что: стеклянные бусы надень и сиди, Прасковья, как будто в гости пришла, улыбайся. — И, верный себе, попросил: — Расскажи мне о своей жизни.

Дом № 21 на ул. Революции, в котором жил и работал А. Е. Архипов в 1929 г.

— Жизнь у меня самая простая, крестьянская, — начала свой рассказ Прасковья Петровна. — Родилась в Заборье в 1892 году. Отец мой, Миронов Петр Иванович, умер, когда мне было шесть лет. Осталась я у матери с младшей сестренкой и с бабушкой, совсем плохо стали жить, голодно. Мать украдкой побираться ходила… Подруги мои в школу пошли. Говорю матери: «Ма, я тоже пойду учиться!» А она мне: «Прясть надо!» — или: «Скотину пасти». Так и не попала я в школу, а как грамотной хотелось быть — страсть! Сестра моя две зимы в школу ходила. Загляну к ней, бывало, в букварь, спрашиваю: «Эту как буковку звать, кругленькую, колечком?»— «Это «о», — скажет. «А эту — две палочки с перекладинкой?..» Только разговоримся — мать на работу зовет. Осталась я темной. Правда, читать кое-как научилась, очень читать люблю, а писать не умею, даже когда расписываюсь, устану, пока фамилию свою соберу…

С двенадцати лет отдала меня мать в люди скот пасти, а потом из года в год так и пошло… Не то что при нынешней-то жизни. Чуть подрастет — в школу шагает.

На пятнадцатом году нанялась я на торфоразработки к купцу Хлудову, за Егорьевск. Женщины и мужчины там работали. Мужчины грязные были страсть — Мазепами мы их звали. Мы, женщины, торф укладывали сперва в малые клетки, потом в большие, затем уж в штабеля. Жили в бараке. Нары. Матрацы без простыней и подушек, под головы свои узлы клали. Маялись мы с тяжелыми кирпичами с раннего утра до темноты.

Помню приказчика Владимира Михайловича. Вот бы кого тебе, Абрам Ефимович, нарисовать: высокий, статный, с большой черной бородой, в красной рубахе, а свистел— что Соловей-разбойник. Утром свистом нас будил: два пальца в рот — и свистит. Встаем. Спина болит, от ворочки-то. «Ой, Мотька, спину мне помни!» Тяжелый труд был. Недаром часто пели бабы (украдкой, конечно), — и она завела сильным чистым голосом:

Кто не жил не живал,

Тот горя не знает,

А мы жили поживали,

Все горе узнали.

На руках у нас наперсты —

Мы считали версты

От Москвы и до Рязани

С горькими слезами.

Мы на горку поднимались

С большими сумами;

А на горке на горе

Стояла контора,

А во этой во конторе

Сам Хлудов гуляет.

Он гуляет да гуляет

С пером и с бумагой;

Переписывал хозяин

Разную работу:

Кому каменну, кирпишну,

А нам торфяную.

Посылает нас хозяин

Штабеля укладывать,

А мы клали-закладали,

Его проклинали:

«Провались ты, наш хозяин,

Со своей работой,

Провались ты, наш хозяин,

С торфяной болотой!»

— Удивительно, как хорошо, Прасковья! — воскликнул взволнованный художник.

— А скажи мне, Абрам Ефимович, что ты про жизнь мою все выспрашиваешь?

— Чтобы портрет хорошо получился.

— Чудно мне это…

Абрам Ефимович работал упорно, с упоением, с семи до шестнадцати часов ежедневно.

Два дня он рисовал портрет на полотне, жадно всматриваясь и «вслушиваясь» в натуру, и только на третий день взялся за краски.

К двум часам дня Вера Матвеевна звала обедать, а через полчаса на веранде восстанавливалась прежняя рабочая обстановка.

В конце августа наступило похолодание, моросил дождь, и опять Прасковья Петровна пришла из Полкова босиком. Абрам Ефимович заволновался:

— Опять разутая! Холод-то какой, так и простудиться недолго!

— Ничего, — смущаясь, ответила та. — Летом к чему зря обувку-то трепать?

— Ну вот что: я дарю тебе свои теплые ботинки, ты их и здесь надевай — холодно стало на веранде — и ходи в них. А сейчас Вера поднесет тебе лекарство, чтобы простуду предупредить, — и он, улыбаясь, прищурил серые глаза.

На кухне Вера Матвеевна налила Прасковье рюмку настойки.

— Выпей, Прасковья. Абрам Ефимович не принимает спиртного, так имеем, на всякий случай.

Прасковья выпила, заулыбалась:

— Ух, лекарство у Абрама Ефимыча хорошее, огнем по телу расходится!

Вымыв ноги, она надела ботинки и сидела на столе в праздничном настроении: широкая улыбка не сходила с ее лица, и крепкие ровные зубы блестели жемчугом.

Уходя домой, Прасковья разулась и поставила ботинки в угол.

— Разве не пойдешь в них домой? — спросил Абрам Ефимович.

— Жалко в грязь пачкать. Я на веранде в них буду сидеть, а потом хочу мужу отдать, уж больно хороши они будут для мужика моего! Сама я и в лаптях или полусапожках прохожу.

— Что ж, делай как хочешь, только не ходи больше разутой.

Архипов закончил работу через две недели.

1 сентября 1929 года после обеда он сказал:

— Ну, портрет готов, Прасковья!

Это был знаменитый портрет «Крестьянка в зеленом фартуке», получивший вскоре широкое признание.

— Неужели я такая красивая? — спросила Прасковья, рассматривая свое изображение.

— Такая и есть. Вот и расстаемся, Прасковья, да ты заходи нас проведать, рады будем.

— Хорошо, Абрам Ефимович.

Вера Матвеевна передала Прасковье узелок гостинцев для детей, и она ушла к своей семье, довольная и немного печальная, как это всегда бывает при разлуке с людьми, которых постоянно хочется видеть.

«Крестьянка в зеленом фартуке» работы Архипова.

Прасковья Петровна Егорова, 1969 г.

На следующий день к дому, где жил Архипов, подъехал крестьянин на телеге, нагруженной дровами. На возу сидел и мальчик лет десяти.

— Получай дрова, хозяин, — сказал приехавший вышедшему из ворот Архипову. — От Прасковьи привет тебе.

— Спасибо. Желаю ей всего доброго и жду к себе.

Дмитрий Петрович, муж Прасковьи, быстро разгрузил дрова во дворе, а от денег отказался, напомнив при этом о ботинках, которые он будет носить не иначе как по праздникам.

Работая над портретом, Архипов не знал, что Прасковья Петровна была в положении и находилась на последнем месяце беременности. 5 сентября она родила четвертого сына. Назвали его Алексеем. На шестой день после родов Прасковья решила пойти к Архипову.

— Я ждал тебя, — встретил он ее словами. — Не болела ли ты? Все босиком ходила да босиком.

— Нет, не болела. Я только сына родила.

— Ты шутишь, Прасковья! Как можно? Это удивительно! И ты уже на ногах? Ну и молодец!

Он провел ее в комнату, усадил за стол и долго расспрашивал о семье. Узнав, что у нее в доме лампа плохая и корыто пришло в негодность, он обещал ей, уезжая в Москву, оставить и то и другое.

Вера Матвеевна собрала узелок гостинцев для детей Прасковьи Петровны.

Они расстались.

История старого дома

История домов бывает подчас интереснее человеческой жизни. Дома долговечнее людей и бывают свидетелями нескольких людских поколений.

К. Паустовский

центре курортного поселка Солотчи возвышался старинный бревенчатый дом с мезонином. Вместе с примыкавшими к нему постройками и садом он входил в усадьбу, которая в летнее время утопала в зелени и была наполнена пением птиц и гудением пчел. Перед фасадом дома, как два сторожа, красовались могучие деревья — дуб и липа, отягощенные листвой.

Обычно и двери, и окна, и ворота дома оставались закрытыми, казались погруженными в воспоминания о далеком и недавнем прошлом.

Сюда шли и шли люди: отдыхающие и туристы, пионеры и октябрята — все, кому случалось побывать в Солотче.

Какова же история этого дома, привлекавшего к себе сердца и мысли многих людей?

У дома И. П. Пожалостина.

Усадьба в конце прошлого века принадлежала академику граверу Ивану Петровичу Пожалостину, выходцу из крестьян села Еголдаева Рязанской губернии. Вся его сознательная жизнь была неразрывно связана с Солотчей, куда он еще подростком был определен на должность помощника волостного писаря.

Здесь, увлеченный живописью и рисованием, канцелярист принялся писать портреты. Своим мастерством он удивил возглавлявшего артель иконописцев старика Люхина и возмутил помощника окружного начальника Органова, взяточника и самодура. Этот «наставник» жестоко избил молодого художника, крича при этом:

— Вот тебе живопись! Вот тебе живопись! Всю морду расковыряю!

Было пареньку в то время семнадцать с половиной лет, а через два года он испытал вторую экзекуцию все за ту же неуемную страсть к искусству.

Желая «образумить» парня, волостной голова заставил Ваню жениться на своей родственнице Фросе, оказавшейся, к счастью, преданной подругой жизни, терпеливой, доброй и великодушной. Однако, женившись, писарь не только не оставил искусство, но и под влиянием нового друга Н. Е. Ефимова стал готовить себя к поступлению в Академию художеств.

При стечении счастливых обстоятельств оба писаря — Пожалостин и Ефимов — были приняты в академию. Узнав об этом, пьяный тесть, как позднее вспоминал Пожалостин, «схватил меня за волосы и стал трепать да волочить, приговаривая:

— Женился, так не бросай жены!

Мы с женой бежали из дому и провели ночь в волостном правлении». Затем Фрося проводила мужа до Рязани, откуда он уехал в далекий Петербург на долгие годы. Но зато в летние каникулы и в любое другое время Иван Петрович рвался к семье, в родную Солотчу.

Пожалостин поступил в класс профессора Федора Ивановича Иордана и по успехам оказался одним из первых в академии. Он получил несколько серебряных и две золотые медали, и профессор не мог нахвалиться своим талантливым учеником. Желая успокоить жену Ивана Петровича и смягчить боль разлуки, Федор Иванович писал ей в 1864 году:

«…Я, как профессор Вашего мужа, долгом поставляю уведомить Вас, что я горжусь в приобретении столь достойного молодого человека, который поведением, неусыпным старанием и успехами сделает честь Вашему дому и месту, которое дало ему жизнь. От души советую Вам без ропота переносить Вашу разлуку…»

Ефросинья Алексеевна с высоким достоинством любящей женщины выдержала все испытания своей нелегкой судьбы.

В 1871 году Пожалостин получил звание академика, ездил за границу, работал в должности профессора гравирования в Академии художеств в Петербурге, наконец, под старость, вышел в отставку и опять поселился в Солотче…

Мне очень хотелось узнать, не помнит ли кто-либо из местных жителей Пожалостина? Кто позднее жил в усадьбе? Какова судьба гравюр Пожалостина?

Жителей Солотчи, помнивших И. П. Пожалостина, оказалось несколько, но их воспоминания были очень скудны.

— Он сидмя сидел за гравировальной доской, Пожалостин-то, — говорил один старожил. — Из дома выходил редко. Помню, степенный был мужчина, представительный, с большой бородой, строгий… Жил он тихо, достойно, уважали его…

И все. Но, к счастью, одна старая женщина адресовала меня к Агриппине Ивановне Докелиной, которая, по ее словам, знала семью Пожалостина.

Я встретил Агриппину Ивановну около дома Пожалостина. Она только что вышла из сада на улицу со связкой ключей в руках.

— Вы ко мне?

— Да, к вам, — и я объяснил цель своего визита.

— Вот беда: день от дня я себя все хуже чувствую, а ко мне идут и идут, и старые и малые, и в одиночку, и отряд за отрядом, все им расскажи, все им покажи…

Но, поворчав, Агриппина Ивановна открыла ворота и повела меня в сад. Она с трудом передвигала ноги и часто отдыхала. Я любовался запущенным старым большим садом, потемневшими добротными постройками и слушал неторопливую речь хранительницы усадьбы:

— В конце прошлого века, когда я еще ребенком была, будто сейчас вижу, как этот дом строился. Бревна и широкие доски везли на подводах… Сам Пожалостин строительством руководил.

Иван Петрович Пожалостин. Автопортрет.

Был он рослым, с темной бородой, красивый. Любил порядок во всем… Дом что дворец получился (рядом-то дома низенькие и простенькие), а вот, видите, сарай, амбары, кладовые всякие. Не забыл и баньку построить, колодец вырыть, а для отдыха — беседку в саду… Сам Иван Петрович добрый был: беднякам помогал, больных лечил…

— Но он не был врачом!

— Что ж, что не был, а лечил хорошо. Помню, палец у меня нарывал — он операцию сделал, что лекарь настоящий. Недаром все жители поселка при всякой болезни к нему обращались. В доме у него картины и гравюры висели, особенно в кабинете, в котором он целыми днями просиживал. Библиотеку большую имел. Мы, подружки, заглянем другой раз к нему осторожно в окно, увидим большую бороду над медной доской и не дышим, а как поднимет глаза — мы врассыпную. Любил он тишину и не терпел, когда ему в работе мешали, строгим делался и даже грозным. Был этот человек трудолюбия непомерного: с утра до ночи работал…

Всю семью его хорошо помню. А дочери его, Екатерина и Александра, при Советской власти в этом доме жили. Они-то в свое время и предоставили свой дом для проживания писателям Паустовскому, Гайдару, Фраерману и другим… Про писателей этих тебе Василий Кузьмич Зотов расскажет. Он мальчишкой был проводником у них. Приходи ко мне в воскресенье, он будет у меня. Тогда и поговорим.

Я проводил Агриппину Ивановну до кирпичного дома напротив и стал ждать заманчивой встречи.

В назначенный день появился я в избе Агриппины Ивановны раньше условленного времени: не терпелось услышать продолжение рассказа. Хозяйку я застал повеселевшей.

— Солнышко светит, — сказала она, подходя к окну, из которого был виден весь дом Пожалостина. — День хороший, и мне легче. Садись, — указала она на стул. — Рано пожаловал.

— Подожду.

Я осмотрелся. В комнате властвовал благоухающий запах мяты и еще каких-то трав. Меня всегда волнует история вещей. Как много могли бы поведать эта кирпичная печь, согревавшая, быть может, не одно поколение тружеников, потемневший дубовый стол — свидетель тихого и шумного принятия пищи и вина, старинные чашки и блюдца, и эти часы с боем, равнодушно отмерявшие время повседневных забот, рождений и смертей…

Вошел Зотов Василий Кузьмич. Около сорока лет. В светлом костюме. Лицо простое, глаза внимательные и строгие.

Мы познакомились.

Агриппина Ивановна прилегла на кровати.

— Итак, Василий Кузьмич, слово за вами.

Он задумался.

— Я родился в маленьком поселке на берегу озера Сегден. Было нас у отца пять братьев и две сестры.

В детстве наше озеро казалось мне настоящим морем, и мне нравилось покорять его на утлой лодчонке. Я любил бродить по лесу и не боялся заблудиться, может, потому, что трусов и слабых у нас в семье никто не любил.

В 1933 году, в начале осени, когда я с братьями спал на сеновале, в середине ночи сквозь шум ветра послышался стук в дверь. Отец, обычно допоздна читавший газеты, вышел в сени. Я услышал мужские голоса, и вскоре в сопровождении отца к нам на сеновал пришли трое незнакомых мужчин. Они быстро разделись и легли рядом с нами. В темноте я никого не рассмотрел, и меня разбирало любопытство. «Должно быть, это охотники, — думал я. — Интересно, сколько и какой дичи они настреляли?»

Утром из разговоров незнакомцев с родителями я узнал, что двое были писатели — Константин Георгиевич Паустовский и Рувим Исаевич Фраерман, оба страстные рыболовы, а третий, дядя Володя, с ружьем, вероятно, охотник, но убитой дичи при нем не было. Они накануне долго стучались в дом нашего соседа, но тот отказал им в ночлеге. Мои родители оказались более гостеприимными, и мне было приятно сознавать это.

Моя мать накормила гостей горячей молодой картошкой и солеными грибами. Я с братом Володей накопал червей (мне в то время было десять лет, а Володе семь), отец отвязал лодку, и трое мужчин поплыли по озеру в поисках хороших рыболовных мест. Но ловля вышла неудачной, дул северный ветер, озеро волновалось, и рыболовы вернулись к обеду ни с чем.

После обеда они попрощались и ушли.

На следующий год летом Паустовский и Фраерман пришли к нам пешком из Солотчи.

— Они в те годы уже в доме Пожалостина жили, — заметила, чуть приподнявшись, Агриппина Ивановна. — Продолжай, Вася, продолжай…

— Я был совершенно покорен толстенным пучком удочек, который всегда носил Паустовский. Конечно, я втайне гордился, что теперь известные писатели приходят в наш дом. Моему сознанию льстило и то, что писатели разговаривали со мной серьезно, как с равным, и я, как позднее оказалось, был постоянно им нужен.

В тот раз с моей помощью они на двух челнах перебрались на озеро Черненькое через озеро Сегден, а затем по канаве, заполненной водой, соединявшей эти два озера. Через трое суток Паустовский и Фраерман отправились в Солотчу, унося с собой полные большие сумки рыбы.

В то лето они еще раз приходили к нам, а затем редкий год не навещали нас.

Вместе с Паустовским приезжал и профессор-ботаник Михаил Сергеевич Новашин. Бродя с ними по лесу и по берегам озер, я жадно слушал Михаила Сергеевича, объяснявшего названия деревьев, трав и цветов, их свойства, зависимость между ними.

Паустовский говорил мало. Он больше любил слушать своих спутников.

Как-то пришли к нам Паустовский, Фраерман, Новашин и Гайдар усталые и голодные. Я видел: Гайдар (фамилия его мне стала известна позже) шел впереди, хотя нес самый большой и тяжелый груз — намокшую армейскую палатку. За ним шли остальные.

Мать собрала им обед, они поели. Гайдар остался сушить палатку, я помогал ему, остальные ушли на рыбалку. Аркадий Петрович, высокий, сильный, сняв свои тяжелые намокшие кожаные сапоги, возился с палаткой. Мать предложила ему какую-то обувь, он отказался:

«Я не простываю, Матрена Семеновна».

«Как же так?»

«Закаленный», — а сам улыбается и шлепает босыми ногами.

К. Г. Паустовский с В. Зотовым и его сыном.

Гайдар как-то сразу располагал к себе. Мне он очень нравился.

Моя младшая сестренка Оля — ей было лет восемь — обычно дичилась посторонних. Когда Аркадий Петрович спросил у нее, как ее зовут, она насупилась и молчала. Он нагнулся к ней и продолжал спрашивать:

«Тебя Катей зовут? — Оля молчала. — Машей? Зиной? — ответа не было. — Значит, зовут тебя Матрешкой!»— Оля рассмеялась и уже дружелюбно стала разговаривать с Гайдаром.

Я очень обрадовался, когда Гайдар сказал мне.:

«Вот что, Василий: приходи к нам в Солотчу. Придешь?»

«Приду», — поспешил ответить я.

Они переночевали у нас, утром еще порыбачили и ушли.

Я учился в шестом классе заборьевской школы, а Заборье, как знаете, рядом с Солотчей. При каждом удобном случае я бежал к писателям. В то время в нижней части дома Пожалостина жила его дочь, Александра Ивановна…

— Да, Екатерины Ивановны уже не было в живых, — отозвалась Агриппина Ивановна.

— Фраерман жил в мезонине, а Паустовский, Гайдар и Новашин занимали баню, ведь так, тетя Груня?

— Да, так. Верно говоришь. Баней этой давно не пользовались, там всякую траву сушили, ягоды хранили…

— Баня эта — можно и сейчас видеть — имеет два помещения — парную и предбанник, разделенные коридором. Парную с маленьким столиком перед окном и широкой деревянной лавкой, на которую стелилась постель, занимал Паустовский. В предбаннике жили Гайдар и Новашин. Аркадий Петрович, как и Паустовский, тоже спал на широкой лавке, а Новашин на полу, подстилая палатку и подкладывая под голову резиновую надувную подушку. Аркадий Петрович заботился о чистоте, ни на кого не надеясь.

— Так, так… Я в комнате у них уборку делала. Скажет другой раз: «Не надо, тетя Груня, я сам все в порядок приведу». Старалась я прибрать, когда его дома не было.

— Аркадий Петрович во всем любил порядок и любил труд, каким бы тяжелым он ни был.

В тот год писатели привезли с собой надувные понтонные подушки, чудом уцелевшие от первой мировой войны. На эти подушки накладывались доски, и получался хороший плот, удобный для рыбной ловли. Доски для плота, с разрешения Александры Ивановны, выносил со двора Гайдар, остальным такой труд был не под силу. На берегу озера Гайдар мастерил плот, а сам подчас не пользовался им, уходил удить на другое место. Между тем возвращал тяжелые намокшие доски все тот же Гайдар на своих плечах и аккуратно складывал их во дворе на прежнем месте.

Аркадий Петрович запасался в дорогу всем необходимым. «Надо идти в поход во всеоружии», — говорил он. Но однажды мы забыли взять с собой ложки. Пришло время обедать — ложек нет.

«Что-нибудь придумаем», — сказал Гайдар и пошел по берегу, разглядывая щепки, палки и бересту, и вот из березовой коры и палочек он всем смастерил ложки, и уху мы ели, хваля Гайдара как повара (он любил и умел ее готовить) и как изобретателя.

Гайдар, как, впрочем, и его товарищи, весь отдавался рыбной ловле. В поисках хорошего места он исхаживал большие расстояния; зацепив крючок, лез в воду и нырял за ним; пойманной рыбе радовался как ребенок.

Мне хорошо запомнился случай, когда Гайдар поймал большую щуку. Было это на Селянском озере. Аркадий Петрович соорудил плот, но ушел на другую сторону озера. На плоту остались Паустовский, Фраерман, Новашин и я. Вдруг видим: к нам плывет человек, и вот он, Гайдар, с пучками куги под мышками, чтобы легче было плыть. Подплыл тихо и попросил крючок.

«За корягу зацепил? Иди к нам», — сказал кто-то.

«Щука оборвала».

Мы заулыбались, а он в ответ:

«Все равно я ее поймаю. — И поинтересовался: — А как у вас?»

«Неважно».

«Значит, не зря мне так хотелось скрытно подплыть и дернуть у кого-нибудь за леску».

«Не шути, Аркадий, плыви, простудиться можешь», — забеспокоился Паустовский (дело было в сентябре).

«Гайдар не простудится, — сказал Новашин, — ведь он красный партизан».

Аркадий Петрович все так же бесшумно уплыл от нас.

Прошло немного времени, и послышался громкий веселый голос Гайдара, напевавшего боевую песню. Он приблизился к нам, и мы увидели у него в руках большую щуку. Все стали интересоваться, как ему удалось поймать такую, а он смеется и говорит:

«Порядочная щука уважает порядочных рыболовов».

Природу он любил и относился к ней бережно и нежно. Когда Аркадий Петрович находил в лесу родник, то восклицал:

«Вот она, живая вода!» — и припадал к ручейку. Он так искренне и восторженно расхваливал родник, что верилось: это и есть та самая живая вода, о которой рассказывается в сказках.

— Замечала это и я, — сказала Агриппина Ивановна. — Зовет он меня однажды в лес за грибами. Нездоровилось мне тогда, но отказать ему не могла. Пошли мы. Корзины взяли. В лесу мне легче стало. Надо сказать, что в те годы грибные места в нашем лесу почти к поселку подступали. И всяких грибов было много. Только Аркадий Петрович их почти не собирал, а ходил, корзиной размахивал и насвистывал. Радовался деревьям и солнцу, как мальчишка, что в первый раз в лес попал. Увидел у меня большой белый гриб-боровик, подбежал, руками развел:

«Где вы, тетя Груня, его нашли? Ну-ка, поставьте-ка его на прежнее место».

Делать нечего, поставила я гриб под куст. Ходит Аркаша кругом, любуется. Потом говорит:

«Ну ладно, теперь он все равно не жилец, — и в корзину его положил. — Вот, — удивился, — какие красавцы, оказывается, растут под Солотчей».

Банька в усадьбе И. П. Пожалостина, в которой жили и работали А. Гайдар и К. Паустовский.

— Но ради важного дела, — продолжал Василий Кузьмич, — Гайдар как будто забывал о рыбной ловле и природе. Помню, он отказался от рыбалки, сказав, что будет разговаривать по телефону с женой, которая позвонит ему из Москвы; в другой раз остался сочинять, и мы опять ушли без него.

Свои произведения он, можно сказать, «вышагивал» по дорожкам сада, что-то мурлыча себе под нос.

Спросит, бывало, Паустовский:

«Что сочинил, Аркадий? Прочитай».

«Прочитаю, — отвечает, — когда кончу». — И опять ходил по дорожкам.

Нередко читал вслух свои вещи.

«Отлично получилось!» — воскликнул однажды Фраерман.

«Выходит, недаром я долго топтался около каждого слова», — ответил Аркадий Петрович.

Работал Гайдар и в своей комнате, в бане, нередко приходил в комнату Паустовского, в жаркие дни пропадал в беседке. Несколько раз я ночевал в комнате Паустовского. Я учил уроки, а он, по обыкновению, читал. К ночи Паустовский говорил:

«Ты, Вася, кончил?»

«Да».

«Теперь я поработаю. А тебе свет не помешает?»

«Нет, ничего…»

Засыпая, я видел, как Константин Георгиевич писал при свечке обыкновенной ученической ручкой. Писал он быстро и откладывал в сторону стандартные листы нелинованной бумаги. Работал он до двух-трех часов ночи. В это время много курил, часто гасил папиросы недокуренными, и к утру у него была полная пепельница окурков. Ложился Константин Георгиевич поздно, вставал он вместе со всеми и был, как обычно, свежим и бодрым.

Собираясь вместе, писатели вспоминали подслушанные в народе выражения и обороты речи, рассказывали всякие истории, и я, очарованный, с упоением слушал их.

Я все больше сознавал, что судьба свела меня с людьми особенными, необыкновенными. Думалось иной раз: «Побыть с ними несколько лет — все равно что университет окончить».

Позже я узнал, что в доме Пожалостина Гайдар написал «Судьбу барабанщика», ряд рассказов, начал работать над «Тимуром и его командой». Паустовский написал здесь много книг: повести «Колхида», «Исаак Левитан» и пьесу о Лермонтове, рассказы; Фраерман — наполненную поэзией «Дикую собаку Динго, или Повесть о первой любви».

К писателям нередко приезжали из Москвы друзья и знакомые. Чаще других бывали Василий Гроссман, Андрей Платонов, Александр Роскин. Всеволоду Пудовкину Паустовский читал в беседке «Поручика Лермонтова»…

Уже в то время газеты и радио сообщали о бесновавшихся фашистах, и, как в песне поется, в воздухе пахло грозой. После одного такого известия Гайдар произнес:

«Надо бы весь земной шар вычистить, вымыть, просушить на солнце и устроить расчудесную жизнь!»

Запомнились мне слова Гайдара и сам он, веселый, смелый и сильный…

И вот она грянула, война! Я был призван в армию и всю войну пробыл на Дальнем Востоке. Весть о героической гибели Гайдара нанесла мне глубокую рану…

— На добрую память о себе перед войной посадил Гайдар в саду Пожалостина яблоньку. А сейчас она плоды приносит, — грустно проговорила Агриппина Ивановна. — А ведь ты, Василий, и после службы в армии с Паустовским встречался…

— В 1947 году я вернулся домой после демобилизации. Мне сказали, что Паустовский и Фраерман опять приехали в Солотчу и остановились в доме Пожалостина. Я пошел к ним. Константин Георгиевич к тому времени из баньки перешел в дом и жил внизу. Он много расспрашивал меня о военной службе и посочувствовал моему горю: на фронте погибли два моих старших брата. Вспомнили о Гайдаре…

В 1948 году, когда я работал председателем Ласковского сельского Совета и присутствовал на комсомольском собрании в клубе, дверь открылась и в ней показался Паустовский. С ним была жена. Собрание уже заканчивалось, и я поспешил к ним. Паустовские переночевали у меня, а рано утром отправились на рыбалку. Вернулись они с редким уловом: Константин Георгиевич поймал щуку чуть ли не с полпуда весом! Ловили они в Черном озере, и щука на вид была черная.

Знаменитая беседка в усадьбе И. П. Пожалостина.

В следующее лето Паустовский и Фраерман приехали к нам в Ласково на легковой автомашине и рыбачили на Ласковском озере.

В 1952 году я еще раз встретился с Паустовским. Тогда я работал председателем Солотчинского поселкового Совета. Выдалось свободное время, и пошел в дом Пожалостина к Паустовскому. Константин Георгиевич был болен и лежал в постели. Он не мог поехать в Москву на какое-то важное заседание, и это огорчало его. Мне он подарил книжку «Летние дни» с дарственной надписью.

…Под влиянием услышанного я задумался о судьбе старого дома. Мне было известно, что в июле 1950 года К. Паустовский и Р. Фраерман подали в отдел культпросветработы Рязанского облисполкома заявление, в котором одобряли ходатайство общественности об открытии мемориального музея в доме Пожалостина, владельцами которого они являлись. Но, к сожалению, мемориальных вещей не было: после смерти дочери Пожалостина ее племянница М. П. Леонтьева сдала часть их в Рязанский областной краеведческий музей, а все остальные вещи были или распроданы в Солотче, или вывезены в Ленинград.

Я отправился на розыски этих вещей. Сверх ожидания удалось найти немало.

В доме жителя Солотчи пенсионера Ивана Ивановича Жукова передо мной раскрыли большой железный сундук, выдвинутый из темного угла. Сундук был доверху наполнен старинными книгами, журналами, гравюрами, фотографиями. Мелькали подписи И. П. Пожалостина, дарственные надписи (большинство историка Е. И. Забелина), четыре книги Паустовского и Р. Фраермана, подаренные им дочерям Пожалостина; нашелся даже первоначальный подробный чертеж дома Ивана Петровича.

В соседней комнате я увидел большие гравюры в старинных массивных рамах: «Боярский свадебный пир», «Птицелов» и «Несение креста».

— Эти гравюры из кабинета Ивана Петровича Пожалостина, как и все, что вы видели в железном сундуке, — пояснила Елена Дмитриевна Жукова, дальняя родственница Ивана Петровича.

Елена Дмитриевна рассказала, что в доме жителя Солотчи Валериана Люхина она видела большой портрет Пожалостина, написанный масляными красками.

Я встретился с Люхиным. Он показал мне портрет, две фотографии Ивана Петровича с дарственными надписями и молоточек, которым работал знаменитый гравер. Все эти вещи перешли к Люхину от Александры Ивановны Пожалостиной.

На следующий день я получил копию решения исполнительного комитета Солотчинского поселкового Совета депутатов трудящихся от 9 июня 1964 года «Об открытии Дома-музея И. П. Пожалостина в Солотче». В сущности, это было ходатайство перед Рязанским горисполкомом и областным управлением культуры об открытии музея. Но случилось непредвиденное: в ночь с 5 на 6 января 1970 года сухое бревенчатое здание сгорело до основания, удалось лишь спасти баньку и подсобные помещения.

Пламя пожара превратило в пепел один из ценных памятников культуры. Но жизнь ставит вопрос о возрождении музея из пепла. Построить новый дом в точном соответствии с прежним возможно и необходимо.

Есенин в Солотче

Я снова здесь, в семье родной,

Мой край задумчивый и нежный...

С. Есенин

стественно желание узнать о знаменитом поэте как можно больше: где он родился и вырос, с кем встречался и дружил, где бывал — все, все, чтобы понять, что было истоками взлета необыкновенного поэтического дарования.

Не потому ли ежегодно многие тысячи людей посещают родину С. Есенина — село Константиново, сотни есениноведов заняты поисками новых материалов о поэте.

Встречи с людьми, знавшими поэта, и места, где ходил и жил певец «отчих полей», волнуют, как и его стихи, пробуждая в нас лучшие чувства и мысли.

Совсем недавно мне удалось узнать, что Есенин бывал в Солотче, и разыскать друзей его юности.

Сергей Александрович Есенин. 1912 г.

Летом 1967 года я обнаружил, а затем опубликовал ранее неизвестные пятнадцать писем и открытку юноши Есенина. Он писал их Марии Парменовне Бальзамовой, о которой сообщал своему близкому другу по Спас-Клепиковской учительской школе Г. А. Панфилову в августе 1912 года:

«Дорогой Гриша!

…А я все-таки встречал тургеневских типов. Слушай! (Я сейчас в Москве.) Перед моим отъездом недели за две, за три у нас был праздник престольный. К священнику съехалось много гостей на вечер. Был приглашен и я. Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стихотворение «Зачем зовешь…»). Она познакомила меня со своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трех дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть ее другом. Я согласился. Эта девушка— тургеневская Лиза («Дворянское гнездо») по своей душе и по своим качествам, за исключением религиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной…»[1]

Слова Есенина: «Я простился с ней, знаю, что навсегда…», казалось, делали ненужными поиски Бальзамовой. Между тем в последующих письмах он опять упоминает о ней и даже предлагает Панфилову познакомить его с «тургеневской Лизой». Следовательно, знакомство юного поэта с Бальзамовой не только продолжалось, но и крепло. Кто и откуда она, Бальзамова? Не уроженка ли Рязанского края (ведь Есенин встречался с ней в селе Константинове)? И начались поиски знакомой Есенина.

Прежде всего следовало найти в Рязани родственников и знакомых Бальзамовой. Мне повезло: я встретился с ее двоюродной сестрой, Верой Игнатьевной Ильиной, преподавателем Рязанского педагогического института. От Веры Игнатьевны я узнал о переписке Есенина с Бальзамовой. Она сказала, что Мария Парменовна умерла, но в Москве живет ее сын. Я встретился с ним. Он-то и передал мне письма Есенина…

Находка писем к Бальзамовой привела меня к встречам с людьми, при содействии которых удалось установить, что Есенин неоднократно бывал в Солотче. Впервые о пребывании Есенина в Солотче рассказала мне Серафима Алексеевна Сардановская (1891–1968).

— Далекая юность мне помнится лучше, чем близкое, — рассказывала она. — Я родилась в селе Мощены Рязанской губернии, но там мы жили мало, потому что родители переехали в село Дединово, где мать работала учительницей, а после нее в той же школе учила детей и моя сестра Анюта, умершая в начале 20-х годов и похороненная в Дединове. Там, в Дединове, Анюта с детства дружила с Машей Бальзамовой, вместе они учились в епархиальном училище в Рязани.

С 1907 года я почти половину жизни учительствовала в Солотче. Наш дедушка, священник Иван Яковлевич Смирнов, жил в селе Константинове, в доме около церкви. У дедушки я и познакомилась с Сережей Есениным. Был он в особенной дружбе с Анютой, дружил и со мной. Во время обучения в Клепиковской учительской школе, в каникулы и после окончания школы он большую часть времени проводил с нами и часто читал стихи Лермонтова, Пушкина да и свои. Мы любили ходить на кладбище. Там я садилась на камень, а Сережа стоял и читал стихи. Он поражал своей удивительной памятью: стихов знал очень много, читал наизусть целые поэмы. Помню, прочитал он мне однажды всю поэму Лермонтова «Мцыри». В доме дедушки, как мне известно, стихов он не читал, потому что там бывало много народу, а Сережа был застенчив и скромен. К Анюте в Константиново приезжала Маша Бальзамова. Я знала о знакомстве Есенина с Бальзамовой. Когда Анюта и Маша окончили епархиальное училище, они приезжали ко мне в Солотчу, жили в моей квартире при школе по нескольку дней. В то время (то были 1912–1913 годы) к нам в школу в Солотчу приезжал и Есенин. Не менее четырех раз. Ночевал он в школе. Иногда мы четверо — Есенин, Анюта, Маша и я — гуляли по Солотче, посещали Солотчинский монастырь, ходили в лес, спускались к старице… Сережа очень любил природу. Он был ласковым, доброй души юношей. Приезжал к нам и брат Николай со своим другом Брежневым Сергеем из села Кузьминского. Время проходило шумно и весело. Вспоминаю, любил еще Сережа Есенин народные песни и частушки и сам знал их множество. Тогда я не придавала этому значения, но позже, когда он стал известным поэтом, я поняла, как глубоко изучал он народное творчество… Да, вот еще что: вместе со мной при школе жила Волкова Анастасия Алексеевна, работавшая сторожем, она и сейчас живет около Солотчи, в деревне Давыдово. Может быть, она что-нибудь вспомнит о том времени…

Факсимиле письма С. А. Есенина к М. П. Бальзамовой. Март 1915 г.

— …Ну, что я, старая, вам расскажу, — смутилась в разговоре со мной Анастасия Алексеевна. — С 1910 по 1918 год жила я при школе в квартире Серафимы Алексеевны Сардановской. Жили мы дружно, и я хорошо знала ее родственников — сестру Анюту, брата Николая, их дедушку, его дочь тетю Капу и других.

Сережу Есенина я видела и в Константинове, где мне приходилось бывать в доме Ивана Яковлевича Смирнова, а позже — в Солотче. Знала я и подругу Анюты Марию Бальзамову. Анюта была смуглая, бойкая, а Мария — светловолосая, нежная. Из разговоров девушек я поняла, что Есенин более близок к Марии. В школу в Солотчу Есенин приезжал в 1912 или в 1913 году, когда у Серафимы Алексеевны отдыхали Анюта и Мария. Однажды Есенин привез с собой гармонь и играл на ней вечером, частушки пел. Ночевал он вместе с братом Серафимы Алексеевны, Николаем, в одной из комнат нашей квартиры, мы ставили для них койки-раскладушки.

M. П. Бальзамова (слева) и А. А. Сардановская.

Есенин переписывался с Анютой, и я видела у нее эти письма. Припоминаю, что однажды Анюта и Мария учили роли какого-то спектакля, который, кажется, они ездили ставить в Константиново. Вот и все как будто. Что знала, то и рассказала…

Школа, о которой тепло и задушевно вспоминали С. А. Сардановская и А. А. Волкова, находится рядом с поселковым Советом — улица Революции, дом № 22. Низкая, деревянная, крытая железом, утопающая в зелени, с березками под окном — в ней есть что-то поэтическое, есенинское. Расположение помещений в ней, по словам местных жителей, почти не изменилось. С волнением входишь в бывшую квартиру Серафимы Алексеевны Сардановской: здесь останавливался Есенин!

Теперь не только школа, но и вся Солотча с ее окрестностями становится нам дороже. Поэт жил здесь — пусть короткое время, совершал прогулки и, может быть, обдумывал свои стихи…

Герои Октября

мя Петра Ивановича Куркова (1890–1937 гг.) вписано в историю Великой Октябрьской социалистической революции. Бронзовый бюст героя можно видеть в корабельном музее крейсера «Аврора», где есть и фотографии славного моряка-рязанца.

С 1911 года его жизнь тесно связана с флотом. Сначала матрос, потом машинист на крейсере «Аврора», унтер-офицер, Петр Иванович всегда жил интересами простого народа. Ему верили, его любили товарищи.

С первых лет службы он включился в революционную деятельность. После Февральской революции, в конце марта 1917 года, Курков вошел в первую группу большевиков на «Авроре», а затем был избран депутатом в Петроградский Совет.

После июльских событий Временное правительство организовало расправу с большевиками. Курков вместе с шестью авроровцами попал за решетку, в «Кресты». Тюрьма, где он познакомился с видными большевиками В. А. Антоновым-Овсеенко и председателем Центробалта П. Е. Дыбенко, способствовала его политическому росту. Курков и его товарищи были выпущены из тюрьмы после неоднократных протестов матросов.

Дом № 53 на ул. Революции, где родился П. И. Курков.

Приближался Великий Октябрь. Накалялись политические события. Революционный крейсер «Аврора» был страшен Временному правительству, и оно сделало попытку выпроводить его из Петрограда. Этому помешали большевики крейсера, в числе которых был и Курков. По приказу Военно-революционного комитета крейсер подошел к мосту, готовый стрелять по Зимнему дворцу.

Курков — активный участник гражданской войны. В 1919 году в должности комиссара действующего отряда кораблей он был одним из руководителей подавления мятежа на «Красной Горке».

После ликвидаций кронштадтского мятежа Курков был комиссаром линейного корабля «Севастополь» и участвовал в разгроме белогвардейских частей Юденича.

В 1921 году Петр Иванович был избран членом Военно-революционного комитета Балтийского флота. С окончанием гражданской войны началась большая работа по восстановлению флота, который остался без топлива и людей. И в этом деле — большая заслуга П. И. Куркова.

В 1924 году Курков был вызван на службу в Москву, в Управление начальника морских сил республики, где ведал вопросами технического снабжения Военно-Морского Флота. Вскоре он стал заместителем начальника морских сил РККА, и, наконец, последняя его должность — заместитель командующего Черноморским флотом. Таковы основные вехи биографии этого замечательного человека.

Мне довелось встречаться и говорить с людьми, которые близко знали Петра Ивановича. Рассказы их помогают ярче представить его образ.

Живет в Рязани друг детства П. И. Куркова пенсионер Иван Иванович Грошев. Вместе они учились в старой солотчинской школе, были неразлучны до призыва в армию.

— Отец мой был печником, трубы чистил. А все Курковы были потомственными кузнецами. Дед Петьки, Григорий Кондратьевич, стал и внука кузнечному ремеслу обучать. Весело и звонко пошло у него дело, я любовался его ловкостью, даже завидовал. Братья Петьки, Федор и Иван, тоже дельные были ребята, сметливые в делах, трудолюбивые. Но старший, Федор, приохотился к водке, от нее, видно, и помер рано. Иван хотя и держался в границах, но тоже любил выпить. «Мне такая жизнь ни к чему. Я пить не буду», — говорил Петька. И что ж, сдержал свое слово: всю жизнь спиртного не употреблял. Завидной силы воли был мой товарищ.

Шла война с Японией. Народ, недовольный политикой царизма, смелел, собирался на тайные сходки. В Солотче появились листовки, призывавшие к революции. Запылали монастырские стога сена. Среди резчиков, позолотчиков и иконописцев, работавших в мастерской Николая Ивановича Рыкова, началось брожение. Позолотчик Андрей Иванович Малявин был близок к революционерам. Он неоднократно беседовал с молодежью села на политические темы и как-то дал задание Петьке и мне расклеить листовки. Ночью облепили мы листовками станцию, а потом с особым удовольствием принялись за стены монастыря, о котором шла в народе дурная слава: угнетал монастырь крестьян, к земле пригибал.

Петр Иванович Курков.

Родители Петьки решили переехать в Рязань. Отец его, Иван Григорьевич, там на работу устроился, затем перевез в город всю свою семью: жену, сыновей и дочерей. Поселились они на Соборной улице, дом этот и сейчас цел. Туда, в Рязань, подростком попал и я: отдал меня отец в обучение портному. И дружба моя с Петькой продолжалась. Но пришла пора призыва на военную службу. Сначала ему. Потом мне. Так разошлись наши дороги…

Но и потом я встречался с Петром. Встречи эти были неожиданные, короткие. Уже с октября 1917 года стали доходить до меня слухи о геройских делах моряка Петра Куркова. «Тот или не тот?» — думаю. А после гражданской войны появился он в Солотче — приехал на два-три дня повидаться с родными и друзьями. В те годы работал я в своем селе агентом заготовительной конторы упродкома (уездного продовольственного комитета). Помню, распахнулась дверь и вошел бравый моряк: он — Петр Иванович Курков! Обнялись. Сели за стол. Самовар шумит. Беседуем. «Теперь, — говорю ему, — отдохнешь. Революция закончилась». — «Нет, — отвечает, — революция продолжается. Много впереди еще боев».

Потом он приезжал еще несколько раз в Солотчу. В середине тридцатых годов, когда я жил в Рязани, зашел ко мне он на квартиру, но дома меня не оказалось. Жалел, что не встретился с ним. Это был его последний приезд на родину…

А в Москве живет Вера Васильевна Титова — жена Петра Ивановича, — обаятельная женщина с белыми как снег волосами.

— Родилась я под Ленинградом, в семье ремесленника. Жили бедно, но мне удалось получить среднее образование, — рассказала она мне. — После Октябрьской революции я училась в Москве на курсах марксизма при ВЦИК. На этих-то курсах я и познакомилась с Петром Ивановичем Курковым в 1925 году. Мы учились вместе с ним без отрыва от производства в течение двух лет. Вскоре мы стали мужем и женой.

Петр Иванович до самозабвения любил военно-морское дело. Наш дом всегда был открыт для людей, и у нас часто собирались знакомые — морские командиры. Беседовали, спорили, шутили, мечтали о будущем.

Обладал Петр Иванович большим упорством в достижении целей. Любил он «грызть» науку, тянулся к знаниям, много читал. Он вел переписку с бывшими сослуживцами и собирал материалы по истории крейсера «Аврора», которую собирался написать. У него накопилась стопка рукописей, но все это впоследствии, к сожалению, пропало.

Свои обязанности по службе Петр Иванович выполнял ревностно. Он был исключительно аккуратен и точен в делах, необыкновенно бережлив во всем, что относилось к государственному добру. Эту-то черту его характера отдельные сослуживцы принимали за сухость и черствость.

Обладая большими познаниями в морском деле, он писал статьи в газеты и журналы, выступал по радио. Его способности и усердие по службе не могли остаться незамеченными, и он быстро продвигался в должностях и званиях. Петра Ивановича знали и ценили большие военачальники, но никогда я не замечала в нем зазнайства или высокомерия. И он и я были, кажется, до предела заняты работой, а когда выдавался у нас часок-другой свободного времени, мы отправлялись на прогулку за город. В таких случаях Петр Иванович одевался в штатскую одежду, потому что не хотел обращать на себя внимание. Радовался он новостройкам в нашей стране, гордился передовиками. Скажет другой раз: «Поедем-ка, Вера, новую стройку смотреть!» Отправляемся. Он, радостный, возбужденный, много говорил о будущем.

— Бывали вы с ним в Солотче?

— Вместе с Петром Ивановичем в Солотчу я не ездила, лишь после его смерти бывала там. А он заботился о своих родных, навещал их и всегда возвращался из поездок каким-то обновленным. Он мало рассказывал мне о своем детстве, оно было у него нелегкое, но о родных и знакомых того времени вспоминал с теплотой. Передайте от меня привет рязанцам, которых всегда любил и уважал Петр Иванович.

Талантливый военачальник

конце прошлого века жила в Солотче семья Кокоревых.

Глава семьи, Иван Федотович, и его жена, Мария Федоровна, крестьянствовали, растили детей в нужде и бедности. И решил Иван Федотович отправиться на заработки.

Летом 1904 года уехал он в Петербург и поступил работать на Путиловский завод. Сначала его определили сторожем, потом он стал чернорабочим, хожалым (была и такая должность) и, наконец, контролером проходной завода.

Ежегодно он навещал семью в Солотче и одного за другим брал с собой на Путиловский подраставших сыновей — Александра, Федора, Сергея… И младший сын, Петр (родился он 12 июня 1900 года), веселый, бойкий мальчик, как только окончил начальную школу в Солотче, один уехал к отцу в Петербург.

Отец сумел устроить Петю учеником токаря в механические мастерские. Петр полюбил свое дело, дружный рабочий коллектив.

Петя Кокорев за токарным станком Путиловского завода. 1917 г.

В 1915 году Иван Федотович тяжело заболел, расстался с заводом и уехал в Солотчу, где в том же году умер. Петр с братьями продолжал работать на заводе.

Октябрьская революция круто изменила жизнь молодого рабочего. В числе многих других Петр Кокорев в октябрьские дни 1917 года становится красногвардейцем, а осенью 1918 года добровольно вступает в ряды Красной Армии, которой отдает всю свою жизнь. Уже через два года он был принят в члены большевистской партии. Начал он службу рядовым бойцом и весь отдался изучению военного дела. Обучался он в полковой школе, окончил Первые Саратовские пулеметные курсы, после чего его назначили командиром взвода. Кокорев в совершенстве изучил вверенное ему оружие. За отличную стрельбу из винтовки его в конце двадцатых годов награждали грамотами, золотыми часами.

В тридцатых годах Петр Иванович окончил Военную академию имени Фрунзе, а вскоре поступил и в 1939 году окончил Академию Генерального штаба.

Так Петр Иванович Кокорев вырос в крупного военачальника Советской Армии.

В годы Великой Отечественной войны его способности широко проявились. В период военных действий генерал Кокорев занимал ответственнейшие посты начальника штаба 8-й и 59-й армий, 2-й ударной армии, начальника штаба Ленинградского военного округа. Он был военным огромной разносторонней культуры. Выполняя большую штабную работу, Петр Иванович много читал, хорошо знал литературу и искусство. Неустанно заботился он об идейной и военной подготовке офицерских кадров, был прост в обращении, вежлив. Подчиненные любили своего генерала за душевность и чуткость, а начальники и товарищи по службе — за распорядительность, глубокое знание штабного дела и неунывающий характер. Генералы С. М. Штеменко, И. И. Федюнинский и А. И. Андреев в своих опубликованных воспоминаниях о войне с чувством глубокого уважения упоминают имя своего боевого товарища, всегда энергичного, делового и веселого.

Боевая деятельность генерал-лейтенанта Кокорева высоко оценена Советским правительством. Он был награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Суворова II степени, орденами Кутузова I и II степени, орденом Красной Звезды и медалями «За оборону Ленинграда», «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне».

После войны П. И. Кокорев продолжал военную службу начальником штаба Ленинградского военного округа.

Выбрав свободное время, он навестил Солотчу и Рязань, где встретился с родными и близкими ему людьми. И всякому, глядя на него, казалось, что ему жить и жить, «сквозь годы мчась», как сказал поэт. Но случилось неожиданное и непоправимое: 18 августа 1946 года он, сорокашестилетний человек, энергичный и жизнерадостный, скоропостижно умер. Причина смерти — почти не дававшая себя знать болезнь сердца. Похоронен он с воинскими почестями в Ленинграде на Волковом кладбище.

Жена П. И. Кокорева Мария Александровна вырастила сына и двух дочерей. Старшая дочь, Евгения, побывавшая вместе с отцом на фронте, взволнованно рассказала о своем отце:

— Когда меня спрашивают: «Кто был твой отец?» — я всегда начинаю с того, что он был путиловским рабочим, хотя отец всю жизнь был человеком военным. На Путиловском заводе, куда он пришел мальчишкой, ему довелось поработать совсем недолго — началась революция, и он пошел воевать. А вот любовь к заводу, к своей рабочей профессии он пронес через всю свою жизнь. Не будет преувеличением сказать, что звание путиловский рабочий для него было не менее дорого, чем воинское. Революция сделала отца солдатом, но он частенько имел привычку говорить: «Эх, был бы я, ребята, первоклассным токарем-универсалом, а может, и директором завода!»

Его всегда тянуло к обычной человеческой работе. В редкие свободные дни он вечно что-нибудь мастерил по хозяйству. Он умел делать все: и столярничать, и слесарничать, и паять, и шить, и чинить. Любой квартирный ремонт мы всегда делали сами.

Помню, собралась я как-то нести в мастерскую тапочки, но отец остановил меня. Достал свой старинный черный сундучок с инструментами (этот сундучок при переездах паковался последним, а распаковывался первым), вынул оттуда дратву, шило, иголку и усадил меня за работу. «Тут, — говорит, — и показывать-то нечего, сама зашьешь». И верно, зашила быстро и крепко.

И книги переплетать отец научил. К ним он питал особую слабость. Жалел всегда, что мало у него времени для чтения. Мы любили копаться в его книгах. Он не запрещал, но строго требовал, чтобы все было положено на место. За неряшество снисхождения не было. Сам он отличался строгой аккуратностью во всем: и в делах, и во внешнем виде, и даже в разговоре. Кстати, отец очень редко повышал на кого-либо голос, а бранных слов вообще никогда не говорил. И если он скажет, бывало: «Черт знает что», это значило, мы или кто-то из взрослых совершили недопустимое.

Лучшим подарком в семье считалась книга. Эта традиция пошла у нас от отца.

Как много отец ни рассказывал нам о революции, о том, как восемнадцатилетним парнишкой ушел прямо от станка в Красную Армию, как воевал с белыми, как учился в «Выстреле» (Высшие стрелковые курсы), все-таки мысли неизменно возвращались к детству, которое провел в родном селе Солотче, к рабочей юности, когда он жил и работал в Питере на Путиловском заводе. При этом отец доставал и с гордостью показывал пожелтевшую карточку, на которой он снят за токарным станком.

Дед мой, как известно, постепенно забирал сыновей, подраставших в Солотче, в Питер, на Путиловский. Так накрепко и были связаны в отцовской семье рабочий Питер и крестьянская Солотча. Не потому ли в отце так тесно переплелись необыкновенное трудолюбие и твердость характера, беспредельная любовь к родной земле и завидное для сурового военного человека бережное отношение к людям, к своим подчиненным.

Мне посчастливилось почти полгода пробыть с отцом на фронте. Было это в 1944 году. Никогда не забуду, как в начале весны он часто напоминал командирам, чтобы солдат, отличившихся в боях, дней на семь — десять отпускали на побывку домой, особенно тех, чьи деревни и села освободили от немцев, пусть, мол, помогут по хозяйству.

И вообще, сколько я помню, отец всегда первым проявлял инициативу в оказании помощи гражданскому населению: пожар ли, снежный занос, мост ли разрушило ледоходом или ливнем, летняя ли страда. Он ведь всегда был у нас на виду, потому что жили мы не на частных квартирах, а в военных городках.

Отец бережно относился не только к людям. На фронте бездомный скот не редкость, и, если попадалась где по пути корова или коза, он просил пристроить: «Видел в лесочке, подберите». Сам он подружился с потерявшей хозяина собакой, которая прошла с ним весь фронт. А однажды кто-то в деревне, сожженной немцами, принес в его домик запуганную, голодную кошку: видно, знал, что генерал не выгонит ее. Катька, так назвали кошку (в честь «катюши»: кошка не боялась канонады в отличие от собаки, которая забивалась куда-нибудь в угол), привязалась к отцу, как собака, и даже умела служить, чем изумляла всех, кто ее видел. Она исчезла, когда наши войска перешли на немецкую территорию. Отец шутил: «Не захотела уходить с родной земли».

Мне вспоминается зима 1946 года в Ленинграде. Она была суровой, снежной. Солдаты часто по ночам расчищали город, но однажды кто-то из военных отказал городу в этой помощи, и рабочие со второй смены не могли добраться домой. Тогда решили позвонить отцу — депутату Ленсовета. Это был один из тех случаев, когда отец повысил голос. Случилось так, что на расчистку в эту ночь вышли не только солдаты гарнизона — вместе с ними работали рабочие после второй смены, стихийно повысыпали на улицу многие ленинградцы. А потом в очереди за хлебом мы слышали, как люди говорили, что ночью по городу ездил веселый генерал и вместе со всеми расчищал лопатой снег.

В этом была доля правды.

Обычно со словами «штабной работник» ассоциируется скучноватый, исполнительный человек. Но отец был очень общительным, веселым по натуре человеком. Во-первых, он любил спорт. Вплоть до 1937 года играл в футбол и был хорошим хавбеком. Отлично играл на бильярде, хотя немало доставил маме беспокойных минут: она долгое время ставила знак равенства между бильярдом и азартными играми. Отец научил всех нас кататься на коньках, и мы всей семьей зимой ходили на «ножах», а летом играли в волейбол. Во-вторых, он отлично танцевал и брал призы не только по стрельбе, но и в танцах. А плясал просто здорово! Особенно вальс-чечетку и русского. В особый азарт он входил, когда приходилось где-нибудь в части вступать в перепляс с кем-нибудь из солдат. Уважали его солдаты не только за то, что мог он попросту и сплясать с ними, и поесть за общим столом, и песню спеть (любил очень петь под гитару и сам играл на гитаре), а за то, что дело солдатское знал хорошо. Не только стрелял метко, но мог разобрать и собрать любое оружие, не уступив в скорости солдату. Когда служил в авиации, будучи начальником штаба бригады, не удовлетворился специальностью летнаба, а научился сам управлять самолетом. Водил он и автомашину — не как любитель, а как настоящий шофер. И шоферы побаивались ехать с ним на неисправной машине — «услышит» и безошибочно скажет, какая неисправность. Этому я на фронте сама была свидетельницей.

Петр Иванович Кокорев.

Отец был очень скромным человеком и прекрасным семьянином. Моей матери можно позавидовать: она прожила с ним короткую, но счастливую жизнь. Фронтовые друзья знали, что генерал вместе с партийным билетом носил в кармане несколько писем от нас и при каждом удобном случае перечитывал их вслух. Иногда над ним даже подшучивали, продолжая вместо него говорить текст письма.

Хоть мать была самоучкой (отец сам помогал ей учиться), он никогда ни в чем не ущемил ее самолюбия. Не только нам, детям, но и товарищам своим всегда говорил, что и ордена, и звания, и академии — все это получено на двоих и пройдено вместе, все пополам. И это правда. Быть женой военного нелегко. А закалку мать, как и отец, получила в Красной Армии. Революция и повенчала отца с матерью. Они расписывались в Смольном. С Ленинградом и его людьми у отца связано было все самое дорогое.

Свои обязанности депутата Ленсовета он выполнял очень старательно. Помню, летом 1946 года мы жили в Разливе. В тот год к шалашу Ленина было большое паломничество не только ленинградцев, но и первых послевоенных туристов из других городов. Собрались к шалашу и мы. А дорога оказалась страшно разбитой, все мостки полуразрушены. Мы не ехали, а почти на себе тащили машину. Я больше всех возмущалась, что местные власти не нашли возможность починить дорогу. Отец в ответ иронизировал: «Ты же будущий журналист, вот и сигнализируй о недостатках, пиши в газету». Я написала. Утром отец взялся сам отвезти письмо в «Ленинградскую правду». Мы все удивились, когда в следующий выходной отец предложил снова поехать к шалашу. «Опять будем машину на себе тащить?» — «Ничего, вам полезно физическим трудом заниматься!» Пришлось ехать. Дорога была отличная: ее уже отремонтировали.

Для отца было свято все, что касалось Ленина. У нас сохранилось собрание сочинений Ленина, каждый том которого пестрит аккуратными отцовскими пометками синим и красным карандашом. Мы все трое — я, брат и сестра — учились по этим книгам; отцовская рука указывала нам, на чем надо сосредоточить внимание. Мне было приятно, когда мои мысли совпадали с отцовскими.

Конечно, отец был штабист, он должен был знать все о битвах. И нечего, пожалуй, удивляться тому, что он, глядя на карту, видел во много раз больше, чем видели мы, люди гражданские. Но меня всегда поражало другое: о каких бы битвах он ни рассказывал, он знал и как люди были одеты, и какое у них имелось оружие, и какая была в день сражения погода, на какой реке остановились, в каком лесу засаду сделали, с какой стороны к крепости подошли.

А как хорошо он знал и умел рассказывать о жизни русских писателей, художников, ученых! Сам того не замечая, он приобщал меня и сестру к литературе и искусству. Я стала журналистом, сестра — актрисой, и только брат дважды остался верен отцу — он военный инженер.

Всю свою жизнь отец отдал армии, прослужив в ней со дня создания до последних дней своей жизни. И умер он генералом при исполнении служебных обязанностей, но в душе он всегда оставался гражданским человеком — путиловским рабочим. И верил твердо, что настанет на земле время, когда военное дело будет лишь видом спорта, а не основной профессией человека.

О Солотче наших дней

огда мы говорим о современном поселке Солотча, то в нашем воображении прежде всего возникает сосновый лес и луга, сверкающие воды старицы и заросшие травой озера.

Чем еще интересна Солотча?

В бревенчатое здание поселкового Совета с развевающимся красным флагом на крыше едут и идут люди, чтобы решить свои нужды и трудные вопросы.

Председатель исполкома Николай Иванович Леденев, высокий, энергичный, рассказал:

— Солотча — это прежде всего здравница. В доме отдыха «Солотча» летом отдыхает до 600 трудящихся; туристская база обслуживает до 400 человек. В поселке 12 пионерских лагерей, рассчитанных на 5000 детей, есть детские ясли и два детских сада (один для ребят поселка, другой — Рязани), Дом пионеров и областной санаторий имени В. И. Ленина, больница, гостиница «Загородная». В поселке работают два кафе, 14 магазинов (из них три промтоварных), прокатный пункт комбината бытового обслуживания, баня-прачечная, аптека, почта, радиоузел, Дом культуры, средняя школа.

На территории Солотчи размещаются Солотчинский лесокомбинат и Мещерская зональная опытно-мелиоративная станция (ЗОМС). Солотчинский лесокомбинат — большое хозяйство. Основные его участки — это лесничества, занятые выращиванием и охраной леса. Они разбросаны в радиусе до 60 километров. Лесокомбинат имеет механический лесопункт на железнодорожной станции Ласково, где производится переработка леса на пиломатериалы. Мещерская ЗОМС занимается мелиорацией заболоченных почв, разработкой и внедрением в сельскохозяйственное производство передовых методов труда. Посмотрите эти хозяйства, загляните в детский санаторий, в пионерский лагерь, в больницу. Уверен, хороших людей повстречаете…

Конечно, главная ценность поселка — его люди.

Чем лучше человек, тем больше от него тепла и света. Вот ведь не так уж много прожили в Солотче А. Гайдар, К. Паустовский и Р. Фраерман, а благотворное воздействие их на сердца и мысли солотчан огромно. Один из пионерских лагерей носит имя Аркадия Гайдара. Главная дорожка проходит через полянку, окруженную высокими кустами зелени. Это площадь Аркадия Гайдара. Тут установлен большой портрет улыбающегося друга детей и щит, на котором крупными, видными издали буквами изложена «Клятва Гайдару»:

Помните твердо, помните свято,

Пусть для вас это будет закон:

Он жил как боец, погиб солдатом,

Жизнь проживите, как прожил он.

Мы клянемся, что будем всегда

Верными делу Гайдара…

И т. д.

Старшая вожатая Раиса Сергеевна Косичкина сама волнуется, когда рассказывает о торжественной клятве пионеров. Она знакомит всякого желающего с пионерской комнатой, где несколько разных альбомов: «Наши тимуровские дела», «Жизнь А. Гайдара», затейливые изделия кружка «Умелые руки». С гордостью показывают пионеры рукописный рассказ Р. И. Фраермана «Яблонька Гайдара», подаренный автором группе пионеров, посетивших его в доме И. П. Пожалостина летом 1961 года.

В детском санатории имени В. И. Ленина можно познакомиться с врачами и преподавателями, с их большой врачебной, воспитательной и научной работой. А шумные ребятишки пригласят вас в свой кукольный театр…

За домами поселка, рукой подать — больница. Она словно спряталась в лесу, укрытая высокими соснами, да и корпуса ее сложены из толстых сосновых бревен. И в воздухе разлит аромат сосен.

Я преклоняюсь перед каждодневным подвигом врачей, которые возвращают людям здоровье. В кабинете главного врача я листаю книги отзывов и предложений, их три, и в них сплошь слова благодарности людям в белых халатах. Больные с большой теплотой отзываются о терапевте Вере Николаевне Фельдцер, зубном враче Тамаре Петровне Докелиной, фельдшере Нине Андреевне Сансиковой и санитарке Ирине Петровне Иванцовой.

Я знакомлюсь с Ниной Андреевной Сансиковой. Ей за пятьдесят. С первых слов убеждаешься, что вся ее радость в труде, в огромной любви к людям. Она вспоминает К. Паустовского, который бывал в больнице. У нее осталась дорогая память о нем — подаренная книга «Повесть о лесах» с надписью: «Нине Андреевне — с благодарностью. К. Паустовский. 31.VII.50 г. Солотча».

Дом отдыха и туристская база привлекают многих возможностью поправить здоровье в прекрасных пригородных условиях, а при желании и совершить туристские походы пешком или по водному пути на лодках. Кругом — охотничьи угодья и рыболовные места — мечта многих отдыхающих. Побывал я и в Мещерской ЗОМС и Солотчинском лесокомбинате. И здесь я встретил энтузиастов, преображающих родной край, влюбленных в свое дело.

Мне захотелось узнать о перспективах развития Солотчи, и я встретился с главным архитектором Рязани Николаем Ивановичем Сидоркиным..

— Скоро вы не узнаете Солотчи, — говорит он. — Мы выстроим там целый комплекс сооружений культурно-массового назначения. В поселке появится новое здание средней школы, кинотеатр на 300–400 мест, новый Дом культуры, вторая гостиница и многое другое.

Памятники истории и культуры поселка будут полностью реставрированы. Солотчинский монастырь, например, станет музеем-заповедником.

Николай Иванович Сидоркин сам в течение четырех лет занимался разработкой проектов реставрации монастыря, а руководит осуществлением этих проектов кандидат архитектуры Елизавета Михайловна Караваева.

На домах поселка, где жили известные люди нашей страны, солотчинцы предполагают установить мемориальные доски.

За Солотчей — большое будущее.

Строки о Солотче

«…Пишу наспех. Только что вернулись из трехдневного путешествия по озерам. Места дикие. Шли с тяжелым грузом через болота и бурелом. Очень устали, но все же замышляем новый поход. Я окреп. Ночуем у костров в палатке, мокнем под дождем и обсыхаем на солнце. Я задержусь здесь еще некоторое время».

«…Сегодня я кончаю работу, потому что работаю каждый день регулярно, за исключением тех дней, когда мы уходим в лес. Здесь в лесах такая уйма грибов, что у Черного озера, например, за час можно набрать пуд-полтора. Я их очень люблю, но и то объелся. Живем мы здесь очень скромно. Едим черный хлеб, молоко, творог, сметану, помидоры и рыбу, которую сами наловим.

На днях мы ночевали в палатке в лесу, и ударил страшный град, было очень интересно. Палатка тяжелая, и я ее таскаю за плечами сам — никому не даю…

…Жизнь здесь сейчас глухая, дачников нет. Летают огромные стаи птиц, осыпаются листья, и время для моей работы самое подходящее.

А. Гайдар.»

Из писем А. Я. Трофимовой.[2] 1937 г.

«…Где ты? Кого любишь? Кого ненавидишь? С кем и за что борешься? Что ешь и что пьешь?

Я был в Ялте и Батуми. Летал в Кутаис, на обратном пути в Одессу… В Одессе я пробуду, вероятно, еще с месяц… И знаешь, конечно, море прекрасно, — но скучаю я уже по России… Всех я хороших людей люблю на всем свете. Восхищаюсь чужими домиками, цветущими садами, синим морем, горами и утесами. Но на вершине Казбека мне делать нечего — залез, посмотрел, ахнул, преклонился, и потянуло опять к себе, в Нижегородскую или Рязанскую.

Аркадий Петрович Гайдар.

Дорогой Рува! Когда вы едете в Солотчу? Какие твои и Косты[3] планы? Тоскую по «Канаве», «Промоине», «Старице» и даже по проклятому озеру «Поганому» и то тоскую. Выйду на берег моря — ловят здесь с берега рыбу бычок. Нет! Нету мне интереса ловить рыбу бычок. Чудо ли из огромного синего моря вытащить во сто грамм и все одну и ту же рыбешку? Гораздо чудесней на маленькой, чудесно задумчивой «Канаве» услышать гордый вопль: «Рува, подсак!» А что там еще на крючке дрягается — это уже наверху будет видно.

Дорогой Рува! Когда я приеду в Солотчу, я буду тих, весел и задумчив. К этому времени у меня будут деньги… а с собой привезу два мешка сухарей, фунт соли, крупный кусок сахару, и больше мне ничего не надо.

Напиши мне, Рува, письмо. Хотя бы коротенькое: как жизнь, кто, где, что, почему и все это почему? Привет Вале[4]. Если же увидишь Косту, то пожми ему от меня руку.

«Из этих теплых крымских стран,

Где вовсе снегу нет,

Рувим Исаич Фраерман,

Мы шлем тебе привет.

Придет пора, надев трусы

(Какая благодать!),

Ты будешь целые часы

На речке пропадать,

Где в созерцательной тиши

Премудр и одинок,

Сидишь и смотришь, как ерши

Тревожат поплавок.

Тилим-бом-бом! Тилим-бом-бом!

От ночи до зари

Об этом пели под окном

Нам хором снегири!»

…Рувчик, скоро вскроются реки и стаи вольных рыб воздадут хвалу творцу вселенной; ты же, старый хищник, вероятно, уже замышляешь против сих тварей зло. Увы! И я замышляю тоже!

А. Гайдар».

Из писем Фраермаву. 1939 г.

«Пьем мы утром молоко,

Ходим в поле далеко,

Рыб поймали — три ерша,

Ну, и больше ни шиша.

Потому что ветер дует,

Солнце с тучками балует,

Волны с пеной в берег бьют,

Рыбы вовсе не клюют.

Впрочем, дело поправимо:

Пронесутся тучки мимо,

Кончит ветер баловать

И домой умчится спать».

А. Гайдар».

Из письма Доре Матвеевне Гайдар и ее дочери Жене.

Лето 1939 г.

* * *

«…Я «открыл» для себя под самой Москвой неведомую и заповедную землю — Мещеру. Открыл я ее случайно, рассматривая клочок карты, — в него мне завернули в соседнем «Гастрономе» пачку чая.

На этой карте было все, что привлекало меня еще с детства, — глухие леса, озера, извилистые лесные реки, заброшенные дороги и даже постоялые дворы.

Я в тот же год поехал в Мещеру, и с тех пор этот край стал второй моей родиной. Там до конца я понял, что значит любовь к своей родной земле, к каждой заросшей гусиной травой колее дороги, к каждой старой ветле, к каждой чистой лужице, где отражается прозрачный серп месяца, к каждому пересвисту птицы в лесной тишине.

Ничто так не обогатило меня, как этот скромный и тихий край. Там впервые я понял, что образность и волшебность (по словам Тургенева) русского языка неуловимым образом связаны с природой, с бормотаньем родников, криком журавлиных стай, с угасающими закатами, отдаленной песней девушек в лугах и тянущим издалека дымком от костра.

Мещера постепенно стала любимым приютом нескольких писателей. Там жил Фраерман и часто бывали Гайдар, Роскин, Андрей Платонов.

В Мещере я сдружился с Гайдаром — с этим удивительным человеком, существовавшим в повседневной действительности так же необыкновенно и задушевно, как и в своих книгах.

В летний день.

Мещере я обязан многими своими рассказами, «Летними днями» и маленькой повестью «Мещерская сторона».

«…C тех пор вся моя жизнь круто переменилась, окрепла, приобрела новую ценность, — впервые я узнал как следует среднюю Россию. С тех пор сильнейшее чувство любви к ней, к своей, до тех пор почти неизвестной, но коренной родине, ни на минуту не покидало меня, где бы я ни был, — в Калабрии или в Туркменистане, на сырой Балтике и в Альпах.

После Мещеры я начал писать по-другому — проще, сдержаннее, стал избегать броских вещей и понял силу и поэзию самых непритязательных душ и самых как будто невзрачных вещей, — к примеру, ветерка, несущего над выгоном запах дыма и качающего рыжие султаны сухого конского щавеля».

«…B Солотче мы с Фраерманом и Гайдаром досиживались обыкновенно до глубочайшей осени. Роскин считал нас сумасшедшими.

В первый же сырой и холодный осенний день, когда начинали быстро обнажаться леса и сады, он уезжал в Москву.

Но постепенно природа начала исподволь брать его в плен и в конце концов переломила. Он сдался и все чаще вспоминал среди московской сутолоки какой-нибудь вечер в лесах или тихий день на старице».

«…Дольше всего мне пришлось прожить вместе с Гайдаром в селе Солотче, под Рязанью, в Мещерских лесах. Там он задумывал И писал некоторые свои повести и рассказы…

…Он ходил по саду и бормотал, рассказывал вслух самому себе новую главу из начатой книги.

…Я в это время тоже работал в деревянной баньке.

…Невозможно забыть… о Черном озере и озере Сегден, где мы часто ночевали в одинокой избе удивительного и прекрасного человека — Кузьмы Зотова, о лугах, о стогах теплого сена, куда мы зарывались по ледяным ночам, о кущах ив на Прорве, под которыми при свете костра мы сидели всю ночь в черно-зеленой шумящей пещере из листвы, и Гайдар рассказывал…

Я пишу эти строки в Солотче, в мезонине того дома, где жил Гайдар. Здесь все напоминает о нем…

Он умер, изрешеченный фашистскими пулями, умер, защищая свою родную, милую страну. Он жил замечательным писателем и необыкновенным человеком и умер героем».

Константин Георгиевич Паустовский.

«Фраерман — человек, склонный к скитальчеству, исходивший пешком и изъездивший почти всю Россию, — нашел, наконец, свою настоящую родину — Мещерский край, лесной прекрасный край к северу от Рязани.

Этот край является, пожалуй, наилучшим выражением русской природы с ее перелесками, лесными дорогами, поемными приокскими лугами, озерами, с ее широкими закатами, дымом костров, речными зарослями и печальным блеском звезд над спящими деревушками, с ее простодушными и талантливыми людьми — лесниками, паромщиками, колхозниками, мальчишками, плотниками, бакенщиками. Глубокая й незаметная на первый взгляд прелесть этой песчаной лесной стороны совершенно покорила Фраермана…

Старый дом и все окрестности Солотчи полны для нас особого обаяния. Здесь были написаны многие книги, здесь постоянно случались и всяческие веселые истории, здесь в необыкновенной живописности и уюте сельского быта все мы жили простой и увлекательной жизнью. Нигде мы так тесно не соприкасались с самой гущей народной жизни и не были так непосредственно связаны с природой, как там.

Ночевки в палатке вплоть до ноября на глухих озерах, походы на заповедные реки, цветущие безбрежные луга, крики птиц, волчий вой — все это погружало нас в мир народной поэзии, почти в сказку и вместе с тем в мир прекрасной реальности.

Мы с Фраерманом исходили многие сотни километров по Мещерскому краю, но ни он, ни я не можем считать, положа руку на сердце, что мы его знаем. Каждый год он открывал перед нами все новые красоты и становился все интереснее — вместе с движением нашего времени.

Невозможно припомнить и сосчитать, сколько ночей мы провели с Фраерманом то в палатках, то в избах, то на сеновалах, то просто на земле на берегах мещерских озер и рек, в лесных чащах, сколько было всяких случаев — то опасных, то трагических, то смешных, — сколько мы наслышались рассказов и небылиц, к каким богатствам народного языка мы прикоснулись, сколько было споров и смеха, и осенних ночей, когда особенно легко писалось в бревенчатом доме, где на стенах прозрачными каплями темного золота окаменела смола».

К. Паустовский.

Из сочинении.

* * *

«Осенью 1937 года Гайдар, Паустовский и я жили в Солотче в… тихом и спокойном месте, где, кроме цветущих лугов, прохладных рассветов и блеска лесных озер, нет как будто ничего другого. Ничто не отвлекает Гайдара от мысли о работе.

Здесь он задумал «Судьбу барабанщика» и начал работать.

По привычке своей, он пишет по утрам и днем, реже — ранним вечером, чтобы тотчас же прочитать написанные строки друзьям. Вперемежку с работой ходит на рыбную ловлю, бродит по лесам в поисках затерянных озер…

Рувим Исаевич Фраерман.

Лето и осень 1939 года Гайдар провел опять с друзьями в Солотче.

Однажды мы были с ним весь день в лугах, около реки, и там заночевали. Был хороший клев. Аркадий поймал прекрасного леща. Сам его почистил и запек, обернув в лопух, в горячей золе костра. Он любил разные забавные вещи — походный набор, в котором были всевозможные ножички, вилки, складные ложки, шило и прочее. Всегда он носил в кармане хороший свисток, за который его преследовали милиционеры, утверждая, что свистеть разрешается только им.

Возьмет, бывало, да и прибьет на воротах нашего дома огромное объявление: «Скупка червей от населения». И утром возле нашего дома гудит уже толпа мальчишек, а в руках у них банки с червями. И милиционеры опять сердились: нельзя, мол, частному лицу писать такие объявления. А Гайдар только отшучивался. Он был веселый человек и умел радоваться, как ребенок.

В походах он был неутомим. Высокий, сильный, он нес на себе с удовольствием весь наш походный груз. Был добродушен и в бесконечных наших скитаниях всегда шутил, пел, его не раздражали ни комары, ни ночная сырость, ни плохой клев.

Сколько мы провели с ним этих непроглядных ночей, плутая по опасным болотным мшарам, сколько раз теряли дорогу, отыскивая по звездам нужное направление! С каким наслаждением пили чай с угольками у костра возле старых дуплистых ив! И сколько сладких воспоминаний вереницей проносилось перед нами, какие любопытные рассказы слышали мы в эти ночи, когда только одно звездное небо смотрело на нас!..

…В Солотче летом Гайдар закончил рассказ «Чук и Гек». Этот рассказ, полный непередаваемой прелести бесконечной любви к Родине, многие критики справедливо признали одним из выдающихся в советской литературе.

…Еще задолго до того, как он начал писать «Тимура и его команду», поздней осенью 1939 года Гайдар сажал маленькую яблоньку в саду в Солотче и говорил мне:

— Почему во все века ребята неизменно играли в разбойников? Ежели подумать хорошо, то ведь разбой всегда считался делом плохим и всегда наказывался. А между тем ребята — чуткий народ. Они зря играть не будут. Дело в том, что, играя в разбойников, ребята играли в свободу, выражая вечное стремление к ней человечества. Разбойники же в те прошедшие века были чаще всего выражением протеста несвободного общества. Советские же дети живут в иных условиях, в иное время, не похожее ни на какое другое. И поэтому игры у них другие. Они не будут играть в разбойников, которые сражаются с королевскими стрелками. Они будут играть в такую игру, которая поможет советским бойцам сражаться с разбойниками.

Так возникал сюжет «Тимура и его команды»…»

Р. Фраерман.

Из книги «Любимый писатель детей».

1964 г.

Примечания

1

С. Есенин. Поли. собр. соч. в 5 томах, т. 5, ГИХЛ, М., 1961–1962, стр. 89–90.

2

А. Я. Трофимова — писательница, друг Гайдара.

3

Константин Георгиевич Паустовский.

4

Валентина Сергеевна Фраерман.

Content

Дмитрий Акимович Коновалов
Солотчинские были

Древняя обитель

В родной стихии

История старого дома

Есенин в Солотче

Герои Октября

Талантливый военачальник

О Солотче наших дней

Строки о Солотче

Примечания