Николай Владимирович Томан

В погоне за Призраком

Наедине со смертью

В тылу врага

Старший сержант Брагин и ефрейтор Голиков не раз ходили в тыл врага, выполняя задания командования. Пошли они и теперь вместе по обоюдному желанию, хотя и знали, что, возвратясь, будут добродушно ворчать друг на друга.

— Форменная беда с этим Голиковым, — скажет, наверное, Брагин. — Одно на уме у человека — жратва. Всю дорогу только и разговор об этом. Аж тошнит! В последний это раз ходил я вместе с Голиковым. Попомните мое слово…

— Ну и характер у старшего сержанта Брагина, — в свою очередь, вздохнет Голиков. — Нет хуже, можете поверить мне на слово. Мало того, что сам молчит, будто воды в рот набрал, — другому рта раскрыть не дает. Только заикнешься о чем-нибудь, а он уже рычит: «Разговорчики!». Нет уж, решенное дело, по доброй воле я больше с ним не ходок…

И все-таки всякий раз, когда назначали старшего сержанта в разведку и спрашивали, кого из саперов возьмет он с собой, Брагин, не задумываясь, называл ефрейтора Голикова. А когда попозже сам Брагин, как бы невзначай, задавал вопрос Голикову: «Ну как, ефрейтор, имеете желание разделить со мной компанию?» — Голиков не только охотно соглашался, но и очень гордился доверием старшего сержанта.

К переходу линии фронта, как всегда, готовились очень тщательно, изучали обстановку по карте и по данным разведотдела. Целый день просидели на НП, наблюдая в стереотрубу местность за передним краем фронта. Казалось, что все изучено и учтено досконально, и все-таки всю дорогу волновались — уж очень ответственное было задание.

Линию фронта они переходят, однако, благополучно. Остаются вскоре позади и еще добрых пять километров территории, занятой врагом. Ночь скрывает от глаз окрестные предметы, но саперы, привыкшие действовать в темноте, хорошо ориентируются в обстановке. К тому же они явственно ощущают влажное дыхание реки. Скоро, значит, начнется кустарник пологого берега. Он отчетливо обозначен мелкими кружочками на топографической карте этого участка, да и в стереотрубу удалось его разглядеть.

Спустя несколько минут саперы действительно нащупывают гибкие ветви со скользкими листочками кустарниковой ивы. Она растет почти у самой реки, лишь узкая прибрежная кромка сырого песка отделяет ее густые заросли от воды. Сняв тяжелый груз взрывчатки, Брагин с Голиковым укладываются на плащ-палатках и терпеливо ждут рассвета.

Советские войска готовились в те дни к большому наступлению. Чтобы затруднить врагу маневрирование резервами, саперам было приказано взорвать мост в прифронтовом тылу противника. Командир саперной роты капитан Кравченко посылал уже с этой задачей на территорию врага группу подрывников, но попытка уничтожить его плавучей миной не удалась. Гитлеровцы, видимо, натянули перед мостом какую-то сеть, которая и задержала плотик со взрывчаткой. До наступления остаются теперь считанные дни. Нужно торопиться. Вот тогда-то в штабе инженерных войск армии и возникает решение — предпринять еще одну попытку, поручив уничтожение моста опытному саперу-разведчику Брагину.

Старший сержант Брагин уже в который раз теперь перебирает в уме все возможные способы взрывов подобных препятствий, однако ничего пока нельзя решить наверняка. Все должно определиться с рассветом. Вместе с капитаном Кравченко было, конечно, продумано несколько вариантов, но какой из них пригодится теперь, должна показать дополнительная разведка местности и обстановка у моста.

До войны на своем заводе считался Брагин талантливым рационализатором, но теперь с еще большей изобретательностью придумывает он для фашистов хитроумные сюрпризы из взрывчатки. Ненависть к врагу побуждает его изощряться в выдумках различных ловушек даже в тех случаях, когда под руками у него нет ничего, кроме толовых шашек. И всякий раз, подрывая немецкий танк или автомашину, с глубоким удовлетворением отмечает он мысленно: «Это им за деда, повешенного в Грибове. А это за мальчишек, заживо сожженных в сельской школе»…

А ефрейтор Голиков, томимый нестерпимым молчанием старшего сержанта, тяжело вздыхает, беспокойно ворочаясь с боку на бок, и, наконец, не выдержав, спрашивает:

— Может быть, вскроем одну, товарищ старший сержант?

— Непонятное говорите, — недовольно отзывается Брагин, посасывая незажженную трубку, чтобы хоть немного утолить желание закурить.

— Баночка консервов имеется в виду. Как вы насчет этого?

Старший сержант не удостаивает его ответом, но ефрейтор отчетливо слышит звук его презрительного плевка и снова вздыхает.

На рассвете река покрывается испариной. Медленно, будто на негативе проявляемой фотопластинки, вырисовываются из молочной пелены тумана контуры местных предметов. Сначала проступают в разных местах темные пятна особенно густых массивов кустарника, затем, когда легкий ветерок чуть прижимает туман к поверхности реки, — мутные очертания деревьев на другом берегу.

Осторожно высунувшись из кустов, Брагин осматривается. Внимание его привлекают три ветвистых дерева, растущие поодаль.

«Вот и отлично», — думает старший сержант, решив обосновать на одном из них свой наблюдательный пункт.

— Ефрейтор, — шепчет он начавшему было подремывать Голикову, — пока не рассеялся туман, я взберусь на дерево, а вы тут бросьте в реку несколько веток. Нужно определить, как быстро понесет их течение. Разумеете?

— Так точно, разумею! А как же насчет баночки?

— Вот беда! Ну что вы будете с ним делать? Оставить баночку в покое! Подтяните-ка лучше свой ремень на пару дырочек — кто знает, сколько еще придется проторчать тут, — советует старший сержант.

Повесив на шею бинокль, Брагин взбирается на дерево. Сверху туман кажется огромной рекой, широко затопившей местность. Ветерок, подувший вскоре с запада, всколыхивает ее стоячие воды и медленно влечет в сторону фронта.

Старший сержант прикладывает бинокль к глазам и довольно явственно различает вдалеке низкий, прижатый почти к самой воде, мост. По настилу его мчится машина, проходит группа солдат вслед за походной кухней. С двух сторон въезда на мост мерно расхаживают часовые.

Тщательно изучив обстановку у моста и осмотревшись по сторонам, Брагин подает ефрейтору условный сигнал. Голиков, давно уже ожидавший этого приказания, бросает в реку сучковатую ветку. Она ложится на воду метрах в трех от берега и плавно движется вниз по течению. Путь ее, однако, недолог. У извилины реки ее прибивает к берегу и выбрасывает на песок. Размахнувшись тогда посильнее, Голиков бросает вторую ветку подальше, но и ее постигает та же участь. Лишь четвертая, заброшенная почти к противоположному берегу, благополучно минует извилину реки и беспрепятственно плывет к мосту.

Брагин спускает с дерева на бечевке блокнот.

«Ефрейтор, — написано на первой его страничке, — можете попробовать ваши консервы. Четвертая ветка проложила нам трассу к мосту. Отдыхайте до вечера. Мне, пожалуй, придется проторчать здесь дотемна».

Голиков финским ножом проворно вскрывает консервную банку. Отложив из нее половину содержимого, подвязывает затем ее к бечевке и пишет в блокноте:

«Посылаю вам полпорции. Мясные консервы хороши в подогретом виде, но ничего не поделаешь… Приятного аппетита!»

Старший сержант, подтянув консервы, возвращает блокнот с лаконичной надписью:

«Разговорчики!»

Консервы, однако, съедает он, видимо, с аппетитом, так как пустая банка падает с дерева довольно быстро.

До полудня саперы не подают никаких признаков жизни и посланиями не обмениваются. Лишь в час дня Брагин снова спускает с дерева свой блокнот. Голиков читает:

«Теперь проверим — в самом ли деле протянули немцы сеть перед мостом. Пустите-ка к ним сучок поветвистее».

Голиков отыскивает сухую корягу с длинными сучьями, осматривается по сторонам и, размахнувшись изо всех сил, забрасывает ее почти к противоположному берегу. Скрывшись под водой и всплыв затем на поверхность, коряга медленно, будто нехотя, плывет вниз по течению.

«Так и есть. Перед мостом какая-то сеть. Она, к счастью, натянута только над водой. Шевелите мозгами, ефрейтор. Нужно перехитрить фрицев», — пишет Брагин в своем блокноте, как только коряга достигает моста.

Голиков понимает, что сеть сильно затрудняет выполнение поставленной им задачи. Не будь ее, ночью можно было бы спустить на плотике вниз по реке заряд взрывчатки. Достигнув моста, верхнее строение которого находится над самой водой, штырь, укрепленный на плавучей мине, задел бы за один из его прогонов и привел бы в действие чувствительный взрыватель. Если же у поверхности реки перед мостом натянута сеть, то плотик, задев за нее, взорвется раньше времени, и весь замысел тогда полетит к чертям.

Голиков прикидывает в уме и так и этак, тяжело вздыхает, подолгу почесывает затылок, однако, так ничего и не придумав, пишет старшему сержанту:

«Фашисты — гады! Надо же придумать такую пакость! Ума не приложу, как избавиться от этой проклятой сетки».

Спустя несколько минут он получает ответ:

«Бросьте это низкопоклонство перед фашистской хитростью!»

Ефрейтор снова принимается добросовестно чесать затылок. Он так напряженно думает об этой проклятой сети, что она совершенно явственно повисает теперь перед его глазами.

«Нет, — сокрушенно решает он, — как тут ни ловчись, а преграды этой не миновать. Подорвет она нашу мину не там, где надо…»

А когда Брагин спускает блокнот с запиской: «Ну что придумали?» — Голиков отвечает:

«Ничего не поделаешь против гадов. Разве только самому мне поплыть туда ночью и перегрызть ту сеть зубами?»

Замечание старшего сержанта по этому поводу обидно, однако в нем звучит обнадеживающая нотка:

«Я привык больше полагаться на свою голову. Поберегите ваши зубы для тушенки, ефрейтор. Рано сдаетесь! Сегодня ночью мост непременно должен взлететь на воздух!»

К вечеру снова начинает куриться река. Мало-помалу заполняются серым туманом низины. Медленно сужается поле видимости. Клочья тумана, которые сначала как бы витали над рекой, теперь прикрывают ее плотной пеленой. Туманятся и контуры деревьев на той стороне реки, теряет очертания кустарник. Становится все прохладнее. Ощутимее пахнет сыростью и речной тиной. Начинают квакать молчавшие весь день лягушки.

Голиков не замечает, как спускается с дерева старший сержант. Он обнаруживает Брагина только тогда, когда тот уже стоит почти рядом.

— За дело, ефрейтор! — строго говорит старший сержант. — Надеюсь, вы отдохнули за день? Подумаем-ка теперь на свежую голову, как нам сплавить взрывчатку вниз по реке без плота.

— А как же сеть?

— Она не спасет им моста. Беру это на себя. Можете считать, что сети не существует.

Как Брагин обойдет это препятствие — непонятно, но старший сержант никогда не бросает слов на ветер. Нужно теперь и ему, Голикову, блеснуть чем-то, и он предлагает:

— А что, если взрывчатку пустить под водой?

— Это было бы неплохо, — соглашается Брагин. — Но как? Что использовать для ее плавучести?

— Консервы, — торжественно заявляет Голиков.

Старший сержант готов уже обрушиться на него за неуместные шутки, но ефрейтор поспешно добавляет:

— Я не шучу. Мы выпотрошим консервные банки, заклеим их изоляционной лентой. Вот вам готовые баллончики с воздухом. На этих поплавках и подвесим взрывчатку. Ничего себе идейка?

Старший сержант одобряет идею, однако, опасаясь, что банки не смогут выдержать веса взрывчатки, решает для большей плавучести ее подвязать к взрывчатке еще что-нибудь.

Саперы быстро вскрывают консервы и тщательно заклеивают надрезанные кружочки жести изоляционной лентой. Взрывчатка заранее запакована в прорезиненный мешок. Прикрепив к ней сухой, легкий пень и подвязав все это шпагатом к пустым консервным банкам, саперы входят в реку.

Река неглубокая, лишь в двух местах приходится немного проплыть, прежде чем достичь ее противоположного берега. Здесь еще днем Брагин приметил надежный ориентир, от которого течением выносит брошенные в воду предметы прямо к мосту. Ориентир, правда, не виден теперь, но Брагин без труда нащупывает его руками.

Вода в реке теплая, а воздух холодный. Промокшее обмундирование неприятно прилипает к телу. Дно реки оказывается топким, ноги вязнут в скользком иле. Работать не очень удобно, но саперы терпеливо и бесшумно оснащают свою плавучую мину.

Сначала груз взрывчатки так глубоко погружается в воду, что возникает опасение — не застрянет ли он где-нибудь на мелком месте. Приходится вылезать на берег и искать там сухих сучьев и пней. Подвязав все это к шпагату, поддерживающему взрывчатку, саперы добиваются вскоре такого равновесия, при котором их мина не очень глубоко погружается в воду. А тонкий упругий прут, прикрепленный к ее взрывателю и довольно высоко возвышающийся над водой, почти незаметен при этом.

— Ну, шагом марш, — шепчет Брагин, выпуская из рук плавучую мину. — Счастливого пути!

Выбравшись на берег, саперы раздеваются, выжимают мокрое обмундирование и укутываются в плащ-палатки.

— Не скажешь, что жарко, — дрожащим от холода голосом произносит Голиков.

Старший сержант Брагин не отвечает ему. Он сосредоточенно следит за стрелкой, медленно ползущей по светящемуся циферблату ручных часов. Когда, по расчетам старшего сержанта, до взрыва остается всего несколько минут, он вешает на шею бинокль и снова взбирается на дерево. Приложив бинокль к глазам, он всматривается в непроглядную тьму ночи.

Минут через пять яркая вспышка озаряет местность. Брагин отчетливо видит в бинокль огромный фонтан воды и взлетающие в воздух бревна разрушенного моста. Грохот взрыва приходит несколько позже, когда снова все погружается во тьму. Река приносит взрывную волну, почти не приглушив ее расстоянием. Она предостерегающе грозно звучит в настороженной тишине ночи, будя многократное речное эхо.

…На другой день, когда саперы были уже в расположении своих войск, Голиков спрашивает Брагина:

— Как же это вы, старший сержант, сеть-то обошли? Ведь штырь мины обязательно должен был задеть за нее.

— А я и не собирался ее обходить, — довольно усмехается Брагин. — Просто использовал эту сеть для постановки взрывателя на боевой взвод. Я ведь до того еще, как идти на задание, изготовил на всякий случай такой взрыватель в нашей мастерской. Он и решил все дело. Упругий штырь нашей мины, или антиклиренсовое приспособление, как его у нас называют, задев за веревку, поставил этот взрыватель на боевой взвод. А уже потом, когда штырь коснулся моста, взрыватель безотказно сработал, взорвав нашу мину. Вот и выходит, Голиков, что неплохо поработали мы головой, хотя вы возлагали надежду главным образом на зубы. Берегите зубы, ефрейтор! Они вам еще пригодятся.

На минном поле

Дождь был мелкий, неприятный. Он начался с вечера и собирался, кажется, идти всю ночь. Старший сержант Брагин и ефрейтор Голиков медленно шли по берегу реки в насквозь промокшем обмундировании и отяжелевших от грязи сапогах.

— Тут так за ночь все развезет, что никому и в голову не придет сюда сунуться, — уныло говорил Голиков, которому вся дальнейшая работа на этом раскисшем берегу казалась бессмысленной. — И потом мы тут столько уже всего понаставили, что того и гляди сами же подорвемся.

Старший сержант, не любивший длинных разглагольствований Голикова и обычно обрывавший его, на этот раз почему-то смолчал. А Голиков продолжал свое:

— Да и делать нам тут вроде больше нечего. Задание капитана Кравченко мы ведь выполнили уже: все до единой мины нами поставлены.

В другое время старший сержант, пожалуй, прикрикнул бы на него: «Прекратите разговорчики, товарищ Голиков!» — но сейчас только спросил с усмешкой:

— Вы что, сами размякли, что ли, от дождя? Расхныкались уж очень.

— Ничего не расхныкался! — обиделся Голиков. — А дождь действительно парной какой-то, вроде как из душевой установки. От него и впрямь размякнуть можно.

— Можно, да не должно, — на этот раз уже серьезно заметил Брагин. — Имеется тут еще одно местечко уязвимое, нужно бы и его прикрыть минным полем.

Старший сержант Брагин замещал командира взвода, откомандированного на несколько дней в распоряжение дивизионного инженера, и должен был самостоятельно принимать необходимые решения.

В темноте Голиков плохо видел местность и ничего не мог сказать об уязвимых ее местах, но он верил в опытность старшего сержанта и не сомневался в основательности его опасений. Раз он говорит, что еще какой-то участок следует прикрыть минным полем, значит, так это и нужно.

Как же тут быть, однако? Послать кого-нибудь из отделения в батальонный склад инженерного имущества? Но туда по такой грязи не скоро доберешься. А тут спешить нужно: днем с холмистого берега реки, занятого гитлеровцами, наша сторона как на ладони. Начни только работу — тебя мигом артиллерийским или минометным огнем накроют. Да и в секрете от фашистов все это следует делать. А ночь — самое подходящее время для этого… Значит, все нужно до рассвета закончить.

— Положение, однако, не из легких! — вздохнул Голиков и невольно позавидовал остальным саперам отделения Брагина, укрывшимся от дождя под перевернутой вверх дном старой рыбачьей лодкой.

Дождь хотя и был теплым, а погода безветренной, но, когда все обмундирование промокло насквозь и липло к телу, а с набухшей пилотки непрерывно стекали за воротник противные ручейки, Голикову доставляло это мало удовольствия.

— Ну а что бы вы предприняли на моем месте, товарищ Голиков, при такой ситуации? — насмешливо спросил Брагин. — Может быть, в роту бы вернулись, в сухую теплую землянку? Обсушились бы там, покурили, чайку попили?

— Да-а… — мечтательно протянул Голиков, представив себе на мгновение все прелести ротной землянки. — Не мешало бы…

— А враг пройдет тут завтра или послезавтра и ударит нам во фланг. Об этом вы не думаете разве?

Голиков молчал. Что он мог ответить на такой вопрос? Вместе с остальными саперами отделения Брагина он проработал здесь, на берегу реки, значительную часть ночи, минируя направление возможных атак врага, так как хорошо знал, что противник готовился к наступлению.

Немцы могли попытаться форсировать реку на любом участке ее, и, конечно, нужно было бы заминировать тут каждый клочок земли, который хоть в какой-то мере мог благоприятствовать атаке врага. Но где же взять мин для этого? Саперы капитана Кравченко и так израсходовали на минирование этого берега и свои, и батальонные резервы. Конечно, из армейского инженерного склада, наверно, подвезли уже что-нибудь, но сюда, на передний край обороны, удастся доставить мины разве только к следующей ночи…

Ход мыслей Брагина был почти таков же. Он тоже не мог придумать выхода из создавшегося положения. Старший сержант, однако, все еще не хотел сдаваться, ибо не привык сдаваться.

«А что если снять часть мин с уже поставленного поля в лощине? — мелькнула внезапная мысль. — Там, пожалуй, менее опасный участок…»

Мысль эту он высказал Голикову, но тут же заметил, что без разрешения командира роты делать этого не полагается. А до капитана Кравченко было далеко, он находился в расположении батальона. Пока доберешься туда да обратно, рассветать начнет.

— А что если нам мины позаимствовать? — неожиданно предложил Голиков.

— У кого позаимствовать? — удивился Брагин.

— А у немцев.

— Да ты что, в самом деле! — разозлился старший сержант. — Нашел время для шуток. Удивительно легкомысленный ты человек, Голиков. Просто зло на тебя берет!

— А ты подожди кипятиться-то, — спокойно остановил его ефрейтор. — Я не шучу. У них ведь на той стороне весь берег в минных полях, так что можно взять, сколько понадобится, почти как со склада.

Теперь только понял старший сержант замысел Голикова. Такие комбинации ему приходилось уже проделывать. Может быть, действительно попробовать? До рассвета еще добрых два часа, ночь темная, а дождь по-прежнему идет не переставая. Гитлеровцы под прикрытием своих минных полей чувствуют себя, конечно, в полной безопасности и едва ли будут проявлять чрезмерную бдительность. Даже ракетами не освещали они сегодня переднего края. Да и бесполезно было это при таком тумане и дожде.

— Ну что ж, давай попробуем, — проговорил наконец Брагин, решив, что обстоятельства для выполнения такого плана вполне благоприятные. — Перебирайся тогда на ту сторону, а я с остальными займусь тут разбивкой минного поля и отрывкой лунок. Плотик еще нужно будет соорудить для перевозки мин. Тебе кого в помощь дать?

— Березкина с Деминым.

— Не мало будет?

— Хватит.

Спустя несколько минут Голиков, Березкин и Демин, оставив часть обмундирования на своем берегу, осторожно вошли в реку. Все трое были хорошими пловцами и на другую сторону реки перебрались без особого труда. Голиков вышел на вражеский берег первым. Он тотчас же лег на мокрый песок и медленно пополз вперед, часто останавливаясь и прислушиваясь.

Вокруг все было тихо, только дождь глухо шумел, ударяясь о поверхность реки. Приглушенная пулеметная стрельба слышалась лишь где-то далеко на левом фланге, а тут словно вымерло все, будто гитлеровцы бросили свои позиции и ушли куда-то. Но Голиков хорошо знал, что они не только прочно засели в своих траншеях и блиндажах за минными полями и проволочными заграждениями, но и собирались вскоре продвинуться вперед.

Прибрежная полоса песка вскоре кончилась. Руки стали ощущать размякшую землю, жестковатую трапу, голые кустики. Дерн, однако, всюду был прочным. Но вот пальцы Голикова нащупали рубец в травяном покрове, заполненный липким, размокшим от дождя грунтом.

Ефрейтор сжал в кулак скользкую траву и слегка потянул ее вверх. Квадратный пласт дерна довольно легко поддался его усилиям и отделился от земли. Голиков отложил его в сторону и с еще большей осторожностью опустил руку в образовавшееся углубление. Пальцы его почти тотчас же коснулись холодной металлической поверхности.

Теперь не оставалось никаких сомнений: здесь было минное поле. Ефрейтор отполз немного назад, к ожидавшим его Березкину и Демину. Сказал шепотом:

— Тут. Приступайте к работе. Березкин будет справа, Демин — слева от меня. Каждую снятую мину относите на песок, поближе к реке.

Помощники Голикова тотчас же заняли отведенные им участки и начали свою нелегкую и далеко не безопасную работу.

Никто в роте капитана Кравченко не мог сравниться с Голиковым в мастерстве обезвреживания вражеских мин. Он владел этим искусством не только потому, что обладал особенным «саперным чутьем» — интуицией, но главным образом благодаря натренированности своих пальцев, привыкших к тонкой работе сборщика часовых механизмов (до войны он работал на часовом заводе). Особенно же эти качества (тонкость осязания) требовались ночью, когда в непроглядной тьме нужно было на ощупь определить тип мины. А их множество, этих мин всевозможных образцов. И норов их столь же разнообразен. Одни из них нельзя нажимать, другие поднимать, одни взрываются тут же на месте, другие подпрыгивают в воздух и поражают все вокруг множеством шрапнельных шариков.

Разные бывают и минные поля. Одни устанавливаются специально против танков, другие против пехоты, третьи бывают смешанными. Голиков не знал еще, какое же поле перед ним, но он положил уже растопыренные пальцы рук на металлическую поверхность обнаруженной им мины и осторожно стал ощупывать ее. Пальцы сначала ощутили лишь гладкий корпус. Но этого было слишком мало для того, чтобы определить тип мины. Гладкая поверхность могла быть и у противотанковой мины Т-35, и у Т-42, и у дисковой мины. Нужно, значит, добираться до центра корпуса, к пробке главного взрывателя.

Пальцы ефрейтора осторожно заскользили по гладкому металлу и обнаружили вскоре ступенчатый бортик нажимной крышки, а затем нарезную пробку. Теперь только стало ясно, что это мина Т-42.

Разминировать ее было проще, чем Т-35. Голиков с облегчением перевел дух и снова прислушался.

По-прежнему все было тихо, не считая шума дождя. Даже Березкина и Демина не было слышно, хотя они находились где-то совсем рядом и тоже, наверно, старались угадать тип мин, лежавших перед ними.

Смахнув с лица потоки дождевой воды, Голиков продолжал работу. Не нажимая крышки и не сдвигая мины с места, он уверенным движением отвинтил пробку, закрывавшую гнездо взрывателя. Стараясь затем не надавить ни на что, ефрейтор ловко вынул взрыватель из гнезда и завинтил пробку.

Теперь нужно было прощупать бока и дно мины: там могли оказаться боковые или донные взрыватели, если мина установлена на неизвлекаемость.

Голиков осторожно просунул правую руку под мину. Дождевая вода проникла уже и сюда, размягчив грунт. Ладонь легко скользила по влажной поверхности дна мины, ни за что не задевая. Дополнительных взрывателей тут нет, значит, мину можно теперь взять за боковую ручку и отнести поближе к берегу.

Перед тем как приступить к обезвреживанию следующей, Голиков снова осмотрелся по сторонам и спросил шепотом:

— Ну, как там у нас?

— Нормально, — отозвался справа Березкин.

— Порядок, — ответил слева Демин.

А дождь все шел не переставая. Голиков резко крутнул головой, стряхивая воду с намокших волос (размокшую пилотку он давно уже сунул в карман). Ухватившись затем за траву, он приподнял новый квадратик дерна, маскировавшего вторую мину. Что-то окажется под ним? Могут ведь быть тут и деревянные мины образца 1942 года, и мины многочисленных союзников гитлеровской Германии.

Неприятнее всего было наткнуться на противопехотную мину «5», начиненную тремястами сорока металлическими шариками шрапнели. Но Голикову уже приходилось иметь с ней дело, и он хорошо был знаком с ее каверзными взрывателями.

Нелегка и небезопасна специальность сапера, но и Голиков и все другие саперы любили ее и гордились ею. Она требовала от людей и большого мужества, и непрерывного внимания, ибо малейшая небрежность могла стоить им жизни. Враг все время хитрил, и нужно было своевременно разгадывать его хитрость: уметь распознать мину-«сюрприз» в подбитом танке, в стартере автомобиля, в автоматической ручке. Мина ведь могла выглядеть и как консервная банка, и как футляр карманного фонаря, оказаться запрятанной даже внутри портсигара. Днем разглядеть эту маскировку помогали глаза, ночью только осязание да интуиция — «шестое чувство» сапера.

Углубившись в работу, Голиков не сообразил сразу, с чего это вдруг закричала на реке лягушка. Она квакнула три раза, подождала немного и опять повторила свой троекратный крик.

«Ах да! — спохватился вдруг ефрейтор. — Это же Брагин подает сигнал…»

Он поднялся на ноги и поспешил к реке. Старший сержант, пригнувшись, стоял в воде, придерживая рукой деревянный плотик.

— Давай грузи, — коротко произнес Голиков и протянул Брагину одну из мин, лежавших на песке. На помощь ему вылезли из воды еще два сапера, приплывшие вместе с Брагиным. Они погрузили около двух десятков мин и, оттолкнувшись от песчаной отмели, поплыли назад, подталкивая плот к противоположному берегу.

Еще три раза приплывали они и всякий раз возвращались почти с таким же количеством груза. А когда забрезжил рассвет, отделение Брагина закончило установку поля на нашем берегу.

Пока саперы мыли в реке выпачканные землей руки, Брагин набросал схему установленного ими минного поля. Кроме общего контура его он указал еще и несколько местных ориентиров.

Дождь стал ослабевать, но подул ветерок, от которого промокшие саперы начали ежиться.

— Ничего, хлопцы, — весело сказал Брагин, довольный успешным выполнением трудной задачи, — двинемся сейчас в роту форсированным маршем, сразу теплее станет.

Наедине со смертью

Оборонительные линии гитлеровцев были прорваны. Преследуя отступающие войска противника, части Советской армии ушли вперед. Неумолчный гул их орудий приглушен теперь расстоянием. Вторые эшелоны наступающих армий свертывали тем временем свое громоздкое хозяйство — длинные коммуникационные линии пожирали слишком много бензина, нужно было подтягиваться ближе к фронту.

Саперная рота капитана Кравченко, включенная приказом начальника инженерных войск в состав рекогносцировочной группы, срочно выехала на поиски нового места расквартирования второго эшелона гвардейской армии. Вскоре ими были облюбованы уцелевшие бетонированные казематы и блиндажи противника, в просторных помещениях которых без труда можно разместить людской состав, склады и мастерские.

Саперы капитана Кравченко в течение двух дней производили очистку этой местности от мин. А когда об окончании работ было доложено начальнику тыла, он распорядился с утра следующего дня начать расквартирование тыловых частей на новом месте.

Капитан Кравченко лично осмотрел разминированные участки и остался доволен работой своих саперов. Казалось бы, что после этого старшему сержанту Брагину не о чем беспокоиться, но не таков характер старшего сержанта. К тому же он замещает тяжело раненного командира взвода. В том, что работа его взвода сделана добросовестно, у него, впрочем, нет ни малейших сомнений. Но мог же оказаться где-нибудь такой хитроумный сюрприз, которого никто не заметил?

Надо, значит, пойти и осмотреть все еще раз, несмотря на позднее время. Саперам нельзя ошибаться. Их ошибка слишком дорого может стоить.

Когда старший сержант приходит к месту работ своего взвода, солнце склоняется уже к горизонту, но лучи его еще не успевают потускнеть. Даже в подземных сооружениях довольно светло.

Брагин очень внимательно осматривает просторные бетонированные помещения брошенных гитлеровцами позиций. Они сильно загрязнены, и нужно будет немало потрудиться, чтобы привести их в порядок, но все, что зависит от саперов, сделано здесь обстоятельно, и несчастного случая можно не опасаться. Миноискателями проверена тут каждая пядь пола, а стены прослушивались стетоскопами с не меньшей тщательностью, чем организм больного опытным врачом. А там, где нельзя было положиться на приборы, доверялись утонченному обонянию собак-миноискателей.

Да, все тут сделано обстоятельно и добротно. Старший сержант ни в чем не может упрекнуть своих саперов.

Закончив осмотр, он выходит из подземных помещений на свежий воздух и оглядывается вокруг. Здесь тоже все, кажется, в порядке. Успокаивающие таблички с надписью «Разминировано» стоят на своих местах.

Делать Брагину больше нечего. Он обходит еще не убранный проволочный забор и, сокращая расстояние, направляется к себе в роту не обычной дорогой, а через высотку, поросшую кустарником. Кусты, однако, растут тут так густо и оказываются такими колючими и цепкими, что времени на преодоление этих препятствий потратишь гораздо больше, чем выиграешь его за счет сокращения расстояния. Целесообразнее, пожалуй, вернуться к проволочному забору и идти в роту знакомой дорогой — извилистой тропкой, протоптанной его взводом.

Брагин уже поворачивает и хочет двинуться назад, как вдруг нога его спотыкается о какую-то палку. Он нагибается и поднимает с земли немецкую гранату с длинной рукояткой. Граната заряжена, и, если оставить ее тут, кто-нибудь может на ней подорваться. Старший сержант крутит ее в руках и, не зная, куда деть, сует за пояс.

А солнце теперь уже у самого горизонта, следует, значит, поторапливаться. Едва, однако, делает Брагин еще несколько шагов, как чувствует вдруг, что проваливается куда-то. Судорожно хватаясь за колючий куст, он задерживается на мгновение, но тонкие ветви, не выдержав тяжести его тела, надламываются, и Брагин летит вниз…

Больно стукнувшись о что-то твердое, он оказывается на дне небольшого каземата. Осмотревшись, замечает, что каземат бетонирован и в свое время являлся, видимо, одним из отделений другого, более крупного подземного сооружения.

Все овальное помещение каземата теперь совершенно пусто. Даже лестница, которая вела раньше наверх, отвинчена. На полу остались лишь следы ее крепления. Присмотревшись повнимательней, старший сержант обнаруживает вскоре небольшую дверь, плотно забитую камнями с наружной стороны. Очевидно, она ведет в соседнее помещение. Брагин наваливается на нее всем телом, но она не поддается его усилиям. Тогда он пробует кричать и даже стреляет несколько раз из пистолета, но его никто не слышит.

«Ничего себе ловушка, — невесело усмехается Брагин. — Насидишься теперь тут…»

Решив не расходовать попусту патронов и не надрывать горло, старший сержант садится на дно каземата, чтобы более спокойно обдумать создавшееся положение. До сих пор в шуме собственных шагов, гулко звучавших в пустом каземате, он ничего не слышал, но теперь в наступившей тишине различает вдруг довольно отчетливое тиканье. Напрягая слух, он определяет вскоре, что тикает что-то в стене, значительно выше его головы. И чем больше прислушивается он, тем несомненнее для него становится, что звук этот производит часовой механизм мины замедленного действия.

Брагин даже вздрагивает невольно. Немцы оставили свои позиции три дня назад. Значит, часовой механизм их взрывателя находится в действии уже третьи сутки и может сработать каждую минуту. Предельный срок его завода хотя и равен двадцати одним суткам, но немцам не было смысла устанавливать его на такой длительный срок. Теперь, когда их главная оборонительная полоса прорвана, фронт не задерживается долго на одном месте, и немцы понимают, конечно, что никто не станет сидеть здесь почти целый месяц.

Старший сержант Брагин, привыкший к трезвой оценке положения, не может обманывать себя ложной надеждой. Для него несомненно, что завод часового замыкателя не может превышать трех-четырех суток.

Представив себе, с каким грохотом взорвется этот каземат, Брагин чувствует легкое головокружение. Конечно, он не новичок на фронте, пережил не одну жестокую бомбежку и не раз лежал под ураганным огнем противника, но тогда все это казалось естественным, а здесь, в этой бетонированной мышеловке, наедине с миной, готовой взорваться каждую секунду, становится просто жутко. Ведь если он здесь погибнет, то никто даже знать не будет о его смерти…

И тут на какой-то миг возмущение нелепостью своего положения и полной невозможностью предпринять что-либо расслабляет его нервы, и он кричит, призывая на помощь. Тотчас же устыдившись этой слабости, он до боли сжимает зубы и берет себя в руки. Нужно ни в коем случае не терять головы и трезво обдумать положение. Судя по померкшему свету в отверстии над головой, ночь уже вступала в свои права. Шансов на то, что кто-нибудь забредет сюда и услышит старшего сержанта, становится все меньше и меньше. Остается надеяться только на себя и искать выход здесь, в самом каземате.

Верхнее отверстие каземата находится так высоко, что дотянуться до него без помощи лестницы нет никакой возможности. А боковая дверка каземата, как уже упоминалось, завалена камнями с наружной стороны и приоткрывается всего лишь на несколько сантиметров.

Положение кажется почти безвыходным… Но тут у Брагина мелькает вдруг мысль: зачем немцам понадобилось ставить здесь мину замедленного действия? Кого они хотят взорвать? Кто полезет в этот бетонированный, спрятанный в кустах колодец?

Конечно, сюда может совершенно случайно провалиться кто-нибудь вроде него, Брагина, но вряд ли придет кому-нибудь в голову использовать этот каземат для жилья. При наличии других, более удобных помещений, это маловероятно. Должны же были считаться с этим немцы? Да, должны, конечно. Разве же целесообразно использовать сложную мину замедленного действия для уничтожения одного-двух человек?

А между тем часовой механизм замыкателя продолжает четко отмеривать секунды, значит, мина для чего-то предназначена же?

Мысленно представив расположение соседних блиндажей, Брагин приходит вскоре к мысли, что один из них, самый большой, в котором работал его взвод, должен довольно близко примыкать к этому каземату. Может быть, заваленная камнями дверь как раз и ведет в него?

Он соображает теперь, что в этом глухом каземате поставлен, видимо, лишь часовой взрыватель, чтобы скрыть его от саперов, а сама мина находится в самом большом и самом удобном для размещения людей блиндаже.

Старший сержант вытирает холодный пот со лба. Взрыв теперь хотя и не угрожает ему непосредственно, но беда может быть гораздо большей. Он знает, что сюда уже движутся подразделения второго эшелона и на рассвете, а может быть, и раньше они займут заминированный блиндаж.

Брагин торопливо достает из кармана газету, скручивает ее жгутом и зажигает. Осветив стену, тщательно изучает ее. Там, где слышится тиканье, хорошо заметны свежие следы цемента. Судя по форме пятна, тут, видимо, и замурован часовой взрыватель замедленного действия. Брагин знает, что обычно такие взрыватели помещаются вместе с миной, но в данном случае, наверное, идет от него к мине или даже к нескольким минам детонирующий шнур.

Что же делать? Как предотвратить беду? До замурованного взрывателя ему ведь не дотянуться…

Газетный факел давно потух, а Брагин все еще не знает, что ему предпринять. Нужно как-то исключить всякую неопределенность, но этого можно достичь лишь единственным способом — уничтожением мины подрыванием. Помещение соседнего блиндажа, предназначенное для частей второго эшелона, должно при этом разрушиться, конечно, но пусть уж лучше взорвется оно сейчас, чем после, когда разместятся в нем люди.

А часовой механизм продолжает все так же размеренно тикать. В почти абсолютной тишине, царящей вокруг, звуки эти кажутся теперь Брагину неестественно громкими. Они раздражают его. Нужно немедленно прекратить это тиканье. Старший сержант зажигает остаток газеты и снова освещает стену. Затем он достает пистолет, выдыхает воздух из легких, тщательно прицеливается в то место, где замурован взрыватель, и стреляет.

Брагин неплохой стрелок, но от волнения он не попадает в центр светлого пятна. В полутьме вообще ведь немудрено промахнуться. Пуля его, не пробив и ничего не отколов от стены, с визгом отскакивает от нее.

«А что, если цемент везде такой же крепкий и из пистолета не пробить его?» — тревожно думает Брагин и стреляет еще раз.

Теперь пуля попадает в цель и откалывает кусочек заделки ниши. Часовой механизм продолжает, однако, работать с прежней безукоризненностью.

Брагин злится и стреляет несколько раз подряд… Каземат наполняется гулом выстрелов, сильнее пахнет порохом, но когда шум утихает, снова отчетливо слышится все то же раздражающее тиканье часового механизма.

Брагин теперь уже почти в ярости вскидывает пистолет и изо всех сил нажимает на спусковой крючок, но на этот раз раздается лишь глухой щелчок курка. Кончилась обойма, а запасной у Брагина нет. Гаснет и факел.

Старший сержант с ожесточением бросает пистолет и совершенно обессиленный опускается на пол каземата. Отверстие над его головой едва различимо, но постепенно оно снова начинает светлеть, окрашиваясь в желтый цвет. Брагин догадывается — это взошла луна.

«Что же делать теперь?..» — лихорадочно думает старший сержант, все еще беспомощно сидя на полу каземата. Временами ему начинает казаться, что шумят где-то моторы и движутся люди. «Может быть, это уже прибывают части вторых эшелонов?» — проносятся тревожные мысли. Он вскакивает тогда и принимается торопливо шагать по каземату.

Когда положение начинает казаться окончательно безвыходным, он дрожащей рукой нащупывает немецкую гранату, все еще находящуюся у него за поясом. Достаточно метнуть ее в стену, в которой замурован часовой взрыватель замедленного действия, чтобы от попадания в него осколков гранаты или от одной только детонации он сработал и взорвал мину в соседнем блиндаже. Конечно, при этом может пострадать (и даже непременно пострадает) и сам Брагин, но другого выхода у него нет.

Старший сержант уже берется за рукоятку гранаты, как вдруг в светлом отверстии над головой замечает морду волка с фосфорически светящимися глазами. Присмотревшись, он видит, что ошибся: к нему в каземат заглядывает не волк, а собака. Брагин даже узнает в ней знакомого пса из отделения собак-миноискателей.

— Рекс! — радостно кричит он. — Это ты, Рекс?

— Это мы, — слышит он в ответ голос ефрейтора Голикова, голова которого появляется теперь рядом с мордой Рекса.

— Вася… — уже не имея сил кричать, чуть слышно шепчет Брагин. — Это ты, Вася?..

— Да-да, это я! — торопливо отзывается Голиков голосом, дрожащим от радостного волнения. И не успевает Брагин слова сказать, как слышит вдруг грохот падающего на него ефрейтора.

— Ох, черт побери! — стонет Голиков, ворочаясь в темноте. — Чуть голову себе не сломал. Глубина-то какая!..

— Что же ты наделал, Василий? — испуганно произносит Брагин, помогая ефрейтору подняться на ноги. — Оба мы теперь попались в эту мышеловку. Надо же было и тебе в нее угодить!..

— Ничего, ничего, — бурчит Голиков, ощупывая свое тело. — Главное, что кости целы, а вдвоем мы уже как-нибудь выпутаемся. Не из таких еще положений выкарабкивались.

— Опять у вас хвастовство, Голиков! — уже своим обычным тоном говорит Брагин. — Слушайте лучше внимательно, какова обстановка.

И он торопливо рассказывает ефрейтору, как попал сюда в этот бетонированный колодец, как обнаружил здесь часовой взрыватель и как неудачно пытался подорвать мину с помощью пистолета.

— Видишь, какое положение сложное, — заканчивает старший сержант. — В таком мы, пожалуй, и не бывали ни разу.

— Не вижу, однако, оснований, чтобы духом из-за этого падать, — замечает на это Голиков неестественно бодрым голосом, хотя у Брагина нет никаких сомнений, что он понимает всю серьезность создавшейся обстановки. — Я сейчас Рекса в роту направлю за подмогой.

Он негромко свистит псу, все еще лежащему у верхнего отверстия каземата и скулящему чуть слышно.

— А ну-ка, Рекс, марш домой! — командует Голиков. — Живо, дружище!

Ефрейтор свистит теперь громче, и голова собаки сразу же исчезает из светлого пятна над головами саперов.

— Теперь он к своему вожаку примчится, к Алехину, — поясняет Голиков. — А мы с Алехиным на этот случай специальную договоренность имеем. Он ведь знает, что я ушел с Рексом вас разыскивать. И командиру роты об этом доложено. Когда Рекс к ним явится, они поймут, что я с вами остался, и придут на помощь…

— Ну, ладно, допустим, что все это так и случится, — останавливает его Брагин. — А взрыватель тем временем сработать может. Я думаю, что нам сейчас не о спасении своем нужно заботиться, а о том, как бы взрыв предотвратить.

— Давайте тогда посмотрим сначала, где он тут помещается, — предлагает Голиков, начиная ползать по полу каземата. — Я так неожиданно нырнул сюда, что даже фонарик выронил. Земля там очень сыпучая. Я и скользнул вниз, как в прорубь. Ага, вот он!

Голиков наконец нащупывает что-то среди комьев осыпавшейся земли и начинает щелкать металлической кнопкой.

— Неужели испортился? — с досадой говорит он, но яркий свет брызжет вдруг из его рук, освещая выпачканное пылью лицо Брагина. — Ну и видок же у вас! — смеется ефрейтор.

— Оставь, не до шуток теперь! — недовольно обрывает его старший сержант. — Дай-ка фонарь.

Голиков протягивает ему карманный фонарик и внимательно следит за овальным пятном света, скользящим по серой стене каземата.

Брагин, в руках которого находится теперь фонарь, медленно подводит луч к замурованному в стене взрывателю. Вот уже видно в свете его место заделки, мелкие трещинки на ней и какое-то темное пятно… Нет, это не пятно, это выбоина, дыра, образовавшаяся от вывалившегося куска цемента. Значит, пистолетные выстрелы повредили заделку ниши, в которой находится взрыватель.

— Ну-ка, Вася, обопрись о стенку, я к тебе на плечи вскарабкаюсь. Может быть, дотянусь до взрывателя, — говорит Брагин, подталкивая Голикова к стене.

— Давайте-ка лучше я. Я ведь полегче, а вы покрепче, поустойчивее. Тут что, Федя стоит?

— Какой Федя? — не понимает Брагин.

— «Feder-пятьсот четыре», — поясняет Голиков.

— Похоже, что он, — подтверждает Брагин и упирается в стену так, чтобы Голикову удобнее было взобраться к нему на плечи.

Несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, ефрейтор довольно ловко взбирается на старшего сержанта и, придерживаясь за стену, медленно выпрямляется. А когда становится во весь рост, голова его оказывается как раз против ниши, в которой замурован часовой взрыватель.

— Ну, видишь ты что-нибудь? — нетерпеливо кричит снизу Брагин.

— Да, это действительно «Feder-пятьсот четыре», — отзывается Голиков. — Вы отшибли кусок цемента как раз против смотрового окошка его корпуса. Я попробую сейчас отколупнуть еще несколько кусочков, они, кажется, не очень крепко держатся.

— Попробуй, — соглашается Брагин. — Поосторожнее только.

Спустя несколько мгновений старший сержант слышит, как падают сверху небольшие кусочки цемента, отламываемые Голиковым.

— Могу теперь добраться и до головки взрывателя, — кричит сверху ефрейтор.

— А подвижное кольцо под крышкой корпуса удобно будет повернуть?

— Не очень, но попробую.

— Не торопись только и не шевели взрыватель, — советует Брагин, жалея, что согласился стоять здесь внизу и поддерживать Голикова. Нужно было бы самому заняться этим делом и видеть все собственными глазами.

— Видишь ты на подвижном конце красный треугольник? — спрашивает он Голикова, нервничая оттого, что ефрейтор слишком долго, как ему кажется, возится там с чем-то.

— Вижу. Он как раз против надписи «Geht».

— Это значит, что часы идут и взрыватель находится в боевом положении.

— Спасибо, что объяснили, а то я не знал, — недовольно отзывается Голиков.

— Если будешь огрызаться, сброшу наземь, — грозит Брагин. — Слушай внимательно и делай, что я тебе прикажу. Возьмись осторожно за подвижное кольцо и поверни его так, чтобы красный треугольник его стал против белого треугольника на корпусе с надписью «Steht». Понял?

— Не только понял, но уже и повернул. Балансирное колесо давно уже остановлено. Не слышите разве, что фашистские ходики перестали тикать?

— Черт бы тебя побрал, Голиков, с твоим самовольством! — злится старший сержант. — Вывинчивай теперь винт с надписью «Schorf» из прилива трубки корпуса.

— Пусть ваш лифт спустит меня поскорее на землю, — весело говорит ефрейтор. — И винт уже вывинчен, и капсюледержатель вывернут.

…Когда к каземату приходят саперы, приведенные сюда Рексом, они не слышат внутри его ни единого звука. А когда освещают фонарями дно, то видят там двух боевых друзей, безмятежно спящих на плащ-палатке Голикова.

— Черт побери, — сонно бурчит ефрейтор, разбуженный окликом сержанта Алехина, — даже в этой преисподней не дадут поспать как следует!

Проклятый дзот

— Опять раненого принесли из-под этого чертова дзота, — с тяжелым вздохом произносит старший сержант Брагин, кивнув на санитаров с носилками.

Ефрейтор Голиков ничего ему не отвечает, слышно только, как скрипит зубами.

— Что же вы молчите, Голиков? — удивленно спрашивает Брагин, хорошо знающий словоохотливость ефрейтора.

— А что говорить-то? — лениво отзывается Голиков, занятый текущим ремонтом своей гимнастерки. — Я уже сказал свое слово: нам нужно за это дело взяться. В два счета заткнем ему глотку.

— Опять у вас одно бахвальство, — пренебрежительно машет рукой на ефрейтора старший сержант, направляясь в сторону землянки командира саперной роты.

Капитан Кравченко, высокий, худощавый офицер в очках, пришел в армию из какого-то гражданского инженерного управления, но, глядя на его подтянутую, стройную фигуру, на ладно подогнанное обмундирование, трудно поверить, что он офицер запаса. Видимо, Кравченко и не молод, но выглядит тридцатилетним, регулярно занимающимся спортом мужчиной.

Саперы гордятся своим капитаном и очень уважают его за удивительную выдержку и бесстрашие в бою. В обычное же время он нетороплив и рассудителен, никогда не раздражается и не повышает голоса в разговоре со своими подчиненными. Это не мешает, однако, высокой дисциплине его роты.

Когда старший сержант Брагин заходит к Кравченко, капитан разговаривает с кем-то по телефону. Похоже, что с дивизионным инженером.

— Три попытки уже сделали, и все неудачно, — докладывает капитан Кравченко. — Есть и потери… Сегодня тоже двух ранило. А пехота залегла. Никак не может вперед пробиться из-за этого проклятого дзота…

Потом он внимательно слушает, изредка приговаривая: «Так точно», «Никак нет»…

Трубку на телефонный аппарат капитан кладет со словами: «Будет выполнено, товарищ майор!» — и Брагин окончательно убеждается, что разговаривал он с дивизионным инженером майором Костиным.

Разговаривая с Костиным, Кравченко то и дело косил глаз на старшего сержанта, стоявшего у дверей землянки, а заканчивая разговор, торопливо поворачивается к нему.

— Вот вы-то мне как раз и нужны, товарищ Брагин. Догадываетесь, о чем шел разговор с дивизионным инженером?

— Так точно, догадываюсь, товарищ капитан.

— Приказано сделать еще одну попытку, — продолжает Кравченко, с удовольствием разглядывая через свои сильные очки плотную, коренастую фигуру старшего сержанта.

— Ясно, товарищ капитан. Разрешите только и Голикова взять на это дело.

Командир роты понимающе улыбается: он хорошо знает и подвиги двух этих саперов, и неразлучную дружбу их.

— Ну, это уж само собой, — одобрительно произносит он.

…Голикова Брагин находит в глубоком овраге неподалеку от землянок саперной роты. Ефрейтор, не замечая старшего сержанта, с увлечением бросает какой-то довольно объемистый пакет в прямоугольную рамку, укрепленную на шесте. Забросив его в отверстие рамки три раза сряду, он отступает на шаг и начинает свое непонятное занятие снова.

Брагин присаживается на бугорок, поросший выжженной солнцем травой, закуривает свою неизменную трубку и не без любопытства наблюдает за Голиковым. Ефрейтор трудится буквально в поте лица. Не оборачиваясь и не обращая ни на кого внимания, он все бросает и бросает в отверстие рамки свой увесистый пакет, отступает от нее все дальше и дальше, пока не начинает промахиваться. Тогда Голиков снова возвращается к позиции, с которой не только добрасывал пакет до рамки, но и безошибочно попадал в нее. Отметив эту дистанцию колышком, он промеряет расстояние шагами и тут только вытирает пот, обильно струящийся по его загорелому лицу, и осматривается по сторонам.

— Что это вы за цирк тут устроили, Голиков? — спрашивает его старший сержант, кивнув на шест с рамкой.

— Тренируюсь, — коротко отвечает Голиков, оправляя гимнастерку и застегивая воротник.

— Надеетесь, значит, попасть без промаха?

— У меня тут все рассчитано до тонкости, так что надеюсь, — самоуверенно заявляет ефрейтор. — Проклятый дзот этот я сам лично изучил в бинокль. К тому же расспрашивал саперов, которые уже побывали возле него. Размер его амбразуры и высота ее над землей выдержана мною в точности.

— Вы, значит, считаете, что главное — это точно угодить в амбразуру? — хитро прищурясь, спрашивает старший сержант, часто попыхивая своей трубочкой. — А не знаете вы разве, что уже попадали в нее и другие саперы?

— Знаю, — спокойно отвечает Голиков, щелкая зажигалкой и закуривая папиросу.

— Тогда вы должны знать и то, что ничего из этого не вышло. Немцы тоже ведь не спят там. Как только влетает к ним заряд, так они его тотчас же и выбрасывают назад.

— А надо, чтобы не выбросили, — упрямо произносит Голиков, и добродушное лицо его приобретает суровое выражение.

Старший сержант достаточно хорошо знает характер своего приятеля, чтобы не догадаться, что тот, видимо, уже придумал что-то. Да и вообще стал он в последнее время серьезнее. Брагин заметил в нем перемену после того, как ефрейтор получил из дому письмо от сестры, сообщившей ему о смерти матери и младшего брата. Они погибли от бомбы, попавшей в их дом во время одного из налетов немецкой авиации.

Голиков в тот день был очень мрачен, но никому ни слова не сказал о своем горе. Ни слез, ни жалоб не слышал от него и Брагин. Только несколько дней спустя показал он старшему сержанту это письмо со страшным известием. И лишь одну фразу услышал от него при этом старший сержант:

— Дорого им это будет стоить!

Он произнес эти слова с таким убеждением и ненавистью, каких Брагин не ожидал от этого веселого, добродушного и даже, пожалуй, немного легкомысленного человека. Он, правда, не потерял своего веселого нрава и после этого, сильно потрясшего его, известия, но стал теперь еще более изобретательным, когда дело касалось выполнения боевых заданий. И выдумка его действительно всякий раз дорого стоила гитлеровцам.

Видя теперь, с каким упрямством готовился Голиков к штурму неприступного немецкого дзота, Брагин невольно проникается к нему уважением.

— Ну, ладно, Вася, — говорит он Голикову уже не тем полуофициальным, полунасмешливым тоном, каким обычно разговаривает с ним, а задушевно, как другу, — докладывай, что придумал.

Ефрейтор садится на землю рядом со старшим сержантом, и они добрых полчаса обсуждают план Голикова во всех деталях. А когда командир роты капитан Кравченко в сопровождении командира взвода лейтенанта Захарова спускается в овраг, чтобы подготовить Брагина и Голикова к выполнению задания дивизионного инженера, он видит двух друзей, с увлечением бросающих в деревянную раму завернутые в тряпку пакеты.

Высокий, худощавый Голиков, изгибаясь и прищуриваясь, забрасывает свой пакет не только без промаха, но еще и с каким-то артистическим изяществом. Коренастый, приземистый Брагин проделывает то же самое проще, безо всяких внешних эффектов, но так надежно и основательно, как привык делать все и в мирное время на своем заводе, и в дни войны на фронте. И если у Голикова во всем чувствовалось удальство, то у Брагина преобладало чувство долга, сознание ответственности за порученное дело.

Заметив командира роты, саперы кладут на землю свои пакеты и спешат к нему с докладом.

— Разрешите, товарищ капитан… — начинает Брагин, но Кравченко лишь машет на него рукой.

— Все и без того ясно, — говорит он, и в голосе его звучат довольные нотки. Подойдя к лежащим на земле пакетам, он коротко спрашивает, поднимая один из них и взвешивая на вытянутой руке:

— Сколько?

— Три кило двести, — поспешно отвечает Голиков.

— Значит, по восьми больших толовых шашек? Ну что ж, пожалуй, достаточно.

…Саперы молча ползут друг за другом — Голиков впереди, Брагин чуть-чуть сзади. (Капитан, наблюдавший за их тренировкой, решил, что ефрейтор точнее забрасывает пакет в отверстие рамки, и приказал ему первому бросить заряд в амбразуру дзота.)

Ночь непроглядно темна, но наши артиллеристы открыли такой огонь по дзоту, что все вокруг полыхает теперь вспышками разрывов снарядов. Пехотинцы, ползущие следом за саперами, тоже ведут почти непрерывный огонь по амбразурам и примыкающим к дзоту окопам.

Брагин и Голиков еще днем тщательно изучили в бинокль все подступы к дзоту и довольно уверенно продвигаются теперь вперед, используя для укрытия каждый бугорок, каждую неровность местности. Над головами их шумят снаряды нашей артиллерии, свистят пули автоматчиков. Кажется, приподними чуть-чуть голову — и все будет кончено. А нужно ведь подползти как можно ближе к дзоту, чтобы у заранее намеченного ориентира вскочить на ноги, как только прекратит огонь наша артиллерия, и мгновенно забросить в черное отверстие амбразуры тяжелый груз взрывчатки.

Брагину кажется все время, что Голиков ползет слишком медленно.

«Страшно ему, наверное…» — невольно думает он.

Старшему сержанту тоже страшновато, но он воспитал в себе такое чувство долга, которое выше всех остальных его эмоций, и это помогает ему владеть собой. Голиков же кажется ему безрассудно смелым, но Брагин не доверяет такой смелости.

«Зря капитан приказал первым Голикову, а не мне забросить в дзот взрывчатку…» — с тревогой думает теперь Брагин, замечая, как все медленнее мелькают перед его глазами подошвы сапог ефрейтора.

Старший сержант слегка приподнимает голову, чтобы посмотреть, сколько же еще осталось ползти ему до пня, у которого он должен остановиться и приготовиться к метанию взрывчатки. Пень, освещенный отблеском пламени разрывов, теперь совсем близко. Еще несколько мгновений — и Голиков достигнет его. Нужно, значит, и ему, Брагину, приготовиться к подаче сигнала артиллеристам.

Он вытаскивает из-за пояса ракетный пистолет и крепко сжимает его в правой руке. А Голиков уже не ползет больше, он словно застыл на месте. Но Брагин знает, что ефрейтор сейчас укладывает поудобнее пакет взрывчатки и, нащупав косо срезанный конец огнепроводного шнура, не очень, наверное, послушными пальцами достает головастую спичку из коробки.

«Успел он приготовиться или не успел? Успел, наверное…»

Брагин решительно нажимает спусковой крючок пистолета. Струя зеленого огня с сердитым шипением вырывается из его широкого дула и взвивается в черное небо над дзотом. В ее призрачном свете Брагин видит, как, поджав под себя ноги, скорчился Голиков, приготовившись к прыжку.

Огонь нашей артиллерии прекращается почти мгновенно. Становится непривычно тихо. Но что же медлит Голиков? Разве он не успел еще приложить головку спички к сердцевине огнепроводного шнура и чиркнуть по ней спичечной коробкой? Дорога ведь каждая секунда… Неужели он в самом деле испугался?

Брагин знает, что бывает так: страх скует вдруг все мышцы, и нет сил шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но что же делать? Сейчас ведь снова оживет проклятый дзот, ослепленный и оглушенный на время нашей артиллерией.

А может быть, Голиков зажег уже бикфордов шнур и огненная струя бежит теперь по его пороховой сердцевине к капсюлю-детонатору? Сколько прошло уже времени: три или четыре секунды? Три или четыре сантиметра огнепроводного шнура успели, значит, уже сгореть? Пройдет еще шесть-семь секунд — и грохнет ведь взрыв…

Брагин делает резкое движение в сторону Голикова и действительно видит в темноте искорки огнепроводного шнура. Нужно сделать еще один скачок в сторону ефрейтора, вырвать у него из рук взрывчатку и бросить ее в сторону, дзота, пока еще не поздно…

Но Голиков сам вскакивает наконец и, торопливо пробежав несколько метров в сторону дзота, сильным взмахом правой руки бросает вперед пакет взрывчатки с горящим бикфордовым шнуром. Старший сержант не успевает даже заметить, попал он в амбразуру или не попал, как вдруг, сотрясая землю, гремит глухой взрыв! Бурый дым и багровое пламя вырываются почти из всех амбразур дзота. Взрывная волна больно ударяет в уши, обдает старшего сержанта запахом тола и каким-то удушливым смрадом.

Саперы, оглушенные взрывом, все еще лежат на земле, а пехотинцы с криком «ура» уже бегут мимо них к умолкшему и теперь уже бессильному дзоту, прозванному солдатами «проклятым». Из амбразур его все сильнее с каждой минутой валит дым, все ярче мелькает пламя.

Первым приходит в себя Брагин. Не поднимаясь с земли, он подползает к Голикову и осторожно шевелит его:

— Ты ранен, Вася?

— Да нет вроде, — отзывается ефрейтор. — Невредим. А дзотик-то дал-таки дуба.

— Похоже на то, — соглашается старший сержант. — Но чего же ты так медлил, Вася? Что стряслось с тобой такое?

— А ничего такого не стряслось, — спокойно отвечает Голиков. — Просто ни к чему было страховать меня тремя лишними сантиметрами бикфорда. Видел ведь я, что вы прибавили их мне «на всякий случай», когда делали зажигательную трубку для моей взрывчатки. Потому и пришлось переждать немного, пока шнур укоротился. Брось я ее тотчас же, немцы могли бы и воспользоваться тремя его лишними сантиметрами — успели бы, пожалуй, назад, на наши же головы выбросить.

— Ну, знаешь ли, это ведь было чертовским риском с твоей стороны! — строго замечает Брагин.

— А что же тут рискованного, — удивляется Голиков, — когда у меня все досконально, секунда в секунду было рассчитано? Для чего же тогда мы тренировались столько времени? И потом, — добавляет он, помолчав немного, — без риска ведь ни одного смелого дела не делается.

Поправка на доверие

Когда старший сержант Брагин и ефрейтор Голиков, заброшенные в тыл гитлеровских позиций самолетом, приземлились, левая нога Брагина неожиданно подвернулась на неровности кочковатой лужайки. И вот он лежал теперь с распухшей ногой в густом кустарнике на подстилке из веток. Голиков, как мог, сделал ему холодный компресс, намочив носовой платок в ключевой воде. Затем он туго перевязал индивидуальным пакетом сустав старшего сержанта.

«Нужно же случиться такому несчастью… — сокрушенно думал Брагин, осторожно ощупывая больную ногу. — Как же теперь Голиков выполнит без меня задание дивизионного инженера?»

От того места, до которого Брагину удалось добраться, оставалось пройти еще километра полтора-два, чтобы достичь оборонительных укреплений противника, которые саперам предстояло разведать. Боль в ноге старшего сержанта к этому времени стала настолько нестерпимой, что он уже не в состоянии был двигаться даже с помощью палки.

— Ну, вот что, — решительно заявил Голиков, — в таком виде ты теперь можешь все дело испортить. Ложись-ка лучше отдыхай, набирайся сил, а я уж один как-нибудь справлюсь.

Брагин не пытался возражать. Он хорошо понимал, что был теперь только обузой для Голикова. Они посоветовались и решили, что день переждут в лесном кустарнике, а вечером ефрейтор пойдет на разведку один. Сейчас по совету Брагина Голиков крепко спал, что он умел делать в любой обстановке, а старший сержант бодрствовал, посматривая вокруг и прислушиваясь к глухой артиллерийской канонаде, доносившейся с переднего края обороны противника. В лесу было тихо, только какая-то птичка щебетала на верхних ветвях дерева.

Успокоенный тишиной, старший сержант стал вспоминать события последних дней. Вспомнился ему вчерашний разговор старшего адъютанта батальона с командиром роты капитаном Кравченко. Брагин находился тогда в одной из комнат ротной канцелярии и наносил на свою карту обстановку, а капитан в это время делал что-то в соседнем помещении. Вошедший к нему адъютант, видимо, не знал, что Брагин может услышать их разговор, а Кравченко, очевидно, не находил нужным скрывать этого разговора от старшего сержанта.

А разговор был очень серьезным, и заметно было, что капитан Кравченко делает над собой усилия, чтобы не наговорить резкостей по адресу дивизионного инженера, приказание которого передал ему старший адъютант. Брагин удивился даже, что всегда такой спокойный и невозмутимый командир его может так возмущаться и негодовать.

— Положительно ничего не могу понять! — горячился Кравченко. — Как же тогда вообще можно посылать людей в разведку, если мы им в чем-то не доверяем? И откуда у него это недоверие? Он же совершенно не знает ни Брагина, ни Голикова… Он в нашей дивизии всего две недели. Как же можно при таком коротком знакомстве судить о людях?

— А он ничего лично не имеет ни против Брагина, ни против Голикова, — объяснил поведение дивизионного инженера старший адъютант. — Он исходит в этом вопросе из опыта своей работы в дивизии, из которой к нам прибыл. Там, оказывается, был у них случай, когда разведчики, познакомившись с аэрофотоснимками, возвратились из вражеского тыла с подтверждением их достоверности. А потом оказалось, что дешифровщики приняли случайные темные пятна и линии на фотоснимке за оборонительные сооружения…

— Выходит, что разведчики их были трусами! — возмущенно перебил адъютанта капитан Кравченко. — Они побоялись проникнуть в район предполагаемого оборонительного рубежа противника и, отсидевшись где-то в укромном местечке, выдали данные аэрофотосъемки за результат собственной разведки. Но ведь это же не только трусость, это дезориентация! За это им штрафного батальона мало!

— Согласен с вами, — ответил адъютант. — Я тоже полагаю, что людей, которым не очень доверяешь, вообще не следует посылать в разведку. Но должны и вы согласиться, что в предложении дивизионного инженера есть трезвый взгляд на вещи.

— В каком предложении? — сердито переспросил Кравченко.

— Да в том, чтобы не знакомить разведчиков с аэрофотоснимками. Ведь аэрофотоснимки вольно или невольно могут…

Но капитан, видимо, был так возмущен всем этим, что не дал даже договорить адъютанту.

— Так и вы, значит, не доверяете нашим разведчикам?! — удивленно воскликнул он.

— Да нет же! Не только я, но и вообще никто не сомневается в достоинствах ваших разведчиков, товарищ капитан, — торопливо проговорил старший лейтенант. — Но сделайте и такое допущение: вы даете вашим разведчикам аэрофотоснимок. Они изучают его, наносят на карту условные знаки дешифровки и, когда приходят, на месте убеждаются, что все точно так и есть. Они при этом могут и не уточнить размеров оборонительных объектов или огневых точек противника, а целиком положиться на данные аэрофотосъемки. Раз на ней основные сведения (наличие оборонительных сооружений или огневых точек) оказались верными, резонно допустить достоверность и всего остального. Размеры можно ведь ориентировочно прикинуть и по масштабу снимка.

— А потом выдать все это за точные сведения, полученные в результате разведки? — иронически заметил Кравченко.

— В разведке не всегда бывает возможность получить эти сведения, а солдату всегда хочется отличиться. Я и считаю поэтому, что незачем вводить их в соблазн аэрофотоснимками…

Капитан Кравченко молчал некоторое время, а Брагин, затаив дыхание, ждал его ответа.

— Хорошо ли знаете вы топографию, товарищ старший адъютант? — спросил наконец Кравченко спокойным, почти равнодушным тоном.

— Да как будто бы неплохо, — с некоторым смущением ответил адъютант.

— Скажите-ка мне тогда, что такое поправка на магнитное склонение?

— Поправкой на магнитное склонение называется увеличение или уменьшение истинного азимута на величину магнитного склонения, — довольно бойко ответил адъютант, все еще не понимая, к чему клонит капитан Кравченко.

— Ну а такого понятия, как поправка на доверие, мы не изучали по топографии? — снова спросил Кравченко.

— Нет, конечно.

— В топографии действительно нет такого положения, — согласился капитан. — Но оно есть в жизни и знакомо всем, кто имеет дело с людьми. Так вот, товарищ старший адъютант, я и сделаю эту поправку на доверие к людям, моим разведчикам: покажу им все наши аэрофотоснимки, а всю ответственность за это возьму на себя.

Вспоминая этот разговор, старший сержант раздумывал: как же теперь быть ему, Брагину? Из-за больной ноги он не сможет выполнить задания капитана Кравченко. Для Брагина это сейчас совершенно очевидно. Придется, значит, доверить все Голикову. Тот знает, что необходимо выяснить: находятся ли в квадрате 62–04 долговременные огневые точки и противотанковые надолбы. Нужно ли сообщить ему теперь, что и доты эти, и надолбы зафиксированы только аэрофотоснимками? Что касается доверия Голикову, то в этом у Брагина не было ни малейших сомнений. Но капитан ведь показал аэрофотоснимки ему лично, имеет ли он теперь право сообщать об этом Голикову?

Но тут Брагин вспомнил слова капитана о поправке на доверие, и на этом все его сомнения кончились. Он принял твердое решение и терпеливо стал ждать, когда проснется Голиков.

А ефрейтор проснулся буквально спустя несколько секунд, будто специально ждал этого момента, когда старший сержант разрешит наконец все свои сомнения.

— Выспался на славу, — весело проговорил он и, сладко потянувшись, поднялся на ноги. — Ну а как твоя нога, Леша?

— Да все так же, — ответил Брагин, осторожно поворачиваясь в такое положение, при котором ему удобнее было бы разговаривать с Голиковым. — Если ты окончательно проснулся, то садись поближе и слушай, в чем будет состоять твое задание.

Голиков сел с ним рядом и терпеливо выслушал еще раз то, что знал уже и раньше.

— Ну, все теперь? — спросил он, когда Брагин кончил свои объяснения. — Могу я заняться наконец приготовлением ужина?

— Нет, не все, — остановил его Брагин. — Сиди спокойно и слушай дальше. Имеешь ли ты представление об аэрофотоснимках?

— Имею, конечно. Это фотоснимки земной поверхности, сделанные с самолета, — ответил он как по учебнику.

— Правильно, — подтвердил Брагин. — Так вот, согласно этим аэрофотоснимкам нам известно, что в квадрате 62–04 имеются долговременные огневые точки и три ряда противотанковых надолб. Все это надо уточнить теперь. Понял ты меня?

— Понял, конечно.

— Ну, тогда приготовь что-нибудь поесть.

Пока Голиков вскрывал консервную банку, Брагин внимательно наблюдал за его ловкими движениями.

— А знаешь, Вася, — проговорил он, когда Голиков поделил содержимое банки на две порции, — аэрофотоснимки обычно бывают ведь очень точными. Если пробраться в квадрат 62–04 будет опасно, пожалуй, можно положиться на их достоверность.

— А почему бы и нет? — усмехнулся Голиков. — Бывают же такие обстоятельства. И ты зря ввел меня и соблазн, рассказав об этих аэрофотоснимках. Я ведь могу теперь на них положиться. Зачем мне рисковать?

— Ну ладно! — строго прикрикнул на него старший сержант. — Хватит шутить! Готовь поживее ужин да собирайся в путь-дорогу.

…Ночь была лунная, и это давало возможность Голикову хорошо ориентироваться на местности. До нужного района добрался он без особого труда. Удивило его при этом, что он почти никого не встретил на своем пути. В квадрате 62–04 тоже было подозрительно спокойно. Дота и надолб он, однако, долго не мог обнаружить. Согласно аэрофотоснимку они должны были быть на опушке леса. Голиков сначала с большой тщательностью установил, какая именно из опушек местности соответствовала изображенной на аэрофотоснимке, и, несмотря на явный риск, осторожно пересек ее. Однако и это не дало никаких результатов.

«Или они замаскировали их чертовски ловко, — подумал Голиков, — или тут какая-то ошибка вышла при аэрофотосъемке. Правильно, значит, сделали, что послали уточнить. Придется теперь проторчать здесь до утра. Если и утром ничего не замечу, значит, подвела нас аэрофотосъемка».

Рассветало рано, так что ждать Голикову пришлось недолго. Однако, когда совсем уже рассвело, он по-прежнему ничего не смог обнаружить.

«Может быть, угол зрения не этот? — размышлял ефрейтор, теряясь в догадках. — А что если на дерево взобраться? Оттуда обзор будет лучше».

Осмотревшись по сторонам, он взобрался на самое высокое дерево и оттуда, к немалому удивлению своему, увидел хотя и не очень ясные, но все же довольно заметные очертания дота и нескольких рядов надолб. Присмотревшись получше, Голиков чуть было не вскрикнул даже:

— Черт побери, а ведь хитро придумано!

…Старший сержант Брагин не знал, что и думать: был десятый час утра, а Голиков все еще не возвращался. Не вернулся он и в полдень, и к вечеру.

«Что же с ним случилось? — тревожно думал Брагин. — Гитлеровцы его схватили или еще в какую-нибудь беду попал?»

Старший сержант стал подумывать даже, не пойти ли ему самому поискать своего друга — кто знает, в какое тяжелое положение мог он попасть? Но это было совершенно немыслимо в его положении. Нога опухла еще больше и болела сильнее прежнего. Не было возможности не только встать, но и дотронуться до нее.

Теперь старший сержант не мог уже заснуть не только от беспокойства за Голикова, но и от боли в ноге. Лишь под утро следующего дня незаметно для себя он задремал, но проснулся почти тотчас же от еле слышного шороха, который уловило его чуткое ухо разведчика. Он мгновенно открыл глаза и схватился за автомат.

— Спокойно, спокойно, Леша, — услышал он знакомый голос. — Все в порядке, товарищ старший сержант. Задание ваше выполнено.

Голиков стоял перед ним выпачканный глиной, обросший рыжеватой щетиной, похудевший, но с озорно поблескивающими, хитро прищуренными глазами.

— Где же это ты пропадал, Вася? — мог только выговорить Брагин.

— Все снимочки уточнял, товарищ старший сержант. Замысловатыми оказались. Что-то вроде фотокамуфляжа получилось.

— Садись и говори толком, — нахмурился Брагин. — Не до шуток мне сейчас. Ну как это ты не можешь разговаривать серьезно?

— С ногой, значит, совсем худо? — участливо спросил Голиков и наклонился над старшим сержантом. — Сейчас мы ей свежий компресс соорудим. Ты только потерпи малость, Леша.

— Э, да брось ты это! Успеется. Докладывай, что обнаружил.

— Схитрить вздумали гитлеровцы-то, — усмехнулся Голиков. — Такие сооружения смастерили, что с земли их и не разглядишь как следует, а сверху они довольно отчетливо обнаруживаются. Специально для нашей авиации, значит, сооружены. А на самом-то деле там один пшик. Никаких дотов и никаких надолб. Сплошное надувательство. А для чего это им? Хотят, значит, ввести в заблуждение, отвлечь внимание от настоящего оборонительного рубежа. Вот и решил я поискать настоящие доты. На то, конечно, не было специальных указаний, но я сам так свою задачу понял.

— Ну и что же тебе узнать удалось? — нетерпеливо спросил Брагин.

— Вот нанес тут все на карту, — ответил Голиков, протягивая старшему сержанту планшет. — Они так свои настоящие доты расположили, что, если бы мы на эти ложные устремились, обрушился бы на нас с флангов ураганный огонь. Выходит, что ловушка нам готовилась. Теперь бы командованию нужно поскорее сообщить все это. Давай-ка ногой твоей займемся.

— Ногу ты мне действительно перебинтуй и компресс свежий наложи — самому мне это трудно будет сделать. И немедленно отправляйся с добытыми сведениями к нашим. Это приказ, и чтобы я никаких возражений не слышал.

— Но, Леша… — взмолился Голиков. — Как же я тебя тут оставлю одного?

— Отставить разговорчики, товарищ ефрейтор! — оборвал его старший сержант.

— Я тебя дотащу как-нибудь. Мы ползком проберемся… — все еще не мог примириться с необходимостью оставить здесь своего друга Голиков.

— Хватит слезы лить, Вася! — рассмеялся Брагин, стараясь ободрить друга. — Я ведь умирать не собираюсь. Ты и сам понимаешь, как необходимы сведения наши командованию. Я же тебя по рукам и ногам свяжу, а мы не имеем права рисковать. Так что ты отдыхай до вечера, а потом — в путь! Обо мне не беспокойся, я не пропаду. Пролежу тут денек-другой, а тем временем за мной «кукурузника» пришлют.

— Ну что, товарищ адъютант, — весело спросил капитан Кравченко, — оправдалась моя поправка на доверие?

— Как нельзя лучше, товарищ капитан! Бравый народ ваши разведчики. И настоящими боевыми друзьями оказались. Докладывали вам уже, что Голиков благополучно вернулся с Брагиным?

— Давно уже доложено, — довольно улыбнулся Кравченко. — Как только стало известно, что не удастся послать самолет за Брагиным, я сразу же подумал: нужно, значит, Голикову лично за ним идти. Вернее сказать, не успел я подумать этого, как явился ко мне сам Голиков. Я ему и рта раскрыть не дал, все и без того было ясно. Всего только два слова сказал ему: «Не возражаю». Вот ведь какой у нас народ!

…А в это время ефрейтор Голиков сидел в батальонной санчасти на койке Брагина и рассказывал:

— Слух идет, Леша, что нас к наградам представили.

— Надеюсь, ты доволен? — улыбнулся старший сержант, вспоминая, с какой самоотверженностью выносил его Голиков из вражеского тыла.

— Скрывать не буду — доволен, — серьезно ответил Голиков, — только вот говорят еще, что звание сержанта хотят мне присвоить.

— Сразу сержанта, минуя младшего? — удивился Брагин.

— Да, как будто бы.

— Ого! Внеочередное, значит! — воскликнул старший сержант и радостно протянул руку другу. — Ну, поздравляю еще раз в таком случае! Рад за тебя!

— Да и я очень рад, — признался Голиков. — Только как же мы теперь?..

— Что как же? — не понял Брагин.

— Из твоего подчинения выйду я, наверно. Пожалуй, мне и самому отделение дадут.

— Дадут, непременно, — подтвердил Брагин. — И правильно сделают. Хватит мне тебя воспитывать. А все остальное у нас останется по-прежнему: и цель все та же, и дружба неразлучная до самой нашей победы. А живы останемся, так и после победы до самой смерти! Вот как я это дело понимаю, дорогой фронтовой друг мой Голиков Василий Петрович!

На прифронтовой станции

Майор Булавин

Возвращаясь с совещания, состоявшегося в управлении генерала Привалова, майор Булавин добрался пассажирским поездом только до станции Низовье. Дальше, до Воеводино, где находилось отделение Булавина, местные поезда ходили через день, и нужно было ждать около суток.

В Низовье кончался участок, который обслуживало паровозное депо станции Воеводино. Его локомотивы доставляли сюда порожняк, забирая на обратном пути груженые поезда, направлявшиеся в сторону фронта. С одним из таких поездов Булавин и намеревался добраться до своего отделения.

Пасмурный осенний день был на исходе. Грязно-серые рваные облака, похожие на дым далеких пожарищ, медленно плыли вдоль горизонта. Заметно посвежело. Тонкой пленкой льда подернулись лужицы в выбоинах асфальта.

Майор Булавин, заходивший в служебное помещение вокзала и не заставший там дежурного по станции, прохаживался теперь по станционной платформе. Высокий, подтянутый, неторопливо шагающий по влажно поблескивающему асфальту, со стороны казался он ничем не озабоченным, бравым воякой. Было спокойно и продолговатое, с крупными чертами его лицо. А между тем на душе у Булавина было далеко не так безмятежно, как это могло показаться по внешнему его виду.

Да и обстановка вокруг не располагала к спокойствию. Почти все станционные пути Низовья были забиты составами, груженными военной техникой, фуражом и продовольствием. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, что будет с грузами, если только прорвутся сюда немецкие самолеты.

Хотя этот участок дороги и находился сравнительно далеко от фронта, авиация противника часто его бомбила. Следы недавних налетов виднелись тут почти на каждом шагу. Вот несколько обгоревших большегрузных вагонов с дырами в обшивке, сквозь которые видны обуглившиеся стойки и раскосы их остовов. А рядом длинное, потерявшее свою форму от пятен камуфляжа тело цистерны, насквозь прошитое пулеметной очередью. В стороне от пути опрокинута на землю исковерканная взрывом тяжелая сварная рама пятидесятитонной платформы. Многие стекла в окнах вокзального здания выбиты и заделаны фанерой. Осколками бомб, как оспой, изрыты стены. Сильно изуродован угол не работающей теперь багажной кассы. В конце станционной платформы наспех засыпана песком и прикрыта досками свежая воронка. А два дня назад, когда Булавин уезжал из Низовья, ее еще не было.

С болью в сердце смотрел майор на все эти разрушения. Даже новые заботы, всю дорогу занимавшие его мысли, не могли заглушить в нем тягостного впечатления от этой мрачной картины. Булавин и без того давно уже не знал спокойной жизни; теперь же, после вызова к генералу Привалову, ему предстояло решить нелегкую задачу. И от того, как скоро он сделает это, будет зависеть многое. Может быть, даже исход намечающейся наступательной операции, о которой сообщил ему генерал Привалов.

Нужно было еще раз зайти к дежурному или к самому начальнику станции, спросить, скоро ли пойдет на Воеводино какой-нибудь поезд, а майор все прохаживался по платформе — десять шагов в одну и столько же в другую сторону. Давно уже потухла папироса, но он все еще крепко держал ее во рту.

Булавин и сам догадывался, что скоро начнется подготовка к наступлению. Разве только масштаб ее был неясен. Перехваченная радиограмма гитлеровской разведки, о которой сообщил ему сегодня помощник Привалова полковник Муратов, тоже не была для него неожиданностью. Немцы не могли не проявлять интереса к работе прифронтовой железной дороги. Почему, однако, полковник Муратов так уверен, что именно в Воеводино хорошо замаскировался и успешно действует какой-то вражеский агент?

Мимо станционной платформы прошел маневровый паровоз. Короткий, пронзительный свисток его заставил Булавина вздрогнуть. Майор остановился, выплюнул потухшую папиросу и торопливо закурил новую. Взглянув на небо, он заметил просветы в сплошном фронте облаков. Они шли теперь в два яруса: нижние большими грязными хлопьями быстро плыли на юг, верхние, казалось, двигались в обратную сторону.

На позициях зенитных артиллерийских батарей, расположенных за станцией, поднялись к небу длинные стволы скорострельных орудий. Вышли из укрытий наблюдатели с биноклями. Видимо, посты наблюдения за воздухом сообщили артиллеристам об изменении метеорологической обстановки и возможности неожиданного налета на станцию вражеских бомбардировщиков.

Северный ветер все более свежел. Майор застегнул шинель на все пуговицы и зашагал в сторону помещения дежурного по станции. У самых дверей он чуть было не столкнулся с пожилым железнодорожником, торопившимся куда-то.

— Никандр Филимонович! — обрадованно воскликнул Булавин, узнав в железнодорожнике главного кондуктора Сотникова, с которым неоднократно доводилось ездить не только в Низовье, но и в сторону фронта.

Сотников остановился, торопливо вскинул на рослую фигуру Булавина прищуренные глаза и, улыбаясь, приложил руку к козырьку фуражки:

— А, Евгений Андреевич! Здравия желаю! Если в Воеводино собираетесь, то мы через пять минут тронемся.

— В Воеводино, в Воеводино, Никандр Филимонович! — обрадованно проговорил Булавин и поспешил вслед за главным кондуктором.

— Ну что ж, пожалуйста, — отозвался Сотников, на ходу пряча разноцветные листки поездных документов в кожаную сумку, висевшую у него через плечо. — Комфорта не гарантирую, а насчет скорости — не хуже курьерского прокатим.

Повернувшись к майору, он не без гордости добавил:

— А берем мы сегодня, между прочим, две тысячи тонн!

Улыбнувшись и молодецки подкручивая седые жесткие усы, Никандр Филимонович пояснил:

— Погода-то выправляется вроде. Того и гляди фашистские стервятники нагрянут. Посоветовались мы с Дорониным и решили станцию разгрузить — забрать на Воеводино сверхтяжеловесный состав. Сергей Доронин сами знаете что за машинист. Диспетчер, правда, усомнился было: осилим ли такую махину? Но Сергей Иванович лично связался с отделением паровозного хозяйства и добился своего.

— А разве не Рощина дежурит сегодня? — спросил Булавин, хорошо знавший всех диспетчеров своего участка дороги.

— Да нет. Анне Петровне всякое смелое решение по душе. К тому же на наш счет у нее вообще не бывает сомнений, — не без гордости заключил главный кондуктор.

Разговаривая, он торопливо шагал по шпалам, с завидным проворством перелезая через тормозные площадки преграждавших ему дорогу вагонов, пока наконец не вышел к длинному товарному составу из большегрузных вагонов и платформ. Майор едва поспевал за ним. У выходного семафора мощный паровоз серии ФД обдал Булавина множеством мельчайших брызг сконденсированного пара, вырывавшегося из клапанов воздушного насоса.

— Ну как, Филимоныч, поехали? — высунувшись из окна паровозной будки, крикнул молодой человек в кожаной фуражке с железнодорожной эмблемой. — Приветствую вас, Евгений Андреевич! — кивнул он Булавину, с которым был хорошо знаком. — Домой, значит?

— Домой, Сергей Иванович, — ответил Булавин, разглядывая следы свежих царапин на обшивке котла паровоза Доронина.

«Опять, значит, попали под бомбежку…» — подумал он и хотел было спросить Сергея, все ли обошлось благополучно, но в это время Никандр Филимонович дал протяжный заливистый свисток.

— Садитесь, товарищ майор! — кивнул он Булавину на ближайший к паровозу вагон с тормозной площадкой.

Едва Евгений Андреевич взялся за поручни лесенки, как паровоз с сердитым шипением стал медленно осаживать тяжелый состав.

— Обратите внимание, как возьмет Сережа эту махину, — с отеческой теплотой в голосе проговорил Сотников, взбираясь на площадку вагона вслед за Булавиным. Замолчав и затаив дыхание, Никандр Филимонович стал напряженно прислушиваться к металлическому звону, бежавшему по составу. Медленно, будто нехотя, оседали вагон за вагоном, сжимая пружины сцепных приборов поезда до тех пор, пока не ощутился вдруг резкий толчок, вслед за которым раздался громкий, как пушечный выстрел, выхлоп пара и газов из дымовой трубы паровоза.

— Классически взял! — восхищенно воскликнул главный кондуктор, поправляя широкой ладонью седые пушистые усы с рыжевато-желтыми подпалинами от табачного дыма. — Великое это искусство — взять с места тяжеловесный состав.

На тормозной площадке

Поезд набирал скорость, все чаще постукивая колесами на стыках рельсов. Усевшись на жесткую скамейку тормозной площадки, майор достал папиросы и угостил Сотникова. Главный кондуктор, чиркнув спичкой по коробку, прикрыл ее широкой ладонью и протянул Булавину. Нагнувшись, прикурил от его папиросы. Некоторое время сидели молча, с удовольствием попыхивая сизоватым дымком. Встречный ветер крепчал с каждой минутой. Булавин поднял воротник шинели, задумался.

Еще неизвестно, где советские войска нанесут главный удар противнику и через какие станции пойдет основной поток груза для обеспечения этого удара, а враги уже настороже — в перехваченной директиве резидентам их разведки так прямо и говорится: «Усильте наблюдение за прифронтовыми железнодорожными станциями».

«Неужели же и за Воеводино ведет кто-то наблюдение?» — уже в который раз сегодня спрашивал самого себя майор Булавин.

Погруженный в размышления, он не замечал ни главного кондуктора, ни покачивающейся перед тормозной площадкой стенки большегрузного вагона, ни пейзажа, быстро мелькавшего в просвете между вагонами.

— Вы на паровозный дымок обратите внимание, товарищ майор, — вывел Булавина из задумчивости голос Сотникова.

Поезд шел теперь по закруглению, и локомотив хорошо был виден с площадки вагона, на которой находились Булавин с Сотниковым. Майор взглянул на трубу паровоза и заметил частые выхлопы отработанного пара, слегка сероватого от легких примесей дыма.

— Отличное сгорание, — удовлетворенно заметил главный кондуктор. — Умеют топить ребята!

Булавину понравилась эта глубокая заинтересованность главного кондуктора в работе паровозной бригады, и он стал внимательно прислушиваться к его словам.

— С такой бригадой, — неторопливо продолжал Сотников, — нестрашно, даже когда фашистские стервятники вдруг обрушатся. Мы хоть и накрепко с рельсами связаны, но не беспомощны перед врагом. Маневрируем, увертываемся от его бомб. Нелегкое, конечно, это дело. Невредимыми уйти из-под бомбежки не всегда ведь удается…

И старик нахмурился, вспоминая что-то. В уголках его глаз резче обозначились глубокие, похожие на трещины, морщины.

Поезд шел теперь под уклон, и скорость его все возрастала. Хмурый сосновый бор в легкой дымке тумана, голые поля, еще не прикрытые снегом, небольшие поселки с дымящимися трубами, отдельные домики, группы деревьев и черные от грязи дороги — все это, медленно у горизонта и стремительно вблизи полотна железной дороги, разворачивалось перед глазами майора Булавина.

Рассеянно поглядывая на этот вращающийся пейзаж, Евгений Андреевич все с большим интересом прислушивался к словам Сотникова. Майор считал совершенно необходимым для успеха своей работы знать все, чем жила его станция, и он никогда не упускал случая побеседовать с местными железнодорожниками. Это давало ему возможность быть в курсе событий не только производственной, но и личной их жизни. С особенным вниманием относился Булавин ко всему новому, что рождалось на станции Воеводино.

— Не слыхали вы, Никандр Филимонович, — спросил он Сотникова, — как там у паровозников с их лекторием? Не охладели они к этому делу?

— Ну что вы, товарищ майор? — удивился Сотников. — Все больший размах оно приобретает. Вначале, когда Сергей Доронин только подал мысль о таком лектории, действительно с большой опаской отнеслись к ней некоторые. Война, мол, а вы академии тут затеваете. Мыслимое ли это дело? А Сергей им в ответ: потому, говорит, и затеваем, что война. Хотим, говорит, через лекторий опыт передовых машинистов обнародовать, научить и других лучше работать и тем помочь фронту.

Булавин давно уже знал и от самого Доронина, и от других машинистов об этом лектории, созданном при техническом кабинете паровозного депо, но ему любопытно было послушать, как к этой затее относится главный кондуктор — человек трезвый, рассудительный, хорошо знающий настроения местных железнодорожников.

— По-вашему, значит, дело стоящее? — снова спросил Булавин, внимательно разглядывая суровое, обветренное лицо Никандра Филимоновича.

— Как же не стоящее, если в депо нашем каждый день растет число тяжеловесников? Должен вам сообщить к тому же, что и моя кондукторская бригада аккуратно посещает лекторий Доронина.

Сказав это, главный кондуктор поднялся с места и, держась за металлическую, скобу, высунулся с площадки. Поезд снова шел теперь по закруглению, и весь состав его был на виду.

— Ну а вы-то почему лекторием машинистов так интересуетесь? — не без удивления спросил Булавин, когда главный кондуктор вернулся на свое место.

— А потому, видите ли, что прямая у нас, у кондукторских бригад, связь с паровозниками, — убежденно заявил Сотников. — Стоит мне или, скажем, хвостовому кондуктору недосмотреть за составом — и сразу вся успешная работа машиниста пойдет насмарку. Поезд из-за неисправности любого вагона придется остановить на ближайшей станции, а то и вовсе в пути. Вот и прощай тогда график!

Помолчав немного, настороженно прислушиваясь к паровозному свисту, Никандр Филимонович продолжал свои рассуждения:

— Ну а наша кондукторская бригада от паровозной зависит еще больше. Разве можем мы в связи с этим не интересоваться, каким образом собираются машинисты водить скоростные тяжеловесные поезда? Вот и ходим в их лекторий. И можете не сомневаться: хорошо теперь знаем, где Сергей Доронин думает разгон поезду дать, где придержать его.

— Но ведь вам, человеку далеко уже не молодому, просто физически нелегко посещать этот лекторий?

— А кому же нынче легко? — удивленно поднял мохнатые брови главный кондуктор. — Солдатам на фронте легче разве? А со стороны действительно кое-кто может подумать: к чему, мол, старику эта академия? Вот сосед мой, к примеру, Аркадий Илларионович Гаевой, никак не может этого уразуметь. А у меня, сами знаете, сыновья на фронте…

Никандр Филимонович, прищурясь, пристально посмотрел на Евгения Булавина и, расстегнув шинель, достал из кармана гимнастерки аккуратно сложенный треугольничек.

— Вот вчера только от меньшого своего получил, — сказал он, разворачивая и протягивая майору исписанный листок. — Хоть и не жалуется ни на что, но сам-то я не понимаю разве, как им там нелегко?

Расценщик Гаевой

Комната, в которой работал Гаевой — расценщик паровозного депо, была совсем маленькой. Тут стояли всего два стола да шкаф с делами. Единственное окно было до половины занавешено газетой, так как находилось на первом этаже и в него могли заглядывать любопытные.

Лысоватый, гладко выбритый, застегнутый на все крючки и пуговицы форменной гимнастерки, Гаевой сидел за столом и с удивлением смотрел на своего помощника Семена Алешина, худощавого парня с всклокоченной ярко-рыжей шевелюрой и сердитым выражением лица.

— Чему же ты удивляешься, Семен? — спрашивал он Алешина, разглаживая на столе замусоленные листки нарядов. — Почему не веришь, что Галкин сто сорок процентов вырабатывает?

— Да потому, что лодырь он, этот ваш Галкин, — раздраженно отозвался Алешин, глядя исподлобья на Гаевого. — Он и ста-то процентов никогда не вырабатывал. Разобраться еще надо, откуда у него теперь сто сорок.

Гаевой сокрушенно покачал головой и тяжело вздохнул:

— Удивляешь ты меня, Семен. А еще комсомолец. Что же ты не веришь разве патриотическому порыву Галкина?

— Скажете тоже — патриотическому порыву! — усмехнулся Алешин. — Да откуда у него этот порыв? Будь у меня такое, как у него, здоровье, сидел бы я разве в нашем депо, хоть оно и прифронтовое? А он сидит и очень крепко за свою бронь держится, незаменимого специалиста из себя разыгрывает.

— Ну и злой же ты парень, — укоризненно проговорил Гаевой и отвернулся с досадой.

А Алешин посидел немного насупившись, потом поднялся решительно и вышел из конторы, сердито хлопнув дверью.

— К Пархомчуку пойду… — буркнул он нехотя.

Но Алешину вовсе не нужно было идти к Пархомчуку — мастеру паровозного депо. Просто захотелось вырваться на свежий воздух из душной комнатушки Гаевого. Ему недолго пришлось ходить одному по станционным путям, шпалы которых были густо забрызганы нефтью и маслом.

— Привет, Сеня! — весело окликнул его капитан Варгин, сотрудник воеводинского отделения госбезопасности. — Что такой кислый? Опять с Гаевым не поладил?

— Опять, — мрачно отозвался Алешин.

— И что это у тебя с ним вечно стычки? — спросил Варгин, протягивая Семену руку.

— Поучает все меня, — криво усмехнулся Алешин. — А сам, между прочим, сидит почти безвылазно в своей норе и о настоящей-то жизни понятия не имеет. А тоже, наверно, считает себя патриотом.

— Здорово, видать, он тебя допек! — рассмеялся Варгин. — Но только ты зря на него ополчился. Говорят, он человек тихий, безвредный. Просто у тебя самого характер слишком ершистый.

Алешин в ответ лишь вздохнул сокрушенно.

Поговорив с Семеном о деповских новостях и об общих знакомых, капитан Варгин дружески попрощался с ним и пошел к начальнику станции — узнать, нет ли каких вестей от майора Булавина. Но так и не узнав ничего нового, вернулся к себе, решив, что Евгений Андреевич, видимо, неслучайно задержался у генерала Привалова.

Не любил капитан оставаться в отделении за Булавина. Неспокойно было у него на душе в такие дни. Он знал, что майор старается приучить его к самостоятельности, но Варгин не очень верил в свои силы. Его не страшил открытый враг, он нашелся бы, что против него предпринять, но вокруг не было почти никого, в ком можно было бы заподозрить недруга. А между тем возможно, что враг притаился где-то и лишь ждет удобного случая, чтобы нанести удар из-за угла… Лишь один человек был у капитана на подозрении, но он пока и его не решался назвать врагом.

Поскорее бы все-таки приезжал майор Булавин!

Подозрения капитана Варгина

Прибыв в Воеводино, майор Булавин тотчас же вызвал к себе капитана Варгина. Выслушав доклад, Булавин предложил капитану сесть.

— Нам с вами предстоит серьезная работа, Виктор Ильич, — негромко произнес он и пристально посмотрел на своего помощника.

У капитана был широкий лоб, глубоко сидящие черные глаза, длинный нос с горбинкой, рано поседевшие волосы на висках. Слегка откинувшись на спинку стула, он не мигая смотрел в глаза майору, ожидая пояснений.

— Не знаю, нужно ли мне рассказывать вам о том, какой интерес проявляет военная разведка к железнодорожному транспорту? — улыбаясь одними глазами, спросил Булавин.

— Не нужно, — серьезно ответил Варгин, хотя он и понимал, что майор шутит.

— Я вам верю, — теперь уже не тая улыбки, продолжал Булавин. — А вот мне полковник Муратов не поверил и прочел целую лекцию о том, сколько неприятностей причинил французскому железнодорожному транспорту небезызвестный прусский агент Штибер.

— Тот самый Вильгельм Штибер, которого Бисмарк представил императору Вильгельму как «короля шпионов»? — усмехнулся Варгин.

— Тот самый. Но этого мало, пришлось еще прослушать историю и о том, как японцы перед началом Русско-японской войны собирались вывести из строя Сибирскую железную дорогу и как им помешала осуществить это бдительность русской железнодорожной охраны. Но это, между прочим, для повышения образования, так сказать. Был затем продемонстрирован небезынтересный документ, захваченный у гитлеровцев. Я привез его копию.

Майор Булавин достал из своей сильно потертой и потемневшей в тех местах, до которых он чаще всего дотрагивался руками, полевой сумки несколько листов бумаги. На них — слева по-немецки, справа по-русски — на пишущей машинке была напечатана копия донесения начальника немецкой военно-транспортной службы главному штабу.

— Читайте только то, что подчеркнуто красным, — сказал Булавин, протягивая капитану один из листов.

«Ни в одной стране, — читал Варгин помеченные абзацы, — оперативное руководство военными действиями не зависит в такой степени от надежности коммуникационных линий, идущих к фронту, как на широких просторах России…

Русское командование постоянно опирается на свои железные дороги при отступлении, в обороне и наступлении, благодаря чему проявляет поразительное мастерство, быстро перебрасывая свои крупные боевые соединения на самые ответственные участки фронта. В подобных обстоятельствах наше внимание к прифронтовым железным дорогам русских должно быть максимальным…»

— Этого мало, однако, — продолжал майор, когда Варгин прочитал подчеркнутые места из донесения начальника немецкой военно-транспортной службы. — Познакомьтесь-ка и вот с этим, — положил он перед капитаном еще один лист.

«В случае крупного наступления русских в районе армии генерала Боланда, — торопливо пробежал глазами Варгин, — наибольший интерес для нас должны представлять станции Воеводино и Низовье. Необходимо усилить деятельность нашей агентуры на этих участках советских прифронтовых железных дорог».

— Понимаете теперь, какова ситуация? — спросил майор. — Похоже, что и на нашей станции замаскировался кто-то из тайных агентов. Что вы на это скажете, капитан?

— Что же я могу сказать? — пожал плечами Варгин. — Если вы ничего не можете на это ответить, то я тем более.

Майора раздосадовала явная безнадежность, прозвучавшая в голосе Варгина. Он нахмурился и спросил:

— Никого, значит, и не подозреваете даже?

— На подозрении пока все тот же человек, товарищ майор.

— Гаевой?

— Гаевой.

Встав из-за стола, майор прошелся по скрипучему деревянному полу своего кабинета. Остановился возле большой карты Советского Союза, висевшей на стене. Ежедневно отмечал он на ней каждый новый советский город, отвоеванный у врага. Извилистая линия фронта, все более прогибавшаяся на юг, в сторону противника, как бы застыла теперь в ожидании грозных событий.

Разглядывая карту, Евгений Андреевич отыскал глазами тот участок огромного фронта, к которому вела железная дорога от станции Воеводино, и подумал невольно, что, может быть, именно здесь разыграются эти события…

Постояв немного у карты, Евгений Андреевич еще несколько раз прошелся по кабинету и снова уселся за стол.

— И подозрения у вас все те же? — повернулся он к капитану Варгину. — На одной интуиции основанные? Или, может быть, новое что-нибудь прибавилось?

— В общем-то, нового ничего не прибавилось, — без особого энтузиазма отвечал капитан, — но ведет он себя все-таки странно…

— В чем же именно эта странность?

— В отсутствии интереса ко всему. Даже на профсоюзные собрания силком приходится его тащить.

— Ну и что же? — удивился Булавин. — Такой нелюдимый характер у человека. И потом — горе у него, вся семья при бомбежке погибла.

— А я все-таки этого не понимаю, — упрямо помотал головой капитан. — При таком горе на людях только и забыться, а он всех чуждается. С работы домой спешит, к старушке, у которой квартирует. Думается мне, что все это лишь для отвода глаз.

— Притворяется, значит, домоседом, а сам тайком выслеживает, что у нас на станции делается? — не без иронии спросил Булавин.

— А вот этого-то я как раз и не думаю, — слегка нахмурился Варгин. — По моему заданию несколько дней за ним велось наблюдение, и точно установлено, что, кроме деповской конторы, он никуда не ходит.

— А ночью?

— И ночью. Да это и понятно. Если бы он высматривал что-то, ему естественнее было бы роль общительного человека разыгрывать. Ходил бы всюду запросто, не привлекая ничьего внимания.

— А не противоречите ли вы тут сами себе? В чем же тогда подозревать нам Гаевого, если исключается возможность не только сбора им информации, но и наблюдения за работой нашей станции?

— Ему просто ни к чему все это, — убежденно ответил капитан, попросив разрешение закурить. — Зачем, скажите, пожалуйста, ходить ему на станцию и считать там проходящие поезда, когда ему известен весь наш наличный паровозный парк, обеспечивающий вождение этих поездов?

Булавин сидел, глубоко задумавшись, и, казалось, совсем не слушал своего помощника.

«Неужели он равнодушен ко всему, что я ему говорю?» — с досадой подумал Варгин и спросил:

— Вам разве не кажется, товарищ майор, что Гаевой мог бы оказать разведке врага неоценимую услугу, сообщая ей одни только сведения о численности нашего паровозного парка?

— В этом не может быть никаких сомнений, — охотно согласился Булавин, — но у нас нет ведь пока никаких существенных доказательств причастности Гаевого к вражеской разведке. А подозревать его только потому, что располагает он важными для врага сведениями, по меньшей мере легкомысленно.

— Да разве это только? — поднял на майора удивленные глаза капитан Варгин. — Мне рассказывал о нем кое-что его помощник, комсомолец Алешин. Ершистый такой паренек. Помните, я вас познакомил с ним как-то?

— С рыжей шевелюрой? — невольно улыбнулся Булавин, вспомнив щуплого, нервного парнишку, с которым капитан Варгин познакомил его в железнодорожном клубе.

— Совершенно верно, рыженький, — подтвердил Варгин. — У него, оказывается, нелады с Гаевым. Непонятно почему, но перед ним Гаевой произносит все время такие патриотические речи, от которых простодушный Алешин прямо-таки сам не свой. Ходит и всем жалуется, что Гаевой его в недостатке патриотизма обвиняет.

— А зачем же это Гаевому?

— Кто знает, может быть, и требуется для чего-то. Выгодно, может быть, чтобы именно такое говорил о нем Алешин. И это Гаевой правильно рассчитал, если хочет, чтобы о нем молва шла, как о человеке, патриотически настроенном.

Видя, что майор все еще не понимает его мысли, Варгин пояснил:

— Ну зачем, скажите, пожалуйста, обвинять Гаевому Алешина в недостатке патриотизма, если парень этот чуть ли не каждый месяц заявления подает с просьбой послать его если не на фронт, то хотя бы в паровозное депо на любую работу? А ведь он туберкулезник, и врачи ему, кроме конторы, нигде работать не разрешают. Неужели же вас не настораживает столь странное поведение Гаевого, товарищ майор?

— Настораживает, — спокойно согласился Булавин. — Но и только. Так что не будем пока торопиться с выводами. А вот с личным делом Гаевого познакомиться не мешает. Раздобудьте его сегодня же в отделе кадров паровозного депо.

Никандр Филимонович сообщает важные сведения

На следующий день утром личное дело Аркадия Илларионовича Гаевого лежало на столе майора Булавина. Евгений Андреевич тщательно прочитал его несколько раз, но ни один пункт заполненных Гаевым анкет не вызывал у него сомнений. Согласно этим анкетам Гаевой родился в 1888 году в Западной Белоруссии, в городе Молодечно. Окончив там же церковноприходскую школу, работал по ремонту пути на железной дороге, а затем — слесарем паровозного депо. В самом начале войны эвакуировался из Молодечно сначала в Полоцк, а позже — на станцию Воеводино, где и поступил на работу расценщиком конторы паровозного депо.

Все перечисленные в его послужном списке данные подтверждались справками, достоверность которых не вызывала сомнений.

— А может быть, послать их все-таки на экспертизу? — спросил капитан Варгин.

— Что это даст нам?

— Если они окажутся фальшивыми… — начал было Варгин, но Булавин нетерпеливо перебил его:

— А если не окажутся? Если достоверность их подтвердится? Разве бесспорным станет, что Гаевой — честный человек?

Капитан молчал — ему нечего было возразить Булавину.

— Раздобыть такие справки гитлеровскому шпиону не стоило бы, конечно, большого труда, — задумчиво продолжал Булавин, откладывая в сторону личное дело Гаевого. — Заняв Молодечно в 1941 году, гитлеровцы могли ведь обзавестись нужными им справками в неограниченном количестве.

— И, кто знает, — горячо подхватил Варгин, — может быть, подлинный Гаевой томится теперь где-нибудь на фашистской каторге в Германии или давно уже замучен в одном из концлагерей, а агент фашистской разведки орудует тут у нас, прикрываясь его документами.

— А где доказательства, что это именно так? — сурово спросил Булавин. — Не предлагаете же вы считать Гаевого шпионом без всяких доказательств?

— Но ведь эти доказательства можно искать неопределенно долго, а нам дорога каждая минута.

— Да, нам дорога каждая минута, — строго повторил Булавин, — и именно поэтому мы обязаны либо снять с него все подозрения, либо доказать, что он наш враг, и сделать это возможно скорее. Не знаете ли вы, кто близок с Гаевым?

Варгин с сомнением покачал головой:

— Едва ли найдется такой человек. По словам Алешина, Гаевой живет настоящим отшельником.

— Постойте-ка! — воскликнул вдруг майор, вспомнив свой недавний разговор с главным кондуктором. — Никандр Филимонович Сотников, кажется, сможет нам рассказать о нем кое-что.

Торопливо надев шинель, Булавин, застегиваясь на ходу, направился к двери.

— А удобно ли вам идти к нему самому? — озабоченно спросил Варгин. — Сотников ведь в одном доме с Гаевым живет…

— Спасибо, что надоумили, — улыбнулся Булавин. — А то бы я так к нему и пожаловал.

И пояснил уже серьезно:

— Нет, Виктор Ильич, я не собираюсь к Сотникову домой. С ним можно и в другом месте встретиться. Схожу на станцию. Недавно прибыл туда санитарный поезд. Уверен, что встречу возле него Никандра Филимоновича: старик любит поговорить с ранеными, ободрить их, угостить табачком. К тому же от старшего сына его давно писем нет, вот он и надеется, видимо, обнаружить его среди раненых…

С этими словами майор вышел из своего кабинета.

Санитарный поезд все еще стоял на станции. Изучая обстановку, Булавин медленно пошел вдоль состава, поглядывая на окна вагонов, в которых виднелись то забинтованные головы раненых, то белые платочки медицинских сестер.

На ступеньках одного из вагонов он заметил пожилую женщину — подполковника медицинской службы — и отдал ей честь. Женщина, близоруко щурясь, внимательно посмотрела на Булавина и молча кивнула в ответ, продолжая отыскивать глазами кого-то на станции.

Булавин отвел свой взгляд от врача и, посмотрев вдоль состава, почти тотчас же увидел худощавую фигуру Никандра Филимоновича, шедшего ему навстречу. Еще издали закивал он майору, а поравнявшись, приложил руку к козырьку своей железнодорожной фуражки.

— Прогуливаетесь? — улыбаясь, спросил Булавин, протягивая главному кондуктору руку.

— Всякий раз к таким поездам выхожу, — ответил Сотников, всматриваясь в показавшегося в окне вагона солдата с забинтованной головой. — Все надеюсь Васю своего встретить. Писем что-то давно от него нет. Ранен, может быть… Спрашивал уже у медицинских сестер, не попадался ли им старший сержант Василий Сотников, кавалер ордена Славы. Нет, говорят, не слыхали про такого. Значит, слава богу, воюет где-то… А вы, может быть, тоже кого высматриваете?

— Да нет, Никандр Филимонович, я так просто вышел, — ответил Булавин. — Хотя и мои близкие есть на фронте: жена военным врачом в полевом госпитале работает. Но она на другом участке, далеко отсюда.

— Да, вряд ли найдешь сейчас человека, у которого никого бы не было на фронте, — вздохнул Никандр Филимонович.

— А не вы ли мне рассказывали, — будто невзначай заметил Булавин, — что сосед ваш, Гаевой, совсем одинокий?

— Может быть, и я, — неохотно отозвался Сотников. — Гаевой действительно в первый же год войны всю свою семью потерял. Так, во всяком случае, он рассказывает…

— Потому, наверно, и нелюдимым стал?

Никандр Филимонович ответил не сразу. Видимо, ему почему-то неприятно было говорить о расценщике.

— Непонятный какой-то он человек, — задумчиво произнес наконец главный кондуктор. — Станешь с ним о фронтовых новостях говорить, так он никогда лишнего вопроса не задаст, не поинтересуется ничем. Как будто это и не у него вовсе вся семья от фашистов погибла. Непонятно мне это…

«Может быть, и в самом деле перестарался Гаевой, — настороженно слушая Никандра Филимоновича, думал Булавин. — Если он враг и роль нейтрального обывателя вздумал разыгрывать, то не учел, значит, что не в фашистской Германии находится, а в Советском Союзе…»

— И не одно только это показалось мне подозрительным, товарищ майор, — продолжал Никандр Филимонович. — Хоть и не очень разговорчив этот Гаевой, но о наших железнодорожных делах поговорить не прочь, и кажется мне, что технику транспортную знает куда лучше, чем простой расценщик или даже паровозный слесарь.

— Что же он, в серьезных технических проблемах разве разбирается? — спросил Булавин, все более удивляясь проницательности Сотникова.

— Да нет, о серьезных проблемах разговора между нами не было, — ответил Никандр Филимонович. — Но по всему чувствуется, что в транспортной технике Гаевой очень сведущ. Вот я и подумал невольно: с чего бы человеку с такими знаниями и, видно, довольно толковому в простых расценщиках состоять? Вы взвесьте-ка все это, товарищ майор. Время ведь военное, к каждому человеку придирчивей, чем обычно, приходится присматриваться…

— Спасибо вам, Никандр Филимонович, — протянул Булавин руку Сотникову. — Может быть, и пригодится нам ваш совет.

Две с половиной тысячи тонн

Доронин только что прибыл из Воеводина в Низовье с порожняком и теперь должен был забрать в сторону фронта воинский эшелон. До обратного рейса оставалось еще минут тридцать, и Сергей со своим помощником Алексеем Брежневым решили наскоро пообедать в деповской столовой.

Быстрым взглядом окинув помещение, Доронин увидел в самом углу у окна еще одного машиниста из Воеводина — Петра Петровича Рощина.

— Позвольте к вам пристроиться, Петр Петрович, — обрадованно обратился он к Рощину, заметив за его столом свободные места.

— А, Сергей Иванович, мое почтение! — приветливо отозвался Рощин, протягивая руку Доронину. — Присаживайся, пожалуйста. У меня, кстати, разговор к тебе есть. — И, торопливо проглотив несколько ложек супа, добавил: — За лекции твои поблагодарить хочу. Для меня лично много поучительного в них оказалось.

Сергею приятно было услышать эту похвалу от придирчивого, скуповатого на слова Петра Петровича — одного из старейших машинистов Воеводина, который много лет без аварий проработал на железной дороге.

— Могу похвалиться даже, — продолжал Петр Петрович, наклоняя тарелку, чтобы зачерпнуть остатки супа, — повысил и я, по твоему примеру, интенсивность парообразования на своем паровозе.

— Приятно слышать это, Петр Петрович!

— Больше того тебе скажу, — продолжал Рощин, отодвигая тарелку и наклонясь над столом в сторону Сергея, — тяжеловесный хочу взять сегодня.

Удовлетворившись впечатлением, какое произвели эти слова на Доронина и Брежнева, он добавил:

— Не знаю, как другие, а я не стыжусь поблагодарить вас, молодежь, за учебу. Не мешало бы, однако, и вам кое-чему у нас, стариков, поучиться. Знаешь ли ты, к примеру, что известный инженер-теплотехник Камышин специально приезжал ко мне советоваться относительно угольных смесей?

— А мы, Петр Петрович, ничьей инициативы не зажимаем. В лектории нашем всякий может своим опытом поделиться. Меня, например, никто специально не просил лекции читать. Сам почувствовал, что надо.

— А ты себя с нами не равняй, — нахмурился Петр Петрович. — Мы, старики, люди, как говорится, старой формации, нас не грех и попросить иной раз.

— Учтем это, Петр Петрович.

— Да я не к тому этот разговор завел, чтобы вы меня упрашивали, — с досадой махнул рукой Рощин. — Не себя лично имел я в виду. Прошу, однако, запланировать на декабрь месяц и мою лекцию по теплотехнике…

А когда, пообедав, Доронин с Брежневым пробирались между столиками к выходу, торопясь на паровоз, Алексей легонько толкнул Сергея локтем в бок:

— Видал, что творится? А мы-то Петра Петровича закоренелым консерватором считали! Сказать по совести, я думал даже, что он в лекторий наш затем только и ходит, чтобы вопросы каверзные задавать.

— Плохо, стало быть, мы людей знаем, особенно стариков, — заметил на это Доронин, выходя из столовой на станцию.

Все пути вокруг были теперь забиты составами, и для того, чтобы добраться до своего паровоза, Доронину с Брежневым приходилось то подлезать под вагоны, то перелезать через тормозные площадки. Когда же наконец увидели они свой локомотив, им навстречу спрыгнул из паровозной будки кочегар Телегин.

— Случилось что-нибудь, Никифор? — озабоченно спросил Доронин, дивясь возбужденному виду Телегина, славившегося своей невозмутимостью.

— Угля нам на складе паршивого дали, Сергей Иванович, — с досадой ответил Телегин, сплевывая черную от угольной пыли слюну. — Такой только подкинь в топку — в момент всю колосниковую решетку зашлакует.

— Что они, подвести нас хотят, что ли? — разозлился Брежнев, торопливо взбираясь вслед за Дорониным на паровоз. — Мы же дежурному по станции слово дали тяжеловесный состав взять…

— Постой, Алексей, не шуми без толку! — недовольно махнул на него рукой Доронин, заглядывая в тендер. — Не весь же мы уголь сожгли, которым в Воеводине заправлялись?

— Осталось немного, — буркнул Телегин, разгребая лопатой бурую массу угля.

— Не хватит его даже мало-мальски сносную смесь приготовить, — хмуро добавил Брежнев.

— Эй, есть тут кто? — раздался вдруг снизу голос дежурного по станции Низовье.

Сергей спустился с тендера в будку и выглянул в окно. К его удивлению, дежурный был не один. С ним рядом стоял Петр Петрович Рощин.

— Пришел попрощаться с вами и пожелать счастливого пути, — с необычной для него торжественностью проговорил Петр Петрович. — Я ведь тоже без малого две тысячи тонн беру!

— Товарища Рощина мы сейчас отправляем, — подтвердил дежурный, — а вас — за ним следом. Пришел только вес поезда согласовать. Как вы насчет двух с половиной?

— Две тысячи с половиной на таком угле?! — дрогнувшим голосом воскликнул Брежнев, но Сергей Доронин, не дав Алексею договорить, решительно отстранил его от окна:

— Хорошо, мы возьмем две тысячи с половиной. — И, повернувшись к Рощину, добавил: — Только и вы учтите это, Петр Петрович.

— Понятное дело, — понимающе кивнул Рощин. — Мой поезд вас не задержит. Можете не беспокоиться. А насчет угля вот что посоветую: смешайте вы его с нашим, воеводинским, в пропорции один к трем, да следите, чтобы он ровным слоем на колосниковую решетку ложился, и все будет в самый раз.

Попрощавшись еще раз и уже собираясь уходить, Рощин добавил с упреком:

— А ты что же это, Сергей, заходить к нам редко стал?

— Занят все… — смутившись и даже покраснев слегка, ответил Доронин.

Петр Петрович сделал вид, что не заметил его смущения:

— Освободишься — заходи. Мы тебе всегда рады.

И он торопливо зашагал к своему паровозу, уже стоявшему в голове поезда.

— Договорились, значит, насчет веса? — спросил дежурный, тоже собираясь уходить.

— Прежде всего один вопрос, — остановил его Доронин: — Кто дежурный диспетчер сегодня?

— Анна Рощина.

— Рощина? — обрадованно переспросил Сергей. — Согласовать с ней нужно бы…

— Согласовано уже, — поспешил заверить его дежурный. — «Зеленую улицу» обещает она до самого Воеводина. Хороший диспетчер эта Рощина, хотя я ее и в глаза ни разу не видел.

— Увидели бы, так еще и не то бы сказали, — улыбнулся Брежнев, слегка толкнув локтем Сергея.

Доронин метнул на своего помощника недовольный взгляд и решительно заявил:

— Ну, раз с диспетчером все улажено, остается только последний вопрос: когда паровоз можно подавать?

— Минут через пятнадцать, — ответил дежурный, посмотрев на часы, и, по-военному откозыряв Доронину, ушел.

— Ну, хлопцы, — обратился Сергей к своей бригаде, — срочно поднимайте пары до предела. Времени у нас в обрез.

Квартирант тети Маши

Весь следующий день майор Булавин думал о Гаевом. Кто же он все-таки: тайный агент или замкнувшийся в себе несчастный человек, потерявший семью?

Капитан Варгин, конечно, может оказаться правым — сведения об одних только паровозах депо Воеводино, доставляющих грузы к фронту, очень важны для гитлеровской военной разведки. Но как Гаевой передает их своему резиденту? С помощью радио? Едва ли. По данным радиоразведки, за последнее время в районе Воеводино и его окрестностей не было засечено ни одной подозрительной радиопередачи. Здесь вообще не работало ни одной рации, кроме тех, что находились в воинских частях.

По наведенным Булавиным справкам, Гаевой и по почте не вел никакой переписки. Не поступало писем и на его имя. Возможность сообщения через связных тоже была исключена — оперативные работники Булавина ни на секунду не упускали его из поля своего зрения. А это было нетрудно, так как, кроме конторы паровозного депо, он никуда не ходил. Не посещал никто и домик старушки, у которой он снимал квартиру. Да и сама старушка, по заверению капитана Варгина, была вполне благонадежной. Оказалась она к тому же теткой Семена Алешина.

Конечно, Гаевой мог придумать какой-нибудь более хитроумный вид связи со своим резидентом или непосредственно с самим управлением разведки и контрразведки при главном штабе германских вооруженных сил. Но может ведь оказаться, что Гаевой и не шпион вовсе…

Раздумывая над этим, майор Булавин тяжело прохаживался по скрипучим половицам своего кабинета.

А в это время его помощник капитан Варгин вел беседу с Семеном Алешиным.

— Так ты говоришь, что тетушка твоя хорошего мнения о своем квартиранте? — спрашивал он Семена, прогуливаясь с ним в скверике возле железнодорожного клуба.

— Самого наилучшего, — почему-то смущенно проговорил Алешин. — Любезнейшим человеком его считает. Он ей все время разные мелкие услуги оказывает: то дров наколет, то воды принесет. А вчера я узнал, что он даже письма за тетю Машу пишет сестре ее, Глафире Марковне Добряковой — другой моей тетке, проживающей в нашем областном центре. Тетя Маша рада, конечно, что такой добровольный писец нашелся. Она ведь уже старуха, и зрение у нее неважное, а переписываться большая любительница.

— Так-так, — задумчиво проговорил Варгин, комкая потухшую папиросу. — А ты не поинтересовался, Сеня, диктует она ему или он сам ей письма сочиняет?

— Поинтересовался, — ответил Алешин. — Тетя говорит, что она лишь сообщает ему, о чем хотела бы написать, а Аркадий Илларионович, будучи почти своим человеком в ее доме, пишет остальное уже по своему усмотрению и это будто бы получается у него куда «душевнее», чем у нее самой.

— А сам он переписывается с кем-нибудь? — снова поинтересовался Варгин.

— Тетя Маша уверяет, что ни с кем: вся семья его погибла ведь.

— А другая твоя тетя тоже, значит, старушка?

— Еще постарше тети Маши! Но живет она не одна. В доме ее полно разных внучек, племянниц и прочих родичей. Я даже не знаю всех как следует.

— А ты случайно не знаешь, когда тетя Маша Глафире Марковне последнее письмо послала?

— Как раз об этом сегодня разговор зашел, — обрадованно сообщил Семен. — Оказывается, вчера только тетя Маша с Аркадием Илларионовичем какое-то очень чувствительное послание ей сочинили.

Узнав адрес тети Глаши и поблагодарив Алешина, Варгин поспешил к майору Булавину.

Евгений Андреевич писал в это время письмо жене на Северо-Кавказский фронт.

— Есть что-нибудь новенькое? — с надеждой спросил он капитана.

— Да, кое-что удалось узнать, — проговорил Варгин, торопливо снимая шинель и вешая ее на крючок в нише возле дверей.

Булавин заложил недописанное письмо в книгу и спрятал ее в письменный стол.

— Присаживайтесь, Виктор Ильич, — сказал он капитану, подавая стул.

Варгин присел к столу и, облокотясь на край его, возбужденно стал рассказывать Булавину все, что услышал от Алешина.

— Нет сомнений, товарищ майор, — убежденно заключил он, — Гаевой ухитряется каким-то образом использовать переписку теток Алешина для шпионских донесений своему резиденту, обосновавшемуся, видимо, где-то у нас в областном центре.

Внутренне Евгений Андреевич уже почти согласился с Варгиным, однако не торопился высказать ему своего согласия. Встав из-за стола, он медленно походил по комнате и остановился у окна.

По улице шли в школу малыши с портфелями, с солдатскими полевыми сумками и просто со связками книг под мышкой. Внимательно всматриваясь в них, Булавин почти так же остро, как вчера у карты с линией фронта, почувствовал вдруг, что и жизнь этих маленьких граждан, и труд их родителей, и эта станция с паровозным депо и крупным железнодорожным поселком — все теперь будет зависеть от его проницательности, от решительности его действий…

Подойдя к телефону, майор решительно набрал номер местного почтового отделения.

— Приветствую вас, Михаил Васильевич, — поздоровался он с начальником почтового отделения Кашириным. — Булавин вас беспокоит. Скажите, пожалуйста, не ушла еще от вас иногородняя почта? Тогда у меня просьба: проверьте, пожалуйста, нет ли среди полученной вами корреспонденции письма на имя Глафиры Марковны Добряковой. Я буду у себя на квартире еще минут пятнадцать — двадцать.

Звонок раздался спустя несколько минут. Булавин нетерпеливо снял трубку.

— Слушаю вас, Михаил Васильевич. Есть, значит, письмо на имя Глафиры Добряковой? Очень хорошо. Срочно пришлите его мне.

Диспетчер Анна Рощина

У диспетчера станции Воеводино Анны Рощиной сегодня был тяжелый день. Почти ни один поезд не удавалось ей провести по графику. То налеты фашистских бомбардировщиков задерживали их в пути, то неисправность вагонов, требующая отцепки, мешала отправиться со станции вовремя, то с локомотивами происходила какая-нибудь задержка. А тут еще на линии был паровоз Сергея Доронина, который вел тяжеловесный поезд, и ему нужно было обеспечить «зеленую улицу».

Анна хорошо знала, что станция Низовье, на которой находилось оборотное паровозное депо, постоянно была забита составами. Рядовой машинист мог взять с этой станции лишь до полутора тысяч тонн груза, а Сергей брал по две тысячи с лишним и этим помогал разгружать станцию, всегда находившуюся под угрозой налета вражеской авиации. А раз уж он брал тяжеловесный поезд, ему нужен был беспрепятственный, свободный путь. Доронин к тому же и не имел возможности останавливаться на многих промежуточных пунктах — на них просто не поместился бы его состав.

То, что делалось Анной для Доронина, шло, конечно, на общую пользу, однако теперь все чаще приходила к Анне мысль, что на транспорте, где все находится в такой сложной взаимозависимости, рекорды одиночек иногда вступают в противоречие с ритмом работы многих участков железной дороги.

Нужно было разобраться в этом и найти какой-то выход, но Анна ничего пока не могла придумать. К тому же сегодня ее беспокоил не один только Сергей Доронин. Сегодня ее отец, Петр Петрович Рощин, впервые вел тяжеловесный поезд, и это одновременно и радовало, и тревожило Анну.

В диспетчерской комнате, в которой работала Рощина, был идеальный порядок. Тут находились лишь крайне необходимые для связи и контроля приборы. Ничто не должно было отвлекать внимания диспетчера от его главной обязанности — командовать движением поездов.

На столе перед Анной лежал диспетчерский график, покрытый тонкой сеткой вертикальных и горизонтальных линий, по которым она с помощью диспетчерского лекала цветными карандашами наносила пройденный путь поездов своего участка. Тут же на длинной складной подставке висел микрофон. Слева от него помещался продолговатый черный ящичек — селекторный аппарат с маленькими ручками-ключами для вызова станций. В складках материи, драпирующей стены диспетчерской, потрескивал репродуктор. Чуть пониже висели большие электрические часы. Прямо перед глазами — расписание движения поездов.

Повернув селекторный ключ, Анна вызвала Песочную.

— Как двенадцать сорок два? — назвала она в микрофон номер поезда отца.

— Прибыл по расписанию, — отозвался из репродуктора простуженный голос дежурного по станции Песочная.

— У него набор воды в Городище, а за ним следом Доронин идет с двумя с половиной тысячами. Не задержит он Доронина? Вызовите его к селектору.

— Понял вас, — отозвался дежурный.

А спустя несколько минут из репродуктора послышался голос Петра Петровича.

Анне хотелось сказать ему просто: «Папа, постарайся, пожалуйста, не подвести Сергея», — и еще что-нибудь теплое, ободряющее, но вместо этого пришлось спросить официально:

— Вы знаете, Петр Петрович, что следом за вами идет Доронин с тяжеловесным?

— Знаю, товарищ диспетчер. Можете не беспокоиться — не подведу Доронина.

— Но у вас набор воды в Городище.

— Воды хватит. Обойдусь без набора.

«Молодец папа!» — радостно подумала Анна, но в микрофон сказала своим обычным официальным голосом:

— Тогда пропущу вас через Городище с хода.

Медленно текли минуты. Поезд Рощина по графику должен был проследовать через Городище только в пятнадцать часов сорок минут. За окном гремели зенитки, сотрясая стены здания, но Анна, казалось, не слышала ничего. Ее беспокоили лишь отец да Сергей Доронин с его двумя с половиной тысячами тонн важного для фронта груза. Сам командарм уже не раз справлялся о нем у начальника станции, и Анна знала об этом.

Трижды тяжело грохнуло что-то неподалеку от станции. С потолка на голову Анны посыпалась известка.

«Опять бомбят…» — с тревогой подумала она.

Но в это время раздался голос из репродуктора, и Анна уже ничего не слышала, кроме него.

— Диспетчер!

— Я диспетчер.

— У селектора Городище. Двенадцать сорок два прошел тридцать пять.

«Наконец-то», — облегченно вздохнула Анна, взглянув на часы. Стрелка их была на пятнадцати часах тридцати пяти минутах, но дежурный по станции Городище доложил Анне только минуты, так как в диспетчерской службе для лаконичности не принято называть часы.

Отец, значит, прошел Городище на пять минут раньше времени, предусмотренного графиком!

«Молодец папа! — мысленно воскликнула счастливая Анна. — Ты всегда был хорошим машинистом, а теперь помолодел словно. Непременно напишу об этом Алеше и Лене на фронт…»

И тут снова вспомнила она Сергея. Это ведь он вдохновил ее отца на такой подвиг…

От этих мыслей весь день у Анны было хорошее настроение, и она увереннее, чем всегда, командовала своим диспетчерским участком, смелее принимала оперативные решения, а к концу смены многие опаздывавшие поезда ввела в график.

Разгадка крапленого письма

Капитан Варгин был специалистом по расшифровке секретных донесений. Ему и поручил майор Булавин заняться письмом Марии Марковны, написанным рукою Гаевого.

Капитан тщательно исследовал его, но ему не удавалось обнаружить никаких следов шифровки. А когда он сделал снимок письма, оно оказалось покрытым множеством мелких, беспорядочно разбросанных крапинок. Решив, что крапинки могли получиться на снимке случайно, вследствие недоброкачественной фотопленки или фотобумаги, Варгин повторил опыт. Но результат и на этот раз оказался тот же.

«Выходит, что крапинки тут неслучайно», — решил капитан.

Гаевой, видимо, нанес их на письмо таким химическим веществом, которое обнаруживалось лишь при фотографировании. Не оставалось сомнений, что он хотел скрыть их от посторонних глаз.

Придя к такому заключению, Варгин вооружился лупой, пытаясь обнаружить в положении подозрительных крапинок какую-нибудь систему. Но после нескольких часов напряженной работы вынужден был отказаться от своего намерения. Крапинки по-прежнему казались капитану хаотически разбрызганными по всему тексту и пустым полям письма.

Был уже поздний вечер, когда майор, занимавшийся весь день срочными делами, вызвал Варгина к себе.

— Ну как, Виктор Ильич, поддается разгадке криптограмма Гаевого? — спросил он капитана.

— Не поддается, товарищ майор, — уныло проговорил Варгин, нервно теребя в руках фотокопии письма и листки исчерченной замысловатыми знаками бумаги. — Никак не могу нащупать систему в сумбуре этих чертовых крапинок.

Варгин прекрасно разбирался во всех тонкостях искусства дешифровки, но у него бывали моменты, когда ему начинало вдруг казаться, что он зашел в тупик. Тогда инициатива покидала его, и он прекращал поиски.

Майор знал этот недостаток своего помощника и всегда старался ободрить его.

— Дайте-ка мне посмотреть эти таинственные крапинки, — попросил он Варгина, протягивая руку за снимками письма. — Быть не может, чтобы тут так уж все было неприступно.

— Я перепробовал все, — пожал плечами капитан. — Сначала пытался читать буквы письма, на которых были крапинки, справа налево, потом слева направо, затем через букву, через строчку и вообще самыми невероятными способами, однако у меня все еще нет ни малейшей ниточки, за которую можно было бы уцепиться.

Капитан Варгин произнес это совершенно безнадежным тоном, не допуская и мысли, что Булавин сможет ему помочь.

Майор долго рассматривал снимки в сосредоточенном молчании. Он знал, как любил капитан хитроумные головоломки, как мог сутками без сна и отдыха сидеть над группами цифр или замысловатыми рисунками орнамента, в графических линиях которого были запрятаны схемы дорог и станций, зарисованных шпионами. Ему можно было поверить, что он перепробовал все возможные комбинации читки крапленых букв на снимке письма. Видимо, и в самом деле криптограмма была необычайно замысловатой.

— Я бы отпустил вас спать, капитан, — медленно, будто все еще раздумывая над чем-то, проговорил наконец Булавин, — однако к утру мы должны возвратить на почту это письмо.

— А нельзя разве задержать его до следующей отправки? — удивился Варгин.

— Это исключается, — тоном, не терпящим возражений, произнес майор, потирая усталые глаза. — Письмо необходимо возвратить на почту и отправить по адресу без задержки, но до этого непременно нужно узнать его тайный текст.

Булавин взял со стола сильную лупу и, внимательно рассматривая через нее снимки, продолжал:

— Нам нужно, товарищ Варгин, чтобы ни у Гаевого, ни у его адресата не возникло никаких подозрений, а малейшая задержка письма может их насторожить. Что же касается замысловатости шифра, то не хитроумнее же он всех прочих, уже разгаданных вами.

Капитан, задумавшись, низко склонил голову над снимками. Не поднимая глаз на майора, спросил:

— Профессиональное чутье вам это подсказывает или есть более убедительные причины?

Булавин ничего ему не ответил, встал из-за стола и не спеша стал прохаживаться по комнате. Он ходил так довольно долго, ни на минуту не останавливаясь и не произнося ни слова. Варгин терпеливо ждал его объяснений, рассеянно перебирая фотографии и изредка поглядывая на майора.

Прошло уже несколько минут, а Булавин все еще ходил по комнате, будто забыв о существовании Варгина. Неожиданно остановившись перед столом, снова взял из рук капитана фотокопии письма Гаевого. Долго, внимательно рассматривал их на свет и наконец заявил убежденно:

— Это только кажется, капитан, что крапинки беспорядочно разбросаны по всему письму. Присмотритесь-ка повнимательнее, и вы увидите, что между буквами нет ни одного пятнышка. Они только между строчками и словами расположены беспорядочно, а в словах точно пронизывают центры отдельных букв.

— Да, это действительно так, — согласился капитан, — это я тоже заметил.

— Случайность это или тут есть система? — спросил майор, садясь на свое место.

— Пожалуй, может быть, и система, — подумав, не очень уверенно ответил Варгин.

— Так-с, — удовлетворенно произнес майор, — какая-то система нами, значит, обнаружена, а это ведь не пустяк. В решении любой логической задачи это, по-моему, самое главное. Не так ли?

Капитан неопределенно пожал плечами.

— Думается мне, — помолчав немного, продолжал Булавин, — я смогу подсказать вам и еще одну мысль.

Взяв со стола письмо Гаевого, он пояснил:

— Попробуйте-ка читать крапленые буквы не на всей развернутой странице, а по площадям, образованным складками письма. Да учтите к тому же, что тайный текст может быть написан и по-немецки, хотя и русскими буквами.

— Этот способ я еще не испробовал, — признался Варгин и с новой надеждой торопливо стал раскладывать на столе фотокопии письма Гаевого.

…Майор Булавин дремал в кресле за своим письменным столом, когда Варгин осторожно дотронулся до его плеча.

Открыв глаза и увидев улыбающееся лицо капитана, Булавин спросил оживленно:

— Разгадали?

— Разгадал, Евгений Андреевич!

Варгин все еще не мог справиться со счастливой улыбкой, выдававшей его чувства. Он расшифровал за время своей службы в контрразведке не одну головоломку, но всякий раз при этом торжествовал, как школьник.

— Ну, читайте же, — тепло проговорил майор Булавин, с удовольствием закуривая папиросу, предложенную Варгиным.

— «В депо появился новый локомотив ФД 20—1899», — взволнованно прочел капитан Варгин.

— Чутье, значит, не обмануло нас, — задумчиво произнес Булавин, затягиваясь папиросой.

— Прикажете арестовать Гаевого? — спросил Варгин, молодцевато подтягиваясь, будто собираясь к немедленным решительным действиям.

— Нет, зачем же! Это мы еще успеем, — улыбаясь, остановил его Булавин и кивнул на стул, приглашая капитана сесть. — Арестом Гаевого мы лишь спугнем его сообщников, а нам нужно и их вывести на чистую воду. Так что пусть он побудет пока на свободе. Следует только не ослаблять наблюдения за ним, а всю его корреспонденцию строжайше контролировать.

— Слушаюсь, товарищ майор!

— Нужно также возможно скорее выяснить, каким образом ухитряется он получать задания от своего резидента.

— А как же быть теперь с этим письмом? Задержать его или отправить?

— Отправьте. Видно, Гаевой уже раньше успел сообщить своим хозяевам численность нашего паровозного парка. Положение мало чем изменится, если они узнают и еще об одном паровозе.

Решение военного совета

Длинный стол Военного совета фронта был завален оперативными картами. Пятнистые поля их были расчерчены ломаными линиями переднего края фронта, дугами и овалами расположения войск, стрелками намечаемых ударов. Красный карандаш обозначал на них сведения о своих частях, синий — о частях противника.

Начальник штаба фронта, высокий, худощавый генерал с коротко остриженной седой головой, положил на стол указку, которой только что водил по карте, разостланной на столе.

— Ну-с, значит, все ясно? — спросил он, обводя глазами присутствующих. — Товарищ Быстров, — обратился он к начальнику военных сообщений, — что вам нужно для обеспечения военных перевозок в связи с подготовкой к наступлению на левом фланге нашего фронта?

Быстров поспешно встал, оправляя китель. В папке у него были все необходимые расчеты. Он быстро перелистал несколько бумаг и доложил:

— Прежде всего необходимо значительно увеличить паровозный парк ближайшего к фронту основного паровозного депо. В противном случае оно не справится с перевозкой срочных грузов, поток которых сильно возрастет. Нужно также подбросить кое-что из разгрузочных механизмов на прифронтовые станции. Вот тут у меня полный расчет всего необходимого, товарищ генерал-лейтенант.

Начальник фронтовой контрразведки, сидевший рядом с полковником Муратовым, шепнул ему на ухо:

— Сегодня же свяжитесь с майором Булавиным. Поставьте его в известность, что снабжение наших армий, готовящихся к наступлению, будет идти через его станцию.

В тот же день состоялся разговор полковника Муратова с майором Булавиным. Разговор шел по телетайпу — буквопечатающему телеграфному аппарату — условным кодом.

«На днях начнется переброска военных грузов через вашу станцию в направлении нанесения главного удара, — медленно по кодовой таблице переводил майор Булавин шифрованный текст Муратова. — В связи с этим в ближайшее время значительно увеличат ваш паровозный парк. Гаевого, следовательно, нужно убрать».

«А может быть, пока все-таки не делать этого?» — предложил Булавин и на судорожно двигавшейся между его пальцами ленте телетайпа прочел ответный вопрос Муратова: «Что это даст нам?»

«Пока Гаевой на свободе, — ответил ему майор Булавин, — нам легче будет проследить его связи, а следовательно, и местонахождение резидента, от которого он получает свои задания. Арест же Гаевого только насторожит вражескую агентуру».

«Но, оставаясь на свободе, Гаевой тотчас же донесет об увеличении паровозного парка в Воеводине, и немцам все станет ясно», — высказал свое опасение полковник Муратов.

«Донесения его пойдут через нас, а уж мы постараемся их обезвредить. Мы ведь контролируем каждый шаг Гаевого и всю его переписку. В случае нужды — можно взять его в любую минуту».

Несколько секунд клавиатура телетайпа была неподвижна. Видимо, полковник Муратов обдумывал предложение майора. Затем пусковым сигналом передающий аппарат снова привел в действие механизм принимающего телетайпа. Глухо защелкали клавиши, лента пришла в движение, и майор Булавин, с нетерпением ожидавший ответа Муратова, прочел наконец: «Хорошо. Оставьте его на свободе до особого распоряжения».

Доклад капитана Варгина

Вернувшись к себе, майор Булавин приказал вызвать капитана Варгина. В ожидании его прихода он нервно ходил по кабинету, обдумывая события последних дней.

Обстановка становилась все сложнее. Теперь, когда было принято решение снабжать готовящиеся к наступлению армии через Воеводино, Гаевой мог причинить много неприятностей. И все-таки это пока не очень пугало Булавина, так как он не считал особенно страшным того врага, который был ему известен.

«А может быть, на нашей станции есть еще и другой агент?» — мелькнула тревожная мысль, но Булавин тотчас же отверг ее. Гитлеровцам не нужен был второй агент на станции Воеводино. Лишний человек мог только испортить им все дело. Скромные сведения о паровозном парке, которыми располагает расценщик Гаевой, вполне должны были их устраивать. Численность паровозного парка дает ведь полную возможность безошибочно судить о наших замыслах на этом участке фронта. Как только будет увеличен паровозный парк в депо Воеводино, не останется никаких сомнений, что наступление начнется на том фланге фронта, к которому ведет железная дорога от станции Воеводино. Неизменность же парка будет свидетельствовать о подготовке наступления где-то на другом участке фронта.

Когда явился капитан Варгин, майор Булавин все еще озабоченно ходил по кабинету, не приняв никакого решения.

— Ну-с, что еще удалось разузнать о Гаевом? — обратился он к капитану.

— Могу доложить вам, товарищ майор, — не без удовольствия начал Варгин, откладывая в пепельницу только что закуренную папиросу, — нам удалось основательно прощупать этого типа. Повышенный интерес его к номерам паровозов, и особенно ко всем новым машинам, установлен теперь абсолютно точно. Гаевой, однако, собирает все эти сведения только легально — в порядке исполнения своих служебных обязанностей. Мы и предполагали это в самом начале, но теперь система шпионской работы Гаевого полностью подтвердилась. Я познакомился почти со всеми побывавшими у него в руках нарядами на ремонт паровозов, находящихся в нашем депо…

— Но позвольте, — перебил капитана Булавин, — а если паровоз не заходит в депо на ремонт, значит, Гаевой тогда не имеет о нем никаких сведений?

— Почему же? Если даже паровоз и не заходит в депо, все равно кое-какой мелкий ремонт производится на путях, а на это тоже выписываются наряды. Таким образом, Гаевой располагает почти исчерпывающими сведениями обо всем паровозном парке нашего депо.

— Ну а локомотив ФД 20—1899, о котором он донес своему резиденту, действительно новый?

— Действительно. Прямо с завода. Был там на капитальном ремонте.

Размышляя над сообщением Варгина, майор Булавин задумчиво постукивал пальцами по настольному стеклу.

— Вот еще что меня беспокоит, Виктор Ильич: только ли на нашу станцию заброшен шпион? Нет ли их и на соседних? Как вы думаете?

— Вне всяких сомнений, есть они и там!.. — не задумываясь выпалил Варгин.

— Зачем же так торопиться? — укоризненно покачал головой Булавин. — Врагов не следует делать глупее, чем они есть на самом деле. Зачем, например, им засылать своих шпионов на маленькие промежуточные станции? Обслуживающий персонал там невелик, каждый человек на виду. В таких условиях шпиону трудно замаскироваться. Да и не к чему торчать им на таких станциях, на которых даже не все поезда останавливаются.

Булавин долго боролся с искушением закурить, но не выдержал и попросил у Варгина папиросу.

— Другое дело — такая станция, как наше Воеводино, — продолжал он, аппетитно попыхивая ароматным дымком. — Она самая крупная на всем участке от Низовья до фронта. Находясь здесь, можно иметь исчерпывающее представление о всех грузах, идущих к фронту.

— А на узловую станцию не могли они разве забросить еще одного шпиона? — спросил Варгин.

— В Низовье?

— Так точно. Там ведь разветвление дороги — одна линия идет к правому, другая к левому флангу фронта. Позиция для шпиона в Низовье, пожалуй, даже более выгодная, чем у нас. И в перехваченном секретном документе гитлеровцев она упоминается.

— А по-моему, позиция для тайного агента в Низовье совсем невыгодная, так как там нелегко ориентироваться, — возразил Булавин. — Расположение этой станции таково, что уследить за дальнейшим направлением поездов, прибывших из тыла, почти невозможно. А в секретном немецком документе, который я вам показывал, ничего ведь не утверждалось. Там лишь упоминались те станции, которые представляют интерес для их разведки.

Помолчав, Булавин энергично хлопнул ладонью по столу и заключил убежденно:

— Нет, уж если и имеется еще один шпион на наших прифронтовых дорогах, то только на станции Озерной. Она такая же примерно, как и наша по масштабу, но находится на ответвлении пути, ведущем к противоположному флангу фронта. Если бы существовал успешно действующий шпион на станции Низовье, им незачем было бы держать своего агента еще и в Воеводино.

На привокзальной улице

Доронин и Анна Рощина встретились возле железнодорожного клуба и медленно направились вдоль длинной привокзальной улицы, в конце которой находился так хорошо знакомый Сергею домик Рощина с молодыми кленами под окнами.

Погода весь день была пасмурной, но к вечеру легкий морозец хорошо подсушил землю. Шуршали под ногами опавшие листья деревьев, хрустели тонкие пленки льда на лужицах в выбоинах асфальта. Анна любила эти первые заморозки поздней осени и с удовольствием глубоко вдыхала холодный воздух.

Сергей был задумчив, и они некоторое время шли молча. Сначала это даже нравилось Анне. Она то прислушивалась к шороху листвы под ногами, то с детским озорством давила хрупкие льдинки на лужицах и изо всех сил старалась согреть своей теплой рукой большую холодную руку Сергея. Однако вскоре молчание его начало тяготить Анну. Не выдержав, она спросила:

— Что это ты неразговорчивый такой сегодня, Сережа?

А Сергей по-прежнему молчал, будто и не расслышал ее вопроса. Никогда с ним не было такого. Обычно при встречах с нею он был весел, оживлен, рассказывал что-нибудь о своей работе, делился замыслами. Почему же он такой молчаливый сегодня?

И вдруг ее осенила догадка: «Может быть, решится наконец?..»

И хотя сама она еще совсем недавно ждала этого разговора, почему-то теперь испугалась…

— Видишь ли, — проговорил наконец Сергей не очень твердым голосом, — я давно уже собирался тебе сказать…

Но тут он внезапно поскользнулся и чуть не упал. Анну развеселило это маленькое происшествие, и она рассмеялась так заразительно, что рассмешила и Сергея. Однако он тотчас же снова насупился и сказал тоном упрека:

— Разве с тобой поговоришь серьезно о чем-нибудь кроме диспетчерской службы?

— А я что-то и не помню, чтобы ты когда-нибудь отважился на более серьезный разговор, — снова засмеялась Анна, умышленно употребив слово «отважился» и давая этим понять Сергею, что она догадывается, о чем может пойти этот «серьезный разговор».

Окончательно смутившийся Сергей тяжело вздохнул и снова замолчал, теперь уже надолго. Но это успокоило ее, так как «серьезный разговор» переносился на другой раз…

Привокзальная улица, по которой шли Сергей и Анна, была совершенно темной. Из замаскированных окон не проникало ни одного лучика света, и от этого создавалось впечатление глубокой ночи, хотя на самом деле не было еще и десяти часов вечера. Чтобы развеселить приунывшего Сергея, Анна хотела было рассказать ему какую-то смешную историю, но в это время они услышали далекий, все нарастающий шум авиационного мотора. А когда самолет был уже над их головами, Анна остановилась и, крепко сжав руку Сергея, спросила:

— Чей это, Сережа?

— Наш, по-моему, — ответил Сергей, всматриваясь в непроглядно-черное небо, будто в нем можно было увидеть что-то. — У фашистского тон другой, ниже гораздо и какой-то охающий. А ты чего, испугалась?

— Нет, мне не страшно, но неприятно как-то… — вздрогнув всем телом, ответила Анна. — Вот когда я на дежурстве — совсем другое дело. Там некогда думать об этом, если даже бомбят. Тогда только одна мысль: вывести поскорее эшелоны со станции, спасти военные грузы, санитарные поезда… В такие минуты всегда чувствуешь себя как в строю, из которого ни шагу нельзя ступить ни вправо, ни влево.

Помолчав, она вздохнула и спросила печально:

— Когда же все-таки война кончится, Сережа?

В эту минуту властный диспетчер, беспрекословно распоряжавшийся поездами на своем участке, показался Сергею маленькой девочкой, которой вдруг стало страшно. И ему захотелось сказать ей что-нибудь в утешение, но нужных слов не находилось…

— Война кончится, Аня, когда мы победим.

— Не блещешь ты красноречием, Сережа! — тихо засмеялась Анна. — Не верится даже, что лекции твои о тяжеловесных поездах таким успехом пользуются.

— А ты бы зашла сама да послушала, — обиделся Сергей.

— Для меня мой папа больший авторитет, чем я сама, — не без гордости за отца заявила Анна. — Ему они нравятся. Кстати, он очень просил меня сегодня затащить тебя к нам. У него к тебе какое-то серьезное дело.

Жизнь подсказывает Булавину решение

Майор Булавин был теперь занят одной мыслью: как скрыть от врага замысел советского командования. Не раз приходило на ум назойливое желание арестовать Гаевого, но это было линией наименьшего сопротивления, а Евгений Булавин по опыту знал, что она никогда не оказывалась надежной.

Долго ходил сегодня майор Булавин по станции, наблюдая за отправкой поездов. Мысли его были яснее, четче, когда он прохаживался по свежему воздуху, присматриваясь к слаженным действиям станционных рабочих. Особенно привлекали его осмотрщики. Молотками на длинных рукоятках постукивали они по ободам вагонных колес и стальным листам рессор, чутко прислушиваясь к звучанию металла. Работа их требовала тонкого, почти музыкального слуха, способного по тончайшим оттенкам вибрирующей стали угадывать неисправность наиболее уязвимых частей вагона — колес и рессорного подвешивания с его сложной системой пружин и балансиров.

«Вот кому может позавидовать даже настройщик роялей…» — с уважением подумал о них майор Булавин.

Постояв еще немного возле осмотрщиков, готовивших поезд к отправке, Евгений Андреевич задумчиво зашагал дальше по шпалам, пахнущим нефтью и креозотом, мимо длинных составов большегрузных вагонов и санитарных поездов. Раза два прошелся он мимо депо и уже собрался возвратиться назад, как вдруг услышал знакомый голос, окликнувший его.

Булавин обернулся. Позади, улыбаясь, стоял секретарь партийного комитета паровозного депо Мельников, спрыгнувший с подножки маневрового паровоза.

— Мое почтение, товарищ майор, — весело проговорил он, протягивая Булавину руку. — Давненько вы к нам не заглядывали.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — обрадованно отозвался Булавин, пожимая крепкую, мускулистую руку Мельникова.

Евгений Андреевич хорошо знал этого плотного, невысокого человека в кожаной куртке с форменными железнодорожными пуговицами — встречался с ним в райкоме партии, не раз заходил к нему в партийный комитет.

— А у нас тут интересные дела творятся! — возбужденно заговорил секретарь партийного комитета. — Движение тяжеловесников достигло такого размаха, что мы подумываем о сокращении паровозного парка процентов этак на тридцать пять — сорок. Неплохо ведь, а? Что вы на это скажете?

И тут мелькнула вдруг у Булавина смелая мысль.

— А не могли бы ваши машинисты, Иван Петрович, взять на себя обязательство: не увеличивая количества паровозов, перевезти в полтора-два раза больше грузов, чем они возят сейчас? — спросил он, пытливо вглядываясь в серые глаза Мельникова.

Секретарь партийного комитета задумался. Булавин хотел было пояснить, для чего это нужно, но Мельников и сам отлично все понял:

— Для фронта, стало быть, требуется?

Евгений Андреевич утвердительно кивнул головой.

— Нужно будет с народом об этом потолковать. И, пожалуй, не с одними только машинистами. Постараюсь к завтрашнему дню поговорить кое с кем.

В тот же день вечером Булавин зашел к Сергею Доронину. Машиниста дома не оказалось.

— Где бы мне разыскать его, Елена Николаевна? — спросил он мать Сергея.

— Не сказал он мне ничего, — ответила Доронина и добавила, улыбнувшись: — Думается мне, однако, что у Рощиных.

«Это даже к лучшему, — обрадовался Булавин, направляясь к Рощиным. — Не мешает и с Петром Петровичем посоветоваться. Да и дочка его, Анна Петровна, — лучший диспетчер на участке. Может быть, и она что-нибудь подскажет…»

Двери Булавину открыл сам Петр Петрович.

Он проводил Булавина в просторную комнату, в которой за большим столом, склонившись над какими-то схемами и чертежами, сидели Сергей и Анна. Они были настолько увлечены своим занятием, что не заметили даже прихода майора.

— Добрый вечер, друзья! — весело проговорил Булавин, переступая порог комнаты.

— А, Евгений Андреевич! — оживленно воскликнул Сергей, подымаясь навстречу Булавину.

Встала и Анна.

— Здравствуйте, Анна Петровна! — протянул ей руку Булавин и спросил, кивнув на стол: — Что это вы бумаги столько извели? Какие стратегические планы разрабатываете?

— Наши железнодорожные дела обсуждаем, товарищ майор, — ответила Анна. — Да вам это вряд ли интересно…

— Почему же? — улыбаясь, спросил Булавин. — Меня как раз именно это и интересует. Может быть, посвятите меня в ваши замыслы?

Сергей с Анной смущенно переглянулись.

— Решили мы пересмотреть график движения поездов, — не очень уверенно начал Сергей. — Уплотнить его немного. Вот прикинули пока приблизительно, но и то получается большое сокращение во времени на каждом рейсе. Правда, Аня?

Анна утвердительно кивнула и добавила:

— Мне думается, что, если собраться диспетчерам и машинистам да обсудить сообща такой уплотненный график, можно было бы почти вдвое увеличить оборот паровозов и, следовательно, вдвое больше перевезти грузов.

— А если к тому же водить еще и тяжеловесные поезда, — поддержал ее Сергей, — можно перевезти грузов еще больше. Сейчас, когда такая нужда в паровозах, мы вполне могли бы обеспечить теперешний грузопоток половиной нашего парка, а остальные локомотивы отправить туда, где в них большая потребность.

До поздней ночи просидел Евгений Андреевич с Сергеем, Анной и Петром Петровичем, обсуждая возможности увеличения перевозки военных грузов. А когда возвращался домой, на душе у него было легко не только потому, что он нашел наконец решение трудной задачи, но и потому еще, что решение это подсказали ему сами железнодорожники.

Долго в эту ночь Евгений Андреевич не ложился спать. Он включил радиоприемник и настроился на волну одной из московских станций. Сильные аккорды рояля наполнили комнату. Они звучали настойчиво и властно, полные несокрушимой воли. Их тотчас же подхватила могучая волна звуков оркестра. Сначала Евгению Андреевичу казалось, будто оркестр лишь повторял мелодию вслед за роялем, но, прислушавшись, он ясно почувствовал, что музыкальная тема звучала в оркестре ярче, красочнее, выразительнее. Оркестр не только поддерживал четкий, мужественный голос рояля — он придавал ему величие, сливаясь с ним в мощный, торжественный гимн.

«Как хорошо! — взволнованно подумал Евгений Андреевич. — Чайковский, наверно…»

И чем больше прислушивался он к звукам симфонии, тем полнее сливались они с его собственными чувствами и мыслями. Даже когда утихло все и диктор объявил перерыв, Евгений Андреевич долго еще продолжал ходить по комнате, раздумывая над пережитым за всю свою нелегкую жизнь.

Усевшись потом за стол, он расстегнул воротник кителя, достал бумагу и торопливо стал писать жене. Хотя и нельзя было рассказать ей всего, что он делал и собирался сделать, она должна была понять по тону его письма, что он очень счастлив, что ему удалось найти решение какой-то очень важной задачи.

Письмо Глафиры Добряковой

Спустя два дня в партийном комитете паровозного депо состоялось совещание машинистов, вагонников, эксплуатационников и путейцев. Присутствовал на нем и майор Булавин. О проекте нового, уплотненного графика движения поездов докладывала Анна Рощина.

Вернулся в свое отделение Евгений Андреевич поздно ночью в хорошем настроении. Тут у него тоже были новости — пришло наконец долгожданное письмо на имя тети Маши от Глафиры Добряковой. Его доставили майору, как только ушел он на собрание, и капитан Варгин вот уже несколько часов трудился над его дешифровкой. Фотокопия этого письма была тотчас же отослана в управление Привалова.

Приказав дежурному вызвать капитана, Булавин прошел в свой кабинет. Торопливо просмотрев пакеты с секретной почтой, он остановил свое внимание на радиограмме, присланной полковником Муратовым. Забыв об остальной корреспонденции, он перечитал радиограмму несколько раз и раздумывал над нею до тех пор, пока не вошел капитан Варгин, вид которого обеспокоил майора. Пристально всмотревшись в бледное, с темными кругами под глазами лицо капитана, Евгений Андреевич спросил озабоченно:

— Не захворали ли, Виктор Ильич?

— Да нет, ничего вроде… Голова только слегка побаливает. Мигрень, наверно.

— Знаю я эту мигрень, — усмехнулся Булавин. — Мне дежурный докладывал, что вы за последние сутки ни на минуту глаз не сомкнули. А тайный текст письма Добряковой не удается, значит, «анатомировать»?

— Не удается, товарищ майор, — смущенно улыбнулся капитан. — По внешнему виду нет в нем ничего подозрительного. Я фотографировал его разными способами, в разных лучах и фильтрах, но все безрезультатно. А ведь быть того не может, чтобы в письме Глафиры Добряковой не было тайного текста.

Майор снова пристально посмотрел на Варгина и строго произнес:

— Вот что, товарищ капитан: распорядитесь-ка, чтобы дежурный запросил у полковника Муратова разрешение на мой выезд к нему для срочного доклада, а сами немедленно отправляйтесь спать. И учтите: это не совет, а приказ. Для разгадки шифров нужна свежая голова.

— Но как же все-таки быть с письмом? — удивился Варгин. — Утром оно должно быть доставлено Марии Марковне. Нельзя задерживать его у нас так долго, это может показаться Гаевому подозрительным.

— Оно и будет доставлено Марии Марковне утром, — спокойно заметил майор, еще раз пробегая глазами сообщение полковника Муратова.

— Без расшифровки?

— Нет, расшифрованным.

— Кто же сделает это, если я буду спать? — Варгин недоуменно потер ладонью лоб, на котором резче обозначились две глубокие морщины.

— Вы.

— Кажется, я в самом деле заработался… — растерянно проговорил капитан, — ничего понять не могу.

— Попробую вам помочь, — улыбнулся Булавин. — Только что я получил очень важное сообщение от полковника Муратова. Ему удалось установить, что адресат Марии Марковны — действительно ее родная сестра. Но к вражеской агентуре эта очень старая и безусловно честная женщина никакого отношения не имеет.

— Так в чем же тогда дело?..

— А вы не перебивайте и слушайте дальше. Сестра Марии Марковны, Глафира Марковна Добрякова, престарелая женщина, живет в собственном доме с замужними дочерьми и внучками, так что семья у нее довольно большая. К тому же почти ежедневно навещают ее многочисленные племянники и племянницы. Нет сомнения, что кто-то из членов семьи Добряковых или из навещающих их родственников является вражеским агентом либо пособником его.

— Какой же вывод следует из этого? — спросил Варгин, предлагая майору папиросы.

Булавин, слишком много куривший в последние дни, хотел было отказаться, но сокрушенно махнул рукой и торопливо закурил.

— А вывод, по-моему, таков, — сказал он, жадно попыхивая сизоватым дымком папиросы. — Вражеские агенты очень осторожны. Сами они не ведут переписки, но паразитически пользуются перепиской двух старушек.

— Как Гаевой использует письма Марии Марковны, нам теперь известно, — задумчиво заметил капитан, — но как ухитряется делать это агент, с которым Гаевой ведет переписку? Пока я не в состоянии сообразить…

— Однако кое-что сообразить все-таки можно, — пояснил Булавин. — Разве не обратили вы внимания на то, что письмо Глафиры Добряковой написано той же рукой, что и адрес на конверте? А из этого следует, что вряд ли кто-то мог использовать текст его таким же образом, как и Гаевой.

— А почему не допустить, что и письмо, и адрес на конверте написаны кем-нибудь по просьбе Глафиры Добряковой?

— Это предположение отпадает, — решительно возразил Булавин: — По фотокопии письма Глафиры Марковны, отосланной вами генералу Привалову, полковник Муратов установил, что написано оно лично Добряковой. В связи с этим наиболее вероятным будет допустить, что шпион мог получить письмо Глафиры Марковны только для того, чтобы отнести его на почту или опустить в почтовый ящик. (Кстати, полковнику Муратову достоверно известно, что старушка Добрякова почти не выходит из дому.) Получив же письмо в руки, шпион без труда мог сделать на нем незаметную шифрованную запись. Я лично почти не сомневаюсь, что шифр этот, скорее всего, где-нибудь на конверте.

— Да, все может быть именно так, — после некоторого раздумья согласился Варгин, — и я совершил ошибку, занимаясь всем текстом письма, не определив наиболее вероятного места записи шифровки. Теперь, надеюсь, дело пойдет успешнее.

— Не сомневаюсь в этом, — убежденно заявил майор. — Распорядитесь насчет посылки телеграммы полковнику Муратову, Виктор Ильич, и — немедленно спать! Повторяю — это не совет, а приказ.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— А завтра утром… — майор слегка отдернул рукав кителя, взглянул на часы и добавил, улыбаясь: — Завтра, оказывается, уже наступило. Ну, в таком случае, сегодня часиков в пять утра вам нужно снова быть на ногах и продолжать начатую работу. Желаю успеха!

В ожидании решения

У полковника Муратова было смуглое, сухощавое лицо с густыми черными, нависающими бровями. Разговаривая, он пристально смотрел в глаза собеседнику, и это почти на всех производило неприятное впечатление.

Первое время этот взгляд смущал и Булавина, но со временем он привык к нему. Гораздо более беспокоило его теперь молчание полковника. Майор давно уже изложил ему свои соображения, а Муратов все еще не проронил ни слова.

— Значит, вы полагаете, — произнес наконец полковник, все еще не сводя с Булавина пристального взгляда, — что Воеводино обойдется наличным паровозным парком, если даже поток грузов увеличится вдвое?

— Безусловно, товарищ полковник, — облегченно вздохнув, отозвался Булавин. Он был рад, что Муратов хоть заговорил наконец.

— А этот Гаевой не сообразит разве, в чем тут дело?

— Гаевому, видимо, предписано избегать малейшего риска, — ответил майор Булавин, то и дело поглядывая на коробку папирос, лежавшую на столе, и делая над собой усилие, чтобы не попросить у полковника закурить. — Шпион явно старается не совать никуда своего носа. Он сидит себе спокойненько в конторе паровозного депо и нисколько не сомневается, что по имеющимся у него сведениям о паровозном парке можно судить и о масштабах перевозок.

— Вы уверены в этом? — спросил полковник, бросив на Булавина испытующий взгляд.

— Уверен, товарищ полковник, — спокойно ответил Булавин. — К тому же — это не простое предположение: мы следим за каждым шагом Гаевого и убеждены, что единственный источник его информации — наряды на ремонт паровозов.

— Хорошо, допустим, что это так. Но учитываете ли вы то обстоятельство, что усиленная работа паровозов вызовет и увеличение их ремонта? Не бросится это в глаза Гаевому?

— Не думаю, товарищ полковник, ибо весь секрет высокой производительности и состоит как раз в том, чтобы лучше использовать паровозы, следовательно — больше на них работать и меньше ремонтироваться. Гарантией успеха — лунинское движение на нашем железнодорожном транспорте.

Полковник слегка приподнял левую бровь. Он всегда непроизвольно делал это, когда задумывался.

— Насколько мне помнится, это нечто вроде самообслуживания? — произнес он не очень уверенно.

Майор Булавин был кадровым офицером контрразведки. Он безукоризненно знал не только свое дело, но и все то, с чем приходилось ему соприкасаться в процессе выполнения многочисленных заданий командования. Знал он теперь и транспорт не хуже любого железнодорожника, и поэтому не без удовольствия ответил Муратову:

— Вы правы, товарищ полковник, лунинское движение — это действительно нечто вроде самообслуживания. В основе его лежит такой любовный уход за паровозом, который увеличивает производительность и уменьшает износ. Машинисты-лунинцы сами ремонтируют свои паровозы все то время, пока не возникает потребность в промывочном ремонте, при котором неизбежен заход в депо. Вот поэтому-то не только за счет уплотненного графика движения поездов, но и за счет лунинских методов работы собираются железнодорожники Воеводино увеличить свою производительность. К тому же лунинское движение — это ведь не только движение паровозников. Им охвачены и путейцы, и вагонники, и многие другие специалисты железнодорожного транспорта.

Полковник Муратов был скуп на похвалы. Он ничем не выразил своего удовлетворения соображениями Булавина, хотя ему и понравилось серьезное знание майором железнодорожной техники.

— Вы понимаете, конечно, товарищ Булавин, — после небольшого раздумья сказал он майору, — я ведь не могу самостоятельно принять решение по всем тем вопросам, о которых вы мне доложили. Не решит этого и генерал Привалов. Тут необходимо решение Военного совета фронта.

Бросив взгляд на настольные часы, полковник добавил:

— Сейчас двенадцать, а заседание Военного совета в шесть. На нем все и решится. Я доложу о вашем предложении генералу.

В распоряжении майора Булавина оставалось около шести часов. Чтобы убить время, он сходил в экспедицию управления генерала Привалова и получил там секретную корреспонденцию в адрес своего отделения. Затем он долго ходил по городу, который хорошо знал, так как часто бывал здесь до войны. Война сильно изменила его облик. Появились высокие деревянные заборы вокруг разрушенных зданий, белые полоски бумаги крест-накрест перечеркнули окна. Указки с надписью «бомбоубежище» попадались почти на каждом шагу. Строгими, суровыми казались теперь майору Булавину знакомые улицы, хотя жизнь на них кипела, как и в мирное время.

На Первомайской, где было много военных учреждений, часто встречались знакомые. С одними Булавин только здоровался, с другими разговаривал, расспрашивал о новостях и общих знакомых.

Два последних часа перед началом заседания Военного совета Евгений Андреевич провел в управлении Привалова, полагая, что генерал или полковник могут вызвать его для какой-нибудь справки. Но начальство, казалось, совсем забыло о его существовании.

В седьмом часу помощник Муратова, подполковник Угрюмов, посоветовал Булавину:

— Устраивайтесь-ка в гостинице, товарищ майор. Заседание затянется, видимо, до поздней ночи. Если понадобитесь, я пошлю за вами.

Булавин посидел еще с полчаса и ушел в гостиницу. Без аппетита пообедал, просмотрел свежие газеты и долго ходил по номеру взад и вперед, пытаясь представить себе, как решится вопрос с посылкой добавочных паровозов на станцию Воеводино. То ему казалось совершенно бесспорным, что будет принято его предложение, то вдруг закрадывались сомнения, и он начинал нервничать, ощупывать карманы в поисках папирос. Смущало и то обстоятельство, что ни генерал, ни полковник не вызывали его к себе.

«Неужели проект мой кажется им настолько безнадежным, что они даже выслушать меня не хотят?..» — с тревогой думал Булавин, останавливаясь у дверей и настороженно прислушиваясь к звукам шагов, раздававшимся в коридоре. И снова безостановочно принимался вымерять комнату своими длинными ногами…

Лишь в одиннадцатом часу кто-то постучал в дверь его номера. Булавин облегченно вздохнул и громко крикнул:

— Войдите!

На пороге появился посыльный от подполковника Угрюмова.

— Вас вызывает полковник Муратов, — доложил он, прикладывая руку к ушанке.

Торопливо надев шинель, Булавин закрыл дверь своего номера на ключ и почти выбежал из гостиницы.

«На совещание меня вызывают или оно уже кончилось?» — думал он, широко шагая по затемненной улице.

Спустя несколько минут майор был уже на месте, и дежурный офицер тотчас же проводил его к полковнику Муратову.

Полковник, недавно вернувшийся с Военного совета, медленно ходил по кабинету, озабоченно хмуря брови.

— Пойдемте, — сказал он, как только Булавин вошел к нему в кабинет, — вас требует к себе генерал.

Ни по виду полковника, ни по голосу его майор не мог догадаться, какое решение принял Военный совет. Спросить же он не решался.

Генерал Привалов, немолодой уже, совершенно седой, но все еще очень бодрый, рассматривал какую-то карту, когда полковник Муратов спросил разрешение войти к нему. Подняв глаза и увидев майора, он приветливо кивнул ему.

— Здравствуйте, товарищ Булавин! Прошу присаживаться.

Спрятав в стол какие-то бумаги и отодвинув в сторону целую кипу различных справочников, он пристально посмотрел в похудевшее за последние дни лицо майора и, заметив на нем признаки волнения, сочувственно спросил:

— Беспокоитесь о судьбе своего предложения?

— Беспокоюсь, товарищ генерал.

Привалов бросил беглый взгляд на полковника, сидевшего против него по другую сторону стола, и неторопливо произнес:

— Прежде чем доложить Военному совету предложенный вами план действий, мы с товарищем Муратовым постарались уточнить кое-что и кое с кем посоветоваться. Начальник дороги, с которым мы консультировались по этому поводу, хорошо отозвался о паровозниках депо Воеводино. Не возражал он и против уплотнения графика движения поездов на прифронтовом участке дороги. Поддержал вашу идею и начальник военных сообщений фронта. Он предложил только держать на всякий случай дополнительные паровозы на узловой станции Низовье, откуда легко будет перебросить их в Воеводино в случае надобности.

Напряженно слушавший генерала майор Булавин даже вздрогнул от неожиданности, когда раздался телефонный звонок. Привалов не торопясь снял трубку с аппарата, стоявшего у него на столе, и минут пять разговаривал с кем-то.

— Ну так вот, — продолжал он, положив трубку, — ни начальник дороги, ни начальник военных сообщений не возражали, стало быть, против осуществления вашей идеи. Это и решило ее судьбу. Я доложил ваш план Военному совету, и он одобрил его.

Заметив, как потеплели настороженные глаза майора Булавина, генерал невольно подумал: «Видно, очень поволновался этот человек за свою идею…»

С удовлетворением отметив это, Привалов продолжал:

— На следующей неделе начнется интенсивная переброска военных грузов по железной дороге в район нанесения главного удара. Если в первые два-три дня Воеводино сможет обойтись своим паровозным парком, считайте, что план ваш окончательно принят.

Агент номер тринадцать дает указания Гаевому

Булавин вернулся от Привалова только на следующий день утром и тотчас же вызвал к себе капитана Варгина. Майора очень беспокоил вопрос с расшифровкой тайного текста в письме Глафиры Добряковой. Удалось ли капитану найти шифр на конверте?

Выезжая в управление по вызову полковника Муратова, Булавин оставил Варгину записку с приказанием протелеграфировать ему, если в шифровке шпионов окажутся важные сведения, но телеграммы от капитана он так и не получил.

Ожидая теперь Варгина, майор подошел к окну и по давней своей привычке стал рассеянно постукивать пальцами по запотевшему стеклу. За окном в густом тумане бесформенным чудовищем медленно проплыл локомотив, протрубил где-то духовой рожок стрелочника, и тотчас же срывающимся фальцетом отозвался ему маневровый паровоз. Небольшой, кажущийся каким-то куцым без тендера, он пятился задом, подпираемый громадой большегрузных вагонов, на лесенке одного из которых висел сцепщик с развернутым флажком в руках.

Будто израсходовав все силы, паровозик начал постепенно замедлять движение и наконец остановился. Однако магический взмах флажка сцепщика снова вернул его к жизни. Суетливо вращая колесами, он рванулся вперед, и по составу побежал нарастающий лязг сцепных приборов. По тому, как долго бежал этот звук от вагона к вагону, майор определил, что состав был длинным.

Булавин любил разноголосый шум железнодорожных станций. Без труда отличал он свистки поездных паровозов от маневровых, пассажирских — от товарных. Узнавал даже «голоса» некоторых локомотивов.

Стоя у окна своего кабинета и прислушиваясь к бегущему от вагона к вагону лязгу металла, Булавин, казалось, целиком был поглощен этим занятием, но чуть только скрипнула дверь за его спиной, как он тотчас же обернулся и увидел Варгина.

Едва взглянув на него, майор облегченно вздохнул.

— Вас можно, кажется, поздравить? — улыбаясь спросил он.

— Можно, товарищ майор, — весело ответил Варгин.

— Любопытно, где же шифр был запрятан?

— На оборотной стороне почтовой марки, и притом довольно оригинально.

— Ну, положим, трюк с использованием почтовых марок для секретной переписки не так уж нов…

— В принципе — да, — согласился Варгин, — но корреспондент Гаевого решил эту задачу остроумнее других.

— Это интересно, — оживился Булавин.

— Шифр на обратную сторону марки письма Добряковой был нанесен фотографическим методом.

— То есть?

— Марка была покрыта эмульсией, на которой микросъемкой запечатлены цифры шифра. Снимок этот был, однако, лишь экспонирован, но не проявлен и не закреплен.

— Значит, при отклеивании марки шифр на ней должен был погибнуть, так как свет уничтожил бы непроявленный и незакрепленный снимок? — воскликнул Булавин, поняв теперь, в чем дело.

— Так точно, товарищ майор, — весело подтвердил Варгин и, довольный произведенным впечатлением, не спеша полез в карман за папиросами.

— Докладывайте же, Виктор Ильич, как вышли из положения? — поторопил его Булавин.

— А вышел я из этого положения довольно просто, — широко улыбнулся Варгин. — Вспомнил, что Гаевой свое донесение в письме Марии Марковны зашифровал фотографическим методом, и решил проверить, нет ли и здесь фототрюка? Посмотрел конверт Добряковой на свет и заметил, что в том месте, где наклеена марка, он не просвечивается, будто специально зачернен чем-то. Это насторожило меня. Похоже было, что и тут не обошлось дело без фотоаппарата. Отклеивать марку от конверта решился я после этого только при красном свете. Правда, и в этом случае был риск засветить снимок, если бы эмульсия его оказалась панхроматической или изохроматической, но иного выхода у меня не было. Нужно ведь было взглянуть, нет ли на марке каких-нибудь знаков, которые химикалии проявителя могли уничтожить.

Варгин давно уже держал в руках папиросу, не решаясь закурить. Он знал, что майор в последнее время воздерживался от курения, и не хотел подвергать его соблазну.

— Закуривайте уж, — махнул на него рукой Булавин. — Хотя вам нужно было бы запретить это в моем присутствии.

Обрадованный капитан торопливо закурил и продолжал:

— Отклеив марку, я обнаружил на обратной стороне ее очень тонкую черную пленку, видимо, предохранявшую эмульсию от клея и света. Осторожно отделив эту пленку, не без колебаний решился я опустить марку в проявитель. Ждать пришлось довольно долго, постепенно, однако, стали проявляться на ней какие-то цифры. Как только они обозначились достаточно ясно, я тотчас же закрепил снимок. Вот, можете сами взглянуть на него.

С этими словами Варгин протянул Булавину почтовую марку с тусклыми знаками цифр на оборотной стороне.

— А вот и расшифрованный текст, — добавил капитан, подавая майору листок исписанной бумаги.

Булавин повернул ее к свету и прочел:

«С получением этого письма, под благовидным предлогом побуждайте Марию Марковну писать возможно чаще. Доносите шифром лишь о самом важном. Если не имеете, что донести, пишите от имени Марии Марковны обычные письма ее сестре. Нам важно знать, что вы живы и здоровы. Старым шифром больше не пользуйтесь. Применяйте в дальнейшем шифр номер семь. Будьте предельно осторожны. Тринадцатый».

— Вы имели время подумать об этой директиве Гаевому, — сказал майор Булавин, возвращая Варгину листок с текстом шифровки «Тринадцатого». — Какие соображения у вас возникли?

— Я полагаю, — медленно произнес капитан, — что агент, получающий информацию от Гаевого и скрывающийся под номером тринадцать, догадывается, что со дня на день должны произойти важные события на фронте. В связи с этим ему особенно важна информация о положении на прифронтовых железных дорогах. Вот он и требует от Гаевого писать возможно чаще, чтобы знать, что у нас тут творится. К тому же в случае отсутствия писем от Гаевого, нетрудно будет сообразить, что он арестован.

— Это, во-первых, — заметил Булавин, одобрительно кивнув головой.

— Да, это, во-первых, — повторил Варгин, — а во-вторых, нам следует теперь еще тщательнее просматривать письма тети Маши, так как Гаевой все секретные донесения будет шифровать новым, неизвестным нам способом.

Майору Булавину нечего было прибавить к соображениям капитана Варгина, и он ограничился лишь тем, что спросил:

— А как же вы вышли из положения с отправкой директивы «Тринадцатого» Гаевому? Марка-то осталась ведь у нас.

— Ну да, эта осталась, — довольно улыбаясь, ответил Варгин, — а другую, точно такую же, мы изготовили по их же методу и наклеили ее на письмо Глафиры Добряковой.

— Решение правильное, — одобрил действия Варгина Булавин и задал капитану еще один вопрос: — Ну а что поделывает Гаевой? Как ведет себя?

— Все так же, — ответил капитан. — По-прежнему ничем, кроме нарядов на ремонт паровозов, не интересуется.

— И по-прежнему не ходит никуда?

— По-прежнему, товарищ майор. Из конторы направляется прямо домой. Даже в столовую не заглядывает. И мне почему-то кажется, товарищ майор, что Гаевой не столько осторожен, сколько труслив.

— А я не думаю этого, — убежденно заявил Булавин. — И вам не рекомендую считать его трусом. Он просто очень опытный, а потому и очень осторожный. Я уже, кажется, говорил вам, что никогда не следует считать своего противника ни слишком глупым, ни слишком трусливым.

Майор нахмурился, досадуя, что приходится внушать Варгину такие прописные истины. Строгим голосом распорядился:

— Сегодня же фотокопию марки с письма Глафиры Добряковой отправить полковнику Муратову.

Отпустив капитана, Булавин просмотрел накопившиеся за время его отсутствия служебные бумаги. Долго потом ходил по кабинету, часто останавливаясь у окна и всматриваясь сквозь поредевший теперь туман в очертания железнодорожных путей и станционных строений.

Поздравительная открытка

Гаевой всегда приходил со службы в одно и то же время. Пришел он и в этот вечер не позже обычного

— Добрый вечер, уважаемая Мария Марковна, — приветливо поздоровался он с Добряковой, открывшей ему дверь.

Гаевой вообще был предельно вежлив. Речь его пестрила такими выражениями, как «покорнейше благодарю», «не откажите в любезности», «простите великодушно». Мария Марковна, тихая, простодушная женщина, больше всего ценившая в людях «хорошее обхождение», была очень довольна своим постояльцем.

В этот вечер, как и обычно, Гаевой степенно прошел в свою комнату, переоделся в байковую пижаму и направился на кухню мыть руки.

— Будете кушать, Аркадий Илларионович? — послышался из столовой ласковый голос Марии Марковны, когда Гаевой, умывшись, вернулся в свою комнату.

— Благодарствую, Мария Марковна, — поспешно отозвался Гаевой. — С превеликим удовольствием.

Усевшись за стол, он стал есть с большим аппетитом, то и дело похваливая кулинарные способности Марии Марковны. Скромный обед уже приближался к концу, когда Аркадий Илларионович, будто что-то вспомнив, воскликнул:

— Да, Мария Марковна, Наточку-то мы не поздравили ведь с днем рождения!

— Успеется еще, Аркадий Илларионович, — спокойно отозвалась Мария Марковна. — Две недели почти в нашем распоряжении.

— Ничего не успеется, дорогая Мария Марковна! — горячо возразил Аркадий Илларионович. — Пока дойдет, в самый раз будет. Время военное, сами знаете, как неаккуратно почта ходит.

Старушка благодарными глазами взглянула на Гаевого:

— Удивительно, до чего вы добрый, Аркадий Илларионович! Будто о родных детях заботитесь…

— Мне же самому приятно это, Мария Марковна, — со скорбным вздохом ответил Гаевой. — Пишу вашей Наточке, а мне все кажется, будто это я с Леночкой моей переписываюсь. Судя по вашим рассказам, уж очень много у них общего. Особенно музыкальные способности Наточки меня трогают. Нужно будет и подарочек соответственный сообразить или хотя бы послать открыточку с портретом какого-нибудь композитора. Да разве найдешь теперь такую! У меня, впрочем, есть одна с изображением лиры — символа, так сказать, музыкального искусства. Если не возражаете, можно будет ее послать.

— Ну что вы, Аркадий Илларионович! — растроганно промолвила Мария Марковна. — Как можно возражать против такого великодушия! Сочините тогда ей что-нибудь душевное, как вы умеете. Сестрица Глафира будет очень рада такому вниманию. Большое вам спасибо, Аркадий Илларионович!

Гаевой церемонно раскланялся, возразив смущенно:

— Ну что вы, Мария Марковна! Благодарить меня, право же, не за что. Я человек одинокий и, когда вашим родным пишу, вроде как со своей семьей переписываюсь.

— Бедный Аркадий Илларионович! — трогательно проговорила Мария Марковна, приложив платок к глазам. — Большая должна быть ненависть в сердце вашем против фашистских извергов, загубивших ваших близких.

— Не говорите об этом, Мария Марковна!.. — дрогнувшим голосом ответил Аркадий Илларионович и полез в карман за носовым платком. — А открытку Наточке я сейчас же сочиню, с вашего разрешения.

С этими словами он ушел в свою комнату, а спустя некоторое время вышел с написанной каллиграфическим почерком открыткой, текст которой заставил прослезиться чувствительную Марию Марковну.

— Ах, как это трогательно получилось! — воскликнула она. — Сразу видно, что от всего сердца. Подпишите это моим именем, Аркадий Илларионович, и не сочтите за труд опустить ее завтра в почтовый ящик.

Первый рейс по уплотненному графику

Паровоз Сергея Доронина решено было пустить по уплотненному графику первым. Рейсом этим начинались интенсивные перевозки военных грузов в район подготовки наступательной операции.

Вся бригада Доронина была сегодня в сборе значительно раньше положенного времени и усердно готовила свой локомотив. Помощник Сергея Алексей Брежнев, проверив смазку ползунов паровой машины, с чувством покрякивая, крепил подшипники поршневого дышла. Кочегар Никифор Телегин сосредоточенно сортировал уголь. Сам Сергей Доронин сидел в паровозной будке и уже в который раз с беспокойством поглядывал в сторону депо: до сих пор почему-то не было распоряжения, к какому составу подавать локомотив.

Подождав еще минут десять, он не выдержал наконец и, высунувшись из окна будки, крикнул кочегару Телегину:

— Сбегай-ка к дежурному, Никифор. Узнай, когда же будем подавать к составу. Пора ведь.

Пока Телегин ходил к дежурному, Сергей спустился с паровоза и медленно обошел вокруг машины, придирчиво осматривая тускло поблескивавшие свежей смазкой механизмы. Остановившись возле Брежнева, регулировавшего автоматическую масленку, сказал с тревогой в голосе:

— Беспокоит меня эта задержка, Алексей. Не повредили ли самолеты путь при бомбежке станции?

— Налет был часа два назад, — ответил Брежнев, вытирая руки концами текстильных отходов, — успели бы отремонтировать. Видно, другое что-то произошло.

— Выходим в первый рейс по уплотненному графику, и вдруг такая задержка!.. — Сергей вздохнул и снова поглядел в сторону депо, откуда должен был показаться Телегин.

— Вон Никифор идет! — воскликнул Брежнев, первым заметив кочегара. — Узнаем сейчас, в чем дело.

Рослый, длинноногий Телегин торопливо шагал по шпалам, неуклюже размахивая на ходу руками.

— Что-то уж очень спешит, — с тревогой проговорил Сергей, высовываясь из окна паровозной будки. — Ну что там такое, Никифор? — нетерпеливо крикнул он, когда Телегин подошел ближе.

— Состав, который мы должны вести, оказывается, сильно поврежден бомбежкой, — запыхавшись, скороговоркой ответил Телегин. — Говорят, часа три-четыре потребуется вагонникам на ремонт. Я только заикнулся было насчет другого состава, так на меня дежурный даже руками замахал.

Брежнев плюнул и с досады сбил фуражку на затылок.

— Вот тебе и на! — раздраженно воскликнул он. — Безвыходное положение получается. Тут уже, видно, никакая наша идеальная работа не поможет. Даже если вместо четырех два часа будут ремонтировать вагоны, все равно не выехать нам по графику.

— Хватит тебе причитать, Алексей! — с досадой махнул рукой на своего помощника Доронин. — Оставайся тут за меня, я сам к дежурному схожу.

Но едва Сергей отошел метров на двести от своего паровоза, как навстречу ему из-за снятого с осей и поставленного на землю пассажирского вагона, служившего дежурным помещением для вагонных осмотрщиков, вышел главный кондуктор Никандр Филимонович Сотников. Длинная форменная шинель его была распахнута, неизменная старая дорожная сумка неуклюже болталась на боку, массивная цепочка от часов, отстегнувшись от пуговицы кителя, серебристой змейкой свисала из нагрудного кармана. По всему было видно, что Никандр Филимонович чем-то сильно взволнован.

— Задержка получается, Сергей Иванович, — торопливо заговорил он. — Состав наш эти мерзавцы изрешетили. Вагонники, правда, обещали принять все меры, но ведь там ремонт нешуточный… Надо же, чтобы случилось такое в первую нашу поездку по новому графику! — Поймав болтавшийся конец часовой цепочки, старик нервным движением вытащил часы из кармана кителя. — На целых пятнадцать минут уже опаздываем! — произнес он, сокрушенно покачав головой.

Но тут позади собеседников раздались чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, Сергей увидел раскрасневшегося кочегара Телегина, спешившего к нему, видимо, с важной вестью.

— Сергей Иванович! — еле переводя дух, выкрикнул он. — Дежурный приходил… Велел срочно к составу подавать!

— К какому составу? — удивленно переспросил Сергей. — Не готов ведь он… Другой, что ли, поведем?

— Да нет, тот самый — семнадцать девяносто девять, — ответил Телегин, огромным красным платком вытирая потный лоб. — Может быть, путаница какая-нибудь? Состав-то в самом деле, говорят, крепко искрошили…

Сергей недоумевающе повернулся к Сотникову:

— Как же так, Никандр Филимонович? Что же мы, разбитый состав, значит, потащим?

— Не знаю, Сергей Иванович, — развел руками Сотников, торопливо застегивая шинель. — Подавайте пока паровоз на седьмой путь, а я побегу к дежурному, разберусь, в чем там дело.

А когда, спустя несколько минут, локомотив Доронина стал задним ходом осторожно сближаться с составом, Никандр Филимонович был уже у головного вагона и делал Сергею какие-то знаки. Не снимая рук с крана машиниста, Доронин высунулся в окно будки, прислушиваясь к щелчку замков автосцепки тендера и головного вагона.

Затормозив паровоз и включив паровоздушный насос, чтобы пополнить запас воздуха в главном резервуаре локомотива, Сергей быстро спустился по крутой лесенке к главному кондуктору.

— Ну как, Никандр Филимонович, — озабоченно спросил он, — выяснили вы, в чем там дело?

— Все в порядке, Сергей Иванович, — довольно улыбаясь и подкручивая усы, ответил Сотников. — Молодцы вагонники, нашли выход: решили на ходу состав ремонтировать, чтобы не задерживать поезд. Плотники уже погрузили все необходимые им материалы и инструменты. Слесари тоже на своих местах, так что надо быстрее трогаться — и так уже на двадцать пять минут опаздываем.

— Ничего, Никандр Филимонович, наверстаем, — повеселел теперь и Сергей. Повернувшись к Брежневу, стоявшему на площадке паровоза, он крикнул:

— Слыхал, Алеша? Вот тебе и выход из безвыходного положения! А ты уж и нос повесил!..

Тринадцатый запрашивает Гаевого

В течение последней недели Гаевой от имени Марии Марковны писал Глафире Добряковой особенно часто. То он поздравлял какую-нибудь из ее внучек с днем рождения, то справлялся о здоровье, то интересовался успехами племянниц, учившихся в местном техникуме и часто посещавших тетю Глашу.

Капитан Варгин тщательно исследовал письма Гаевого, но шифра на них пока не обнаруживал.

— Удивительного в этом ничего нет, — успокаивал его майор Булавин, заметив, что капитана снова стали одолевать сомнения. — Гаевой выполняет указания своего хозяина или какого-нибудь посредника, скрывающегося под номером тринадцать, и пишет лишь для того, чтобы дать знать Тринадцатому, что у него пока все в порядке. Но вы не ослабляйте внимания: не исключено, что вскоре в одном из писем Гаевой донесет ему что-нибудь.

— А пока он, значит, помалкивает, полагая, что ничего существенного на нашей станции не происходит? — спросил капитан, и в глубоко сидящих глазах его блеснули искорки усмешки.

— Похоже на то, — ответил майор. — Не старайтесь, однако, убедить себя, что мы уже окончательно перехитрили Гаевого.

Все эти дни майор Булавин уделял Гаевому много внимания, и Варгина это удивило.

— К чему столь тщательное изучение подобной персоны, товарищ майор? Разве и без того неясно, что это за мерзавец? — спросил он.

Булавин рассеянно ответил:

— Не все мерзавцы одинаковы, Виктор Ильич. У каждого свой характер, свои повадки. Чтобы нейтрализовать Гаевого, нужно предвидеть возможные ходы его, а для этого следует обстоятельно изучить все свойства его натуры.

…В тот день, когда Сергей Доронин отправился в первый рейс по уплотненному графику, капитан взволнованно вбежал в кабинет Булавина. Майор знал уже, что Варгину утром доставили с почты письмо от Глафиры Добряковой. По возбужденному виду капитана заметно было, что письмо это оказалось необычным.

Булавин отложил в сторону папку с документами и вопросительно посмотрел на капитана. Ему показалось, что широкий, резко выступающий вперед лоб Варгина покрыт испариной.

Капитан порывисто протянул Булавину лист бумаги.

— Вот прочтите это, товарищ майор, — произнес он каким-то чужим, сдавленным голосом.

Булавин взял бумагу и отнес ее подальше от глаз, чтобы удобнее было читать (начавшая развиваться дальнозоркость все сильнее давала себя знать).

Пока майор читал текст шифровки Тринадцатого, держа его в вытянутой руке, капитан, все еще не садясь, напряженно следил за ним, пытаясь уловить следы волнения на его лице. Однако майор внешне был совершенно спокоен, хотя шифровка действительно была неприятной.

«Донесите, какое практическое значение может иметь лекторий машинистов, о котором вы нам сообщали в августе месяце. Тринадцатый».

— М-да… — только и произнес Булавин, прочитав эти строки.

— Все теперь может полететь прахом, товарищ майор… — упавшим голосом проговорил Варгин, дивясь спокойствию Булавина. — Раз они лекторием заинтересовались, могут и весь наш замысел разгадать.

— Поберегите ваши нервы, товарищ капитан, — холодно заметил майор, слегка сдвинув брови и не поднимая глаз на Варгина. — Садитесь и дайте закурить.

Капитан торопливо надорвал пачку папирос и, стараясь сохранять спокойствие, спросил:

— Выходит, что этот тихоня обманывал нас, разыгрывая равнодушие ко всему, что происходит у нас в депо?

— Ничего этого пока не выходит, — ответил майор, выбивая о ноготь большого пальца табачные крошки из мундштука папиросы.

— Но, если Гаевой нашел нужным донести своему начальнику о лектории, — взволнованно продолжал капитан Варгин, — значит, понимал, каков может быть результат этого лектория.

Булавин подпер голову рукой и задумался. Варгин, все еще стоявший перед ним, с нетерпением ожидал его ответа. Опасность представлялась капитану совершенно очевидной, и он считал необходимым немедленно предпринять самые решительные действия.

— Положение, конечно, серьезное, — произнес наконец майор, поднимая глаза на Варгина, — но я не понимаю, почему вы так нервничаете, товарищ капитан?

— Я вовсе не нервничаю… — смутился Варгин.

— Вот и хорошо, — усмехнулся майор. — Значит, мне это только показалось. Идите в таком случае и занимайтесь своими делами, а я подумаю, что нам лучше предпринять.

— А как же с письмом Добряковой? — недоумевая, спросил Варгин. — Отсылать его тете Маше?

— Что за вопрос? Обязательно отправьте.

— Но… — начал было капитан и замялся, не решаясь высказать своих опасений.

— Вы полагаете, что это рискованно? — спросил Булавин и, не ожидая ответа Варгина, продолжал: — Нам ведь известно, что Гаевой уже знает что-то о нашем лектории, следовательно, запрос Тринадцатого ничего нового ему не откроет. Мы же, напротив, из ответа Гаевого сможем узнать, что именно ему известно и как он сам реагирует на замысел наших машинистов. Отправляйте же письмо Глафиры Добряковой немедленно.

На диспетчерском участке Рощиной

Никогда еще Анна Рощина, вступая на дежурство, не волновалась так, как в этот первый день работы по уплотненному графику.

Составляя его, она старалась учесть и свой личный диспетчерский опыт, и опыт других диспетчеров. Исходила она при этом из того принципа, что на транспорте нет профессий незначительных. Тут все важны, все в какой-то мере влияют на пробег паровоза. От небрежной работы даже самого маленького работника железной дороги могла произойти не меньшая задержка в пути, чем от неисправности самого паровоза. Для успешного выполнения графика требовалась согласованная работа людей самых разнообразных железнодорожных специальностей.

Был и еще один расчет в основе замысла Рощиной. Обнаружив, что посредственные машинисты, шедшие впереди хороших, изо всех сил старались ехать как можно быстрее, Анна составила свой график с таким расчетом, чтобы первым на ее участке всегда шел хороший машинист, за ним — менее опытный, а следом — снова хороший.

Когда сегодня Анна приступила к работе, диспетчер, которого она сменила, сообщил ей, что Доронин уже проследовал до Воеводино строго по графику, нагнав в пути получасовое опоздание. Но за Сергея она и без того была спокойна, а вот молодой машинист Карпов, шедший в сторону фронта с важным военным грузом, вызывал у нее тревогу. Пока и он шел по графику, но времени у него было в обрез, а впереди тяжелый подъем, на котором его паровоз неизбежно сбавит ход.

Тревожась за Карпова, Анна вызвала Журавлевку.

— Как тринадцать двадцать два? — запросила она дежурного по станции.

В репродукторе зашумело что-то, и хрипловатый голос доложил:

— Прошел ровно.

«Ровно» на диспетчерском языке означало полный час. Значит, Карпов все еще шел по расписанию.

Кашлянув, будто поперхнувшись чем-то, репродуктор продолжал:

— Похоже, что в середине его состава букса греется. Дымок виднелся. Не удалось определить только, из-под вагона он шел или из-под цистерны.

Греется букса… Анна хорошо знала, что в лучшем случае это было результатом недостатка смазки или неправильности заправки буксы подбивкой. Могла возникнуть и неисправность осевой шейки или подшипника. Беда в любом случае была немалая. Букса постепенно нагреется до такого состояния, при котором легко могут вспыхнуть и подбивочный материал в буксовой коробке, и смазка. А если еще эта букса находится под бензиновой цистерной…

«А возможно, и обойдется все? — пронеслась успокоительная мысль. — Если букса греется не под цистерной, а под вагоном, воспламенение не вызовет ведь быстрого пожара…»

Однако Анна понимала, что и в этом случае поезд на следующей станции будет остановлен и задержан, так как придется расцеплять состав и выбрасывать из середины его поврежденный вагон.

Торопливо взвешивая все это, Анна то и дело поглядывала на часы. Только через двадцать минут должен был прибыть Карпов на Майскую, а стрелки часов будто вовсе перестали двигаться.

Мельком глянув в окно, Анна увидела краешек неба, окрашенный в нежные тона лучами заходящего солнца. Весь день было пасмурно, а теперь, к вечеру, погода улучшилась. Но это не обрадовало Анну.

«Опять, значит, нужно ждать налета…» — с тревогой подумала она.

Снова зашумел примолкший было репродуктор:

— Диспетчер?

— Я диспетчер, — живо ответила Анна.

— У селектора Низовье. Отправился пятнадцать двадцать.

Это вступил на участок Анны новый поезд, и она торопливо принялась записывать сведения о нем. А когда запись была закончена, большая стрелка часов передвинулась всего на несколько делений.

От волнения Анна крепко стиснула зубы, нервным движением отбросила назад сползшие на левое ухо густые волосы. В стекле, прикрывавшем график, висевший над диспетчерским столом, увидела она отражение своего осунувшегося и заметно подурневшего лица. В другое время это огорчило бы ее, но сейчас было не до того. Одолевали другие, более тревожные мысли: «Дотянет или не дотянет Карпов до Майской? А что если пожар вспыхнет в пути?»

Первые сутки работы по уплотненному графику были на исходе. Прошли они без особых происшествий. Если некоторые поезда и выбивались из графика, то происходило это только на промежуточных станциях, а на конечные пункты диспетчеру, которого сменила Рощина, удалось привести их строго по графику.

И вот теперь, когда Анна заступила на дежурство, поезд Карпова грозил серьезно нарушить движение.

Повернув селекторный ключ, Анна вызвала Майскую:

— Майская! К вам подходит тринадцать двадцать два. У него греется букса. Возможно, придется делать отцепку. Есть опасение, что букса греется под цистерной с бензином. Приготовьте противопожарные средства.

— Понял вас, — ответил дежурный.

Тревога Анны не была напрасной. Она хорошо знала профиль пути своего участка. Если Карпов остановит свой поезд на Майской, ему с тяжеловесным составом ни за что тогда не преодолеть подъема пути, который начинается почти тотчас же за этой станцией. Только большая скорость позволяет взять такой подъем.

До прибытия Карпова на Майскую оставалось еще около десяти минут, когда в репродукторе защелкало что-то и Анна услышала голос дежурного по станции:

— Докладывает Майская. Показался тринадцать двадцать два. Идет раньше времени на большой скорости. По внешнему виду все нормально. Похоже, что пройдет Майскую без остановки.

— Обратите внимание на вагоны в середине состава, — распорядилась Анна. — Может быть, поездная бригада не замечает, что греется букса.

— Понял вас, — ответил дежурный.

«Как же так? — недоумевала Анна. — Неужели ошиблись на Журавленке и никакой буксы в поезде Карпова не греется? Похоже, что в самом деле произошла ошибка. Поездная бригада не могла бы не заметить греющейся буксы, если из нее, как заявил дежурный Журавлевки, шел дым. А Карпов молодец! У него в запасе почти десять минут лишнего времени и хорошая скорость, так что он теперь легко возьмет подъем и не подведет Кленова, идущего следом. Я правильно сделала, что пустила его впереди Кленова! Карпов ведь ученик Федора Семеновича и ни за что не позволит себе подвести своего учителя…»

Размышления Анны прервал шум репродуктора. Она насторожилась.

— Докладывает Майская, — раздался голос. — Тринадцать двадцать два прошел без остановки. В середине его состава над тележкой цистерны заметили поездного вагонного мастера. Он привязал себя чем-то к раме цистерны и на ходу заливает буксу смазкой.

— Поняла вас! — радостно отозвалась Анна и, облегченно вздохнув, выключилась из линии связи. Бледное лицо ее начало медленно розоветь.

В ожидании

Весь день майор Булавин размышлял над тем, что могло быть известно Гаевому о лектории машинистов. То ему казалось, что Гаевой не придает лекторию большого значения, то вдруг начинали одолевать сомнения: не догадывается ли он кое о чем?

Но о чем именно мог он догадываться? По просьбе майора Булавина новый уплотненный график был строго засекречен. Никто, кроме узкого круга должностных лиц, не должен был знать о весе поезда и интенсивности движения на участке Низовье — Воеводино. Мог ли Гаевой в таких условиях разведать истинное положение вещей? Мог ли он вообще допустить, что лекторий, задуманный для передачи опыта передовых машинистов-тяжеловесников, даст столь положительный результат?

Вот о чем раздумывал майор Булавин, когда вошел к нему Варгин.

— Как обстоит дело с письмом Добряковой? — нетерпеливо спросил его майор. — Доставили его Марии Марковне?

— Так точно, товарищ майор. Письмо уже на квартире тети Маши.

— Значит, Гаевой прочтет его, как только вернется со службы?

— Надо полагать.

Помолчали. Майор медленно заводил ручные часы, капитан рассеянно крутил в руках пресс-папье. За окнами, сотрясая здание, тяжело прогромыхал паровоз. Замелькали вагоны длинного состава, ритмично постукивая на стыках рельсов. Зябко задрожали стекла на окнах в такт этому постукиванию.

— Скажите, а вы не спрашивали у Алешина, — прервал затянувшееся молчание Булавин, — какого мнения Гаевой о Сергее Доронине?

— Был у нас разговор по этому поводу, — встрепенувшись, ответил Варгин, ставя пресс-папье на место. — Оказывается, хвалил его Гаевой. Называл лучшим машинистом нашего депо и истинным патриотом. Он вообще больше похваливает, чем ругает. Такова, видно, его тактика.

— Ну что ж, — задумчиво произнес майор Булавин, — наберемся тогда терпения и подождем его ответа Тринадцатому. Необходимо только в эти дни особенно бдительно следить за Гаевым. Кто ведет за ним наблюдение?

— Лейтенанты Егоров и Акимов.

— Пусть возглавит эту группу старший лейтенант Коробов.

— Слушаюсь, товарищ майор. Все будет сделано. Каждый шаг Гаевого и без того у нас на учете, — заверил Булавина капитан Варгин. — Хуже нет, однако, этой неопределенности. Ведь черт его знает, что там у него на уме…

— Будем надеяться, что ответ Гаевого разрядит обстановку. А с ответом он, видимо, не заставит нас долго ждать.

Три тысячи тонн

На станции было совсем уже темно, когда Сергей Доронин с Алексеем Брежневым вышли от дежурного по депо станции Низовье. Сквозь затемненные стекла служебных помещений не проникало ни одного луча света, только цветные точки на семафоре да матовые пятна стрелочных фонарей проступали из темноты. Едва Доронин с Брежневым отыскали свой паровоз, как к ним подбежал дежурный по станции, прикрывая фонарь полой шинели.

— Выручайте, товарищ Доронин!.. — проговорил он, с трудом переводя дыхание.

— А что такое?

— Соседнюю станцию бомбят, и мы уже по опыту знаем, что на обратном пути остаток бомб фашистские стервятники непременно на нас сбросят. А вы сами видите, как станция забита… Помогите разгрузить.

— Все, что только в силах будет, сделаем, Антон Евсеевич, — с готовностью ответил Доронин, всматриваясь в морщинистое лицо дежурного, освещенное неверным светом колеблющегося в его руках фонаря.

— Сколько бы вы могли взять?

— Тысячи две с половиной.

— А три? Вывели бы тогда из-под удара два очень важных воинских состава: один с боеприпасами, второй с продуктами и обмундированием. Очень вас прошу, товарищ Доронин!

Сергей задумался. Никому еще из машинистов Воеводино не доводилось водить поезда с таким весом. Удастся ли втащить эти три тысячи тонн на Грибовский подъем?

Дежурный настороженно ждал ответа. Брежнев, стоявший рядом, нервно покашливал.

— Как с водой? — повернувшись к помощнику, коротко спросил Доронин.

— Полный тендер.

— Уголь?

— Экипированы полностью.

— По рукам, значит? — улыбнулся дежурный.

Доронин, не отвечая ему, молча влез на паровоз, посмотрел на манометр, заглянул в топку.

Дежурный, полагая, что машинист все еще колеблется, поднялся вслед за ним в паровозную будку.

— С диспетчером все согласовано уже, так что на этот счет можете быть спокойны, — сообщил он Доронину.

— На этот счет мы всегда спокойны, — ответил за Сергея Алексей Брежнев.

— Какие же у вас еще сомнения? — с новой тревогой спросил дежурный.

Доронин вытер руки концами текстильных отходов и, бросив их в топку, заявил решительно:

— Нет у нас больше никаких сомнений, Антон Евсеевич. Доложите диспетчеру, что мы готовы взять три тысячи тонн.

— Оба состава, значит? — обрадовался дежурный.

— Оба.

— Может быть, с дежурным по депо сначала посоветоваться? — предложил Брежнев, нерешительно посмотрев в глаза Доронину. — Он человек опытный, подскажет, как лучше быть. Никто ведь еще на всей нашей дороге не водил таких поездов. Не сорваться бы…

— Некогда теперь терять время на консультацию, Алексей. Займись-ка лучше своим делом.

— Ну, кажется, обо всем теперь договорились? — облегченно вздохнув, спросил дежурный.

— Обо всем, Антон Евсеевич.

— Подавайте в таком случае свой паровоз на восьмой путь под первый состав.

Сергей Доронин еще раз осмотрел топку, проверил песочницу, велел кочегару продуть котел и только после этого, приоткрыв слегка регулятор, тронул паровоз с места.

Сигналя фонарями и духовыми рожками, стрелочники вывели локомотив Доронина к первому составу. Несколько минут длились маневры, пока удалось соединить оба состава в один.

Теперь оставалось только дождаться главного кондуктора, чтобы двинуться в путь. Сергей включил паровоздушный насос, подкачивая воздух в главный резервуар локомотива, и, высунувшись в окно, стал всматриваться в цветные пятна сигнальных огней станции. Мягко защелкали поршни насоса, заглушая назойливое гудение воды в котле. Мелко вздрагивая, красная стрелка воздушного манометра медленно поползла по шкале к цифре «пять».

То и дело поглядывая на часы, Сергей нетерпеливо ожидал Никандра Филимоновича.

Сотников вынырнул вскоре из-под вагонов соседнего состава. Он тяжело дышал. Сумка его, набитая поездными документами, топорщилась заметнее, чем обычно.

Чего только не было в этой сумке: и натурный лист поезда с перечнем вагонов, входящих в доверенный ему состав, и маршрутный журнал, и отдельные разноцветные документы на каждый груженый вагон. Со всем этим главному кондуктору нужно было не только ознакомиться, но и тщательно сверить данные этих документов с наличием вагонов и грузов в составе поезда.

— Ну как, — спросил Доронин Сотникова, высовываясь из будки, — все в порядке?

— Все, Сергей Иванович. Поехали! — весело крикнул Сотников.

— По местам! — скомандовал Доронин и взялся за ручку регулятора, горящую отраженным пламенем ярко полыхающей топки.

Прикинув расчет необходимой мощности локомотива, Сергей быстро переставил переводной механизм на задний ход и твердо сжал рукоятку регуляторного вала.

Послышалось тягучее, хрипловатое шипение пара, прислушавшись к которому Сергей почти физически ощутил, как струится он в цилиндрах паровой машины. Осторожно, будто пока только пробуя свои силы, давил этот пар на поршни, приводя в еле заметное движение через систему штоков и кривошипов ведущие колеса паровоза.

Брежнев не отрывал глаз от рук Сергея, который, стиснув зубы и хмурясь, как всегда в такую ответственную минуту, поспешно переключил переводной механизм паровоза на передний ход.

Сжатые сцепные приборы поезда теперь разжимались, как крутая мощная пружина, помогая паровозу преодолеть инерцию тяжеловесного состава и сдвинуть его с места.

Мощно, как из пушки, вырвался выхлоп пара и газов из дымовой трубы. Ярко вспыхнуло и качнулось пламя в котле.

— Взяли! — радостно воскликнул Брежнев, возбужденно дергая за рукоятку песочницы.

Не раз уже наблюдал он, как брал Сергей тяжеловесные составы с места, и все никак не мог привыкнуть к этим волнующим минутам. Лоб и руки его покрывались легкой испариной, и он всякий раз торжественно выкрикивал это победное слово — «взяли!»

Нерасшифрованное донесение Гаевого

Письмо Марии Марковны, адресованное Глафире Добряковой, доставили капитану Варгину на следующий день утром. Он тотчас же доложил об этом майору.

— Выходит, что Гаевой ответил на запрос Тринадцатого не задумываясь, — слегка приподняв брови, заметил Булавин. — Принимайтесь же за «анатомирование» его послания, Виктор Ильич. Вы уже обнаружили шифровку?

— Нет, товарищ майор. Я лишь вскрыл письмо и прочел пока только открытый текст.

— Ну так не теряйте времени и приступайте к делу.

До полудня майор терпеливо ждал результатов исследования письма, но как только стрелка часов перевалила за двенадцать, нетерпение его стало возрастать. В час дня он сам зашел к Варгину.

Капитан сидел за столом и, низко наклонившись над письмом тети Маши, внимательно рассматривал что-то в сильную лупу. Волосы его были взъерошены, цвет лица неестественно бледен. На столе перед ним в беспорядке лежали ножички, ножницы, ванночки с какими-то жидкостями, кисточки различных размеров, баночки с клеем, миниатюрные фотоаппараты и нагревательные электроприборы. Тут же сидел лаборант, промывая что-то в стеклянном сосуде.

— Как успехи, Виктор Ильич? — нарочито бодрым голосом спросил Булавин, остановившись у дверей.

Капитан вздрогнул от неожиданности и, не поднимая головы, мельком взглянул на Булавина:

— Туго идет дело, товарищ майор. Удалось пока только обнаружить шифрованную запись. Уж очень хитро Гаевой ее запрятал. А ключ к шифру не найден еще.

— Ну, не буду вам мешать в таком случае, — спокойно заметил Булавин, делая вид, что его это не очень тревожит.

Капитан Варгин не покидал своей комнаты весь день. Булавин больше не беспокоил его, хотя шифровка Гаевого очень волновала майора. Что бы ни делал он в этот день, мысли его были заняты ответом Гаевого.

В четыре часа дня Булавин позвонил на почту, чтобы справиться о времени отправки из Воеводина иногородней корреспонденции.

Оказалось, что отправляют ее ровно в шесть вечера.

В распоряжении капитана Варгина осталось всего два часа. Успеет ли он за это время расшифровать донесение Гаевого? В том, что письмо это нужно отправить по адресу в тот же день, у Булавина не было никаких сомнений. Задержка его сразу же насторожила бы агента номер тринадцать. Кто знает, какой вывод сделает он из этого? Может ведь и заподозрить, что кто-то контролирует переписку двух старушек…

В пять часов майор послал шифрованную радиотелеграмму полковнику Муратову. С нетерпением ожидая ответа, нервно ходил по кабинету, обдумывая решение, которое нужно будет принять, если ответ от полковника не придет к шести часам.

Без четверти шесть Булавин в последний раз взглянул на часы и решительно направился к кабинету Варгина.

— Ну как? — коротко спросил он.

Капитан только сокрушенно покачал головой.

— Вы переписали шифр с письма Марии Марковны?

— Так точно, товарищ майор.

— Тогда запечатывайте письмо и срочно отправляйте его на почту.

— Как?! — капитан почти вскочил из-за стола и недоуменно уставился на майора. Ему показалось, что он ослышался. — Отправить письмо до того, как мы прочтем шифровку Гаевого?

— Раз уж нам это не удалось, придется отправить так, — спокойно ответил Булавин.

Такое решение казалось Варгину не только рискованным, но и опрометчивым. В полном недоумении он воскликнул:

— Как же можно пойти на такой риск, товарищ майор?! Разве нельзя задержать письмо до следующей почты?

— Нет, этого не следует делать. На письме Марии Марковны стоит дата. Очевидно, есть дата и в шифре. Тринадцатому легко будет прикинуть, когда оно должно прийти к Глафире Добряковой.

— Но ведь война же, товарищ майор! — все еще не мог успокоиться капитан Варгин. — Мало ли почему может задержаться письмо. Нельзя требовать в такое время особенной аккуратности от почты.

— Тринадцатый сейчас больше, чем когда-либо, настороже, — заметил на это Булавин. — Любая задержка корреспонденции старушек может показаться ему подозрительной. До сих пор у них, видимо, все шло довольно четко, а тут вдруг, когда Тринадцатый ждет такое важное донесение от Гаевого, письмо почему-то задерживается. Нет, мы ничем не должны вызывать их подозрений. Пусть они остаются в убеждении, что у них по-прежнему все идет благополучно.

Майор посмотрел на часы.

— Осталось всего десять минут. Поторапливайтесь, товарищ капитан!

Пока Варгин запечатывал письмо, в комнату зашел дежурный офицер.

— Товарищ майор, — обратился он к Булавину, — срочная телеграмма из управления генерала Привалова.

— Давайте же ее скорее! — воскликнул Булавин, почти выхватывая телеграмму из рук дежурного.

Варгин, отложив письмо, поспешно подошел к майору.

— Все в порядке, Виктор Ильич, — протянул Булавин телеграмму капитану. — Познакомьтесь с ответом Привалова и немедля отсылайте письмо Глафире Добряковой.

Варгин взглянул на телеграфный бланк и торопливо прочитал:

«На ваш запрос за номером 00121 отвечаю: действуйте по собственному усмотрению в связи с обстановкой. Жду вас с докладом о принятых мерах. Привалов».

С двойным составом

Едва Сергей Доронин выехал за пределы станции, как над Низовьем вспыхнула осветительная ракета. Почти неподвижно повиснув в воздухе, она залила станцию призрачным светом, в котором все вокруг приняло причудливые очертания.

— Фонарь повесили, сволочи! — злобно выругался кочегар Телегин, вглядываясь с тендера в небо. — Теперь, как днем, бомбить будут.

Высунувшись в окно паровозной будки, Сергей стал медленно добавлять пар в цилиндры машины, крепко стиснув стальную рукоятку регулятора.

Поезд шел пока по небольшому уклону, за которым следовала десятикилометровая ровная площадка. Затем начинался крутой подъем — самый тяжелый на всем участке дороги от Низовья до Воеводина. Чтобы преодолеть его, нужно было набрать возможно большую скорость и припасти как можно больше пара.

Сергей все чаще посматривал на манометр. Рабочая стрелка его медленно ползла к контрольной черте. Давление пара в котле приближалось к пределу. За спиной Доронина помощник его, Алексей Брежнев, с обнаженной головой, мокрый от пота, подправлял лопатой подачу топлива в топку, то и дело поглядывая на водомерное стекло, чтобы не упустить уровень воды в котле. Кочегар Телегин, чертыхаясь, разгребал в тендере уголь.

Напряженно вглядываясь через окно в насыпь дорожного полотна, Сергей видел убегавшие вперед и растворявшиеся в темноте светлые полоски рельсов, отражавшие своей полированной поверхностью свет луны. Поезд теперь довольно далеко отошел от станции, и когда Доронин обернулся назад, он не различил уже ее строений, заметил только яркие вспышки разрывов зенитных снарядов и желтые строчки трассирующих пуль. Звука выстрелов в грохоте поезда почти не было слышно.

И вдруг мощные снопы пламени поднялись к небу в разных местах, четко очертив контуры станционных зданий. А спустя несколько минут звуковая волна мощно ударила в уши Сергея, заглушая на мгновение шум стремительно мчащегося поезда.

— Бомбят, гады! — дрогнувшим голосом воскликнул Брежнев, высовываясь в окно паровозной будки.

Сергей до отказа отжал рукоятку регулятора. Поезд шел теперь на предельной скорости. Дробный стук колес его слился в сплошной грохот.

«Только бы взять подъем за счет разбега, — тревожно думал Сергей, щуря глаза от резкого встречного ветра, — только бы не израсходовать на нем всех запасов пара…»

Доронин знал, что начались уже вторые сутки работы по уплотненному графику. Он был первым машинистом, начинавшим трудовую вахту этих новых суток, и ему очень хотелось ознаменовать ее большой победой.

По возросшим воинским перевозкам, по характеру перевозимых грузов и по многим другим признакам чувствовал Сергей, что на фронте готовится что-то серьезное. Вспомнилось, как год назад пришел он в партийный комитет своего депо с заявлением об отправке на фронт. Добрый час объяснял ему тогда секретарь парткома, что в такое трудное время Сергей Доронин, лучший машинист станции Воеводино, нужнее всего именно здесь, в депо, на ответственном трудовом фронте. И он понял тогда это если не сердцем, то умом, но теперь прежнее горячее желание уйти на фронт снова стало волновать Сергея. Ему казалось, что сейчас значительно изменилась и обстановка в Воеводине. Секретарь партийного комитета уже не сможет, наверно, сказать, что Сергей Доронин незаменим. Выросли в депо и другие машинисты, самоотверженный труд которых сделал возможным введение уплотненного графика.

Сергей хорошо знал возможности своих товарищей и почти ни в ком из них не сомневался. Только бы самому одолеть теперь Грибовский подъем, до которого оставалось не более километра. А дальше будет уже нестрашно — самый тяжелый профиль пути останется позади. К тому же Анна, которая дежурит сегодня, непременно обеспечит ему «зеленую улицу», и он без остановок и дополнительного набора воды пройдет и Грибово, и многие другие станции.

По щекам Сергея от резкого встречного ветра текли слезы, а он, не замечая их, думал об Анне. Как там она? Наверно, с тревожным сердцем следит за стрелками часов, ожидая той минуты, когда поезд Сергея проследует через станцию Грибово. Она-то знает, что значит втащить на Грибовский подъем три тысячи тонн!

Сергей почти зримо представил себе ее милое, сосредоточенное лицо, склонившееся над графиком, густые черные брови, как всегда нахмуренные в минуты волнения. Тонкие пальцы стиснули, наверно, цветной карандаш, которым так хочется прочертить поскорее линию пройденного Сергеем пути от станции Низовье до Грибово.

Сергей сам бы раньше не поверил, что в такие трудные минуты, как сейчас, можно думать о чем-нибудь ином, кроме своего тяжеловесного состава, трудного подъема пути и воздушных хищников, готовых каждую секунду обрушиться на поезд. Но именно теперь он не только думал о любимой девушке, но и ощущал всем своим существом, как мысли эти вселяли в его сердце глубокую веру в свою удачу. И они нисколько не мешали ему прислушиваться к работе паровой машины локомотива, следить за сигналами и состоянием пути впереди поезда.

До рези в глазах вглядывался Доронин в ночную тьму. И когда замечал путевых обходчиков, зелеными огоньками фонарей сигнализировавших ему об исправности их участка, теплее становилось у него на сердце.

Они всегда были на своем посту, эти скромные труженики транспорта — путевые обходчики. Днем и ночью, в дождь и нестерпимый зной, в снежную пургу и весеннее распутье с одинаковым вниманием следили они за состоянием пути, и от бдительности их зависела судьба поездов, людей и грузов.

На крутом подъеме

Поезд Доронина вступил наконец на Грибовский подъем, и хотя Сергей знал, что многие машинисты чаще всего пользуются тут песочницей, чтобы предотвратить буксование, сам он никогда не делал этого. Он знал по опыту, что песок, попавший на рельсы, резко повышает сопротивление движению, отчего поезд становится как бы тяжелее именно там, где его труднее всего вести.

Сергей предпочитал иметь на затяжных подъемах гладкие рельсы и бандажи колес. Не притрагиваясь к ручке песочницы, он вел свой поезд по чистым рельсам, с тревогой прислушиваясь лишь к отсечке пара в цилиндрах, которая сейчас напоминала дыхание человека, тяжело идущего в гору.

Взглянув на манометр, тускло освещенный синей лампой, Сергей заметил, как его вороненая стрелка дрогнула и стала медленно сползать с красной контрольной черты.

— Ничего себе идем, Сергей Иванович! — бодро крикнул Брежнев. — Почти не сбавляем хода.

Однако по тому, как тревожно глянул его помощник на манометр. Сергей понял, что бодрость Алексея напускная. Не подавая виду, что он разделяет опасения Брежнева, Сергей в тон ему весело посоветовал:

— Кормите получше нашего молодца, а уж он не подведет.

— Да уж куда больше, — ответил Брежнев. — Слышишь, как стокер расшумелся?

Стокер, подававший уголь из тендера в топку паровоза, действительно работал с каким-то ожесточением, разбрасывая по топке все новые и новые порции угля. Стрелка манометра продолжала, однако, падать. Правда, в этом пока не было ничего страшного, так как подъем всегда съедал много пара, и все же Сергею казалось, что давление падает слишком быстро.

«А что, если застрянем? — пронеслась тревожная мысль. — Придется тогда вызывать резервный паровоз и по частям втаскивать состав на подъем. Все движение на участке застопорим…»

Распахнув дверцы, Сергей заглянул в топку. Раскаленная поверхность угля была неровной. То там, то здесь виднелись утолщения, а в провалах уже спекались темные пятна злокачественной опухоли шлака.

— Что там у вас с углем такое? — недовольно крикнул Сергей, обернувшись к Брежневу и Телегину.

— Все в порядке, Сергей Иванович, — подскочил к распахнутой топке Алексей. — Стокер полным лотком уголь захватывает.

— Как же все в порядке, если в топке угля не хватает? И потом, сам взгляни, каким неровным слоем он лежит, — стараясь сдержать раздражение, проговорил Сергей.

В отверстие контрбудки выглянул и Телегин, черный от угольной пыли.

— Самолеты над нами! — дрогнувшим голосом крикнул он и торопливо спустился с тендера в будку машиниста.

— Закрой топку, — коротко приказал Сергей Брежневу и подал сигнал воздушной тревоги поездной бригаде.

В грохоте поезда Сергей не слышал шума авиационных моторов и увидел самолеты только тогда, когда они тускло блеснули в свете луны, разворачиваясь и ложась по курсу поезда. Их было три или четыре. Довольно низко спустившись над поездом, они с оглушительным ревом пролетели вдоль него.

«Может быть, это те, что бомбили Низовье, и у них не осталось бомб?» — с робкой надеждой подумал Сергей.

Но в это время вспыхнула почти над самым паровозом осветительная ракета и все вокруг стало видно, как днем. А поезд все еще шел на подъем, и ход его уменьшился почти вдвое.

Бросив торопливый взгляд на манометр, Сергей снова высунулся в окно будки, отыскивая самолеты, но тут один из бомбардировщиков с пронзительным, тошнотворным визгом, слышным даже сквозь грохот поезда, пошел в пике. Сергей невольно спрятал голову в будку, но бомбардировщик лишь прострочил вдоль поезда длинной очередью трассирующих пуль. Слышно было, как прошили они будку машиниста, чуть не задев котельную арматуру.

«Значит, это в самом деле те, что были в Низовье», — решил Сергей и крикнул кочегару:

— Ты куда это прячешься, Телегин? А ну, живо на тендер!

Телегин неохотно полез на тендер, боязливо задирая голову в страшное небо.

— Нечего ворон считать! — снова прикрикнул на него Доронин. — Возьми сейчас же шланг и хорошенько смочи уголь водой. Разве Алексей не объяснил тебе, что нужно сделать?

Самолеты еще несколько раз пикировали на поезд, обстреливая его из пулеметов, и наконец улетели. Осветительная ракета, все еще висевшая в небе, была теперь позади и уже не сверху, а сбоку освещала эшелон. Рожденные ею длинные густые тени паровоза и вагонов торопливо бежали по откосу железнодорожного полотна, слегка опережая поезд.

Одна беда миновала, и Сергей вздохнул с облегчением, но, взглянув на манометр, снова помрачнел. Стрелка его упала еще на несколько делений.

— Никогда еще подъем не пожирал у нас столько пара, — с тревогой проговорил Брежнев. — Да и скорость сильно снизилась. Ох, не засесть бы!..

— Хватит охать, Алексей! — зло оборвал его Доронин. — Это ведь по твоей вине сел пар. Лень было на тендер подняться, за Никифором посмотреть!

Раздраженно отвернувшись от Брежнева, Сергей высунулся в окно будки, подставив разгоряченную голову холодному ветру.

А Алексей полез на тендер и, заметив, что кочегар поливает уголь из шланга, только тут сообразил, в чем дело.

— Ты что же, Телегин, только сейчас начал уголь смачивать? Объяснял ведь тебе, что сухой и мелкий при сильной тяге выносит прямо в трубу, а смоченный аккуратно на колосники ложится. Видно, здорово тебя фашистские самолеты напугали — аж память отшибло!

— Так ведь разве сообразишь, что к чему в такой кутерьме… — виновато признался Телегин.

— Мало ты еще под бомбежками бывал, — усмехнулся Брежнев, забыв, что и сам только что дрожал от страха. — Вот погоди, поездишь с нами еще месячишко, перестанешь на этих стервятников внимание обращать. А теперь ступай на манометр полюбуйся. Это по твоей милости упала так его стрелка. Кстати, тебя Сергей Иванович поблагодарит за доблестное несение службы. У него сейчас для этого настроение подходящее.

Телегин, опершись на лопату, остановился посреди тендера в нерешительности. Он растерянно улыбался, втайне надеясь, что Брежнев шутит, посылая его к машинисту, которого Никифор немного побаивался.

— Иди-иди! — неумолимо повторил Брежнев, но в это время ухо его уловило изменение ритма отсечки пара в цилиндре паровоза. Локомотив, будто вздохнув с облегчением, задышал шире и свободнее. Мгновенно забыв о проштрафившемся кочегаре, Алексей спрыгнул с тендера в будку машиниста с радостным криком:

— Взяли! Взяли-таки этот чертов подъем!

Мнение генерала Привалова о майоре Булавине

Прочитав телеграмму Булавина, генерал Привалов задумчиво покачал головой.

— Да, положение сложилось замысловатое…

Заложив руки за спину, он тяжело прошелся по кабинету, слегка припадая на левую ногу.

Полковник Муратов, сидевший в его кабинете, сочувственно подумал:

«Опять, видно, дает себя знать старая рана…»

— Мне думается, однако, — продолжал рассуждать вслух Привалов, — майору Булавину следует предоставить свободу действий. Он умный, осторожный человек, обстановку у себя на станции знает лучше нас с вами, пусть же и предпримет то, что подсказывает ему эта обстановка.

Муратов молчал, слегка нахмурясь, и Привалов понял, что полковник не разделяет его мнения.

У генерала весь день ныла рана, полученная еще в самом начале войны, но он прохаживался по кабинету — это помогало ему думать. Подводя итог своим размышлениям над планом майора Булавина, он продолжал, уже не глядя на хмурое лицо полковника:

— Мне вообще больше всего понравилась в идее майора Булавина ее простота, естественность. Замысел его построен ведь не на какой-то там эффектной выдумке или хитрости, а на положениях принципиального характера.

Остановившись перед Муратовым, генерал посмотрел на него повеселевшими глазами и убежденно заключил:

— Сила решения майора Булавина в том, товарищ Муратов, что возможно оно только в наших условиях. И именно этим обстоятельством оно прекрасно защищено от врагов, не верящих в наши принципы, не понимающих их.

Взглянув на все еще пасмурное лицо полковника, Привалов спросил:

— Ну скажите мне, пожалуйста, разве гитлеровцы в состоянии допустить мысль, что план наш может строиться на непостижимом для них энтузиазме рабочих, решивших удвоить свою производительность для ускорения победы над врагом?

— Да, пожалуй, ставка на такой энтузиазм может показаться им зыбкой, — вяло согласился полковник.

— Вот видите! Однако этот энтузиазм уже дает себя знать. Машинисты Воеводина перевозят вдвое больше грузов, не пополнив при этом своего парка ни одним новым паровозом. А противник все еще в полном неведении. Это теперь совершенно очевидно из перехваченной нами директивы гитлеровской разведки своим резидентам, находящимся на нашем участке фронта.

Полковник Муратов, сидевший возле письменного стола Привалова, не раз пытался встать, неловко чувствуя себя перед генералом, ходившим по комнате, но Привалов всякий раз снова усаживал его на место. Вот и сейчас он сердито махнул на него рукой, как только Муратов поднялся, чтобы ответить.

— А может быть, расценщик Гаевой хитрил и притворялся все это время? — осторожно заметил полковник. — Теперь же, когда началась подготовка на нашем участке фронта, начнет действовать активнее. Знает же он, оказывается, о лектории и нашел даже нужным донести об этом своим хозяевам.

— Но когда послано это донесение? — прищурился генерал. — Несколько месяцев назад. Значит, Гаевой не придавал особого значения этому лекторию, в противном случае поинтересовался бы его результатами и сам донес об этом, не ожидая напоминания своего начальства.

Сказав это, генерал сел за стол и на листке блокнота размашисто написал текст телеграммы.

— Вот, — протянул он листок полковнику, — распорядитесь, чтобы это немедленно отправили Булавину. Я предоставляю ему свободу действовать в зависимости от обстановки. Пошлите, кстати, ему и вызов на завтра. Пусть доложит нам о своих намерениях лично.

Генерал торопливо записал что-то на листке настольного календаря и спросил Муратова:

— Ну а как обстоит дело с Глафирой Добряковой? Подозреваете вы хоть кого-нибудь из ее домочадцев?

— Ведем осторожное наблюдение за ними, товарищ генерал. Семейка-то у нее сами знаете какая!

— Вы ускорьте это. Не можем мы так долго быть в неведении — через кого же донесения Гаевого поступают к его резиденту?

Анализ предполагаемых действий Гаевого

Майор Булавин прибыл в управление Привалова на следующий день рано утром. Полковник Муратов встретил его очень холодно, не стал ни о чем спрашивать и сразу же повел к генералу.

— Здравствуйте, товарищ Булавин! — как всегда, приветливо поздоровался с ним генерал. — Садитесь и докладывайте.

Булавин всю дорогу волновался, не зная, как отнесется Привалов к его решению об отправке письма Марии Марковне нераскодированным. Не без робости сел он в кожаное кресло против генерала. Привалов, не скрывая своего интереса к предстоящему докладу Булавина, сосредоточенно смотрел в глаза майору.

— Прежде всего, — начал Булавин, чувствуя неприятную сухость во рту, — позвольте доложить вам, что, получив вашу телеграмму, разрешающую мне действовать в соответствии с обстановкой, я счел возможным отправить ответное донесение Гаевого его резиденту, не расшифровав его.

Замолчав, он пристально посмотрел на Привалова. Лицо генерала казалось ему все таким же спокойным и сосредоточенным. Значит, генерала не встревожило это.

— Объясните, почему решились, — спросил он спокойно, но майору показалось, что внимательные глаза его стали чуть строже.

— Решился потому, товарищ генерал, что не сомневался, каков может быть смысл зашифрованного донесения Гаевого, — уверенно ответил Булавин, твердо выдержав испытующий взгляд Привалова.

Торопливо отстегнув полевую сумку, висевшую у него на поясе, майор вынул из нее листок бумаги, исписанный четырехзначными цифрами. Протянув его генералу, продолжал:

— Вот цифровые группы обнаруженного нами шифра Гаевого. По количеству их видно, что текст не длинный. О чем же мог доносить Гаевой так немногословно? Если бы ему был известен наш замысел, он, конечно, сообщил бы об этом, не ожидая напоминания агента номер тринадцать. Ответил же он своему резиденту только после его запроса. И судя по лаконизму этого ответа, едва ли смог изложить в нем так коротко суть лектория наших машинистов.

— А почему бы не предположить, — придирчиво заметил Муратов, — что, получив запрос Тринадцатого, Гаевой тайно навел справки и теперь в самых кратких выражениях доносит об этом, обязавшись в следующем письме сообщить обо всем подробнее?

— Это совершенно исключено, товарищ полковник, — убежденно заявил Булавин. — Мы следим за каждым шагом Гаевого и точно знаем, что он никуда не ходил и ни с кем не встречался. Прочитав шифровку на почтовой марке письма Глафиры Добряковой, он в ту же ночь принялся писать ответ Тринадцатому. О наведении каких справок может тут идти речь?

Заметив, что Привалов одобрительно кивнул ему, Булавин решил, что генерала удовлетворяет ход его рассуждений, и он продолжал уже с большей уверенностью:

— Что же мог ответить своему резиденту Гаевой, даже зная о лектории? Мог ли он поверить в его практическую ценность? Думаю, что нет. Для этого ему пришлось бы поверить в нечто большее. Во всяком случае, ему пришлось бы если и не поверить в идеалы нашего народа, то хотя бы понять их.

Сказав это, майор Булавин посмотрел на Привалова и смущенно заметил:

— Извините, товарищ генерал, что приходится говорить такие прописные истины. Но я считаю необходимым повторить их, чтобы яснее представить логику предполагаемого ответа Гаевого.

— А я вовсе и не считаю лишними эти рассуждения, — ответил генерал, поудобнее усаживаясь в кресле.

Взглянув на полковника Муратова, застывшего в неподвижной позе, майор продолжал:

— Мог ли Гаевой поверить в искренность желания ведущих воеводинских машинистов передать свой опыт отстающим? На этот счет у меня нет ни малейших сомнений. В противном случае он не ограничился бы донесением о лектории, посланном более месяца назад, а сообщал бы о нем в каждой своей шифровке. Сомневаюсь я и в том, что верит он в патриотизм лучшего нашего машиниста Сергея Доронина. Убежден, наверно, что все свои трудовые подвиги совершает Сергей из одного только желания завоевать сердце нашего диспетчера — Анны Рощиной, в которую влюблены у нас почти все молодые паровозники.

— А что, эта Рощина — красивая девушка? — улыбаясь, спросил Привалов.

— Красивая, товарищ генерал, — серьезно ответил Булавин. — Но ведь не из-за этого же только водит Доронин тяжеловесные поезда! Разве понять это Гаевому? Поверит он разве в бескорыстное стремление лучших наших машинистов поделиться своим опытом с менее опытными?

— Ну, положим, все это не так уж бесспорно, конечно, — улыбаясь проговорил генерал Привалов, которому искренняя убежденность, звучавшая в словах Булавина, явно нравилась, — но поступили вы правильно, не задержав донесения Гаевого. Мне тоже его мировоззрение представляется типичным мировоззрением профессионального шпиона. Но шпион он, видимо, опытный, и следить за ним следует теперь еще бдительнее, чтобы не «прозрел» он незаметно для нас. А до тех пор, пока Гаевой заблуждается в истинных наших намерениях, он невольно помогает нам скрывать тайну направления главного удара, информируя своих хозяев о мнимом спокойствии на станции Воеводино.

План генерала Привалова

Когда майору Булавину было разрешено возвратиться в Воеводино, и Привалов с Муратовым остались одни, генерал спросил своего помощника:

— Ну-с, полковник, удовлетворены вы точкой зрения Булавина?

Был отличный солнечный морозный день. На стеклах появились первые нежные узоры причудливых ледяных кристалликов. Они сверкали в солнечных лучах всеми цветами радуги. Не торопя полковника с ответом, Привалов любовался этой призрачной живописью окон.

Вспомнилось почему-то детство и ужасно вдруг захотелось на улицу, в санки, на лыжи, на крутые спуски, в глубокие сугробы снега…

«А ведь я не так уж и стар, — не без удовольствия подумал о себе начальник фронтовой контрразведки, — смог бы еще и в санках, и на лыжах, и просто в снегу поваляться…»

А Муратов все медлил с ответом. И тогда генерал резко повернулся к нему и высказал свое мнение о Булавине:

— Отличная логика у этого майора! И вообще — нравится мне этот человек!

— Согласен с вами относительно логики, — без особого энтузиазма отозвался полковник. — Нельзя, однако, не считаться и с тем, что иногда шпионы действуют вопреки всякой логике.

— Бывает и так, — согласился Привалов, — но на сей раз мы, кажется, не заблуждаемся.

Встав из-за стола, генерал легко прошелся по комнате — вчерашней боли в ноге как не бывало.

— Пришло время, товарищ Муратов, — решительно произнес он, останавливаясь перед полковником, — предпринять и нам кое-что.

Полковник настороженно поднял глаза, а Привалов, снова усевшись в свое кресло, пояснил:

— Пора нам переходить к активной дезориентации гитлеровской разведки.

Полковник, понявший эти слова как приказ, слушал теперь генерала стоя.

— Я поговорю сегодня с командующим и постараюсь убедить его усилить паровозный парк депо станции Озерной, — продолжал Привалов, расстелив на столе карту. — Она обслуживает поезда, идущие к правому флангу нашего фронта, на котором, как вам известно, никаких активных действий мы не собираемся предпринимать. Пусть гитлеровские агенты думают, что мы именно там что-то затеваем. Нужно приковать их внимание к этому участку, чтобы ослабить интерес к другим направлениям наших прифронтовых дорог.

— Да, это очень своевременно, — согласился Муратов. — Несмотря на всю кажущуюся убедительность доводов майора Булавина, меня очень тревожит нерасшифрованное письмо Гаевого. Помните, был в прошлом году в Новосельске случай, когда неприятельский агент тоже пытался разыгрывать из себя простака?

— Пытаться-то пытался, — усмехнулся Привалов, — но ведь не удалось!

— Ему не удалось, а Гаевому, может быть, пока и удается. Во всяком случае, пока мы не расшифруем его последнего донесения, нужно иметь в виду и такой оборот дела. Откровенно говоря, смущает меня еще и то обстоятельство, что на письмах, предшествующих этому донесению, не было заметно никакого шифра. А может быть, он был все-таки, только обнаружить не удалось?…

Полковник немного помолчал, ожидая, как отнесется к этому генерал, но, так и не дождавшись ответа, продолжал:

— Во всяком случае, нам не следует совершенно исключать возможность того, что Гаевому удалось все-таки сообщить что-нибудь ценное своим хозяевам о замыслах воеводинских железнодорожников. В этом случае особенно важно спутать карты гитлеровской разведки. Ваше предложение об увеличении паровозного парка в Озерной, насколько я понимаю, как раз и направлено на достижение этой цели.

Генерал прикинул по координатной сетке топографической карты длину линии фронта между двумя конечными станциями правого и левого флангов и, указав на станцию Озерная, заявил:

— В первые два-три дня мы постараемся перебросить на этот участок не только лишние паровозы, но и кое-какие грузы, а может быть, даже войска. И как только гитлеровские агенты донесут об этом своему начальству, мы тут же ликвидируем их. Необходимо к тому времени убрать и сообщников Гаевого. Вы ведь, кажется, напали уже на какой-то их след?

— Так точно, товарищ генерал.

Гаевой посещает паровозное депо

Гаевой казался Алешину особенно озабоченным весь этот день. Больше обыкновенного копался он в бумагах и старых канцелярских книгах и почти не разговаривал со своим помощником. Только в обеденный перерыв решился он спросить мнение Семена о номере паровоза, неразборчиво написанном на наряде.

— Взгляни-ка сюда, Семен, — произнес он с деланой небрежностью. — У тебя глаза помоложе, а я не разберу что-то: двадцать семь сорок девять тут или двадцать четыре семьдесят девять?

— А какая, в конце концов, разница, Аркадий Илларионович? — недовольно поморщился Алешин.

Он нехотя протянул руку за нарядом, но Гаевой убрал вдруг его в стол, бросив на Алешина сердитый взгляд.

— Извините за беспокойство, — сказал он с иронией. — Не буду вас больше утруждать. Самому, видно, придется сбегать в депо, уточнить номерок.

И он действительно направился в депо. Семен хотел было пойти вслед за ним, но вовремя спохватился, сообразив, что этим он только насторожит Гаевого.

С каждым днем Гаевой казался Алешину все более подозрительным, хотя он и не делал ничего такого, что могло бы вызвать эти подозрения. Предубежденность Семена против Гаевого могла быть вызвана, впрочем, и тем, что капитан Варгин в последнее время проявлял к расценщику явный интерес. Алешину же хотелось помочь капитану и понаблюдать за Гаевым, хотя Варгин и не просил его об этом. Зачем, например, пошел Гаевой в депо сейчас? Он ведь давно уже там не был…

Может быть, позвонить Варгину? Нет, из конторы делать этого не следует. Капитан, наверно, не одобрит такую неосторожность. Что же предпринять тогда? Сбегать самому к Варгину? И это не годится. Ему не успеть туда и обратно за время обеденного перерыва, а если он опоздает, Гаевой может обратить на это внимание, а его нельзя настораживать.

Поразмыслив, Алешин решил, что, пожалуй, самым благоразумным будет ничего пока не предпринимать. Нужно спокойно ожидать возвращения Гаевого, а вечером, после работы, сообщить обо всем Варгину. В конце концов, нет ничего особенного в том, что Гаевой пошел в депо. Там стоят ведь обычные паровозы, номера которых давно уже ему известны. Вот разве только бронепаровоз? Но и о нем Гаевой, видимо, уже слышал. И все-таки Семен был сам не свой, пока расценщик находился в депо.

А когда Гаевой вернулся, Алешин заметил, что он как будто повеселел. Не хмурился, как утром, и даже первым заговорил.

— Я не в обиде на тебя, Семен, — добродушно сказал он, доставая из стола бутерброд. — Мне даже, пожалуй, поблагодарить тебя следует — по твоей милости аппетит я нагулял на свежем воздухе. Но и ты не обижайся, что ворчу иной раз. Мне ведь есть с чего быть раздражительным — не так-то легко переносится потеря семьи…

Всю остальную часть дня был он очень благодушно настроен и всячески старался задобрить Алешина.

С трудом дождался Семен конца работы. Однако, выйдя из конторы, не пошел тотчас же к капитану Варгину, а направился, как обычно, к себе домой. Дома торопливо переоделся, вышел в коридор, где висел телефон общего пользования, и, убедившись, что поблизости никого нет, набрал номер Варгина. Капитан отозвался тотчас же, и они условились о месте встречи.

Беседа состоялась спустя полчаса. Алешин рассказал Варгину о посещении Гаевым паровозного депо и о странной перемене его настроения.

— Спасибо, Сеня, за сведения, — выслушав Алешина, поблагодарил его капитан, хотя ему и самому уже было известно о посещении Гаевым паровозного депо.

Еще одна шифровка Гаевого

Вот уже несколько дней сокрушенно вздыхал капитан Варгин над последним донесением Гаевого. Никогда еще не попадалось ему ничего более замысловатого. Чуть ли не целые сутки упорно сидел он над группами цифр этой криптограммы, пытаясь найти хоть какую-нибудь закономерность в их чередовании. Майор Булавин освободил его от всех других работ, и капитан ни о чем ином, кроме донесения Гаевого, теперь не думал. Это, однако, не помогло ему найти решения загадки.

«Нет, так, видно, недалеко уйдешь, — решил он наконец. — Нужно заняться чем-то другим, дать отдохнуть голове… Завтра же попрошусь у майора на какое-нибудь оперативное задание, вот досижу только эту последнюю ночку…»

Досидеть этой ночки ему не пришлось. Майор Булавин снова заставил его лечь спать в приказном порядке. А утром, на свежую голову, вдруг нащупалась ниточка…

Впервые за несколько последних дней вздохнул капитан с облегчением, но только хотел сосредоточиться на мелькнувшей догадке, как с почты принесли еще одно письмо Марии Марковны, адресованное Глафире Добряковой. Пришлось все бросить и срочно заняться им. Обнаружился и на нем секретный шифр Гаевого. Целый день просидел над ним капитан, изучая и сличая его с неразгаданной тайнописью предпоследнего письма.

— Полагаю, что шифр на обоих письмах один и тот же, — не очень уверенно заявил он наконец майору Булавину, — так что, если удастся разгадать любой из них, прочтем оба донесения сразу. Любопытно, почему же Гаевой, не дождавшись ответа, снова пишет своему резиденту? Может быть, находится это в какой-то связи с его вчерашним посещением паровозного депо?

— Вполне возможно, — согласился Булавин.

С получением второй шифровки шансы на разгадку тайных донесений Гаевого увеличились. Тем не менее Варгину по-прежнему не удавалось продвинуться вперед. Даже то, что утром показалось ему счастливой догадкой, оказалось вскоре досадным заблуждением. А время все шло и шло, и начальник почты уже предупредил его, что почтовый вагон готовится к отправке.

— Пора возвращать и это письмо, — упавшим голосом доложил капитан Булавину. — Что делать будем: отправим его или подождем до завтра?

— Отправляйте, — решительно заявил Булавин.

— Но ведь черт его знает, этого Гаевого, что он там высмотрел в депо…

— Не думаю, чтобы он мог высмотреть что-нибудь особенное, — недовольно перебил его Булавин, дивясь тому, какую кипу бумаги исписал капитан в поисках разгадки шифра.

— Вам, конечно, докладывал лейтенант Ерохин, что Гаевой стоял возле бронепаровоза особенно долго и даже интересовался сроком его готовности? — спросил Варгин, с тревогой думавший о тех последствиях, которые могут произойти, если майор окончательно решит отправить и это письмо Гаевого, не дождавшись его расшифровки. — Не станет же такой осторожный тип без крайней надобности наводить подобные справки?

— Мне известно еще и то, — с непонятным Варгину спокойствием ответил Булавин, — что Гаевой расспрашивал мастера депо и о том, кто будет назначен машинистом на этот бронепаровоз.

— Вот видите! — воскликнул Варгин. — Не случаен, значит, его интерес к бронепаровозу. Видимо, все это находится в какой-то связи с сообщением Алешина, что после посещения депо Гаевой стал спокойнее. Очевидно, он разнюхал там что-то, успокоившее его.

К удивлению Варгина, Булавин улыбнулся:

— Вот это-то обстоятельство, что Гаевой интересовался, кто будет машинистом на бронепаровозе, успокаивает и меня. Я, кажется, начинаю догадываться о причине его любопытства.

— А разве мастер сказал ему, кто будет назначен машинистом? — удивился Варгин.

— Нет, этого ему не сказали, так как вообще неизвестно еще, кого назначат. Вы, однако, можете опоздать с отправкой письма Марии Марковны, — заметил Булавин, торопливо взглянув на часы. — Начальник почты не может больше задерживать из-за нас почтового вагона.

Спустя несколько минут письмо было отправлено, и капитан снова засел за расшифровку донесений Гаевого. Дело не двигалось вперед, но Варгин непоколебимо был уверен, что нет такого кода, который не был бы в конце концов расшифрован. И он сидел над грудой исписанной цифрами бумаги до тех пор, пока снова не заглянул к нему майор Булавин и не приказал строго, почти раздраженно:

— Ну вот что, товарищ капитан, дальше так дело не пойдет. Соберите все это — и немедленно спать! Пока вам не прикажешь, вы готовы сидеть до полного изнеможения и понять того не хотите, что на свежую голову в десять раз легче думается.

— Понимать-то я понимаю, — виновато улыбнулся Варгин, — но ведь все кажется, что вот-вот нащупаешь какую-нибудь зацепочку.

Майор рассмеялся:

— Сколько уже раз за последние дни вам это казалось?

— Да уж не раз, пожалуй, — рассмеялся и капитан, поправляя взъерошенные волосы.

Теперь только по-настоящему почувствовал он, как устал за все эти дни. С трудом сдерживая неожиданно начавшую одолевать его зевоту, он добавил, улыбаясь:

— Приказание ваше будет выполнено, товарищ майор. Боюсь только, что раньше чем через шесть часов никакими будильниками вы меня не поднимете.

Мария Валевская

Адъютант Привалова, молодой щеголеватый капитан, стараясь не мешать генералу, долго связывался по телефону с начальником дороги. Когда ему наконец удалось это, он доложил:

— Кравченко у телефона, товарищ генерал.

Привалов нетерпеливо взял трубку.

— Приветствую вас, товарищ Кравченко! Говорит Привалов. Я все по тому же вопросу. Помните наш последний разговор? Ну, как там у вас дела? В порядке? Полагаете, что они вполне справятся со своей задачей? Очень хорошо. Благодарю вас, Тарас Андреевич!

Генерал положил трубку на рычажки телефонного аппарата и приказал адъютанту вызвать Муратова.

Спустя несколько минут полковник был уже у дверей его кабинета.

— Прошу! — кивнул ему Привалов. — Присаживайтесь.

Полковник сел против Привалова, выжидательно поглядывая на генерала из-под густых, нависающих бровей. Привалов, видимо, был в хорошем настроении. Глаза его весело поблескивали, в уголках губ притаилась улыбка.

— Майора Булавина можно поздравить, — не без удовольствия произнес он, делая какую-то пометку в своем настольном блокноте. — План его удался как нельзя лучше. Депо станции Воеводино вот уже третий день выполняет усиленные перевозки, обходясь только своим паровозным парком. Начальник дороги не сомневается, что они и в дальнейшем справятся с этой задачей.

— Большое дело, конечно, — согласился полковник, — однако это лишь часть плана Булавина…

— Большая часть! — поправил Муратова Привалов. — Если Булавин не ошибся в оценках производственных возможностей железнодорожников Воеводина, не ошибается он и в оценке Гаевого. Не такая уж это загадочная фигура.

Полковник хотел заметить что-то, но Привалов недовольным жестом остановил его:

— Я знаю вашу недоверчивость, товарищ Муратов, и догадываюсь, что вы сможете возразить мне, но я не за этим вас вызвал. Есть дела поважнее. Мы ведь приняли решение помочь Булавину имитацией активных действий на Озерном участке железной дороги. Доложите, что уже сделано в этом направлении.

— В депо Озерной переброшена часть резервных паровозов, предназначавшихся раньше для станции Воеводино. Пущены также два эшелона с войсками. Есть основание предполагать, что это привлекло внимание вражеской разведки.

— Что дало повод к таким выводам?

Полковник достал из папки какую-то бумагу и протянул ее Привалову:

— Нам только что удалось расшифровать радиограмму немецкого агента, обосновавшегося на станции Озерной. Из текста ее следует, что участившиеся за последнее время налеты авиации на Озерную — результат его донесений.

Генерал торопливо пробежал глазами короткий текст радиограммы и спросил:

— А этого агента удалось обнаружить?

— Наши работники запеленговали его рацию и точно знают теперь местонахождение этого агента. Он может быть схвачен в любую минуту.

Генерал удовлетворенно кивнул головой:

— Ну а как обстоит дело с семьей Глафиры Марковны Добряковой?

— Сестры Добряковы, как теперь уже совершенно точно установлено, к тайной переписке Гаевого с Тринадцатым не имеют прямого отношения. Не причастен к этому никто и из членов их семьи. Заинтересовались же мы, как вам известно, их знакомой, Марией Валевской, обучающей внучку Глафиры Марковны Добряковой игре на пианино.

— Эта Валевская имеет, стало быть, возможность часто бывать у Добряковых?

— Да, почти каждый день.

— В какие же примерно часы дает она уроки внучке Добряковой?

— Обычно с десяти до двенадцати.

— А когда разносят почту в городе?

— Тоже примерно в эти часы.

— Случайное это совпадение?

— Думается, что нет.

Адъютант Привалова принес срочные документы для подписи. Недовольный тем, что его прервали, генерал подписал только одну бумагу, а с остальными приказал зайти позже. И как только адъютант вышел, спросил Муратова:

— А вы догадываетесь, каким образом Валевская может иметь доступ к переписке Добряковой?

— Я представляю себе это следующим образом, товарищ генерал, — ответил полковник Муратов. — Валевская почти свой человек в семье Добряковых, и от нее там нет секретов. Письма Марии Марковны, конечно, не скрывают от нее, тем более что сестра Глафиры Марковны, видимо, по совету Гаевого, регулярно передает приветы Валевской.

— Ну, хорошо, допустим, что все это именно так, — согласился генерал, — но ведь Валевская на глазах у всех может прочесть только открытый текст этих писем. Не берет же она их домой, чтобы скопировать шифрованную запись?

— Ей и не нужно этого, товарищ генерал, — убежденно заявил Муратов. — Обратили вы внимание, что невидимый шифр Гаевого на письмах Марии Марковны обнаруживается только после фотографирования?

— Да-да, — оживился Привалов, — это верная догадка! Валевская, следовательно, только фотографирует письма Марии Марковны, а уже затем у себя дома, отпечатав пленку, производит расшифровку. Сфотографировать же их незаметно при нынешней технике микрофотографии не составляет для нее никакого труда. Фотоаппаратик Валевской вмонтирован, наверно, в ее медальон или, может быть, в перстень на пальце. В общем — дело это не хитрое.

— Для опытного шпиона это не представляет, конечно, никакой трудности, — подтвердил мнение генерала Муратов. — А свои шифровки наносит Валевская на письма Добряковой и того проще. Они ведь у нее на обратной стороне почтовых марок. Ей достаточно лишь отклеить обычную марку и наклеить свою.

— Но может ведь показаться подозрительным, что она так часто предлагает свои услуги Глафире Марковне в отправке писем. Не кажется ли вам, что этот пункт нуждается в дополнительных данных? — спросил Привалов.

— Нет, мне думается, что и тут все ясно, — возразил полковник. — Валевской вовсе не нужно носить на почту каждое письмо Добряковой. Ее главная задача — получить информацию Гаевого, а затем либо самой переправить ее через линию фронта, либо передать другому резиденту. А в тех шифровках, которые Валевская направляет Гаевому, она лишь дает ему отдельные указания и делает это не часто. У нее нет, следовательно, необходимости наклеивать марки с микрошифром на каждое письмо Глафиры Добряковой. За все время с тех пор, как мы стали контролировать переписку двух сестер, шифровки Валевской были ведь обнаружены нами только на двух письмах.

— Я удовлетворен вашим объяснением, товарищ Муратов, — одобрительно кивнул головой Привалов.

Решение Сергея Доронина

Было уже поздно, когда Сергей Доронин подошел к дому Анны. У дверей он остановился в нерешительности. Окна ее дома были закрыты плотными шторами, но чувствовалось, что никто еще не ложился спать. Тусклые лучи света просачивались кое-где сквозь шторы, слышались приглушенные звуки радио. Нужно было постучать в дверь или возвратиться. Что за дурацкая робость! Сколько можно откладывать этот разговор? Разве это не самая настоящая трусость, недостойная мужчины?..

Взглянув еще раз на окно Анны, Сергей решительно нажал кнопку электрического звонка.

За дверью послышались легкие шаги.

— Здравствуй, Аня, — заметно волнуясь, сказал Сергей, когда девушка открыла ему дверь. — Извини, что так поздно.

— Совсем не так уж и поздно, — ответила Анна, радуясь его приходу. — Всего десять часов, а мы, как ты знаешь, раньше двенадцати не ложимся.

Она взяла Сергея за руку — в потемках легко было споткнуться — и осторожно повела по коридору.

— Я почему-то ждала тебя сегодня, — негромко и тоже взволнованно проговорила она.

Когда они проходили через столовую, Сергей бросил беглый взгляд на закрытую дверь комнаты Петра Петровича.

— Отец сегодня неважно чувствует себя, — вздохнула Анна.

Усадив Сергея на диван, девушка села рядом.

— Мне все кажется, Сережа, — сказала она, — будто в последнее время тебя тяготит что-то… Каким-то ты замкнутым стал. Может быть, неприятности какие?..

— Видишь ли, Аня, — не очень уверенно начал Сергей, — ты ведь знаешь, что слесари и машинисты нашего депо в подарок фронту оборудовали бронепаровоз?

Анна подвинулась ближе и теперь уже с явной тревогой посмотрела в глаза Сергею.

— По всему чувствуется, что вскоре предстоят большие события на фронте, — продолжал Сергей, избегая взгляда девушки. — Наш бронепаровоз должен принять в них участие. Кому-то нужно повести его в бой…

— И это решил сделать ты? — дрогнувшим голосом спросила Анна и крепко сжала горячую руку Сергея.

— Да, я решил, что пришло время и мне повести в бой бронепаровоз, — твердо заявил Сергей. — Пока в депо было мало опытных машинистов, я считал невозможным просить об этом партийный комитет (он умолчал, что подавал уже раз такое заявление), но сейчас так же, как я, работают многие машинисты. Для нашего депо, значит, не будет большого ущерба, если я уйду на фронт…

— И ты не нашел нужным посоветоваться со мной?

— Я и пришел как раз за этим…

Сергей посмотрел на бледное, расстроенное лицо девушки, и ему стало досадно, что он до сих пор не поделился с нею своими планами.

— Ох, Сереженька, знал бы ты только, как тяжело мне будет без тебя!.. — с усилием проговорила Анна, торопливым движением утирая слезы.

Повернувшись к нему, она добавила срывающимся голосом:

— Ведь я люблю тебя, Сережа!..

Сергей порывисто обнял девушку, не в силах вымолвить ни слова. Да и что можно было сказать ей в ответ? Что мучился, не решаясь спросить, любит ли она его, пойдет ли за него?

— Почему же ты так долго молчал, Сережа? — проговорила наконец Анна.

Она спросила это так, будто он уже вымолвил заветные слова и теперь ее интересовало только одно — почему он молчал так долго?

— Я ведь говорил уже тебе, — начал он смущенно, — что на фронт собирался. Потому и не знал, как быть… А тут еще один мой друг сказал, будто нехорошо жениться перед уходом на войну, что лучше…

— Замолчи, пожалуйста! — Анна торопливо зажала ему рот ладонью. — Плохой у тебя друг, Сережа. Я ведь гордиться буду, что мой муж на фронте…

Замысел командования остается в тайне

Несколько последних дней на станции Воеводино прошли необычно спокойно. Фашистские самолеты, посещавшие ее прежде почти каждую ночь, казалось, оставили станцию в покое. Увереннее ходили теперь поезда на участке Воеводино — Низовье. Машинисты привыкли к уплотненному графику, и Анне Рощиной уже не приходилось так за них волноваться.

Спокойнее стало и в отделении майора Булавина. Расценщик Гаевой не ходил больше в депо и не посылал шифровок агенту номер тринадцать, хотя по-прежнему писал частые письма Глафире Марковне.

Вздохнул спокойнее и капитан Варгин — ему удалось наконец прочесть замысловатые шифровки Гаевого. Текст их теперь снова нужно было обратить в цифры кода, которым майор Булавин обычно пользовался при передаче сведений в управление генерала Привалова. Майор просматривал все это в последний раз, прежде чем отдать распоряжение об отправке, когда дежурный офицер доложил ему, что штаб фронта срочно вызывает его к аппарату.

Булавин знал, что вызвать его могли только Привалов или Муратов. Почему же, однако, он понадобился им так срочно? Ведь только утром сегодня разговаривал он с подполковником Угрюмовым, помощником Муратова, и, кажется, все вопросы были разрешены. Правда, о дешифровке донесений Гаевого Булавин тогда еще не мог сообщить подполковнику, но Угрюмов ведь и не спрашивал об этом.

Собираясь на узел связи, находившийся при штабе одной из воинских частей местного гарнизона, Булавин захватил с собой обе шифровки Гаевого.

Аппаратная помещалась в просторной землянке. В ней было светло и чисто, совсем как в телеграфном отделении почтамта. Во всем чувствовался образцовый порядок. Несколько девушек-связисток выстукивали что-то на аппаратах Бодо и телетайпах. Штабные офицеры неторопливо диктовали им тексты вперемежку с цифрами шифра.

Разыскав дежурного подразделения связи, майор попросил его вызвать «Енисей». «Енисей» был позывным штаба фронта, поэтому дежурный спросил:

— А кого вам на «Енисее»?

— «Резеду», — ответил майор.

Это была позывная управления генерала Привалова. Минут через пять связистка доложила:

— У аппарата Муратов.

Майор подсел к телетайпу и попросил сообщить, что от «Березки» прибыл Булавин.

Отправив ответ Булавина, связистка подала ему конец ленты, медленно сползавшей с валика в такт ритмичным ударам клавишей, автоматически отстукивающим буквы.

«Здравствуйте, товарищ Булавин, — читал майор ответ, принятый от “Резеды”. — Как больной зуб?»

«Зубом» в переписке и переговорах с Муратовым было условлено именовать Гаевого.

«По-прежнему побаливает», — коротко ответил Булавин, перебирая ленту, на которой после короткой паузы телетайп стал выстукивать приказание Муратова:

«Приготовьтесь через день-два вырвать его».

«Понял вас», — отозвался Булавин.

«Такую же процедуру произведет и “Дядя”», — продолжал полковник Муратов.

Булавин, знавший, что под «Дядей» имеется в виду отделение генерала Привалова на станции Озерной, понял, что агент вражеской разведки будет арестован и там.

«Удалось поймать “Осу”», — продолжал выстукивать аппарат. — Собираемся вырвать жало».

«Попался, значит, кто-то из домочадцев Глафиры Добряковой», — с удовлетворением подумал майор Булавин, не знавший еще, что полковник напал на след Валевской.

«Ну а как уравнение с двумя неизвестными?» — снова запросил полковник Муратов.

«Что он имеет в виду под уравнением? — торопливо подумал Булавин. — Шифровки Гаевого, наверное?»

«Удалось решить, — ответил он полковнику. — Позвольте донести текст решения шифром?»

«Доносите».

Майор достал из полевой сумки листок бумаги и медленно стал диктовать связистке цифровые знаки, внимательно наблюдая по ленте, чтобы она не перепутала их:

— 39758 6237 4285…

В расшифрованном виде цифры эти означали:

«На ваш запрос о лектории доношу: затея эта явно лишена какой-либо практической перспективы. Я донес вам в свое время об этом лектории только для того, чтобы вы могли судить, какими наивными затеями пытаются местные активисты помочь фронту».

От полковника долго не было ответа. Наконец клавиши телетайпа снова пришли в движение, и Булавин прочел на ленте:

«Повторите ключевую группу».

Майор исполнил приказание и получил разрешение Муратова передавать вторую шифровку Гаевого.

Текст ее был таков:

«В дополнение к соображениям, высказанным ранее, сообщаю, что администрация собирается послать на фронт новый бронепаровоз, бригада которого будет комплектоваться из железнодорожников депо Воеводино. Машинист Доронин, инициатор лектория, здесь самый молодой, и, если он перестанет быть незаменимым, его немедленно мобилизуют. Можете судить поэтому, выгодно ли ему передавать свой опыт другим машинистам и превращаться из знаменитости в заурядного механика, с которым никто уже не будет считаться».

В хорошем настроении возвращался майор Булавин с узла связи. Ему теперь была ясна тактика Привалова: он собирался одновременно ликвидировать все звенья гитлеровской разведки на основных пунктах прифронтовой железной дороги. Этим генерал надолго обезвреживал свой участок, так как заводить новых агентов противнику будет делом нелегким. А если гитлеровцам и удастся сделать это, решающий момент все равно будет упущен — советские войска начнут к тому времени мощное наступление, и район нанесения главного удара, составляющий пока строжайшую тайну, перестанет быть секретным.

Булавин был счастлив, что именно он нашел способ с помощью железнодорожников станции Воеводино сохранить в тайне замысел советского командования.

А через станцию Воеводино, мимо вокзала которой проходил майор Булавин, шел в сторону фронта тяжеловесный поезд. Грозные танки на его многоосных платформах были покрыты брезентом, хорошо скрывавшим их воинственные формы. Тюки сена, лежавшие тут же, создавали впечатление перевозки безобидного фуража. Столь же тщательно были укрыты артиллерийские орудия и другая военная техника. К тому же шли эти поезда в сторону фронта главным образом ночами.

«Придет час, и мы обрушим на них все это, — с ненавистью думал Булавин о тех, кто вторгся в его страну. — Мы и впредь будем делать это без устали, днем и ночью, до тех пор, пока не сметем с лица нашей земли не только все вражеские полчища, но и следы их сапог…»

Эпилог

Был морозный солнечный день. От здания почты по недавно расчищенной дорожке, мимо наметенных за ночь сугробов, медленно шла Анна Рощина. На ходу она перечитывала только что полученное от Сергея коротенькое письмо.

Высокий, широкоплечий майор, шедший навстречу Анне, приветливо улыбаясь, посмотрел на нее. Поравнявшись с нею и видя, что она, увлеченная чтением письма, не замечает его, он остановился и негромко окликнул ее:

— Анна Петровна!

Анна вздрогнула от неожиданности и подняла на майора настороженные глаза.

— Здравствуйте, Евгений Андреевич, — узнав Булавина и смущенно улыбаясь ему, обрадованно проговорила она, пряча письмо в карман. — Что-то вас давно не было видно?

— Все дела… — вздохнул майор. — Ну, как там ваш Сергей? Что пишет?

— А как же вы догадались, что письмо от Сергея? — удивилась Анна.

— Уж такой я догадливый, — рассмеялся Булавин.

— Сергей немногословен, — щурясь от яркого солнца, ответила Анна. — Вы ведь знаете его. Пишет, что жив и здоров, что дела идут хорошо. Вот почти и все.

— Да, маловато, — усмехнулся Булавин. — Впрочем, это понятно — он ведь вынужден быть лаконичным по цензурным соображениям.

— Ну, о себе-то он вряд ли и написал бы подробнее, не будь вообще никакой цензуры, — грустно улыбнулась Анна.

Булавин отбросил полу шинели и достал из кармана брюк коробку с папиросами.

— Вот хотел курить бросить, — смущенно проговорил он, — но не вышло…

— А я-то думала, что у вас воля железная, — пошутила Анна.

— Э, где там! — безнадежно махнул рукой Булавин. — Долго крепился, но как только началось наступление, не выдержал. Однако, что же это мы стоим тут, посреди дороги? Вы спешите куда-нибудь?

— Нет, у меня сегодня ночное дежурство.

— Ну а если не очень спешите, — весело проговорил Булавин, взяв Анну под руку, — давайте пройдемся немного, и я сообщу вам кое-какие новости о Сергее, раз уж он сам так сдержан в своих письмах.

Закурив папиросу, Евгений Андреевич добавил, отчеканивая каждое слово, будто читая рапорт:

— В приказе по войскам нашего фронта бронепоезд «Александр Невский», на котором ваш Сергей старшим машинистом, награжден орденом Красного Знамени за успешное участие в прорыве обороны противника…

В погоне за Призраком

В кабинете полковника Осипова

Время перевалило за полночь. Все сотрудники генерала Саблина давно уже разошлись по домам. Один только полковник Осипов все еще оставался в своем кабинете, ожидая важного донесения.

Письменный стол его был освещен настольной лампой из темной пластмассы. Лучи света, падая на поверхность стола из-под низко опущенного колпачка, казалось, впитывались зеленым сукном, и лишь белый лист бумаги отражал и слабо рассеивал их по кабинету.

Полковник привык к полумраку. Он бесшумно прохаживался по мягкому ковру, продумывая многочисленные варианты возможных действий противника.

Чистый лист бумаги, казавшийся на темно-зеленом фоне настольного сукна самим источником света, как бы гипнотизировал Осипова. Полковник время от времени подходил к нему, готовый записать так долго продумываемую мысль, но всякий раз, когда уже брался за перо, внутренний голос убеждал его, что мысль его недостаточно созрела, загадка далека от решения и выводы слишком скороспелы.

И снова этот седой, слегка сутуловатый человек, с усталыми глазами, принимался ходить по кабинету, подолгу останавливаясь у окна, за которым все еще не хотела засыпать большая, шумная площадь.

«Только бы он пришел в сознание! — уже в который раз мысленно повторял Осипов, наблюдая, как внизу, за окном, мелькают яркие огоньки автомобильных фар. — Все могло бы тогда проясниться…»

Решив позвонить в больницу, он уже взялся было за трубку, но тотчас же отдернул руку — ни к чему это: было бы что-нибудь новое — ему немедленно сообщили бы.

И он снова зашагал по кабинету, думая все о том же: «Кто такой этот Мухтаров? И почему он бредит такими странными стихами: “Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах”? Или вот еще такая строка: “Шумно оправляя траур оперенья своего…” Как угадать по этим строчкам, какие мысли приходят на ум Мухтарову? И почему он произносит только эти стихи? Ни одного другого слова, кроме стихов… А томик американских поэтов, который нашли у него? Может быть, существует какая-то связь между этой книжкой и его стихотворным бредом? Но какая?..»

Полковник не один раз уже перелистал этот томик стихов, но, какое он имел отношение к бреду Мухтарова, установить не смог. Вчера книгу подвергли исследованию в химической лаборатории, но и это не дало никаких результатов. Теперь она находилась у подполковника Филина, специалиста по шифрам.

Филин высказал предположение, что с помощью одного из стихотворений, входящих в книгу, могла осуществляться тайная переписка. Он даже допускал мысль, что именно этим методом была зашифрована радиограмма, перехваченная несколько дней назад в районе предполагаемого местонахождения знаменитого международного агента, известного под кличкой «Призрак». Догадка Филина не была лишена оснований. Осипов и сам допускал мысль, что Мухтаров предназначался в помощники Призраку: его ведь выследили в поезде, уходившем в Аксакальск, то есть именно в тот район, где находился Призрак.

И все могло бы обернуться по-другому, если бы Мухтаров не догадался, что за ним следят. Но он почувствовал это и, пытаясь уйти от преследования, неудачно выпрыгнул из вагона на ходу поезда. Теперь в бессознательном состоянии лежал он в больнице, и врачи не ручались за его жизнь.

В карманах пострадавшего обнаружили паспорт на имя Мухтарова, удостоверение и железнодорожный билет до Аксакальска. В чемодане нашли портативную радиостанцию и томик избранных стихотворений американских поэтов.

Был уже второй час ночи, когда в кабинете Осипова зазвонил телефон. Полковник торопливо схватил трубку, полагая, что звонят из больницы. Звонили, однако, из шифровального отдела.

— Разрешите доложить, Афанасий Максимович, — услышал он голос Филина. Подполковник был сильно контужен на фронте в годы войны и слегка заикался в минуты волнения.

— Докопались до чего-нибудь? — нетерпеливо спросил его Осипов.

— Так точно. Выяснилось наконец, что Мухтаров произносит в бреду строки из стихотворения «Ворон» Эдгара По…

— Ну и что же? — перебил его Осипов. — Удалось с его помощью прочесть перехваченную шифрограмму?

— Нет, не удалось. Видимо, стихотворение Эдгара По не имеет к ней никакого отношения.

— Так-так… — разочарованно проговорил полковник. — Сообщение не очень-то утешительное…

Едва он положил трубку на рычажки телефонного аппарата, как снова раздался звонок. Полковник почти не сомневался теперь, что на этот раз звонят из больницы. Предчувствие не обмануло его.

— Это я, Круглова… — торопливо и сбивчиво докладывала дежурная медсестра.

По ее голосу Осипов догадался, что в больнице произошло что-то особенное.

— Знаете, что случилось? Мухтаров умер только что…

Надежда напасть на след Призрака с помощью Мухтарова рухнула, и Осипов не сдержал тяжелого вздоха.

— Приходил ли он хоть перед смертью в сознание? — спросил полковник уже без всякой надежды.

— Нет, — поспешно ответила Круглова. — Только по-прежнему бредил стихами. Может быть, он поэт какой-нибудь?..

— Люди такой профессии не бывают поэтами! — убежденно произнес Осипов. — Какие же стихи говорил Мухтаров? Всё те же?

— Я записала. Сейчас прочту, только тут тоже всё разрозненные строки: «Гость какой-то запоздалый у порога моего, гость — и больше ничего»… Похоже, Афанасий Максимович, что он это сам сочинил, — заключила Круглова. — Наверно, под «гостем» смерть свою имел в виду.

— Это все, что он произнес?

— Нет, еще четыре строчки:

Согнется колено, вихляет ступня,

Осклабится челюсть в гримасе,

Скелет со скелетом столкнется, звеня,

И снова колышется в плясе.

— Прочтите еще раз, помедленнее, — попросил Осипов и стал торопливо записывать.

«Действительно, какие-то загробные строки пришли на память Мухтарову перед смертью», — подумал полковник и, поблагодарив Круглову, набрал номер телефона Филина.

Филин отозвался тотчас же.

— Запишите-ка, пожалуйста, еще несколько строк стихотворного бреда Мухтарова, — попросил полковник и продиктовал Филину строки, сообщенные медицинской сестрой.

— Первая строка — вернее, две строки — это из «Ворона» Эдгара По, — выслушав Осипова, сказал Филин. — А «скелеты», видимо, из какого-то другого стихотворения: размер иной. Придется теперь сидеть до утра, перечитывать поэтов, родившихся позже Эдгара По. Всех его предшественников я уже, как говорится, проработал, — добавил он с усмешкой.

Домой Осипов шел пешком. В голове было много неясных мыслей, смутных догадок. Невольно приходили на память стихи Эдгара По о шорохах и портьерах, о черных птицах, оправляющих траур своего оперения… Что значило все это? Какой смысл таился в наборе таинственных слов? От разгадки зависела, быть может, судьба многих людей, безопасность каких-то районов страны, государственная или военная тайна. Было над чем поломать голову…

Ключи к шифрам

Хотя Осипов не спал почти всю ночь, на работу он явился как обычно — к девяти часам утра.

Едва он прошел в свой кабинет, как к нему негромко, но энергично постучали.

«Филин», — подумал полковник, знавший его манеру стучать.

В кабинет действительно вошел подполковник Филин.

«Позавидуешь человеку, — подумал Осипов. — Тоже не спал, наверно, всю ночь, а ведь по виду не скажешь — здоровяк!»

По стремительной походке подполковника, по выражению его лица и по блеску серых глаз было видно, что он бодрствовал не напрасно.

— Разгадали? — быстро спросил его Осипов.

— Так точно, Афанасий Максимович! — весело проговорил Филин и положил на стол массивный однотомник произведений Гёте.

Осипов, полагавший, что разгадать тайну шифра должен был помочь сборник американских поэтов, найденный в чемодане Мухтарова, удивленно поднял глаза.

Помедлив немного, будто наслаждаясь недоумением Осипова, Филин с загадочной улыбкой раскрыл семьдесят вторую страницу однотомника и показал напечатанное на ней стихотворение «Пляска мертвецов»:

— Вот откуда новая строка мухтаровского бреда, товарищ полковник! Догадка эта родилась в результате специальной консультации у опытного литературоведа. Текстом этого стихотворения и закодирована перехваченная нами шифрограмма. Обратили вы внимание, что цифры в ней не только разбиты на группы, но и как бы разложены на строки? Это показалось мне неслучайным и подтверждало мою мысль, что для шифровки могли быть использованы стихи. И я не ошибся. Получается следующая система: каждая новая строка начинается трехзначной цифрой с нолем впереди; ноль тут означает начало новой строчки шифра. Вторая цифра порядковый номер строфы стихотворения. Третья — строка в строфе, а все последующие цифры — номера букв в строках. Возьмем теперь для примера первую строку перехваченной нами шифровки: 066 14 15 2 5 16 18 19 21 13 18 21…

— Давайте расшифруем ее. 066 означает начало строчки шифра, шестую строфу и шестую строку в ней. В «Пляске мертвецов» строка эта звучит так: «Все выше и выше вползает мертвец…» Четырнадцатой буквой будет здесь «п», пятнадцатой — «о», второй — «с», пятой — «ы», шестнадцатой — «л», восемнадцатой — «а», девятнадцатой — «е», двадцать первой — «м», тринадцатой — «в», восемнадцатой — «а», двадцать первой — «м». Из букв этих складываются слова: «Посылаем вам…»

Чувствовалось, что подполковник очень доволен своей сообразительностью и с нетерпением ждет похвалы. Но Осипов не был щедр на комплименты — он решил прежде сам прочесть всю шифровку. И только тогда, когда шифрограмма была раскодирована им самостоятельно, он встал из-за стола и крепко, с чувством, пожал Филину руку.

— Спасибо, Борис Иванович! Спасибо! — поблагодарил он подполковника и, помолчав немного, поинтересовался: — Ну а американские поэты тут при чем же?

— Их «роль» в этой истории пока не выяснена, — развел руками Филин.

— Однако они определенно имеют какое-то отношение ко всему этому делу, убежденно заключил полковник и отпустил Филина.

Генерал Саблин, начальник Осипова, был занят все это утро неотложными делами, а полковнику никогда еще не терпелось так, как сегодня, доложить ему результаты проделанной работы.

«Ловко, однако, придумали шпионы вести свои переговоры с помощью стихов, — размышлял Осипов, прохаживаясь по своему кабинету. — Для такого шифра не требуется ведь ни кодовых таблиц, ни книг, ни журналов, ни газет, к чему обычно прибегают многие тайные агенты при шифровке. Нужно только хорошо запомнить какое-нибудь стихотворение и условиться со своим корреспондентом пользоваться его текстом. И уж можно не сомневаться затем, что никто из непосвященных не прочтет никогда ни одной зашифрованной строки. А томик стихов? Он, видимо, не имеет отношения к уже прочтенной шифрограмме, но, может быть, им намеревались пользоваться в будущем или предназначали для каких-нибудь особых передач…»

Полковник взял бумагу, на которой был написан текст разгаданной шифровки, и снова прочел его: «Посылаем вам помощника — Мухтарова Таира Александровича, специалиста по радиотехнике, и рацию. С августа переходите на новую систему».

«Что же это за система? Может быть, под “системой” имеется в виду какое-нибудь новое стихотворение? Вполне допустимо в таком случае, что Мухтаров вез Призраку томик американских поэтов с тем, чтобы тот выучил из него до августа какое-то определенное стихотворение. Скорее всего, этим новым стихотворением является “Ворон” Эдгара По. Тогда становится понятным, почему Мухтаров бредил этими стихами…»

Дальнейшие размышления полковника Осипова прервал телефонный звонок. Звонил Филин.

— Скажите, Афанасий Максимович: рация Мухтарова у вас еще? — поинтересовался он.

— Да. А зачем она вам?

— На внутренней стороне ее футляра карандашом написано несколько цифровых строк. Посмотрите, пожалуйста, точно ли в начале первой и второй строчек после нолей стоят восьмерки?

— Подождите минутку, сейчас проверю.

Полковник торопливо открыл крышку футляра рации, стоявшей в углу его кабинета, и на матовом фоне ее внутренней поверхности прочел:

033 2 19 28 25 7 22 39

035 3 2 26 27 6 3 32 30 5…

Там были и еще какие-то строки, но полковник сосредоточил внимание только на этих двух. Первые цифры после нолей действительно напоминали восьмерки, но, присмотревшись к ним хорошенько, Осипов убедился, что это были тройки.

— Вы ошиблись, Борис Иванович, — сказал он в телефонную трубку, — не восьмерки, а тройки.

— Тройки?.. — переспросил Филин. — Ну, тогда совсем другое дело! Разрешите зайти к вам минут через пятнадцать?

— Прошу!

Подполковник Филин пришел ровно через четверть часа. В руках он держал все тот же томик стихов.

— Вот, пожалуйста, — возбужденно проговорил он и раскрыл томик на той странице, на которой начинался «Ворон» Эдгара По. — Читайте строфу третью:

Шелковый тревожный шорох

В пурпурных портьерах, шторах

Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего,

И, чтоб сердцу легче стало,

встав, я повторил устало:

«Это гость лишь запоздалый у порога моего,

Гость какой-то запоздалый у порога моего,

Гость — и больше ничего».

Подполковник Филин был великолепным математиком, влюбленным в логарифмы и интегралы, но он любил и поэзию, уверяя, что у нее много общего с математикой. Стихи Эдгара По он прочел с большим чувством.

— Ловко шипящие обыграны! — с восхищением заметил Филин. — «Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах». Здорово, не правда ли? Но обратите внимание на третью строку этой строфы.

Развернув перед Осиповым лист бумаги, Филин торопливо написал на нем текст третьей строки и пронумеровал все буквы ее следующим образом:

и ч т о б с е р д ц у л е г ч е с т а л о

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

в с т а в я п о в т о р и л у с т а л о

22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

— Без труда можно заметить теперь, — продолжал он, — что цифры шифра на крышке футляра рации Мухтарова: 2 19 28 25 7 22 39 — соответствуют буквам, из которых слагается слово «Чапаева».

Аккуратно обведя карандашом эти буквы и цифры, Филин перевернул листок на другую сторону:

— А теперь такую же процедуру проделаем и с пятой строкой той же строфы:

г о с т ь к а к о й т о з а п о з д а л ы й

1 2 3 4 5 б 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

у п о р о г а м о е г о

23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

К этой строке относятся цифры шифра: 3 2 26 27 6 3 32 30 5. Расшифровываем их и получаем слова: «сорок семь». Надо полагать, что это адрес: улица Чапаева, дом номер сорок семь. А в двух следующих строфах сообщается фамилия проживающего по этому адресу: Жанбаев Каныш Нуртасович. Вот вам и разгадка тайны томика американских поэтов. В нем ключ к системе нового шифра шпионов, которым так кстати воспользовался Мухтаров, записывая адрес Жанбаева.

Кого послать?

Освободившись от срочных дел, генерал Саблин зашел в кабинет полковника Осипова.

Генерал был высокий, сухопарый. Черные волосы его изрядно поседели на висках, но выглядел он моложе Осипова, хотя они были ровесниками. Легкой походкой прошел он через кабинет и, поздоровавшись, сел против полковника верхом на стуле. Тонкие, все еще очень черные брови генерала были слегка приподняты.

— Кажется, удалось кое-что распутать, Афанасий Максимович? — спросил он спокойным, веселым голосом, хотя Осипов хорошо знал, как волновала генерала возможность напасть на верный след знаменитого Призрака.

— Многое удалось распутать, Илья Ильич!

— Ого! — улыбнулся Саблин.

Он не ожидал от полковника такого многообещающего заявления: Осипов никогда не бросал слов на ветер, был сдержан в выражениях и очень трезв в оценке обстановки.

Когда-то давно, лет тридцать назад, совсем еще молодым человеком познакомился Саблин с Осиповым на курсах ВЧК. С тех пор долгие годы они работали вместе на самых трудных фронтах тайной войны со злейшими врагами Советского государства, крепко сдружились и прониклись друг к другу глубоким уважением. Разница в званиях и должностях не мешала их дружбе и теперь.

«Интересно, что же удалось ему распутать?» — подумал Саблин и, усевшись поудобнее, приготовился слушать.

— Теперь почти установлено, что Мухтаров направлялся помощником к Призраку! — убежденно заявил Осипов. — Легальная фамилия этого Призрака Жанбаев, и живет он на улице Чапаева, в доме сорок семь. Такая улица есть в городе Аксакальске, то есть именно там, где мы и предполагали присутствие Призрака.

— Так-так! — одобрительно кивнул генерал. — Давай-ка, однако, вспомним кое-что и о самом Призраке. Он ведь специализировался, кажется, по странам Востока?

— Да, — ответил Осипов, перебирая в уме, все известное ему о Призраке. — Средняя Азия, Ближний и Средний Восток ему хорошо знакомы.

— Значит, он вполне мог бы выдать себя и за специалиста историка-востоковеда? — спросил Саблин, уточняя неожиданно родившуюся смутную мысль.

— Полагаю, что да, — согласился Осипов, сразу же понявший смысл вопроса. — Работая в свое время в «Интеллидженс сервис», Призрак участвовал в различных археологических экспедициях в Иране и Афганистане. Занимался он, конечно, не столько раскопками древностей, сколько военными укреплениями на советско-иранской и советско-афганской границах. Считается он также знатоком многих восточных языков: тюркских и иранских. Русским владеет в совершенстве.

— Похоже, что этому Призраку не дают покоя лавры полковника Лоуренса! — усмехнулся Саблин.

— Не без того, конечно. Когда он на англичан работал, они так и величали его вторым Лоуренсом. А он в одно и то же время работал и на них, и на немецких фашистов, и, видимо, еще на кого-то.

— Легче, значит, сказать, на кого он не работал, чем назвать тех, на кого работал… Известна ли, по крайней мере, его подлинная национальность?

Полковник Осипов пожал плечами:

— Если судить по фамилиям, которые он носил в свое время, то это настоящий космополит. Фамилия Кристоф, под которой он был известен в годы войны, могла бы свидетельствовать о его английском или американском происхождении. Но потом он сменил столько всяких немецких, французских и итальянских фамилий, что и сам, наверно, всех не помнит. Только шпионская кличка «Призрак» удержалась за ним по сей день.

— У нас он был, кажется, в сорок третьем году? — рассеянно спросил Саблин, перебирая в уме своих сотрудников, которым можно было бы поручить единоборство с таким опасным противником.

— Да, во время войны, — подтвердил Осипов, вспоминая, скольких бессонных ночей стоила ему охота за этим Призраком в те годы. — Он тогда работал в абвере, гитлеровской военной разведке. И ему, к сожалению, удалось улизнуть от нас безнаказанно, хотя мы уже нащупали его следы. Он и тогда был почти в тех же местах, что и сейчас. По проторенной дорожке идет. Может быть, и знакомство кое с кем завел там еще в ту пору…

— Все может быть… — задумчиво отозвался Саблин. — Ну а Мухтаров, значит, должен был передать этому Призраку новую рацию и поступить в его распоряжение?

— Да, если только Призрак и Жанбаев одно и то же лицо, — уклончиво ответил Осипов.

Саблин мог бы припомнить ему его самоуверенный тон в начале разговора, но он промолчал об этом, спросил только с легким оттенком иронии:

— Ну а что же все-таки удалось разгадать точно?

— Систему шифров: старого, на котором Жанбаев, видимо, еще ведет пока связь, и нового, который Мухтаров должен был передать ему при встрече. Можно считать установленным также, что Мухтаров понадобился Призраку как опытный радиотехник. Явиться к Призраку Мухтаров, видимо, должен был по тем документам, которые мы нашли у него при обыске. Вот они.

Осипов положил на стол паспорт на имя Мухтарова Таира Александровича, уроженца Алма-Аты, 1920 года рождения, и удостоверение личности, свидетельствующее о том, что он работник Алма-Атинского исторического музея.

Генерал внимательно осмотрел все это и, встав, медленно прошелся по кабинету. Обстановка все еще казалась ему очень сложной и не до конца продуманной.

— Полной уверенности, что мы будем иметь дело именно с Призраком, у нас все-таки нет, — сказал он наконец.

— Абсолютной, конечно, нет, но вероятность значительная, — с обычной осторожностью ответил Осипов. — Суди сам: из показаний недавно уличенного нами международного агента Джадсона Тэйта стало известно, что Призрак заброшен в Среднюю Азию, приблизительно в район Аксакальска. В этом районе мы действительно засекаем нелегальный передатчик и перехватываем зашифрованную радиограмму с сообщением о посылке помощника и рации какому-то тайному агенту. Нападаем и на след подозрительного человека, едущего поездом Москва — Аксакальск. Устанавливаем, что он везет своему шефу рацию и новую систему шифра, то есть именно то, о чем сообщалось в перехваченной шифрограмме. Узнаём также, что следовал он по адресу, который действительно существует в Аксакальске…

— Но позволь! — нетерпеливым движением руки остановил Саблин Осипова. — Разве улица Чапаева существует только в Аксакальске?

— Я специально наводил справки, — спокойно ответил Осипов. — Оказалось, что улица Чапаева из всей Аксакальской области имеется только в самом Аксакальске. Есть и еще одно обстоятельство, о котором я тебе уже говорил: Призрак бывал именно в этих местах во время войны. Полагаю, что Жанбаев и он — одно и то же лицо. Допустить же, что в одном и том же районе одновременно работают два крупных шпиона, просто невероятно.

Доводы Осипова казались генералу убедительными, но он не торопился принять их. Лишь спустя несколько минут генерал пристально посмотрел на Осипова и заметил:

— Допустим, что все это именно так. Кому же предложил бы ты в таком случае перевоплотиться в Мухтарова, с тем чтобы попробовать под его именем добраться до самого Призрака?

— Вопрос не из легких… — задумчиво отозвался Осипов. — Надо подумать. Ведь вполне вероятно, что Жанбаеву могут быть известны кое-какие сведения о Мухтарове — о его внешности, например.

— Что же он может знать о его внешности? — спросил Саблин, беря со стола удостоверение личности Мухтарова. — Вряд ли Призраку могли доставить фотографию Мухтарова. Это можно смело исключить. Остается, значит, только краткая характеристика по радио. Есть у него какие-либо «особые приметы»?

— Тебе же прекрасно известно, что не положено иметь таковых тайным агентам, — ответил полковник и тоже посмотрел на фотографию Мухтарова, приклеенную к удостоверению личности. — Призраку могли сообщить разве только рост Мухтарова, цвет его глаз, волос.

— Ну и кого же ты все-таки наметил бы в его двойники? — снова спросил Саблин.

— Климова можно или капитана Гунибекова, — ответил Осипов, мысленно представляя себе внешний облик каждого из названных им сотрудников.

— Ты исходишь только из внешних данных, — недовольно поморщился генерал, останавливаясь перед полковником. — Знаю я и того и другого. Им не под силу будет справиться с этим противником. Тут нужна значительно большая опытность… А что ты скажешь о майоре Ершове?

— О Ершове? — удивился полковник.

— Ну да, да, о Ершове! — слегка повышая тон, повторил генерал. — Я знаю, что ты с ним не очень-то ладишь, но у меня о нем иное мнение. У Ершова большой опыт еще со времен Отечественной войны. Полковник Астахов о нем всегда хорошо отзывался. У тебя, правда, он немножко подзакис, но в этом ты сам виноват: не там его используешь, где надо.

— Хорошо, — помолчав немного, согласился Осипов, — допустим, что майор Ершов действительно обладает всеми теми качествами, которые необходимы для выполнения этого нелегкого задания. Но внешность?.. Тут хотя бы о приблизительном внешнем сходстве забывать не следует.

— Приблизительное сходство, по-моему, тоже имеется, — стоял на своем Саблин. — Рост почти тот же, и цвет лица такой же — смуглый от загара…

— А выражение лица? — перебил Саблина Осипов. — У него же выразительное лицо актера характерных ролей, или как это там у театральных деятелей называется? Что ты, Илья Ильич! Ершов всем в глаза бросается. Да еще усы к тому же.

— Ну, с усами-то проще всего — их и сбрить можно, — спокойно возразил Саблин. — А об актерах ты к месту вспомнил. Хороший контрразведчик должен быть актером и уметь перевоплощаться. Ершова же считаю я хорошим контрразведчиком. Для пользы дела он сживется и с ролью Мухтарова.

Заметив, что Осипов опять собирается возразить, генерал нахмурился и добавил почти официально:

— Так что, Афанасий Максимович, на это дело мы назначим Ершова. Таково мое решение. И не будем больше возвращаться к этому вопросу… А теперь вот что нужно решить. — Саблин снова присел к столу. — Как быть Ершову при встрече с Призраком? Арестовать его нужно будет лишь в том случае, когда в наших руках окажутся бесспорные доказательства шпионской деятельности этого тайного агента. Пока ведь у нас нет ничего такого, что мы могли бы предъявить ему в качестве обвинения.

— Да, все либо не очень весомо, либо слишком устарело, — ответил Осипов, доставая из стола папку, в которой были собраны материалы о Призраке. — А такую международную знаменитость нужно, конечно, взять с поличным, чтобы и возмездие было по заслугам. Нелегкая будет задача…

— Нелегкая, — согласился Саблин и добавил: — Потому и предлагаю поручить эту задачу майору Ершову. Я верю в этого человека.

Майор Ершов в плохом настроении

Сегодня у майора настроение было скверное, как, впрочем, и все последние дни. Вот уже второй час лежал он на диване, не имея желания ни спать, ни читать. Да и думать как-то не думалось. Мысли были мелкие, случайные, прыгающие, как воробьи за окном, за которыми так внимательно и настороженно наблюдал любимый кот майора — Димка.

Даже телефон раздражал сегодня Ершова — и он выключил его.

Не очень-то нравилась майору работа в отделении полковника Осипова. Не привык он к такой работе. Скучно было изучать чужие донесения, вести переписку, давать указания, согласовывая чуть ли не каждое слово с придирчивым и педантичным полковником. Невольно вспоминалось время, когда он служил с капитаном Астаховым у генерала Погодина. Вот это была настоящая работа, полная опасности и напряжения всех душевных и физических сил!

Пришла на память интересная операция, когда им удалось распутать чертовски тонкую систему шпионажа с помощью телевизионной установки.

Астахов с тех пор сильно пошел в гору. Говорят, теперь полковником где-то. Вспомнились и еще более отдаленные времена, когда Ершова выпустили с курсов младших лейтенантов. Он тогда еще только осваивал командирский язык и с удовольствием принял под свою команду взвод молодых, необученных солдат. Сам занимался с ними строевой подготовкой, не передоверяя этого дела своему помощнику, старому опытному служаке — старшему сержанту из сверхсрочников.

Приятно было выкрикивать громким голосом в морозное утро четкие, резкие слова команды. А как снег хрустел под ногами его солдат, дружно шагавших по проселочным дорогам прифронтового тыла!

Ершов вздохнул и так энергично повернулся со спины на бок, что в диване даже пружины застонали. Кот Димка оторвался на мгновение от увлекательнейшего зрелища за окном и удивленно посмотрел на своего хозяина. Кот был большой, черный, с лоснящейся шерстью. Только усы и манишка были у него светлые, да кончики лап белели, как перчатки у аристократа.

Когда Димке надоели бесплодные наблюдения за воробьями, нагло разгуливавшими по карнизу за окном, он спрыгнул с подоконника, ленивой походкой подошел к дивану и, посмотрев в печальные глаза хозяина, бесцеремонно взобрался к нему на бок.

Ершов обрадовался Димке: можно было хоть с ним немного отвести душу.

— Ну, чего пожаловали, Димич? — вяло спросил он Димку, к которому всегда в минуту меланхолии обращался на «вы».

Димка, хотя и не понимал человеческой речи, прекрасно разбирался в интонациях голоса. По грустному мурлыканью, которым он ответил на вопрос хозяина, было похоже, что он вполне разделяет его мрачные мысли.

— А что, если нам, дружище, подать рапорт о переводе на другую работу или, еще лучше, в другой город?

Казалось, Димка ничего не имел против этого.

— Хватит нам, черт побери, плесневеть здесь!.. Как вы на это смотрите?

Мнение Димки осталось невыясненным, так как хозяин неожиданно сбросил его на пол и, накинув на плечи китель, пошел открывать входную дверь — снаружи кто-то очень решительно нажимал кнопку электрического звонка. Отворив дверь, Ершов растерялся — перед ним стоял генерал Саблин.

— Товарищ генерал! — удивленно воскликнул Ершов, торопливо поправляя китель, сползший с одного плеча.

— Как видите… Но что же вы, дорогой мой, к телефону не подходите? Звоню вам, а вы, видно, спите себе? Или телефон испортился?

— Да, пошаливает что-то, — смущенно проговорил Ершов, пропуская Саблина вперед.

Генерал жил с майором в одном доме — несколькими этажами ниже. Иногда он приглашал Ершова к себе или заходил к нему поговорить о деле или сыграть в шахматы.

— Вы что же, только вдвоем с Димкой дома? — спросил он, входя в комнату и присаживаясь на диван рядом с котом, который кокетливо изогнул спину и приветливо поднял хвост. — Анны Петровны нет?

— К сестре уехала.

— Ну что ж, тогда нам никто тут не помешает поговорить об одном очень важном деле. Садитесь, Андрей Николаевич, и слушайте внимательно…

Накануне отъезда

Дня три ушло у Ершова на тщательную подготовку к выполнению задания генерала Саблина. Он изучал секретные коды Мухтарова и Жанбаева и тренировался быстро ими пользоваться. Провел несколько практических занятий по радиотехнике с инженерами и радиомастерами — специалистами по монтажу и ремонту радиоаппаратуры, досконально изучил рацию Мухтарова.

На четвертые сутки, явившись к генералу Саблину, Ершов доложил ему, что он вполне готов к выполнению задания.

— Не буду вас экзаменовать, Андрей Николаевич, — заметил генерал, с удовольствием разглядывая статную фигуру майора. — Вы человек бывалый. Должен вас предупредить, однако, что противник у вас очень осторожный, а следовательно, опытный. Ходит о нем молва как о неуловимом. Дано и прозвище в соответствии с этим — Призрак. Мы уже сделали запрос по адресу, обнаруженному у Мухтарова, и нам ответили, что в Аксакальске действительно временно прописан кандидат исторических наук Каныш Жанбаев, но что его никому из работников госбезопасности пока не удалось увидеть. Чтобы они там не спугнули этого Призрака, я дал указание: ничего пока против него не предпринимать и не проявлять к нему чрезмерного интереса. Вы приедете — сами во всем разберетесь. Связь с нами будете держать через лейтенанта Малиновкина, которого к вам прикомандируют. Все ясно?

— Все, товарищ генерал.

Еще раз осмотрев Ершова со всех сторон, Саблин остановил свой взгляд на усах майора и спросил, улыбаясь:

— Не жалко ли будет с усами распрощаться?

— А может быть, и не следует с ними расставаться? — серьезно спросил Ершов, привычным движением руки поправляя усы. — Подстригу их только на восточный манер.

Саблин задумался.

— Ну что ж, пожалуй, это неплохо будет, — проговорил он наконец, представляя себе, как будет выглядеть Ершов в какой-нибудь шелковой рубашке, с пестрой тюбетейкой на голове, и весело добавил: — С Алимовым по этому поводу посоветуйтесь. Тюбетейку еще можете надеть, но больше ничего восточного, а то получится слишком маскарадно. Поедете завтра утром, а пока отдыхайте да привыкайте к своей новой фамилии. С завтрашнего дня вы уже будете Мухтаровым.

Ершов возвращался от Саблина в приподнятом настроении и был по-настоящему счастлив. У Кировских ворот можно было бы сесть на трамвай или автобус, но он решил перед поездкой в последний раз пройтись пешком по родному городу: завтра рано утром поезд с Казанского вокзала должен был увезти его далеко на Восток, в Среднюю Азию.

Он шел медленно, разглядывая прохожих, и ему казалось, что люди, встречающиеся по пути, смотрят на него как-то особенно пристально. И он не без гордости думал о том, что, может быть, и жизнь, и безопасность всех этих людей будет зависеть в какой-то мере от того, как он справится с тем большим и трудным заданием, которое ему поручили.

Потом он подумал о девушке, портрет которой стоял у него на столе. Мелькнула на мгновение мысль: «Может быть, зайти попрощаться?» Но он тотчас же отогнал ее. Ни к чему это! Сказать ей, что он едет на смерть или подвиг (она любила такие высокопарные выражения), Андрей не имел права, а все остальное не могло тронуть ее сердца.

Дома майор еще раз осмотрел давно уже приготовленные вещи. Тут было только самое необходимое — в основном все то, что обнаружили в карманах и чемодане Мухтарова. Теперь нужно было подумать, как вел бы себя этот человек в поезде, как встретился бы с Жанбаевым. С ролью Мухтарова надо было сжиться заранее, чтобы не сфальшивить в минуту встречи с врагом.

Вспомнив о прикомандированном к нему лейтенанте Малиновкине, Ершов невольно почувствовал досаду. Зачем ему этот юнец? Мешать только будет. Может, конечно, понадобится его совет по ремонту радиостанции, но он и сам как-нибудь справился бы с этим: придется ведь делать все очень скрытно и осторожно…

Ершов еще не видел Малиновкина. Ему было известно только, что он отличный радист и радиомастер, виртуоз по скоростному приему и передаче радиограмм ключом радиотелеграфа. Следовало познакомиться с Малиновкиным поближе.

С этим намерением майор Ершов подошел к телефону и позвонил начальнику отдела, в котором числился лейтенант.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Это Ершов вас беспокоит, — сказал он в трубку, узнав по голосу начальника отдела связи. — Готов ли Малиновкин к заданию генерала Саблина?.. Готов? Ну, так я бы хотел повидаться с ним. Может быть, вы ему трубку передадите?

Ершов услышал, как подполковник положил трубку на стол и крикнул кому-то, чтобы позвали Малиновкина. Через несколько минут в трубке снова зашумело и послышался молодой, сильный голос:

— Лейтенант Малиновкин у телефона!

— Здравствуйте, товарищ Малиновкин! — приветствовал его майор. — Ершов с вами говорит. Ну, как вы, готовы? Забирайте тогда с собой все, что положено, и ко мне на квартиру. Адрес вам скажут. Мы тут и познакомимся поближе. Ну, до встречи!

Малиновкин приехал к обеду. В руках его был чемодан, через руку переброшен серый пиджак. Воротник светлой рубашки юноши расстегнулся, обнажая загорелую шею. Лицо лейтенанта казалось совсем юным. Улыбался он нежной, застенчивой улыбкой. Ершов только взглянул на него и сразу же решил, что Малиновкин — хороший парень. Собравшись было встретить его холодно и строго, он тотчас же забыл об этом решении, улыбнулся и протянул Малиновкину руку:

— Ну-с, давайте знакомиться, товарищ Малиновкин! Как ваше имя?

— Дмитрий… Дмитрий Иванович, товарищ майор, — смущенно проговорил Малиновкин, не зная, куда поставить свой чемодан.

— А я — Андрей Николаевич. Это запомните, а то, что я еще и майор, забудьте. Имя мое тоже, кстати, только на сегодняшний день — завтра к другому придется привыкать. Чемодан свой оставьте тут, мамаша придет — уберет куда-нибудь… Однако вы с комфортом собираетесь путешествовать, — усмехнулся Ершов, кивнув на чемодан. — Вещичек-то сколько прихватили!

— Так ведь там… — начал было Малиновкин, но Ершов перебил его:

— Ничего, ничего, я вас разгружу, если потребуется. Идемте поговорим о деле.

В комнате майора Малиновкин в первую очередь обратил внимание на книжный шкаф и, когда Ершов предложил ему стул, сел так, чтобы видеть корешки книг за стеклянными дверцами. Пока майор доставал что-то из письменного стола, он уже пробежал глазами названия некоторых томов, находившихся к нему ближе. Тут оказались главным образом произведения на военную тему. Но зато в соседнем шкафу он прочел на корешках названия таких книг, каких никак не ожидал найти в библиотеке контрразведчика. Это открытие вызвало у лейтенанта чувство еще большего уважения к майору, хотя он и без того слышал о нем много интересного.

— Надеюсь, вас уже познакомили с заданием, Дмитрий… — Ершов замялся, вспоминая отчество Малиновкина.

— Называйте меня просто Митей, — все так же смущенно предложил Малиновкин.

— Согласен… — улыбнулся Ершов, внимательно рассматривая атлетическое телосложение Малиновкина. По всему было видно, что юноша незаурядный спортсмен. — Ну, так вот, Митя, знакомы ли вы с нашим заданием?

— Да, в общих чертах, товарищ майор… Простите… Андрей Николаевич.

— Так вот: завтра утром мы выезжаем — я на такси, вы автобусом. Встречаемся в поезде, в купированном вагоне. Там мы «случайно» окажемся соседями и «познакомимся». Я «окажусь» Мухтаровым Таиром Александровичем, работником Алма-Атинского исторического музея, направляющимся в научную командировку в Аксакальск. Вы представитесь мне молодым железнодорожником, едущим на строительство железной дороги. Фамилию и имя вам нет смысла изменять. Вот какую бы только специальность подобрать?

— Телеграфиста или даже радиотелеграфиста. Специальность эта хорошо мне знакома.

— Вот и отлично! — согласился Ершов. — Я позвоню попозже, и вам пришлют соответствующее удостоверение. Ну а теперь идемте обедать, да, кстати, и чемоданом вашим займемся: разгрузим его немного.

— А что же в нем разгружать, Андрей Николаевич? — удивился Малиновкин. — У меня там рация. А из личных вещей только самое необходимое…

Попутчики

Всю дорогу от Москвы до Куйбышева Ершов и Малиновкин играли в шахматы. Они ничем не выделялись среди других пассажиров — людей самых разнообразных профессий и многих национальностей. На майоре была длинная шелковая рубашка, подпоясанная тонким кавказским ремешком со множеством серебряных пластинок, тюбетейка на голове. Лейтенант остался в той же одежде, в которой приехал вчера к Ершову.

Соседями их по купе оказались две пожилые пенсионерки. На вид женщины эти были безобидны, но оказались весьма любознательными и без конца задавали вопросы. Чтобы хоть частично умерить их любопытство, Малиновкин представился им телеграфистом и стал виртуозно демонстрировать свою технику, выстукивая с невероятной скоростью тут же сочиненные тексты. От шума, поднятого этим энтузиастом телеграфного дела, старушки сначала закрывали уши, а потом нашли себе в коридоре более подходящих собеседников.

Воспользовавшись этим обстоятельством, контрразведчики могли разговаривать без помехи. Ершов, правда, считал более благоразумным не говорить о своей работе, но Малиновкин не мог удержаться, чтобы нет-нет, да и не спросить о какой-нибудь детали. Больше же всего интересовал его сам Ершов.

— Завидую я вам, Андрей Николаевич, — шепотом говорил он, косясь на дверь купе. — Ловко вы в Прибалтике фашистских шпионов накрыли! У нас в военном училище на основе вашего опыта даже специальные занятия проводились…

Майору приходилось останавливать восторженного лейтенанта.

— Не время сейчас на эти темы разговаривать, — укоризненно качал он головой. — Что же касается дела с телевизионным шпионажем, то его распутал не я, а Астахов. Вот уж кто действительно талант!

— Больше не буду об этом, Андрей Николаевич, — обещал Малиновкин, умоляющими глазами глядя на Ершова. — Но только ведь и вы помогли Астахову это дело распутать. Разве это не правда? И о вас лично рассказывают, как вы… Ну ладно, всё! Больше об этом ни слова!

В Куйбышеве, к удовольствию Малиновкина, старушки наконец «выгрузились». Они тепло попрощались со своими попутчиками, поблагодарили за компанию и попросили у Ершова-Мухтарова его алма-атинский адрес, чтобы заехать как-нибудь за фруктами, которые он так расхваливал всю дорогу.

Освободившиеся места тут же были заняты молодыми людьми в железнодорожной форме. Один был черноглазый со строгим лицом, другой веселый и рыжеволосый.

— Далеко путь держите, молодые люди? — спросил их Ершов.

— Далеко, аж до самого Перевальска, — ответил веселый парень.

— До Перевальска? — воскликнул Малиновкин. — И нам туда же — попутчики, значит!

— А вы зачем туда, если не секрет? — снова спросил Ершов.

— На работу. Заработки там хорошие на строительстве железной дороги, — усмехаясь, ответил все тот же парень.

Другой сердито посмотрел на него и недовольно махнул рукой:

— Ладно, хватит рвача-то разыгрывать!.. Паровозники мы, — объявил он. — Я — машинист, а это мой помощник. Работали раньше на ветке Куйбышев — Гидрострой. А сейчас на новой стройке уже второй год. Из отпуска возвращаемся.

— Мы вообще всегда там, где труднее, — все тем же насмешливым тоном заметил помощник машиниста. — Это я не от себя: его слова повторяю! — кивнул он на машиниста. — Меня в основном заработок прельщает.

— А вы знаете, молодой человек, как это по-научному называется? — вдруг сердито проговорил Малиновкин, и лицо его стало непривычно суровым. — Цинизмом!

— Да вы что, всерьез разве его слова приняли? — удивился машинист. — Дурака он валяет. Думаете, я его умолял, чтобы он со мной в Среднюю Азию поехал? И не думал даже — сам увязался. А насчет заработка — так мы на Гидрострое и побольше зарабатывали.

Ершов понимал толк в людях и даже по внешнему виду редко ошибался в их духовных качествах. Машинист сразу же ему понравился. Было у него что-то общее с Малиновкиным, хотя внешне они и не походили друг на друга.

— Ну что же, давайте тогда знакомиться будем, — весело проговорил Ершов и протянул машинисту руку: — Мухтаров Таир Александрович, научный работник из Алма-Аты.

— Константин Шатров, — представился машинист и кивнул на помощника, — а это Рябов Федор.

Несколько часов спустя, когда поезд уже подходил к Сайге, попутчики совместно поужинали и распили принесенную Рябовым поллитровку. Беседа пошла живее и откровеннее. Железнодорожники были так увлечены рассказами о своей работе и планах, что ни разу не спросили о намерениях своих попутчиков, чему те были чрезвычайно рады. «Это не старушки пенсионерки, — подумал Малиновкин. — У них самих есть что рассказать…»

Железнодорожники между тем, поговорив некоторое время о своей работе на новой дороге, незаметно перешли на интимные темы. Говорил, впрочем, главным образом Рябов. Шатров попытался несколько раз одернуть товарища, но потом только рукой махнул.

— Ну конечно, — философствовал Федор, — поехали мы в Среднюю Азию из-за главного нашего принципа — только вперед! Это, так сказать, идеологическая основа, но была и еще одна движущая сила — любовь.

Рябов говорил все это серьезным тоном, но Ершову было ясно, что он просто подтрунивает над приятелем.

— Есть тут у нас такая девушка — инженер-путеец Ольга Васильевна Белова, продолжал Рябов. — Красавица! Можете в этом на мой вкус положиться. Сначала она вместе с нами на участке Куйбышев — Гидрострой работала, а потом ее на новое строительство в Среднюю Азию перебросили. Понимаете теперь, из-за чего еще нас на эту новую стройку потянуло?.. — Он усмехнулся и добавил: — «Нас», это я так, к слову, сказал. Потянуло в основном Костю.

— Ерунду несешь! — не в шутку рассердился наконец Шатров. — Есть у нас инженер Белова — это верно. Нравится она мне — этого тоже скрывать не буду. Но все остальное — чепуха!

Ершов с удовольствием слушал своих попутчиков и невольно думал о том, что, собираясь с момента посадки в поезд играть нагловатого, самоуверенного Мухтарова, он не осуществил этого намерения: не захотелось ронять себя в глазах этих честных советских людей.

Жанбаев меняет адрес

В Аксакальске у Шатрова и Рябова была пересадка — до Перевальска им нужно было ехать местным поездом.

— Ну а вы как, товарищ Малиновкин? — спросили они Дмитрия. — Тоже с нами?

— А как же! — горячо воскликнул лейтенант. Железнодорожники попрощались с Ершовым-Мухтаровым и пошли к билетным кассам местных поездов. А Ершов не спеша направился к камере хранения ручного багажа, с тревогой думая о том, как удастся Малиновкину отстать от своих спутников.

В камеру хранения был длинный хвост, Ершов даже обрадовался этому — возможно, Малиновкин успеет вернуться, пока подойдет очередь Ершова. Правда, на всякий случай он условился с Дмитрием встретиться на станции, в зале транзитных пассажиров.

Более четверти часа пришлось простоять Ершову в очереди, прежде чем он смог сдать свой чемодан. А когда вышел наконец из камеры хранения, у дверей его уже ждал Малиновкин.

— Очень все удачно обернулось, — сказал он, вытирая платком потный лоб. — Билетов в кассе на меня не хватило. А у них командировки и железнодорожные проездные документы, так что требовалось только компостер поставить. Достал бы, конечно, и я билет, если бы уж очень нужно было, — усмехнулся Малиновкин. — Ну а в общем-то все получилось вполне естественно. Приятелей наших проводил до вагона, попрощался — и к вам. Вот и всё. Удачно?

— Будем считать, что удачно, — серьезно ответил Ершов.

В душе он был доволен Малиновкиным, но считал, что теперь, когда они прибыли на место, нужно быть с ним построже.

— Ну а теперь к Жанбаеву? — спросил Малиновкин.

— Нет, — все так же серьезно заметил Ершов, внимательно поглядывая по сторонам. — Кстати, мы теперь незнакомы друг с другом. Отправляйтесь-ка в зал для транзитных пассажиров и ждите меня там. Я буду отсутствовать два — три часа, а может быть, больше. Ясно?

— Ясно, Андрей Николаевич.

— Чемодан не сдавайте пока, пусть будет с вами. Когда я вернусь — пройду мимо вас. Встаньте тогда и идите за мной. Все понятно?

— Все.

Кивнув Малиновкину, Ершов вышел на привокзальную площадь и спросил у пожилой женщины, как пройти на улицу Чапаева. Женщина подробно объяснила ему, как это сделать, и он не спеша зашагал в указанном направлении.

Солнце поднялось уже довольно высоко и пекло немилосердно. Низкие здания почти не давали тени, деревья, росшие кое-где, были слишком чахлыми, а тюбетейка на голове Ершова служила плохой защитой от солнечного зноя. Пот струился по лицу майора, но он шел все так же неторопливо, делая вид, что южный климат ему привычен.

Но вот наконец показалась и улица Чапаева. Дома здесь были еще ниже и неказистее, большей частью одноэтажные, с маленькими двориками, внутри которых через распахнутые калитки можно было рассмотреть какие-то хилые, низкорослые посадки.

Дом номер сорок семь ничем не отличался от других, только калитка его оказалась закрытой изнутри на крючок или щеколду. Ершов подергал за ручку, но, заметив железное кольцо сбоку, потянул его на себя. Послышались неприятный скрип ржавого железа и яростный лай собаки.

Чей-то голос прикрикнул на собаку, и майор услышал сначала тяжелые шаги, затем звук отодвигаемой щеколды.

Калитка приоткрылась ровно настолько, чтобы хозяин мог просунуть голову в образовавшееся отверстие. Лицо у него было старое, сморщенное, глаза широко расставленные, узкие.

— Вам кого? — спросил он с сильным восточным акцентом, окидывая Ершова подозрительным взглядом.

— Каныша Жанбаева, — улыбаясь и кланяясь старику, ответил Ершов. — Я Мухтаров.

— Мухтаров? — переспросил старик, удивленно поднимая седые, жидкие брови и морщась с таким видом, будто в рот ему попало что-то очень кислое.

— Ну да, Мухтаров! — торопливо повторил Ершов, с тревогой думая, туда ли он попал. — Таир Александрович Мухтаров из исторического музея в Алма-Ате.

— Ах, Таир Александрович! — вдруг радостно заулыбался старик и широко распахнул калитку. — Заходи, пожалуйста! Извини, что ждать заставил. Вот тут иди, пожалуйста, а то собака штаны порвет… Замолчи, проклятый! — замахнулся он на рвущегося с цепи пса. — Ух, какой злой, шайтан!.. Вот сюда, дорогой Таир Александрович, голову только нагни, пожалуйста, зацепиться можешь.

Старик ввел Ершова в довольно просторную комнату, обставленную хорошей мебелью. Это удивило майора, так как сам старик был одет довольно бедно.

— Садись, пожалуйста. — Он придвинул Ершову стул и протянул ему сморщенную, желтую руку. — Я хозяин квартиры буду — Джандербеков Габдулла.

— А Каныш где же? — настороженно спросил Ершов, внимательно присматриваясь к Джандербекову.

Габдулла показался майору очень хитрым, и он опасался, что старик не доверяет ему.

— Извини, пожалуйста, — нет Каныша, — развел руками Габдулла, и маленькие глаза его совсем растворились в притворной улыбке. — Уехал. Вот письмо просил тебе передать. Научную работу Каныш ведет, материал разный собирает. Много ездить приходится.

Сказав это, старик стал рыться в верхнем ящике комода, не сводя настороженных глаз с майора. Достав наконец запечатанный конверт, он протянул его Ершову все с той же притворной улыбкой.

Ершов вскрыл конверт и прочел адресованное Мухтарову письмо:

«Дорогой Таир Александрович! Простите, что не дождался вас. Пришлось срочно выехать к месту археологических раскопок. Обнаружены новые интересные сведения об истории этих древних мест. Вам, конечно, известно, что город Аксакальск был расположен на караванном пути из Средней Азии в Западную Сибирь. Археологические раскопки в окрестностях дают нам, историкам, много интересного. Особенно то, что относится к концу XVIII века. Если хотите повидать меня до того, как я вернусь в Аксакальск, а это будет не раньше 26—28-го, то приезжайте к Белому озеру. Оно недалеко, всего в тридцати-тридцати пяти километрах от Аксакальска. Разыщите там базу археологов и спросите меня. До скорой встречи, дорогой Таир Александрович!

Ваш Каныш Жанбаев».

Ершов прочитал письмо и обратил внимание, что написано оно на страничке, видимо, вырванной из учебника арифметики. Одна сторона ее была чистая, а на другой напечатано несколько столбцов с арифметическими примерами. Сообразив, что все это неслучайно, Ершов внимательно присмотрелся к цифрам. Вскоре он заметил, что над некоторыми из цифр бумага чуть-чуть надорвана кончиком пера. На свет эти прорванные места были хорошо заметны. Стало ясно, что этими едва заметными прорывами бумаги были помечены цифры шифра.

Для того, однако, чтобы прочесть шифр, нужно было иметь перед собой текст «Пляски мертвецов» Гёте. Он был в записной книжке Ершова, но пользоваться им при Габдулле майор не мог. Пришлось спрятать письмо в карман.

— Извините за беспокойство, — учтиво обратился Ершов к старику. — Жанбаев предлагает мне приехать к нему на Белое озеро. Пожалуй, так я и сделаю.

С этими словами он попрощался с Джандербековым и направился к выходу. Габдулла проводил его до калитки и попросил передать Жанбаеву привет.

Выйдя из дома Джандербекова, Ершов некоторое время шел к станции, но затем, убедившись, что за ним никто не следит, направился к центру города. Отыскав областное управление госбезопасности, он зашел к подполковнику Ибрагимову, который был уже уведомлен о его миссии генералом Саблиным.

— Чем могу быть полезен, товарищ майор? — осведомился Ибрагимов, крепко пожав руку Ершову.

— Что вам известно о Жанбаеве, поселившемся у Джандербекова? — спросил Ершов, пристально всматриваясь в добродушное лицо Ибрагимова.

Внешность подполковника никак не соответствовала отзывам о нем, как об очень энергичном и волевом начальнике.

— Известно нам пока только то, что Жанбаев проживает по временной прописке и числится членом археологической экспедиции Казахской Академии наук, — ответил Ибрагимов на вопрос Ершова. — Мы интересовались списками этой экспедиции. В них имеется и фамилия Жанбаева. Хотели навести о нем более подробные справки, но получили указание из Москвы — пока оставить его в покое.

— Дайте мне, пожалуйста, бумаги и разрешите расшифровать тут у вас одну записку, — попросил Ершов, доставая письмо Жанбаева.

Усевшись за стол Ибрагимова, он довольно быстро расшифровал тайнопись Жанбаева и получил следующий текст:

«Место явки меняется. Новый адрес: Перевальск, Октябрьская, пятьдесят три. Спросите Аскара Джандербекова — это сын Габдуллы!»

Ершов дал прочесть Ибрагимову полученный текст и поинтересовался, какое расстояние от Перевальска до Белого озера.

— Такое же почти, как из Аксакальска. Там даже есть какая-то база этой археологической экспедиции.

— Придется туда поехать, — решил Ершов. — А вы установите тут наблюдение за домом Джандербекова. Габдулла производит впечатление человека очень осторожного — не спугните его.

Простившись с Ибрагимовым, Ершов поспешил на станцию. В зале для отдыха транзитных пассажиров с нетерпением ожидал его Малиновкин. Он сидел на своем чемодане и, делая вид, что сосредоточенно читает газету внимательно наблюдал за всеми входившими в помещение.

Заметив майора Ершова, он зевнул и не спеша стал складывать газету. Потом поднялся и с равнодушным видом медленно направился к выходу. Майор Ершов задержался немного в дверях и, когда Малиновкин поравнялся с ним, шепнул ему чуть слышно:

— Возьмите два билета до Перевальска на вечерний поезд. Буду ждать вас в вокзальном ресторане.

Первое задание Жанбаева

На станцию Перевальскую Ершов с Малиновкиным прибыли ранним утром. И станция, и примыкающий к ней небольшой районный центр — Перевальск показались им какими-то уж очень запыленными, невзрачными. Зелени тут было немного, к тому же она покрылась таким толстым слоем пыли, что казалась неживой.

— Прямо можно сказать — не Сочи!.. — со вздохом произнес Малиновкин, оглядываясь по сторонам. — Мне на вокзале вас ждать?

— Нет, — ответил Ершов, отыскивая глазами табличку с надписью «Камера хранения». — Вокзал тут маленький, народу немного, все на виду. Сходите в управление строительства, наведите справку о работе по вашей специальности телеграфиста. А потом возвращайтесь сюда. Полагаю, что часа через полтора-два нам удастся встретиться возле камеры хранения.

— Слушаюсь.

Так как Перевальск был невелик, Ершов решил не расспрашивать никого, а самому найти нужный адрес. Для этого пришлось пересечь весь город и изрядно поплутать. Наконец Октябрьская улица была найдена. В отличие от других на ней росли низкорослые тополя и хилые березы. Во дворах многих домов виднелись огороды и заросли эбелека — полукустарника с жесткими, заостренными листьями. Дом номер пятьдесят три оказался почти последним. Чем-то он напомнил домик Габдуллы Джандербекова в Аксакальске. Только калитка не была закрыта на запор, а во дворе не оказалось собаки. Дверь дома тоже была открытой. Ершов уже перешагнул через порог, когда навстречу ему показался средних лет коренастый мужчина с раскосыми глазами.

— Вы, наверно, Аскар Джандербеков будете? — спросил его Ершов, заметив некоторое внешнее сходство хозяина с Габдуллой Джандербековым.

— Он самый, — густым басом отозвался мужчина, пристально всматриваясь в Ершова прищуренными глазами. — А вы ко мне лично?

— Я к товарищу Жанбаеву, — ответил майор, пытаясь представить себе, в каких отношениях с Призраком может быть этот человек. — Командирован к нему из Алма-Аты… Мухтаров — моя фамилия.

— А, товарищ Мухтаров! — сразу оживился Аскар Джандербеков и приветливо протянул Ершову руку. — Ждет вас Каныш Нуртасович… Заходите, пожалуйста! Он просил меня принять вас как родного.

Ершов вошел в просторную комнату, оклеенную газетами «Гудок» и какими-то техническими журналами, видимо, тоже железнодорожными. Судя по этим газетам и по тому, что на хозяине дома был железнодорожный китель, майор решил, что либо сам Аскар железнодорожник, либо кто-то из его семьи работает на транспорте.

— Вот оклеиваться собрался, — смущенно кивнул Аскар на стены, — да все времени нет. Загрунтовал, можно сказать, а до обоев руки никак не доходят. Я на железной дороге работаю начальником кондукторского резерва.

По-русски Аскар говорил довольно чисто, с почти неуловимым акцентом. Настороженность, прозвучавшая в первом его вопросе, сменилась теперь радушием. Пропустив гостя вперед, он любезно пригласил его во вторую комнату, тоже оклеенную газетами. В ней, у одной из стен, стоял диван, а у окна — небольшой письменный стол с разложенными на нем книгами по истории и археологии.

— Располагайтесь тут, — приветливо сказал Аскар, подавая стул Ершову. — Это комната Жанбаева. Он просил поместить вас с ним вместе. Я тут вам второй диван поставлю. Да! — вдруг спохватившись, воскликнул хозяин и ударил себя рукой по лбу. — Велел еще извиниться Каныш Нуртасович: дня два-три он будет в отлучке. Какие-то новые исторические материалы обнаружились.

Будто теперь только заметив, что в руках Ершова ничего нет, Аскар спросил:

— А вещи вы на вокзале, верно, оставили?

— Не хотелось, знаете ли, тащиться с ними по незнакомому городу, — ответил Ершов, перебирая книги на столе Жанбаева. — Да и не был уверен, что дома кого-нибудь застану.

— Ну, теперь вам дорога знакома, перебирайтесь окончательно и, как говорится, располагайтесь, как дома. Я вам ключ оставлю, а мне на работу пора.

— Да вы хоть бы документы проверили, — смущенно улыбнулся Ершов. — Неизвестно ведь, кого в дом-то пустили. Может быть, жулика какого-нибудь.

— Ну что вы! — махнул рукой Аскар. — Я порядочного человека всегда от жулика отличу. Да и красть у меня нечего.

Ершов хотел было пойти на вокзал вместе с Аскаром, но тот поспешно возразил:

— А чего вам спешить! Успеете. Отдохните, помойтесь: умывальник во дворе. Ключ на столе будет. Если перекусить что-нибудь захотите, так тоже, пожалуйста. На кухне кое-что найдется.

Выходя из комнаты Жанбаева, Аскар прикрыл за собой дверь, выходившую в полутемную прихожую. А минут через пять, видимо, уже окончательно собравшись уходить из дому, постучался к Ершову и, слегка приоткрыв дверь, просунул в нее голову:

— Чуть было не забыл еще об одном предупредить вас: нагаши тут со мной живет — родственник, значит, со стороны матери. Темирбеком его зовут. Тоже на железной дороге работает кондуктором. У меня под начальством. Человек он тихий, мешать вам не будет. Да его и дома не бывает — все в поездках. А когда и дома, так отсыпается после поездок. Комната его по соседству с вашей, но с отдельным ходом. Сегодня он в поездке с утра. Завтра только вернется. Ну, я пошел. Счастливо оставаться.

«Этого родственничка только еще не хватало! — невольно подумал Ершов. Странно, что Жанбаев решил остановиться в такой квартире. Хотя, может быть, все эти люди на него работают? Нужно будет присмотреться к ним хорошенько…»

Оставшись один, Ершов тщательно осмотрел весь дом и на стене комнаты, в которой поместил его Аскар, невольно обратил внимание на таблицу, перечеркнутую карандашом. Это был график движения поездов, который не представлял бы собой ничего особенного, если бы некоторые цифры его не оказались подчеркнутыми.

Ершову сразу же стало ясно, что это был шифр. Еще раз тщательно осмотрев весь дом и не заметив ничего подозрительного, майор закрыл входную дверь на крючок и, достав из кармана записную книжку, занялся расшифровкой.

Получилось следующее:

«Меня не будет дома дня два-три. Устраивайтесь тут и живите. Хозяин — человек надежный. Двоюродный брат его, Темирбек, тоже нам пригодится. Никаких секретов, однако, им не доверяйте. Задание вам следующее: в сарае стоит мотоцикл — нужно вмонтировать в его корпус мою рацию. Рация в погребе. Достаньте ее оттуда, как только Аскар уйдет на работу. Прощупайте левую стенку. У самого пола отдерите доску. Рация за обшивкой».

Ершов спрятал записную книжку в карман и вышел в сарай. Там, прикрытый какой-то мешковиной, действительно стоял мотоцикл с коляской. Майор тщательно осмотрел его. По внешнему виду он ничем не отличался от обычных мотоциклов дорожного типа. Но, ощупав коляску, Ершов обратил внимание, что под кожухом ее имелись полые места, видимо, специально для рации.

Прежде чем спуститься в погреб, Ершов подошел к калитке, выходившей на улицу, и тщательно закрыл ее на щеколду. Затем разыскал ключи на кухне и одним из них открыл замок на двери погреба. Погреб оказался очень глубоким. В нем было прохладно, остро пахло овечьим сыром и овощами. Свет через дверное отверстие проникал сюда слабо, и Ершову пришлось подождать немного, прежде чем глаза привыкли к полумраку.

Стены погреба имели деревянную обшивку, доски которой были довольно плотно пригнаны одна к другой. Ершов ощупал ладонью низ левой стены, но не сразу обнаружил нужную ему доску.

Наконец он догадался продеть в еле заметные щели обшивки лезвие перочинного ножа. Одна из досок отделилась от стены, образовав темное, глубокое отверстие. Майор просунул в него руку и обнаружил металлический ящик. Вынув его, он убедился, что это рация.

Марка рации была «Эн-Би». Ершов тщательно осмотрел ее. Однако запрятать рацию под кожух мотоцикла так, чтобы это было незаметно при беглом осмотре машины, оказалось делом нелегким. Тут требовалась помощь или хотя бы совет Малиновкина.

Сняв размер рации в собранном и разобранном виде, Ершов так же тщательно записал размеры мотоцикла. С этими данными он вышел из дома, закрыв двери его на замок.

С Малиновкиным они встретились возле камеры хранения ручного багажа. Кроме них, никого поблизости не было.

Убедившись, что Малиновкин заметил его, Ершов пошел в помещение камеры за чемоданом. Лейтенант, обождав немного, направился за ним следом. У окна выдачи они обменялись быстрыми взглядами, и, когда кладовщик ушел за вещами Ершова, майор передал Малиновкину записку, в которой коротко сообщил о положении дела и просил подумать о возможности размещения рации в кожухе мотоцикла. Поручил он также лейтенанту устроиться на квартире где-нибудь неподалеку от Октябрьской улицы и поинтересоваться кондуктором Темирбеком. Очередное свидание майор назначил на завтра, в полдень, в городской столовой.

Неожиданная находка

На следующий день, как было условлено, Ершов направился в городскую столовую, которую приметил еще вчера днем. Войдя в нее, он тотчас же увидел Малиновкина, устроившегося за угловым столиком. Позиция эта была очень выгодной: позволяла наблюдать за всем помещением.

В столовой было многолюдно, и почти все столики оказались занятыми. Ершов прошелся раза два по залу, будто приглядываясь, где получше устроиться. Официант невольно помог ему в этом.

— Вон свободное место, гражданин, — кивнул он в сторону Малиновкина. — Как раз мой столик, так что мигом обслужу.

— Вот спасибо!.. — поблагодарил Ершов официанта и направился к Малиновкину. — Свободно? — спросил он лейтенанта, берясь за спинку стула.

— Да, пожалуйста, прошу вас! — радушно отозвался Малиновкин. — Вдвоем веселее будет. Вот меню, пожалуйста. Выбор небогатый, так что раздумывать не над чем. Но должен заметить: кормят здесь сытно — вчера тут обедал и ужинал.

Так, болтая о пустяках, они постепенно перешли к главному.

— Устроились? — спросил Ершов.

— Устроился, — ответил Малиновкин. — Но не на соседней улице, а на вашей и даже, более того, буквально против вашего дома.

Заметив, что майор слегка нахмурился, лейтенант сделал успокаивающий жест рукой:

— Вы не ругайтесь только! Все хорошо будет. Хозяйка моя — одинокая женщина, тихая, глуховатая, ей до меня никакого дела нет. Из той комнаты, в которой она меня поселила, видел я вас вчера вечером через окно. Это очень удобно, по-моему. Всегда можно подать сигнал друг другу, а то и перемолвиться с помощью условных знаков. В доме моем только одно-единственное окно выходит в вашу сторону. А то, что я поселился здесь, подозрений не вызовет. В связи со строительством железной дороги и разных подсобных предприятий в Перевальск столько народу понаехало, что нет дома, где бы квартирантов не держали.

Ершов немного подумал, взвешивая сказанное лейтенантом, и решил, что в самом деле, может быть, не так уж плохо, что Малиновкин поселился неподалеку от него.

— Ну а как насчет Темирбека? — спросил он лейтенанта, наблюдая за каким-то парнем, дважды прошедшим мимо их стола.

— Осторожно навел о нем справки у сторожа кондукторского резерва, — ответил Малиновкин, не глядя на майора и делая вид, что рассматривает картину на стене. — Говорит, что Темирбек тут уже почти три месяца. Сначала где-то на станции работал, а теперь кондуктором ездит. Подтвердил также, что он Аскару Джандербекову двоюродным братом доводится. Сейчас этот Темирбек действительно находится в поездке… А теперь относительно рации Жанбаева. С нею, по-моему, тоже все хорошо обойдется. Систему ее я знаю: «Эн-Би» — это «Night-bird», то есть «Ночная птица». Разбирается она не на две части, как вы считаете, а на четыре. Я передам вам сейчас схему, по ней вы сможете аккуратнейшим образом разместить все внутри мотоцикла. Пользоваться рацией при этом можно будет, не вытаскивая ее из мотоцикла. Я положу схему в папку с меню, а вы возьмите-ка его да поинтересуйтесь еще раз ценами обедов или кондитерских изделий.

«Отличный у меня помощник!» — тепло подумал Ершов.

— А как обстоит дело с вашей рацией, Митя? — спросил он лейтенанта, пряча в карман переданную Малиновкиным схему.

— Все в порядке, Андрей Николаевич: в полной боевой готовности!

— А не опасно будет вам работать? Никто не обратит внимания?

— Можете не беспокоиться — все продумано и предусмотрено!

Ершов имел уже возможность убедиться в ловкости Малиновкина и не стал его ни о чем больше спрашивать.

— Ну, тогда свяжитесь сегодня с нашими, — приказал он лейтенанту, представив себе, с каким нетерпением ждет донесения генерал Саблин. — Передайте коротко, как обстоит дело, и сообщите еще вот о чем: находку я сегодня сделал в погребе — за его обшивкой нашел счетчик Гейгера. Знаете, что это такое?

— Дозиметрический прибор?

— Да, прибор для регистрации радиоактивных частиц, — подтвердил Ершов.

— Зачем же он ему понадобился? — недоуменно спросил Малиновкин.

В это время из кухни показался официант с подносом, на котором стояли тарелки с аппетитно пахнущим супом.

Разговор пришлось перевести на другую тему. Но как только официант удалился, Ершов сказал задумчиво:

— А ведь счетчик этот поможет нам, пожалуй, самые сокровенные планы Призрака разгадать…

По тону Ершова видно было, что находка счетчика Гейгера очень его заинтересовала. Малиновкина это удивило.

— Непонятно что-то… — покачал он головой. Но майор, как видно, не собирался давать ему объяснений. Он решительно отодвинул пустую тарелку из-под супа и проговорил коротко:

— Ну ладно, не будем раньше времени забегать вперед. Поживем — увидим. А Саблину вы непременно сообщите об этой находке.

Когда обед был окончен, Ершов, прежде чем отпустить Малиновкина, еще раз предупредил его:

— Противник у нас чертовски осторожен. Не исключено, что он следит за нами или, может быть, только за мной пока, так что конспирация должна быть постоянной. Ну а теперь… желаю удачного радиосеанса. Не забудьте подумать и о системе нашей личной связи: раз окна квартир расположены так удачно — этим необходимо воспользоваться. Выходите из столовой первым. Я посижу тут еще немного.

Майор Ершов вышел на улицу минут через пятнадцать после Малиновкина. Побродил некоторое время по городу, зашел в городскую библиотеку, а затем на почту. Был уже вечер, когда он вернулся на квартиру Джандербекова.

Дверь ему открыл Аскар.

— А у меня чай скоро будет готов, — весело сказал он. — Заходите, вместе поужинаем.

Ершов поблагодарил его и прошел в комнату Жанбаева.

Усевшись за стол и раздумывая, как ему быть — идти к Аскару или нет, майор вскоре услышал, как за дверью кто-то обменялся приветствиями с хозяином дома:

— Ассалам алейкум!

— Огалайкум ассалям!

А потом, когда пришлось все-таки пойти в гости к Аскару, у дверей комнаты Темирбека Ершов услышал монотонный голос:

— Агузо беллахи менаш-шайтан ерражим…

— Это братец мой молитву читает, — усмехнулся Аскар, провожавший майора к себе в комнату, — старорежимный он человек. Знаете, что такое «Агузо беллахи…» и так далее? «Умоляю бога, чтобы он охранил меня от искушения шайтана». Вот что это значит. Смешно, правда?

— Почему же смешно? — серьезно спросил Ершов. — Если человек верующий, ничего в этом смешного нет.

— Да я не о смысле молитвы, — рассмеялся Аскар, и узкие глаза его почти совершенно закрылись при этом. — До каких пор верить в бога можно?

— Ну, это в какой-то мере на вашей совести, — улыбнулся и Ершов. — Вы человек культурный — перевоспитайте его.

— Кого другого, а его не перевоспитаешь! — убежденно сказал Аскар, открывая перед Ершовым дверь в свою комнату. — Хотел его с вами познакомить, тоже к себе приглашал. Так не пошел ни за что. Вечер сегодня какой-то такой, что религиозному человеку есть ничего нельзя. А сидеть за столом и не кушать ничего — соблазн очень большой. Вот и читает специальную молитву по этому поводу.

У генерала Саблина

Весь день не давало покоя Саблину последнее донесение Ершова. Зачем понадобился Жанбаеву счетчик Гейгера? Что собирается он разведывать с его помощью?

Чем больше думал Саблин об этом счетчике, тем очевиднее становилось, что это неслучайная находка.

«А что, если Жанбаева интересуют наши работы в области атомной энергии?» — невольно возникла тревожная мысль.

Саблин хорошо знал о том большом интересе, который международная разведка проявляла к тайнам производства атомного оружия. Ему было известно, что «атомным шпионажем» занимаются теперь не только американские секретные службы, но и английская «Интеллидженс сервис», и даже ватиканская «Чентре информационе про део».

Весьма возможно, что и Жанбаев выполняет здесь подобное задание одной из иностранных разведок. Работа в археологической экспедиции позволяет ему разъезжать по всей Аксакальской области и с помощью счетчика Гейгера определять даже самую незначительную степень радиоактивности и по мере возрастания ее устанавливать районы испытания атомного оружия. Ни одна атомная бомба не может ведь взорваться, не оставив в атмосфере радиоактивных следов. Нет, следовательно, ничего удивительного, что Жанбаев разведует районы испытания наших атомных бомб.

Какие же, однако?

Жанбаев обосновался в районе Перевальска, где, как Саблину было известно, никаких испытаний атомных бомб не велось.

Почему же тогда опытный международный шпион выбрал именно это место?

А, может быть, Жанбаева интересует использование атомной энергии в мирных целях? СССР никогда ведь не скрывал этих мирных целей использования атомной энергии. Всему миру известно, что Советский Союз поставил атомную энергию на выполнение великих задач мирного строительства. Мы взрываем с ее помощью горы, меняем течения рек, прокладываем новые линии жизни там, где редко ступала нога человека…

Задумчиво прошелся генерал по своему кабинету, отстегнув крючки воротника — жара в Москве в те дни стояла нестерпимая. «А каково там, в Средней. Азии, нашему Ершову?» — невольно подумал он, останавливаясь у открытого окна, из которого несло жаром раскаленного солнцем асфальта.

Генерал стоял некоторое время, всматриваясь в поток автомобилей, катившихся по широкой площади. Возникло на мгновение томительное желание вызвать машину, сесть в нее и уехать куда-нибудь за город, поближе к природе, полежать на траве у реки, побродить по лесу… И опять мысли вернулись к донесению Ершова, к заботе о делах, требующих срочного решения.

Генерал снова прошелся несколько раз по кабинету и уселся за письменный стол. На столе, в зеленой папке, лежали вырезки из заграничных газет, подобранные для Саблина полковником Осиповым. На некоторых из них были пометки полковника. Он предлагал, например, обратить внимание на шумиху, поднятую иностранной печатью в связи с катастрофой, постигшей океанский пароход «Нептун», будто бы оборудованный атомным двигателем.

Саблин снял телефонную трубку и вызвал к себе Осипова.

— Какая связь всего этого с донесением Ершова? — спросил он полковника, кивнув на папку с вырезками из газет. — Не для расширения же моего кругозора предложил ты познакомиться со всем этим материалом?

— А связь, может быть, и существует, — осторожно ответил Осипов, аккуратно завязывая тесемочки на папке.

Генерал удивленно развел руками и усмехнулся:

— Может быть, но может и не быть. Это, знаешь ли, не ответ.

— А что, если на этом злополучном «Нептуне» действительно был двигатель, работавший на атомной энергии? — прищурясь, спросил Осипов. — И взорвался он от того, что они чего-то там не учли. А у нас, как ты знаешь, кое-что работает уже на этой самой атомной энергии и не взрывается… Ясна тебе моя мысль?

— Так ты думаешь, что Призрака они к нам прислали за приобретением, или, вернее сказать, присвоением, нашего опыта безаварийной работы атомных двигателей?

— А почему бы и нет? Призрак этот похищал ведь уже немаловажные секреты для своих хозяев.

Генерал Саблин задумался. Может быть, все это и так… Но не слишком ли самонадеян враг, рассчитывающий, что знаменитому агенту, действительно похищавшему различные государственные и военные секреты в некоторых странах, удастся раздобыть кое-что и у нас?

— Ладно, допустим, что ты прав, — произнес он вслух, поднимаясь из-за стола. — Допустим даже, что все это представляется им чрезвычайно легким делом. Непонятно только, почему же тогда Призрак этот околачивается в районе, в котором, как мне известно, не только не испытывают никаких атомных бомб, но и не применяют атомной энергии для мирных целей?..

Помолчав немного, он добавил:

— Нужно, однако, навести более точные справки. Кто сейчас в районе Аксакальска ведет наиболее крупное строительство?

— Министерство путей сообщения.

— Вот мы и обратимся в это министерство.

На археологической базе

Еще вчера в столовой майор Ершов условился с Малиновкиным, что в случаях, не требующих срочности, они будут связываться письмами до востребования. Вспомнив теперь об этом, лейтенант с утра направился на почту и спустя несколько минут получил письмо со знакомым почерком на конверте.

Ершов написал это письмо еще вчера вечером, уже после того, как расстался с Малиновкиным в столовой. Ему неожиданно пришла мысль проверить на Перевальской археологической базе, известно ли там что-нибудь о Жанбаеве. Об этом-то Ершов и просил Малиновкина.

Тут же, на почте, под благовидным предлогом, лейтенант осведомился, где находится база археологов, и тотчас же направился туда.

База помещалась на окраине города, в маленьком домике, окруженном высоким забором. Кроме этого домика за забором оказались два больших сарая, в которых, как потом узнал Малиновкин, хранились инструменты и кое-какое имущество археологов.

Заведующий базой — щупленький старичок в пенсне — объяснил Малиновкину:

— У нас, молодой человек, археологи главным образом землеройный инструмент получают. Они ведь, как кроты, в земле роются. Иногда, правда, и продовольствие к нам для них завозят. Кстати, этому самому Жанбаеву, о котором вы справляетесь, велено выдавать продукты сухим пайком. Он у них в отдельности где-то ковыряется. Так сказать, крот-одиночка.

— А вы, дедушка, видели его когда-нибудь?

— Нет, не видел, — равнодушно ответил старичок, поправляя свое старомодное пенсне с черным шелковым шнурком. — И не очень расстраиваюсь от этого. Я, молодой человек, немало знаменитых людей повидал на своем веку и даже личное знакомство имел с двумя академиками: с Александром Евгеньевичем Ферсманом и Владимиром Афанасьевичем Обручевым. Я в знакомствах, знаете ли, разборчив. Этот ваш Жанбаев был тут как-то без меня, получил продукты да мотоцикл свой бензином заправил… А вы-то кем будете? Тоже небось какой-нибудь геолог-археолог? Или историк?

— Я, дедушка, простой рабочий-землекоп, — скромно ответил Малиновкин. — Хотел к кому-нибудь из археологов наняться. Мне порекомендовали обратиться к Жанбаеву.

— Да-а… — разочарованно произнес старичок и сразу же перешел на «ты»: — Ничем тебе не могу помочь в этом, друг любезный. Одно только могу сказать: стыдно, молодой человек, в твоем-то возрасте никакой иной квалификации не иметь!

Старичок снова поправил пенсне, внимательно посмотрел на Малиновкина и, укоризненно покачав головой, повернулся к нему спиной.

— Заболтался я тут с тобою, однако… — проворчал он, направляясь к домику, в котором у него было нечто вроде конторы.

В тот же день Малиновкин встретился с Ершовым в городской читальне и незаметно сунул ему записку с отчетом о своем посещении археологической базы.

Следующий день прошел у лейтенанта скучно, без встреч с Ершовым и даже без писем от него. От нечего делать Малиновкин бесцельно бродил по городу, раза два заходил на железнодорожную станцию: первый раз просто так, чтобы убить время, а во второй раз: понаблюдать за родственником Аскара Джандербекова — Темирбеком. Наблюдения, однако, почти ничего ему не дали. Малиновкин пришел на станцию как раз перед отправлением хозяйственного поезда на стройучасток.

— Послушайте-ка, — обратился лейтенант к какому-то железнодорожнику. — Не видели ли вы кондуктора Темирбека?

— Да вот он, — кивнул железнодорожник на сутуловатого человека с флажками в кожаных футлярах, висевшими у него на поясе.

Пока Малиновкин раздумывал, подойти ли ему поближе к Темирбеку, кондуктор уже взобрался на тормозную площадку хвостового вагона и стал укреплять сигнальный фонарь на крючке кронштейна. А спустя еще несколько минут поезд медленно тронулся в сторону строительства нового участка железной дороги.

Хотя Малиновкин видел Темирбека издали, внешний вид его лейтенанту не понравился. Было что-то в фигуре кондуктора угрюмое, неприветливое.

«Похож на восточного фанатика…» — невольно подумал Малиновкин.

Беспокойная ночь

Прошел еще один день, а вестей от Ершова все не было. Это начало серьезно беспокоить лейтенанта. Он решил просидеть весь вечер дома и понаблюдать за окном комнаты майора — может быть, Ершов подаст какой-нибудь сигнал. Вчера лейтенант написал ему письмо до востребования и предложил в случае необходимости бросить ночью ответную записку в окно его комнаты, которое он специально для этого будет держать открытым.

Давно уже стемнело, но лейтенант, не зажигая света, терпеливо сидел за столом и внимательно смотрел в окно. На улице было несколько светлее, чем в комнате, и просвет окна казался серым прямоугольником на почти черном фоне комнатной стены. Изредка мелькали в этом прямоугольнике темные фигуры прохожих, но Малиновкин не обращал на них внимания. Глаза его не отрываясь следили за домом напротив, через улицу. Вернее, даже не за домом, а всего лишь за одним окном. Он видел часть комнаты, обклеенной газетами, стол почти у самого окна и склонившегося над какой-то книгой майора Ершова. Он читал, очевидно, с большим вниманием, не отрывая глаз от книги, и торопливо перелистывал страницы.

Захлопнув наконец книгу, майор прошелся по комнате и потушил свет. Малиновкин, внимательно следивший за ним, тотчас же, как только потух свет, поднялся из-за стола и подошел к окну. Майор, видимо, получил его письмо и собирался теперь сообщить ему что-то.

Облокотившись на подоконник, Малиновкин снова стал пристально всматриваться в соседний дом, теперь уже сосредоточив внимание на калитке. Вскоре она со скрипом открылась, и из нее вышел высокий человек в тюбетейке. Малиновкин тотчас же узнал в нем майора Ершова.

Постояв немного возле калитки, майор медленно стал прохаживаться возле дома Джандербекова сначала по одной стороне улицы, затем по другой. Когда он прошел второй раз мимо открытого окна Малиновкина, лейтенант услышал, как что-то очень легкое упало на пол его комнаты, почти возле самых ног.

Торопливо нагнувшись, Малиновкин пошарил по полу руками и нащупал вскоре свернутую в несколько раз бумажку.

Спрятав ее в карман, лейтенант вышел в соседнюю комнату, окно которой выходило во двор, и зажег свет. Старая хозяйка квартиры уже спала: за дверью ее комнаты слышалось похрапывание.

Задернув занавеску на окне, Малиновкин поспешно развернул записку и прочел:

«Мой хозяин передал мне недавно письмо от Жанбаева. В тексте были цифры, расшифровав которые, я прочел распоряжение: сегодня в двенадцать ночи выехать на мотоцикле к Черной реке по дороге, ведущей на Адыры. Приказано также обратить в пути внимание на мигание красного фонаря, который будет подавать сигналы в следующем порядке: две короткие вспышки и одна длинная. Я должен буду ответить на это миганием прожектора мотоцикла в обратном порядке — двумя длинными вспышками и одной короткой. После этого мне предписывается заехать в ближайший кустарник и оставить там мотоцикл с вмонтированной в него рацией и новым кодом. Видимо, Жанбаев все еще не очень доверяет мне и не решается встретиться со мной. Я выеду ровно в двенадцать. Вы оставайтесь в своей квартире и внимательно следите за домом Аскара. Ничего до моего возвращения не предпринимайте. На всякий случай включите после двенадцати рацию — может быть, мне придется связаться с вами на какой-нибудь из трех волн, длина которых вам известна».

Малиновкин перечитал записку дважды и задумался. Почему Жанбаев ведет себя так таинственно? Почему не показывается Ершову? Неужели все еще не доверяет ему?

Видно, действительно Жанбаев этот чертовски осторожен! Недаром дана ему шпионская кличка «Призрак».

А майору не следовало бы ехать на это свидание одному. Нужно было бы взять и его, Малиновкина, с собой или послать следом по этой же дороге на велосипеде. У хозяйки висит в коридоре чей-то велосипед — можно было бы им воспользоваться.

Но приказ есть приказ. Малиновкин уничтожил записку, потушил свет и вернулся в свою комнату. На улице Ершова теперь не было видно. Очевидно, он зашел в дом Джандербекова. Взглянув на светящийся циферблат часов, Малиновкин снова устроился у окна. Была половина двенадцатого. Через полчаса Ершову следовало выехать из дома на мотоцикле.

Малиновкин еще очень мало работал в госбезопасности, но он начитался и наслушался всяческих рассказов о контрразведчиках, и ему все казалось преувеличенно сложным, полным романтики и таинственности. И конечно же он мечтал об опасных операциях. Почти полгода ему пришлось провести на довольно будничной работе в одном из отделов, подчиненных Саблину. Пока все там было более или менее ново для него, он не тяготился этой работой, но как только ему показалось, что он «все постиг», юноша стал томиться по «настоящему делу». Он и теперь еще не понимал, что именно эти будничные дела и гарантировали успех героических эпизодов, ибо были подготовкой к решительной схватке с врагом, кропотливой разведкой его позиций.

Получив задание сопровождать майора Ершова в опасном предприятии, Малиновкин обрадовался необычайно. Однако теперь, когда представилась реальная возможность если не активных действий, то, во всяком случае, встречи с настоящим врагом с глазу на глаз, его опять отстранили от этого опасного дела.

Тяжело вздохнув, Малиновкин закрыл окно и сел на подоконник. Ершову уже пора было выходить на улицу. Надо было не прозевать этот момент.

Но вот минутная стрелка перевалила через двенадцать. Вот уже пять… семь… десять минут первого. Что же медлит Андрей Николаевич, заснул он, что ли?

Малиновкин начал нервничать. Появилось желание подойти незаметно к окну комнаты Ершова и постучать или бросить в него горсть песка. Но нет, не мог опытный контрразведчик майор Ершов, прошедший школу у знаменитого Астахова, заснуть в столь напряженный момент!

«А что, если Ершову кто-нибудь помешал выехать вовремя? — мелькнула новая мысль. — Нет, скорее всего, он ушел из дома огородами, чтобы не привлекать ничьего внимания…»

Было уже четверть первого, когда Малиновкин достал из чемодана рацию. Включил ее на прием, надел наушники и стал осторожно настраиваться то на одну, то на другую волну коротковолнового диапазона. Тоненький писк морзянки, обрывки музыки, чей-то басистый, раскатистый смех, молящий голос женщины, сухой треск грозовых разрядов и снова морзянка попеременно слышались в его наушниках.

Малиновкину нравилась эта «эфирная смесь», как он называл ее. Она казалась ему горячим, напряженным дыханием планеты. Из иностранных языков он знал только английский и немецкий, но легко отличал по произношению и темпераменту французскую, итальянскую и испанскую речь. Славянские же языки он понимал довольно свободно, так как знал украинский и белорусский.

Малиновкин обычно любил строить догадки по обрывкам фраз, «выловленным из эфира», когда не спеша настраивался на нужную ему волну. Любопытно было представить себе, о чем говорило и пело человечество, что волновало его и тревожило.

Многое можно было подслушать в наушниках в томительные часы дежурства. Но не только голоса людей и звуки музыки говорили радисту, чем живут и волнуются люди. Комариное попискивание морзянок тоже могло поведать о многом: о бедствиях на море, о производственных заданиях, о прогнозах погоды. Звуки радиотелеграфа были и главными носителями тайн. Ими передавались зашифрованные коммерческие сводки, служебные распоряжения, донесения тайных агентов, секретные предписания их резидентов.

Малиновкин давно уже привык к «эфирной сумятице» и довольно легко ориентировался в ней. Но сегодня он интересовался только морзянками в пределах одного из диапазонов коротких волн и чутко прислушивался к малейшему шороху в эфире.

Был уже второй час ночи, когда Малиновкин стал подумывать, что Ершов, видимо, либо не имеет возможности связаться с ним по радио, либо не нуждается в таком разговоре.

На всякий случай, он решил все же подежурить еще немного, то и дело поглядывая на дом Аскара Джандербекова.

Прошумела за окном машина, осветив на несколько мгновений стены комнаты Малиновкина, и снова все погрузилось в темноту. Даже дом Джандербекова растворился в ней на некоторое время. Только звезды в черном небе сверкали все так же ярко, медленно меняя свое расположение над крышами домов.

Ершову пора было бы вернуться, если только Жанбаев не дал ему нового задания. Но, может быть, Призрак умышленно заманил его куда-то для расправы?

Малиновкин уже не мог больше спокойно сидеть у рации: он пододвинул ее поближе к окну и почти лег на подоконник. А когда беспокойство и нетерпение его достигли крайней степени, выключил рацию и осторожно вышел на улицу. Постояв немного против дома Аскара, он прошелся по своей стороне улицы до конца квартала и снова остановился в нерешительности. Что же теперь делать? Что предпринять?

Требовалось срочно найти решение, но лейтенант впервые был в таком положении и не знал, как быть. Больше всего ему хотелось забрать хозяйский велосипед и пуститься по той дороге, по которой несколько часов назад уехал Ершов. Но верное ли это будет решение? Что если он больше всего понадобится именно здесь? Нет, нужно твердо следовать приказанию майора и не уходить никуда.

Сокрушенно вздохнув, лейтенант вернулся в свою комнату и снова уселся возле окна. Улица была теперь светлее, чем раньше. Он посмотрел на часы: стрелки показывали три — значит, уже начинался рассвет.

Жанбаев все еще не доверяет

Бросив в окно Малиновкина записку с сообщением о задании Жанбаева, Ершов вернулся в дом. Аскар Джандербеков находился на дежурстве — иногда у него бывали и ночные дежурства. Темирбек тоже не вернулся еще из поездки. Казалось бы, майор мог действовать совершенно свободно, но он по опыту знал, что предосторожность никогда не бывает излишней.

Рация находилась теперь в мотоцикле. С помощью Малиновкина Ершову удалось так ловко вмонтировать ее внутрь коляски, что пользоваться ею можно было, не вынимая из тайника.

Как же теперь лучше выехать со двора Аскара: вывести мотоцикл на улицу или незаметно провести его огородами? Пожалуй, лучше огородами.

Ершов выкатил машину во двор. Она была легкой, подвижной. Катить ее не стоило большого труда. Только в огороде пришлось немного повозиться, чтобы не помять грядки. Но вот наконец он в поле. Усевшись в седло, майор зажег прожектор и завел мотор. Дорога была неважная, проселочная, ехать без света было рискованно. Ершов включил первую скорость и медленно двинулся вперед.

Глушитель мотоцикла был хороший, и мотор грохотал не очень громко. Желтоватый конус света тускло освещал песчаную дорогу. Иногда он выхватывал из темноты то белые султаны ковыля, росшего по сторонам дороги, то полукустарники кокпека с невзрачными стеблями и листочками. Попал в полосу света и степной хорек, вышедший, видимо, на охоту за сусликами.

Ершов увеличил скорость, продолжая зорко поглядывать по сторонам, но все вокруг было обычно. Интересно, где Жанбаев подаст условленный сигнал: у самой Черной реки или раньше?

Вот в конусе света вспыхнули кусты терескена. Невзрачный терескен ночью показался Ершову красивее, чем днем. Мелкие седовато-серые листики его были похожи на язычки тусклого пламени. И вдруг майор увидел, как несколько левее куста терескена замигал красный огонек: две короткие и одна длинная вспышка.

Ершов остановил мотоцикл и тоже просигналил своим прожектором. Тотчас же красный фонарик снова ответил ему обычной азбукой Морзе:

«Гасите свет. Вкатите мотоцикл в кусты. Сами возвращайтесь на дорогу. Ждите дальнейших приказаний».

После этого текста следовала цифра «33». Это был агентурный номер Призрака, известный Ершову по сведениям, полученным от полковника Осипова. Открытие это обрадовало Ершова. Значит, он верно нащупал след неуловимого Призрака и рано или поздно возьмет его за горло.

Жанбаев кончил сигналить, и Ершов ответил ему своим прожектором, что понял его. Выключив свет, он вынул из кармана томик стихов американских поэтов и раскрыл его на той странице, на которой был напечатан «Ворон» Эдгара По. Положив книгу на сиденье коляски, майор столкнул с места мотоцикл и покатил его в кусты терескена. Когда машина оказалась в середине кустарника, Ершов оставил ее там и вышел на дорогу.

Никогда не питал майор Ершов большой любви к ночному светилу, но теперь, взглянув на небо, пожалел, что на нем нет луны: золотистые песчинки Млечного Пути не в силах были осветить землю. Кустарник терескена, в зарослях которого таился Призрак, скрывала густая тьма.

Уже более пяти минут ходил майор вдоль дороги, а из кустов не слышно было ни одного звука. Но вот в кустах зажегся фонарик, и стало очевидно, что там находится кто-то и, видимо, осматривает рацию, вмонтированную в кожух мотоцикла. Впрочем, об этом тоже можно было только догадываться — майор не мог предпринять ни малейшей попытки подсмотреть за врагом, чтобы не выдать себя.

Ершову казалось, что прошло уже очень много времени, когда наконец из кустарника раздался голос Жанбаева:

— Значит, кодировать будем по «Ворону»? Верно я понял?

Голос у Призрака был высокий, звучный, без малейшего акцента.

— Так точно! — поспешно ответил Ершов.

— Ваша работа по монтажу рации меня устраивает, — продолжал Жанбаев. (И, судя по тому, что голос его стал отчетливее, Ершов понял, что он вышел из гущи кустарника.) — А то, что я не показываюсь вам, пусть вас не смущает — таков стиль моей работы. Ну а теперь ступайте назад пешком, дорогой коллега… Таир Александрович, — добавил он с неприятным смешком. — Так ведь, кажется?

— Так точно.

— Возвращайтесь к Аскару Джандербекову, а связь со мной будете держать по своей рации. Сеансы назначаю на двенадцать часов ночи. Может быть, я не смогу иногда вести передачу, но вы включайтесь ежедневно и будьте на приеме не менее получаса. Вам все понятно?

— Все.

— Разговор будем вести по новому коду. Мой позывной — «Фрэнд», ваш — «Комрад». Длина волны десять и тринадцать сотых. Задание вам следующее: узнавайте возможно подробнее, какие грузы идут со станции Перевальской на стройплощадку железной дороги. Не пытайтесь только подкупать Аскара и его двоюродного брата Темирбека. Это опасно: можете погубить все дело. Вам все ясно, Мухтаров?

— Так точно!

— Ну, тогда до свидания!

Слышно стало, как зашуршали ветки, — видимо, Жанбаев выкатывал из кустов свой мотоцикл. Потом раздался стрекот мотора. Мотоцикл поработал немного на холостом ходу, затем Жанбаев включил скорость и уехал куда-то в поле, не зажигая света, так как дорога, вероятно, была им заранее изучена.

Ершов постоял еще немного, взвешивая все только что происшедшее, и подумал невесело: «А я по-прежнему знаю о нем ровно столько же, сколько знал до этого. Даже лица не видел…»

Но тут же он утешился: «Призрак, видимо, проверял меня все эти дни, наблюдая за мной, и, наверно, нашел теперь возможным доверить кое-что. Можно, значит, надеяться, что со временем он станет откровеннее…»

Шагая в Перевальск по пыльной дороге, Ершов уже в который раз задавал себе один и тот же вопрос: что привлекает Жанбаева на строительстве железной дороги? Но даже приблизительного ответа пока не находилось.

Только к рассвету добрался майор до города и так же, как и ночью, огородами прошел в дом Аскара. На востоке уже занималась заря. Подойдя к окну, он раздвинул занавески и посмотрел на домик напротив. Тотчас же в нем открылось окно, и взлохмаченная голова Малиновкина высунулась на улицу. Лейтенант сделал вид, что выплескивает что-то из стакана на тротуар, а Ершов зажег спичку и закурил — это было условным знаком, означавшим, что у него все в порядке.

Окно напротив снова захлопнулось.

«Поволновался, видимо, Дмитрий!» — тепло подумал Ершов о Малиновкине и, с наслаждением опустившись на диван, стал снимать пыльные ботинки.

За стеной комнаты Темирбека кто-то с присвистом храпел. «Видимо, кондуктор уже вернулся из поездки», — решил Ершов, вспомнив, что, проходя через кухню, он наткнулся на окованный железом сундук, который Темирбек обычно брал с собой, уходя из дому.

В министерстве путей сообщения

Генерал-директор пути и строительства Вознесенский очень устал сегодня после длительного совещания у министра путей сообщения и более всего мечтал об отдыхе. Он уже собрался было домой, как вдруг вспомнил, что в пять тридцать к нему должен заехать Саблин. Они договорились об этом утром по телефону.

Когда-то Вознесенский был в дружеских отношениях с Саблиным, но с тех пор много воды утекло. Последние годы они общались всё реже и реже, так что Вознесенский даже вспомнить теперь не мог, когда они встречались в последний раз: три года назад или все пять?

Генерал-директор помнил только, что Саблин служит в Комитете государственной безопасности, и, когда Илья Ильич заявил ему, что дело у него служебное, отказать в приеме или перенести встречу на другой день счел неудобным.

Вспомнив теперь о скором приходе Саблина, Вознесенский недовольно поморщился и закурил папиросу.

«Зачем, однако, я ему понадобился? — рассеянно думал он. — Надеюсь, это не связано с каким-нибудь неприятным делом? У меня и своих неприятностей хватает…»

Саблин явился ровно в пять тридцать. Он был в скромном штатском костюме и произвел на Вознесенского впечатление человека, не очень преуспевающего в жизни. Это почему-то успокоило его, и он сразу же взял свой обычный, покровительственный тон.

— А, дорогой Илья! — весело воскликнул он, поднимаясь навстречу Саблину. — Входи, входи!.. Дай-ка я на тебя посмотрю, старина… Э, да ты поседел, дружище! А ведь мы с тобой, как говорится, годки.

— А ты не изменился почти, разве потолстел только, — тоже улыбаясь и пожимая руку генерал-директору, сказал Саблин.

Еще утром, когда они разговаривали по телефону, ему не понравился тон Вознесенского, и теперь он окончательно решил, что друг его молодости, видимо, «зазнался».

Предложив Саблину кресло, генерал-директор бросил нетерпеливый взгляд на часы, давая этим понять, что он не располагает большим временем и спешит куда-то.

— Я тебя ненадолго задержу, — заметив нетерпение Вознесенского, проговорил Саблин. — У меня, собственно говоря, всего один вопрос. По телефону, однако, нельзя было его задать — вот и пришлось приехать лично… Ты, конечно, хорошо осведомлен о строительстве железной дороги Перевальская — Кызылтау?

— Кому же тогда быть осведомленным, как не мне? — удивился Вознесенский, и густые его брови поднялись вверх, наморщив высокий лоб.

— А вопрос вот какой: там у вас большой объем земляных и скальных работ. Применяете ли вы для этого атомную энергию?

— Вначале мы действительно намеревались применять ее на особенно трудных участках, — ответил Вознесенский, — но потом пришлось от этого отказаться по ряду чисто практических соображений. В настоящее время мы удаляем породу взрывным способом с помощью аммонита. Взрывные работы ведет специальная организация — «Желдорвзрывпром». У нее солидный опыт в этом деле. Совсем недавно американские специалисты утверждали, будто по взрывному делу впереди идет Аргентина, расходующая в год до полутора тысяч тонн взрывчатых веществ. А мы еще в 1936 году одним только массовым взрывом на Урале подняли на воздух тысячу восемьсот тонн взрывчатки!

Воскресенский довольно рассмеялся. С лица его теперь исчезло выражение самодовольства. Чувствовалось, что говорил он о хорошо знакомом и близком ему деле. Саблин вспомнил, что в Гражданскую войну Вознесенский служил в саперной части и всегда был неравнодушен к взрывчатке.

— Не хвалясь, скажу тебе, Илья, — разговорился генерал-директор, — не без моего участия создавался этот «Желдорвзрывпром». Слыхал ты что-нибудь о направленных взрывах и взрывах на выброс?.. Интереснейшее дело! Закладывается по тысяче двести — тысяче триста тонн взрывчатых веществ, поворачивается ключ взрывной машинки, проносится электрический заряд по электровзрывной сети, срабатывают электродетонаторы, летят в воздух тысячи кубометров породы — и километровая железнодорожная выемка глубиной до двадцати метров готова. Точно так же — направленным взрывом — создаем мы и насыпи. А сколько на это ушло бы времени при разработке выемок экскаватором, даже самым мощным!

— Если вы в один раз взрываете по тысяче с лишним тонн аммонита, то это должно встряхивать землю подобно землетрясению? — спросил Саблин, думая о чем-то своем и рассеянно разглядывая через окно высотное здание у Красных ворот.

— Да, встряхивает изрядно! — подтвердил Вознесенский.

— Спасибо за справку, Емельян Петрович! — Саблин встал и протянул генерал-директору руку.

Для чего мотоцикл Жанбаеву?

Вернувшись в свое управление, генерал Саблин тотчас же зашел к полковнику Осипову и сообщил ему о результате разговора с Вознесенским. Полковник никогда не торопился с выводами и заключениями, хорошо зная, как нелегко приходят верные решения. И на этот раз он долго молчал, что-то тщательно обдумывая и взвешивая.

— Что же это получается, Афанасий Максимович? — нетерпеливо спросил Саблин, не дождавшись ответа Осипова и начиная уже досадовать на него. — За чем же охотится Жанбаев? Ведь не принял же он взрывные работы за взрывы атомных бомб?

— Да-а, — проговорил наконец Осипов. — Тут все полно противоречий. В твое отсутствие мне принесли еще несколько вырезок из иностранных газет. В них сообщается, что Советский Союз ведет в Средней Азии крупные строительные работы с помощью атомной энергии. И совершенно точно указываются именно те районы, где идет строительство нашей новой железной дороги.

— Какой давности эти сведения? — быстро спросил Саблин и закурил папиросу, что было явным признаком волнения, ибо курил он очень редко.

— Трехдневной.

Генерал задумался. Прошелся несколько раз по кабинету. Постоял у окна, глядя вниз на шумную площадь.

— Ну что ж, — произнес он наконец, не замечая, что папироса его потухла, — могло быть и так: Жанбаеву каким-то образом стало известно, что мы действительно намеревались применить атомную энергию на строительстве новой железной дороги. Обманутый этим, он принял массовые взрывы аммонита за атомные и сообщил об этом своим хозяевам. Кто-то из них мог затем проговориться об этом донесении Жанбаева в присутствии журналистов, жадных до сенсации, а уж они постарались соответственным образом раздуть ошибку Призрака.

— Не хочешь ли ты этим сказать, что Жанбаев все еще находится в заблуждении относительно характера взрывов? — спросил Осипов, не совсем еще понимая, к чему клонит Саблин.

— Нет, не хочу. Он мог заблуждаться только вначале, но с тех пор у него было достаточно времени с помощью счетчика Гейгера убедиться в своей ошибке.

— М-да… — с сомнением покачал головой Осипов. — А может быть, он все-таки все еще заблуждается?

— Почему же? — удивился генерал, протягивая руку за спичками.

— Да потому хотя бы, что он отобрал у Ершова мотоцикл, чтобы лично съездить на строительство и собственными глазами посмотреть, что там делается.

— Едва ли только для этого понадобился ему мотоцикл. Он мог бы туда и на поезде добраться. А мотоцикл ему, скорее всего, понадобился для скрытой перевозки рации. Ершов ведь надежно замаскировал ее в коляске.

— Нет, Илья Ильич, — покачал головой Осипов, — он нашел бы и другой надежный способ запрятать куда-нибудь свою рацию. Это не проблема.

— Значит, ты считаешь, что мотоцикл ему нужен только для поездки на стройку? — спросил Саблин, подумав с досадой, что упрямство полковника когда-нибудь выведет его из терпения.

— Нужно ведь как-то объяснить, зачем ему понадобился мотоцикл, — ответил Осипов, не собираясь сдаваться.

— А для меня ясно одно, — слегка хмурясь, заметил Саблин, — на стройку он на мотоцикле не поедет, это рискованно, а Жанбаев всячески избегает риска. Я даже думаю, что мотоцикл ему нужен для того только, чтобы свободнее перемещаться и не дать возможности запеленговать свою рацию во время радиопередач.

— Но Ершова-Мухтарова, которого он считает своим помощником, тоже ведь могут запеленговать? Выходит, что, спасая себя, он ставит под удар своего помощника?

Саблин ждал этого вопроса от полковника и ответил:

— Ершов-Мухтаров, очевидно, будет вести с Жанбаевым очень короткую радиосвязь, главным образом прием его приказаний. Сам же Жанбаев кроме связи с Ершовым-Мухтаровым должен еще поддерживать регулярные сношения со своим резидентом, что связано, конечно, с немалым риском. Ему и потребовалось вмонтировать рацию в мотоцикл, чтобы вести передачи из разных точек, значительно отстоящих друг от друга. Мотоцикл же может быть у него совершенно легально. Донес ведь нам Малиновкин, что как член археологической экспедиции, работающий где-то на отшибе от основной группы, Жанбаев имеет возможность заправляться бензином в Перевальской археологической базе… А что Жанбаев не собирается на строительство, — продолжал генерал, — есть и еще одно доказательство: он ведь приказал Ершову сообщать ему о грузах, идущих на стройку. Зачем ему это, если он сам туда собирается?

— Да-а, — неопределенно проговорил Осипов, приглаживая коротко подстриженные волосы. — Замысловато, замысловато все получается… Будем, однако, ждать новых сообщений Ершова — может быть, и прояснится кое-что.

Не допущена ли ошибка?

Майор Ершов так устал после встречи с Жанбаевым, что готов был тотчас же по возвращении уснуть мертвым сном. Но беспокойные мысли долго еще тревожили его, и он переворачивался с боку на бок, комкая подушку и тяжело вздыхая.

Зачем понадобился Жанбаеву мотоцикл? Куда он собирается на нем поехать? Что думает о нем, Ершове? Все еще относится с подозрением или станет теперь доверять? Почему интересуют его железнодорожные грузы? Все это было пока непонятно и требовало скорейшего ответа, верного решения. Без этого нельзя было действовать дальше и надеяться на успех. Более того, необдуманным ходом можно было провалить все дело, упустить опасного врага, дать возможность Призраку осуществить его преступные планы.

Около шести часов утра вернулся с дежурства Аскар. Слышно было, как он умывался, а потом гремел тарелками на кухне: вероятно, решил перекусить перед сном. Спустя несколько минут скрипнула дверь его комнаты.

В каких отношениях этот человек с Жанбаевым? Только ли хозяин его квартиры или еще и сообщник? Что какая-то связь между ними существует, у Ершова не было сомнений. Многого Жанбаев ему не доверяет, но, конечно, использует для каких-то своих целей.

Больше всего волновал сейчас майора вопрос: как будет вести себя Жанбаев в дальнейшем с ним, с Ершовым? Задание, которое он дал ему, в сущности, пустяковое. Эти сведения и Аскар сумел бы раздобыть. Вот разве только сообщить их без рации не сможет… Придется, видимо, набраться терпения и подождать еще немного. Если Жанбаев свяжется с ним вскоре по радио — значит, доверяет; не свяжется — нужно будет признать, что он, Ершов, раскрыл, обнаружил себя чем-то, спугнул опасного врага…

Ершов подумал, что надо будет проснуться не позднее девяти часов, чтобы ни Аскару, ни Темирбеку не дать повода догадаться, что он не спал всю ночь. Они ведь могут донести Жанбаеву, что он ведет себя не очень осторожно.

…Проснулся Ершов без пяти девять. Ему не требовалось много времени, чтобы сообразить, где он, что делал вчера, что должен сделать сейчас. Он вспомнил это почти мгновенно — сказывался опыт чекиста. Опасная работа приучила его каждую минуту быть настороже, ибо от этого часто зависели не только успех или неуспех порученного ему дела, но и собственная его жизнь.

В доме было тихо. Только в соседней комнате осторожно ходил кто-то: наверно, Темирбек поднялся уже и старался не шуметь, чтобы не разбудить двоюродного брата, которого он, как казалось Ершову, почему-то немного побаивался.

Ершов перевел взгляд на окно. Солнце ярко освещало противоположную сторону улицы и дом старухи Гульджан, в котором квартировал лейтенант Малиновкин. Окно его комнаты было распахнуто. Значит, лейтенант встал уже — они условились, что по утрам открытое окно будет означать, что Малиновкин бодрствует, а днем и вечером — что он дома. Юноше, видимо, не терпелось узнать поскорее подробности вчерашней встречи с Жанбаевым.

Но что же можно было предпринять сейчас? Нужно бы встретиться с ним как-то и поговорить, объяснить сложность создавшейся обстановки. Но и это не так-то просто. Черт его знает, этого Жанбаева, — может быть, он не считает еще испытательный срок оконченным. Нет, уж лучше соблюдать строжайшую конспирацию до конца. О том, где, когда и как встретиться с Малиновкиным, требовалось еще подумать.

Аскар поднялся только в двенадцать часов дня. Ершов к этому времени вернулся из столовой. Темирбека, который перед его уходом ел что-то у себя в комнате, уже не было.

— Ну как, не соскучились еще у нас, товарищ Мухтаров? — весело спросил Аскар, направлявшийся с полотенцем на шее во двор.

— Пока нет, — бодро ответил Ершов. — Я много интересного в библиотеке вашей обнаружил. Вчера почти весь день там провел. Просматривал архивные материалы и натолкнулся на любопытные исторические документы… Ну а у вас как идут дела, Аскар Габдуллович? Служба-то ваша не очень, видно, спокойная? Ночами приходится дежурить?

— Да нет, не всегда это. В основном все-таки днем. Да и работа, откровенно говоря, пока не очень интересная. Вот закончат строительство магистрали, пойдут регулярные поезда — тогда поинтереснее будет. А сейчас у нас ни графика, ни расписания.

— И грузы, наверно, пустяковые? — будто невзначай, спросил Ершов, наблюдая, как энергично растирает Аскар вафельным полотенцем свою хорошо развитую, мускулистую грудь.

— Известное дело! В основном стройматериалы пока идут. Главным образом шпалы да рельсы, иногда цемент. Вот скоро вступят в строй новые заводы сборных конструкций — пойдут грузы посолиднее. Оно, правда, и сейчас доводится возить любопытные вещи, иногда даже на специальных многоосных платформах транспортерах. Вот, к примеру, нынешней ночью сборный цельноперевозный мост отправили и несколько железобетонных строений. А вчера — элементы сборной металлической водонапорной башни системы Рожнова. Ну а вообще все это не то, что на центральных магистралях. Там сейчас такая техника идет, что диву даешься.

Аскар кончил обтираться и повесил полотенце на веревку, протянутую через весь двор. Снял с этой же веревки белую майку и с трудом продел в нее большую голову с жесткими волосами.

— Вы, железнодорожники, наверно, по грузам лучше, чем по газетам, читаете, чем страна живет, а? — сказал Ершов, поднимаясь со ступенек крылечка, на которые присел во время разговора.

— Да, это вы верно заметили, — согласился Аскар. И голос его прозвучал так искренне и просто, что Ершов подумал невольно: «А может быть, он и не связан ничем с Жанбаевым?» Но тотчас же другой, более трезвый голос заключил: «Чертовски хитрый, вероятно, человек Джандербеков. Знает Жанбаев, кого в помощники подбирать. Он и о грузах этих потому, наверно, так подробно мне говорит, чтобы я смог все это Жанбаеву по радио передать».

— Ну, я пойду позанимаюсь немного, — заметил Ершов вслух. — Раздобыл тут у вас в книжном киоске несколько любопытных брошюрок.

Войдя в свою комнату, он первым долгом посмотрел на окно домика, в котором поселился Малиновкин. Оно теперь снова было открыто — значит, лейтенант уже вернулся из города. Что он делает там у себя? Строит, пожалуй, различные догадки — одну тревожнее другой. Нужно все-таки придумать какую-то простую систему связи, чтобы в любое время информировать Дмитрия и давать ему задания, не ожидая удобного случая.

…Лейтенанта Малиновкина в это время беспокоили те же мысли.

Он уже перебрал в уме множество способов конспиративной связи, но все они были слишком сложны, а нужно было придумать что-то совсем простое. Майор, наверно, надеялся на него. Как было не оправдать его надежд?

«А почему бы нам своими рациями не воспользоваться? — мелькнула вдруг до того простая мысль, что Малиновкин удивился, почему не пришла она к нему раньше. — И у меня, и у Андрея Николаевича есть ведь радиостанции. В коляску мотоцикла он жанбаевскую вмонтировал, а та, что мы у Мухтарова отобрали, должна ведь у него находиться».

Придя к такому заключению, Малиновкин принялся раздумывать, как бы сообщить поскорее об этом майору. Бросить ему в окно записку можно будет, видимо, только поздно вечером, а то и ночью, так как Аскар Джандербеков сегодня дома — Дмитрий видел его недавно в одном из окон.

Юноша ломал голову над своим замыслом до тех пор, пока не пришло время обеда. Тогда он закрыл окно и вышел на улицу, решив, что, может быть, встретит Ершова в столовой, хотя это было маловероятно, так как они условились обедать в разное время, чтобы не привлекать ничьего внимания.

После обеда Малиновкин долго ходил по городу. А вечером, дождавшись, когда Ершов вышел из дома, осторожно пошел следом за ним. У небольшого кафе на соседней улице, где обычно ужинал майор, Малиновкин прибавил шаг и, нарочно столкнувшись с Ершовым у самых дверей, незаметно передал ему записку с предложением нового способа связи.

В кафе Ершов прочел ее и снова мысленно похвалил Дмитрия. «Почему бы действительно не воспользоваться нашими рациями? Разговор с Призраком у меня сегодня в двенадцать, а Дмитрий будет на приеме с половины первого до часа. Ну что ж, очень хорошо. Попробую связаться с ним сегодня же».

Несколько повеселев, Ершов выпил стакан кофе с булочкой и не спеша возвратился домой. Аскар уже безмятежно храпел — завтра рано утром ему нужно было идти на работу. Темирбек, которого целый день не было дома, тоже укладывался спать в своей комнате.

Днем, как узнал Ершов от Аскара, Темирбек ходил лечиться молитвой у какого-то ишана — духовного лица, приехавшего из Аксакальска. Зная религиозность кондуктора, Ершов не удивлялся этому: ведь Темирбек, по словам Аскара, побывал даже в Мекке.

Майор переложил рацию из чемодана в вещевой мешок и, как только Темирбек улегся спать, вышел из дома. Осмотревшись по сторонам, он медленно пошел между грядками к кустам боярышника. Кусты были колючие, цепкие. Майор поцарапал себе руки и даже лицо, прежде чем устроился как следует. Ровно в двенадцать рация его была на приеме.

Вокруг все было тихо. Только кузнечики трещали в степи, начинавшейся сразу же за огородом Джандербекова.

Откуда-то прилетели мошки с длинными лапками и судорожно заметались по светящейся шкале рации. Легкий, теплый ветерок приносил смешанные запахи цветов, овощей и каких-то остропахнущих трав.

Затаив дыхание Ершов более получаса просидел у рации, прислушиваясь к «эфирным шорохам» в телефонах наушников.

Легкая пружинная пластинка, скреплявшая телефоны, постепенно стала казаться ему стальным обручем, стиснувшим его голову, а в ушах что-то гудело, звенело назойливо, и все время казалось, что далеко-далеко чуть слышно попискивает морзянка. Майор увеличивал громкость приема, смещал визир по шкале настройки то вправо, то влево, напрягая слух, но морзянка от этого лишь куда-то бесследно исчезла.

Ершов охотился за неуловимой морзянкой до тех пор, пока не понял, что она ему только мерещится от перенапряжения и усталости. Тогда он выключил рацию. Сегодня его сеанс с Призраком не состоялся. Состоится ли он вообще? Что если Жанбаев разгадал его и скрылся? То, что он назначил ему ночные радиосеансы и дал позывные, могло ведь быть только для отвода глаз, чтобы выиграть время и удрать подальше от преследования.

Погруженный в эти невеселые мысли, Ершов чуть не забыл, что собирался связаться с Малиновкиным. Торопливо взглянув на часы, он снова включил рацию и почти тотчас же поймал позывные Малиновкина. Прежде чем отозваться ему, майор осторожно вышел из кустов и обошел их вокруг. Лишь после этого послал в эфир свои позывные. Сообщение свое и задание лейтенанту он зашифровал заранее, поэтому, как только Малиновкин отозвался ему, тотчас же отстучал все это ключом радиотелеграфа.

Коротко сообщив Дмитрию о своей встрече с Жанбаевым, Андрей Николаевич приказал лейтенанту навести возможно более точные справки о ходе строительства железной дороги и грузах, идущих в его адрес. Необходима ли поездка на участок строительных работ, Малиновкин должен был решить самостоятельно. В этом случае ему предписывалось обратить внимание на местность: проходима ли она для мотоцикла.

Поездка на стройучасток

На следующий день Ершов проснулся в шесть часов утра, как только Аскар начал громыхать на кухне посудой, собираясь на работу. Вместе с ним направлялся куда-то и Темирбек. Ершов слышал, что Аскар переговаривался с ним по-казахски. Дождавшись, когда они вышли из дома, майор встал со своего дивана и выглянул на улицу. Окно Малиновкина было уже открыто. Присмотревшись сквозь его слегка раздвинутые занавески, Андрей Николаевич увидел вскоре и самого Дмитрия. Он сидел за маленьким столиком и пил что-то похожее на кефир прямо из горлышка бутылки.

Позавтракав, лейтенант набросил на плечи пиджак, висевший на спинке стула, и вышел на улицу. Согласно плану, выработанному еще ночью, он решил сразу же направиться на станцию. Она находилась недалеко от Октябрьской улицы, и Малиновкин вскоре уже стоял на ее платформе.

Лейтенант не раз бывал здесь и прежде, но теперь, ранним солнечным утром, станция представилась ему в каком-то ином свете. Рельсы так сверкали в солнечных лучах, будто были отлиты из драгоценного металла. Водонапорная башня, кто знает когда выкрашенная, поражала своей белизной. А паровоз, только что поданный под тяжеловесный состав, попыхивал густо клубившимся паром, с такими тонкими переливами красок, какие, наверно, бывают только на полотнах гениальных художников.

«Вот что значит хорошее солнечное утро и хорошее настроение, — подумал Малиновкин. — Совсем другими глазами на все смотришь».

Теперь ему захотелось поскорее поехать на главный участок строительства дороги, в район предгорья, где строителям предстояли самые трудные работы. Нужно было посмотреть на все собственными глазами.

Лейтенант торопливо пошел вдоль состава, к которому только что прицепили паровоз. По грузам на открытых платформах — там стояли скреперы, бульдозеры и другие землеройные машины — было видно, что он направляется на стройучасток. А крытые четырехосные вагоны, судя по светло-серой пыли, покрывавшей их двери, люки и даже колеса, были, вероятно, загружены строительными материалами: известью и цементом.

Лейтенант подходил уже к самому паровозу, когда услышал вдруг знакомый голос:

— Смотри-ка, Костя, кто к нам шагает!

Малиновкин присмотрелся к широкоплечему парню в выгоревшей на солнце спецовке, стоявшему возле паровоза, и сразу узнал в нем помощника машиниста Федора Рябова. Тут же из окна паровозной будки высунулся машинист Шатров.

— Это же наш попутчик Малиновкин! — весело крикнул он, приветливо кивнув Дмитрию. — Ну, как дела, товарищ Малиновкин? Устроились на работу?

Спустившись по лесенке на пропитанную нефтью и маслом землю, Шатров крепко пожал Малиновкину руку.

— Да нет, не устроился, товарищ Шатров. Обещают все, а пока болтаюсь без дела, — ответил ему лейтенант.

— А ты где устроиться хотел? — спросил Малиновкина Рябов, принимаясь крепить какую-то гайку в головке ведущего дышла. — Небось тут, в Перевальске?

— Тут.

— Вот и зря. На какую-нибудь новую станцию следовало бы проситься, — посоветовал Рябов и, хитро подмигнув Шатрову, добавил: — Или испугался от цивилизации оторваться?..

— Да что ты его учишь! — горячо перебил своего помощника Шатров. — Если человек сознательно сюда приехал, так ему никакая пустыня не должна быть страшна… Поедемте-ка с нами, Малиновкин… Забыл, как звать вас…

— Дмитрием.

— Поедемте с нами, Митя. Поглядите своими глазами, как люди живут и работают. Где больше понравится, там и устроитесь.

— А что тут понравиться может? — скептически заметил Рябов, кончая крепить гайку и вытирая руки паклей. — Ты известный романтик, тебе лишь бы что-нибудь новое, а оно ведь иногда диковатый вид имеет…

— Ну ладно, Федор, хватит тебе! — прервал Рябова Шатров. — Вон главный кондуктор Бейсамбаев идет. Скоро поедем… А вы, что же, поедете с нами или как? — обернулся он к Малиновкину.

— Отчего же не поехать, — поспешно согласился Малиновкин. — Охотно поеду.

— Тогда устраивайтесь на тормозной площадке с главным кондуктором: на паровозе, к сожалению, нельзя, не положено.

Минут через десять поезд тронулся в путь. Малиновкин устроился рядом с главным кондукторам — высоким смуглым мужчиной средних лет. Он показался Дмитрию угрюмым и замкнутым. Первое время ехали они, почти не разговаривая, но, узнав, что Малиновкин хорошо знаком с Шатровым и Рябовым, Бейсамбаев стал с воодушевлением их расхваливать:

— Очень хорошие люди, понимаешь! От самой матушки Волги в это пекло приехали. Это ж понимать надо! Я человек привычный, и то мне тут жарко, а с них сколько потов сходит? И потом — как работают! Не видел я, чтобы тут у нас кто-нибудь еще так работал. Побольше бы таких приезжало. Очень нам такой народ нужен!..

Прислушиваясь к голосу Бейсамбаева, Дмитрий посматривал по сторонам, изучая местность. Нужно было выполнить задание Ершова и определить, пройдет или не пройдет тут мотоцикл. Будто невзначай, он спросил об этом Бейсамбаева.

— Местность вполне подходящая, — ответил главный кондуктор. — У брата моего мотоцикл имеется, так он все тут изъездил. Если есть у тебя машина, привези, большое удовольствие получишь: хорошая тут природа у нас, красивая!

И Дмитрий подумал невольно, что каждый, наверно, видит свою землю по-своему, и многое из того, что чужой глаз не сразу подметит, для местного жителя полно своей прелести.

Ему же казалось, что эта обожженная солнцем серо-желтая степь не имеет ничего привлекательного. Из растительности бросались в глаза лишь белые султаны ковыля да невзрачный типец с узкими, наподобие щетины, листьями и жидкими, будто обтрепанными метелками.

— Сейчас тут нет полной красоты, — заметив, что Малиновкин всматривается в степь, проговорил Бейсамбаев. — А ты посмотри, что тут весной будет делаться! Ранней — особенно. Что такое палитра у художника, знаешь? Так можно смело сказать, что вся степь наша как огромная палитра бывает. Я немного маслом рисую, в красках толк понимаю. Весной украшают нашу степь синие и желтые ирисы, пестрые тюльпаны, золотистые лютики, белые ветреницы. А сейчас тут всю красоту солнце выжгло. Только одному ковылю все нипочем. — И Бейсамбаев, видимо, действительно любивший природу, глубоко вздохнул.

Ровная местность вскоре начала переходить в холмистую. Горизонтальные площадки пути сменялись теперь то подъемами, то уклонами. Всё чаще стали возвышаться по сторонам дороги пологие холмы, поросшие какой-то рыжевато-желтой травой, похожей на ворс старого, выгоревшего на солнце ковра.

Заметно менялось и дыхание паровоза. На подъемах оно становилось тяжелым, натужным, с бронхиальным присвистом. Темнел и все с большим шумом вырывался из трубы паровоза дым.

— Достается ребятам, — мрачно проговорил Бейсамбаев, кивая на паровоз. — Очень рискованный вес взяли сегодня, надорваться могут…

На одном из подъемов поезд и в самом деле так сбавил ход, что и Малиновкин стал волноваться за своих новых знакомых. А когда поезд прибыл наконец на последнюю станцию стройучастка, с паровоза спустился черный, как негр, и совершенно мокрый от пота Федор Рябов.

— Ну что, Бейсамбаев, плохо разве поработали? — весело крикнул он.

А Шатров, тоже сильно уставший, но, видимо, очень счастливый, быстро сошел с паровоза и направился к платформе вокзала, на которой приветливо махала ему рукой улыбающаяся девушка с милым лицом.

— Поздравляю вас, Костя! — приветливо проговорила она, протягивая Шатрову загорелую руку. — Такой состав притащили!.. — Она кивнула на поезд и добавила: — А я, знаете, специально пришла на станцию повидаться с вами…

Малиновкин не без любопытства понаблюдал за ними, но ему нужно было выполнять задание Ершова — и он поспешил к начальнику строительных работ. Зато позже, когда лейтенант вернулся к поезду, чтобы ехать обратно в Перевальск, он оказался невольным свидетелем прощания Шатрова с Ольгой Беловой.

— До свидания, Оля! — горячо говорил Шатров, порывисто пожимая руку девушке. — Мы редко встречаемся, но я счастлив, что хоть под одним небом с вами нахожусь и что печет нас одно и то же азиатское солнце… О многом хотелось поговорить с вами, но это уже в другой раз, а сейчас вот о чем вас спрошу: правда, что инженер Вронский ухаживает тут за вами?

Девушка смущенно улыбнулась.

— Ну ладно, не отвечайте, — заторопился Шатров. — Так оно и есть, наверно. Пусть ухаживает… Пусть хоть все тут за вами ухаживают. Вы ведь такая!.. — Голос у него сорвался вдруг, и он перешел на шепот: — Только бы вы не вышли замуж за него. Не спешите…

— Ну а если возьму вдруг и выйду? — засмеялась Ольга и озорно блеснула глазами.

Шатров опустил голову и проговорил тихо:

— Все равно я всегда буду там, где вы, если только ваш муж разрешит вам новые дороги строить.

— Наверно, лучших друзей, чем вы, Костя, и не бывает на свете! — растроганно проговорила Ольга и, крепко пожав руку Шатрову, поспешно ушла со станции.

Майор Ершов теряется в догадках

Когда лейтенант Малиновкин вернулся в Перевальск, было совсем темно. Старушка Гульджан уже спала, но в доме напротив, в комнате Ершова, еще горел свет и было открыто окно. Проходя мимо него, Дмитрий заглянул поверх занавески и, увидев майора, сидевшего за книгой, незаметно бросил ему на стол заранее приготовленную записку.

Он сообщил, что побывал на стройучастке, и подробно описал все, что видел там и с кем разговаривал. К записке прилагалась официальная справка о грузах, идущих в адрес строительства. Малиновкин получил ее от заместителя начальника стройучастка, которому он предъявил свои документы, подписанные генералом Саблиным.

Дважды перечитав донесение Малиновкина, Ершов задумался. Хотя о применении атомной энергии лейтенант и не задавал никому вопросов, и без того было ясно, что ее здесь не применяли. Горные породы и земляные массивы взрывали на строительстве железнодорожной магистрали главным образом аммонитом. Это было и безопаснее, и легко поддавалось управлению. Взрывы здесь так и назывались: направленными взрывами и взрывами на выброс. Первые помогали мгновенно сооружать большие насыпи, вторые — выемки. Это были разумные взрывы, послушные воле строителей.

Атомная «взрывчатка» была гораздо сильнее, но она была опасна не только своей страшной силой, но и последствиями. Она сделала бы радиоактивным воздух, землю, обломки породы, а это могло пагубно сказаться на людях, требовало мер предосторожности.

Майор Ершов знал, конечно, что атомную энергию можно было использовать и другим способом: превратить в тепло, а тепло преобразовать в электрическую энергию, но, по сообщению Малиновкина, на строительстве использовались пока лишь обычные электрические станции.

Знал ли об этом Жанбаев? По словам Малиновкина, он мог проникнуть на строительство с группами многочисленных рабочих или даже на своем мотоцикле. Местность позволяла это. Что же тогда интересовало его здесь? Грузы? Нет, судя по справке заместителя начальника строительства, они были самыми обыкновенными. Но тогда непонятно: зачем Жанбаев дал задание Ершову сообщать ему об этих грузах? Положительно тут ничего нельзя понять. Все было крайне замысловато. Оставалась одна надежда, что Жанбаев свяжется все-таки с ним по радио и даст новое задание, которое внесет во всю эту историю какую-нибудь ясность.

Ершов посмотрел на часы — пора было готовиться к ночному радиосеансу. Он закрыл окно, потушил свет и вышел во двор. Готовя рацию к приему, майор вспомнил, что у Малиновкина сегодня радиосеанс с Москвой. Может быть, Саблин сообщит ему что-нибудь такое, что поможет разгадать замыслы Жанбаева?

Так же, как и в прошлую ночь, Ершов просидел около часа в колючих кустах боярышника, но не принял от Жанбаева ни одного звука, хотя рация была совершенно исправна. В телефоны ее наушников врывались то музыка, то голоса людей, то писк морзянок.

Теряясь в догадках, Ершов решил уже было выключить рацию, как вдруг вспомнил: «А ведь как раз сейчас Малиновкин разговаривает с Москвой. Подключусь-ка и я к их разговору…»

Он настроился на волну, на которой держал связь с Саблиным Малиновкин, и вскоре уловил четкий стук радиотелеграфного ключа. Сначала ему трудно было догадаться, кто передавал: Саблин или Малиновкин, так как он пропустил начало передачи и не принял ключевой группы радиотелеграфных знаков. Судя по слышимости, очевидно, передавал Малиновкин.

Но вот последовала небольшая пауза, и снова запела морзянка, теперь уже глуше; передача, вероятно, велась издалека, и радиоволны, преломляясь где-то очень высоко над землей, то замирали, то слышались громче.

Теперь Ершову удалось принять и ключевую группу знаков. Код этот был ему знаком. Приняв всю радиограмму, он расшифровал ее у себя в комнате.

Генерал Саблин передавал:

«Атомная энергия на стройучастке Перевальск — Кызылтау не применяется. Жанбаева интересует, видимо, что-то другое. Удалось перехватить шифровку его резидента. В ней не все ясно, но, может быть, она пригодится вам. Передаем ее текст: “Чтобы мы могли исправить допущенную вами ошибку, используйте сюрприз номер три”».

Майор Ершов всю ночь думал над тем, что могла означать таинственная шифровка, адресованная Жанбаеву. В ней многое было неясно. Во-первых, что за ошибку он допустил? Может быть, им известно, что к Жанбаеву приехал не Мухтаров, а Ершов, и они обвиняют теперь Жанбаева в том, что он не сразу догадался об этом? Если так, то становится понятным, почему он скрылся куда-то и не связывается с Ершовым по радио.

Во-вторых, что означает «сюрприз номер три»? Как этим сюрпризом можно исправить допущенную Жанбаевым ошибку? Может быть, и это имеет прямое отношение к нему, Ершову?

Майор поднялся с дивана и закурил. В комнате было душно. Он подошел к окну и открыл форточку. На улице было еще темно. Дом напротив выступал из мрака мутным силуэтом. Где-то, захлебываясь от ярости, лаяла собака. Протяжно прогудел паровоз на станции. И снова все стало тихо.

Постояв немного у окна, Ершов медленно стал прохаживаться по комнате.

Что же все-таки они могли иметь в виду под «сюрпризом»? А что, если «сюрприз» — это их обычный прием: ликвидация опасного человека, то есть его, Ершова?

Это, конечно, не было неожиданностью для майора. Он и без того каждый день должен был ожидать, что его попытаются «убрать с пути» те, кому он мешал, с кем боролся. Но если враги собирались «убрать» его — значит, они разгадали его, значит, он был неосторожен и выдал себя чем-то…

А если под «сюрпризом» имеется в виду что-нибудь более значительное, чем покушение на контрразведчика Ершова? Непонятно, почему в шифровке сказано: «Чтобы мы могли исправить допущенную вами ошибку»… Значит, Жанбаев, используя «сюрприз», не сам исправит ошибку, а даст этим возможность «им» ее исправить?

Ошибка Жанбаева была, значит, в чем-то другом. Он, может быть, принял взрывы аммонита за взрыв атомной бомбы? Когда взрывают тысячи тонн обычной взрывчатки, нетрудно принять ее и за атомную. Он, вероятно, и донес об этом своим хозяевам. И лишь потом, не обнаружив в воздухе счетчиком Гейгера радиоактивных частиц, убедился в своей ошибке.

Все, конечно, могло быть и так, но каким же «сюрпризом» Жанбаев должен был теперь исправить эту ошибку? И почему вообще эта ошибка могла иметь какое-то значение и нуждалась в исправлении?

Таинственный чемодан

Пробираясь в кусты боярышника на третью ночь после встречи с Жанбаевым, Ершов решил, что, если он и на этот раз не свяжется с ним по радио, значит, Жанбаев ему не доверяет.

Томительно тянулось время. До начала сеанса оставалось еще десять минут, но Ершов уже включил рацию. Настраиваясь на нужную ему волну, он послушал кусочек какой-то музыкальной передачи, отрывок из доклада о международном положении, какой-то заграничный джаз и без трех минут двенадцать поставил визир настройки на прием Жанбаева. Часы у него были выверены по радиосигналам и шли безукоризненно точно. Сегодня он менее чем когда-либо рассчитывал на разговор с Призраком, но вдруг в наушниках его четко застучал радиотелеграфный ключ: «Ту… Ту-ту… Ту…» — это были позывные Жанбаева.

Ершов вздрогнул от неожиданности и затаив дыхание торопливо стал записывать. Отстучав весь текст, Жанбаев повторил его, но Ершов и в первый раз успел записать все без ошибок. Теперь нужно было срочно расшифровать радиограмму. Майор за это время так освоил код, что даже при тусклом свечении шкалы рации смог заменить цифры буквами.

«Вам надлежит срочно, сегодня же, выехать в Аксакальск, — приказывал Жанбаев. — Первый поезд идет туда в три тридцать. Зайдите там в привокзальную камеру хранения ручного багажа и получите мой чемодан. Квитанцию и удостоверение, по которому она выписана, найдете в справочнике по археологии на столе в вашей комнате. С полученным чемоданом немедленно возвращайтесь назад и ждите дальнейших указаний…»

После небольшой паузы Жанбаев продолжал передачу:

«За нами, кажется, следит какой-то парень. Он наводил справки обо мне в археологической базе. Будьте осторожны».

На этом радиосеанс был окончен.

«Выследил кто-то Малиновкина или Жанбаев заподозрил его со слов старика заведующего археологической базой? — тревожно думал Ершов. — А может быть, это Темирбек, находясь на службе у Жанбаева, следит за Малиновкиным? Очень вероятно. Неслучайно ведь пропадает он где-то целыми днями. Нужно, значит, быть еще осторожнее…»

Затем мысли майора вернулись к заданию Жанбаева: «Не ловушка ли это? Да, может быть, и ловушка, но за чемоданом, видимо, придется все-таки съездить…»

В двенадцать сорок пять Андрей Николаевич связался с Малиновкиным. Сообщив Дмитрию, что радиограмма Саблина ему уже известна, он приказал лейтенанту донести генералу о новом задании Жанбаева. А в конце разговора велел Малиновкину срочно перебираться на другую квартиру и сообщить о новом адресе письмом до востребования.

Выключив рацию и все еще продолжая думать о приказании Жанбаева, Ершов вернулся в дом. Аскар давно уже спал или делал вид, что спит, — из комнаты его раздавался громкий храп. Темирбек еще с утра уехал с каким-то поездом на стройучасток.

Майор пришел к себе в комнату и сразу же сел писать записку Аскару, в которой сообщал, что срочно выезжает по делам своего музея. Записку он оставил на столе Джандербекова.

До отхода местного поезда Перевальск — Аксакальск оставалось около часа. Майор поднялся, надел на голову тюбетейку и поспешил на станцию.

В Аксакальск прибыл Ершов ранним утром и без особых происшествий получил по квитанции, выписанной на имя какого-то железнодорожного кондуктора Рахимкулова, чемодан.

Чемодан был среднего размера, кожаный, по внешнему виду ничем не примечательный. Два внутренних замка его были закрыты; ключа к ним не было. Ершов подумал — не зайти ли ему в местное отделение КГБ и не попытаться ли там открыть чемодан? Но он тут же отказался от этой мысли. За ним могли следить, и это погубило бы все дело.

Сев в поезд, Ершов все время думал о таинственном чемодане, осматривая его со всех сторон. Выбрав момент, когда в купе никого не было, он попытался даже открыть его замки стальной проволочкой. Но это не удалось, несмотря на все усилия Ершова, имевшего некоторый опыт в слесарном деле. Майор, впрочем, решил, что вдвоем с Малиновкиным они попытаются все же открыть его в Перевальске. Но тут же родилась смутная мысль — а что, если чемодан, открывшись, взлетит на воздух? Все это могло ведь оказаться как раз тем «сюрпризом», о котором говорилось в перехваченной шифровке. Ну а если вся эта история с чемоданом всего лишь проверка его, Ершова?..

В Перевальск Ершов прибыл в три часа дня. Едва он вышел из вагона, как к нему тотчас же подошел Аскар.

— Очень удачно приехали, — обрадованно сказал он, — тут как раз записку от товарища Жанбаева привез для вас один его знакомый. Приказано немедленно вам ее передать. Вот, пожалуйста.

Ершов торопливо развернул вчетверо сложенный листок бумаги и прочел:

«Дорогой Таир Александрович!

Простите, что так долго заставил вас ждать меня. Зато привезу вам такую историческую вещицу, что вы только ахнете! Да еще и документики кое-какие, относящиеся к древнейшим временам, удалось раздобыть. Наберитесь терпения еще денька на два. Посмотрите тем временем в местной библиотеке дореволюционные архивы, особенно том 3-й, на страницах 1, 6, 11, 20, 30 и 34; обратите внимание на пометки царского чиновника Аксенова.

А теперь к вам просьба. Чемоданчик, который я просил вас привезти из Аксакальска, передайте Аскару, а он переправит его мне. Извините, что пришлось затруднить вас таким поручением, но у меня не было другого выхода.

До скорой встречи.

Ваш Каныш Жанбаев».

Цифры и текст были, конечно, шифром пароля. Нужно было немедленно проверить его.

— Подождите минутку, — сказал Ершов Аскару, отходя в сторону. — Я напишу несколько слов Жанбаеву.

— Пожалуйста, — равнодушно ответил Аскар.

Ершов достал блокнот и, прислонясь к стенке вокзального здания, стал расшифровывать тайнопись Жанбаева, а Аскар, чтобы не мешать ему, направился к киоску с газированной водой.

Да, это действительно был пароль Призрака. Он имел обыкновение передавать его каждый раз новыми цифрами шифра.

Что же теперь делать? Не отдавать чемодан? Но это значит открыть себя и дать Жанбаеву возможность улизнуть. Арестовать немедленно Аскара? Но ведь он может оказаться и не сообщником и даже, оказавшись сообщником, может не знать, где сейчас Жанбаев. Недаром у Жанбаева кличка «Призрак» — он, конечно, никому не доверяет ничего серьезного, и Аскар вряд ли знает о нем что-нибудь определенное.

А время шло и нужно было что-то предпринимать. Джандербеков уже напился воды и, посматривая на часы, косился в сторону майора. Нужно, видимо, было идти на риск.

Ершов торопливо написал записку с ничего не значащими словами, несколькими цифрами зашифровав на ней свой позывной.

— Пожалуйста, Аскар Габдуллович, — обратился он к Джандербекову. — Вот вам чемодан и записка для Жанбаева.

По пути домой Ершов зашел на почту и получил письмо от Малиновкина. Лейтенант сообщил ему свой новый адрес. В соответствии с распоряжением Ершова он ни на станции, ни даже в городе сегодня не был. Будет сидеть дома до темноты, а вечером включит рацию и станет ждать новых приказаний майора.

В половине первого Андрей Николаевич связался с ним по радио и, рассказав о происшествии с чемоданом Жанбаева, приказал сообщить об этом генералу Саблину.

Тревожная обстановка

На следующий день после того, как Ершов вернулся из Аксакальска, ему снова удалось связаться с Жанбаевым, который, коротко сообщив о получении чемодана, сделал Ершову новое, довольно странное распоряжение:

«Если завтра Аскар не будет ночевать дома и не вернется к утру, немедленно забирайте рацию, садитесь на поезд и уезжайте в Аксакальск. Остановитесь там на Джамбульской, двадцать один, у Арбузова. Передайте ему привет от меня и в двадцать четыре ноль-ноль будьте на приеме».

«Что бы это могло значить?» — удивленно подумал Ершов, включая рацию. Похоже было, что Жанбаев собирается ликвидировать свою базу в Перевальске. Но какое отношение имеет к этому Аскар? С ним может случиться что-нибудь или ему поручается какое-то рискованное дело?

Пока было ясно только одно: Жанбаев собирается что-то предпринять. Нужны, значит, какие-то срочные меры, которые помешали бы осуществить его замысел.

Не заходя домой, огородами Ершов вышел на улицу. Дом, в котором поселился теперь Малиновкин, был ему известен. Он специально проходил мимо него днем, чтобы на всякий случай знать, как попасть туда в ночное время. Без труда нашел он его и теперь и, осмотревшись по сторонам, негромко постучал в окно той комнаты, в которой проживал Малиновкин.

Голова лейтенанта тотчас же появилась в окне. Узнав майора, Малиновкин осторожно отворил форточку:

— Что случилось, Андрей Николаевич?

— Можете вы незаметно выйти ко мне на улицу?

— Лучше, если я через окно вылезу, чтобы хозяев не тревожить.

Торопливо одевшись, лейтенант перекинул ноги через подоконник и спрыгнул на землю: в темноте он не опасался, что кто-нибудь заметит это.

Ершов взял Малиновкина под руку и, зашагав вдоль глухой, темной улицы, сообщил о новой шифрограмме Жанбаева.

— Определенно этот негодяй задумал какую-то пакость! — возбужденно воскликнул Малиновкин, стискивая кулаки.

— Спокойнее, Дмитрий! — строго остановил его Ершов. — Постарайтесь обходиться без восклицаний. Отправляйтесь немедленно к начальнику местного отделения госбезопасности и сообщите ему о возможной диверсии в ближайшие сутки. Попросите установить наблюдение за Аскаром Джандербековым. Предупредите об опасности и железнодорожников. Без их помощи вряд ли нам удастся что-нибудь сделать. А мне нужно возвратиться в дом Джандербекова, чтобы не вызвать подозрений Аскара. Встретимся утром в девять часов в молочной, на углу Первомайской улицы.

Майор почти не спал остаток этой ночи, а как только рассвело, напряженно стал прислушиваться к звукам в доме Джандербекова. Темирбек не ночевал сегодня дома, но Аскар еще вчера вечером будто невзначай сообщил Ершову, что он ушел в гости к какому-то родственнику и, наверно, там заночует. Сам Аскар проснулся, как обычно, в семь часов. Он не спеша умылся на кухне, позавтракал и направился на работу. Ершов понаблюдал за ним через окно. Он шел своей развалистой, неторопливой походкой, слегка сутулясь и неуклюже размахивая руками. Конечно, нелепо было по походке судить о том, что на душе Джандербекова, но Ершову казалось, что человек, что-то замышляющий, не может идти так спокойно.

Без четверти девять майор направился на Первомайскую улицу. Молочная только что открылась, когда он вошел в нее. Малиновкин, однако, уже ухитрился заказать себе простоквашу и стакан кофе.

Ершов сел за соседний столик и вежливо попросил у Малиновкина меню. Лейтенант протянул ему продолговатую папку, в которую была вложена записка.

«Сообщил все, кому следует, — писал лейтенант. — Обсудили все варианты возможных действий Жанбаева. Есть опасение, что он замышляет что-то в связи с отправлением сегодня на стройучасток эшелона со взрывчатыми веществами».

«Ну да, конечно, он постарается использовать это обстоятельство, — сразу же решил Ершов, чувствуя, как на лбу его выступает испарина. — А я, значит, привез ему чемодан с подрывными средствами!..»

Первой же реакцией было желание немедленно действовать. Пойти на станцию и лично арестовать Аскара Джандербекова — потом видно будет, сообщник он Жанбаева или нет. Но тут же другой, более трезвый, внутренний голос удержал его: что это даст? Срыв диверсии? Но ведь Жанбаев-то насторожится и если не осуществит своего замысла сейчас, то сделает это в другой раз, и тогда труднее будет предупредить диверсию — он поймет, что Ершову-Мухтарову нельзя больше доверять.

Газетные вырезки

В тот же день и примерно в то же самое время в кабинет генерала Саблина пришел с докладом полковник Осипов. В руках его была довольно пухлая папка с вырезками из иностранных газет. Он положил ее на стол перед генералом и молча сел в кресло, ожидая, когда Саблин закончит просмотр документов, представленных ему на подпись.

Подписав последнюю бумагу и отложив ее в сторону, генерал раскрыл наконец папку, принесенную Осиповым. Прочитав несколько газетных вырезок, он стал бегло перелистывать остальные, читая в них только заголовки статей и подчеркнутые Осиновым строки. По мере знакомства с этими материалами на лице его все чаще возникало выражение недоумения, и он то и дело бросал вопросительные взгляды на полковника. Осипов же задумчиво перелистывал иллюстрированный журнал, который он взял со стола Саблина, и казался безучастным.

— То, что буржуазные газеты заговорили сейчас о проблемах использования атомной энергии в мирных целях, меня ничуть не удивляет… — задумчиво проговорил наконец Саблин, слегка отодвигая в сторону папку с вырезками. — Не удивляет меня и пессимистический тон буржуазных деятелей по этому поводу. Протесты против продолжения испытаний водородных бомб и требование народов запретить оружие массового уничтожения вынудили их к этому разговору. Зачем, однако, принес ты мне все это — не пойму что-то.

— А ты не обратил разве внимания, что некоторые газеты ссылаются и на наш будто бы плачевный опыт использования атомной энергии в мирных целях? — спросил полковник Осипов, пододвигая к себе папку с вырезками.

— Подобные газетные «утки» появляются не впервые, — пожал плечами Саблин.

— Ну а вот это, например. — Осипов вынул из папки и протянул генералу небольшую вырезку. — Они пишут тут об «ужасном взрыве с огромными жертвами», происшедшем будто бы на строительстве одной из наших среднеазиатских железнодорожных магистралей. Что ты об этом скажешь? Не кажется ли тебе, что статейка эта имеет какое-то отношение к миссии Жанбаева?

— Тут не указывается точный адрес «происшествия»? — спросил Саблин, пробегая глазами небольшую газетную заметку, которую он как-то не заметил сначала при просмотре вырезок.

— Точного адреса нет, — ответил Осипов, нервно постукивая пальцами по краю стола, — да и быть не может, но боюсь, как бы они не попытались подкрепить эту газетную «утку» подлинными фактами.

— Точнее? — попросил Саблин, хотя сразу же понял мысль Осипова.

— Взрывом с большим количеством жертв, — ответил полковник и настороженно посмотрел в глаза собеседнику. — Не об этом ли «сюрпризе» говорилось в шифрограмме, адресованной Жанбаеву?

Теперь ход мыслей Саблина совпал с мыслями полковника. Илья Ильич тоже думал сейчас об этом «сюрпризе» и о майоре Ершове. Проник ли он уже в замысел Жанбаева или все еще теряется в догадках? Нужно будет предупредить его — пусть имеет в виду возможность подобного «сюрприза».

— Когда у нас сегодня сеанс с Малиновкиным? — спросил генерал Саблин.

— В час ночи.

— Предупреди его, — коротко распорядился Илья Ильич.

— Слушаюсь.

В час ночи полковник Осипов сидел возле радиостанции и настороженно следил за уверенными действиями дежурного радиста. Он уже несколько раз вызывал Малиновкина, но ответа все не было. Когда большая стрелка часов стала отсчитывать одиннадцать минут второго часа, на лице полковника появились признаки нетерпения.

Радист, подождав немного, снова застучал ключом, посылая в эфир свои позывные, но и на этот раз никто не отозвался.

А спустя полчаса полковник Осипов докладывал генералу Саблину:

— Малиновкин сегодня впервые не ответил на наш вызов. Что бы это могло значить?

«Что бы это могло значить?» — размышлял генерал. Он не страдал бессонницей, подобно полковнику Осипову, и, несмотря на все волнения своего нелегкого трудового дня, хорошо спал ночами, если только срочные дела не были этому помехой. Сегодня, однако, он долго не мог заснуть.

Саблин прошел большую, суровую школу жизни. Были и победы, были и поражения на его пути. Он врывался в конспиративные квартиры белогвардейских офицеров в годы Гражданской войны, выслеживал тайных агентов иностранных разведок в годы первых пятилеток, служил в армейской контрразведке в годы Великой Отечественной войны. В него стреляли враги явные; против него строили козни враги скрытые, пробравшиеся в органы государственной безопасности, но он никогда не сдавал своих позиций.

Все сложнее становилась борьба, все больших знаний требовала она от Саблина. Если в молодости полагался он главным образом на свою физическую силу, на верность глаза и на искусство владения оружием, то очень скоро потребовались и острое политическое чутье, и знание международной обстановки. А теперь ко всему этому прибавилась нужда в таких познаниях, о которых в годы молодости своей он не имел даже элементарных представлений. Возникла, например, необходимость в знании фототехники, микросъемки, радиотехники и даже телевидения. Не требовалось, конечно, быть специалистом в каждом из этих видов техники, но знание ее основ и возможностей использования для целей разведки и контрразведки было необходимо.

А как только человечество подошло к преддверию атомного века, чтобы строже и надежнее охранять военную и государственную тайну производства этой энергии, Саблину пришлось взяться и за литературу по физике, слушать лекции, советоваться и консультироваться со специалистами в области атомной и термоядерной энергии.

Генерал Саблин лежал теперь в постели с открытыми глазами, выверял и взвешивал все, пытаясь предвидеть дальнейшее развитие событий, возможные поступки врагов, действия своих подчиненных. Положение майора Ершова казалось ему особенно сложным; помочь ему требовалось больше, чем кому-либо другому. Но Саблину самому был не вполне еще ясен очередной ход противника, а не разгадав этого хода, нельзя было дать Ершову верного совета.

Зато генералу Саблину все яснее становилась сама цель готовящейся диверсии. Кое-кто на Западе нуждался еще в том, чтобы внушить народам мысль о рискованности использования атомной энергии в мирных целях. И вот, узнав, что в СССР кое-где ведется строительство дорог с помощью атомной энергии, они и решили, видимо, одним диверсионным актом достичь сразу двух целей: во-первых, принести нам значительный ущерб, во-вторых, искусственной катастрофой подтвердить в какой-то мере свои разглагольствования о почти неизбежном риске, связанном с использованием атомной энергии для мирных целей. Они и сейчас уже пишут о якобы происшедшем взрыве на одном из наших дорожных строительств, а произойди такой взрыв на самом деле — раструбят о нем на весь мир.

Что и говорить — обстановка становилась очень напряженной…

Ночной рейс

Ночь была на редкость темной: в двух шагах ничего не было видно.

— Нужно же затянуть отправку такого эшелона дотемна! — ворчал Шатров, поглядывая в окно паровозной будки на мрачное, беззвездное небо.

— Дежурный говорит, что перегон был занят, — заметил Рябов, подкачивавший инжектором воду в котел. — С Абдулаевым что-то случилось. Застрял он на перегоне Голубой арык — Сосновый бор. Только с помощью толкача еле втащили его на подъем.

В окно Шатров видел разноцветные огоньки станционных сигналов и желтые пятна фонарей в руках осмотрщиков вагонов, проверявших только что прибывший на станцию товарный состав. Блеснул вдалеке луч прожектора поездного локомотива, отходившего от пассажирской станции в сторону Аксакальска.

Шатров знал уже об угрозе, нависшей над его поездом, и хотя внешне ничем не выражал своей тревоги, на душе у него было неспокойно. Придирчивее, чем обычно, наблюдал он за работой своих помощников, требуя от них безукоризненной точности выполнения всех распоряжений.

— Держи по всей колосниковой решетке огонь ровным слоем, Федор!.. — приказывал он Рябову, заглядывая в топку. — Тимченко! — кричал он кочегару, сортировавшему уголь на тендере. — Покрупнее подавай уголь. Мелочь искрить будет, а это опасно для нашего груза.

Так как поезд отправлялся ночью, принимались особые меры предосторожности. Шатров заметил даже двух работников госбезопасности, несколько раз проходивших мимо состава. А когда поезд должен был тронуться в путь, к Шатрову подошел коренастый военный и, приложив руку к козырьку фуражки, представился:

— Капитан Бегельдинов. Надеюсь, вас не нужно, предупреждать, товарищ Шатров, о необходимости быть бдительным? У нас сегодня есть основания беспокоиться за ваш поезд.

— Что эти военные панику поднимают! — недовольно заметил Рябов, когда капитан отошел от их паровоза. — Настроение только портят!

По техническим причинам поезд задержался на станции еще на полчаса. Вокруг по-прежнему было темно и безлюдно. Дул ветер, уныло завывая в щелях паровозной будки. Тревожное настроение постепенно передалось и Рябову, и он все чаще посматривал теперь в окно будки на растворявшийся где-то во тьме хвост состава и призрачные огоньки сигнальных фонарей, мерцавших на станции.

Но вот главный кондуктор дал свисток, и поезд тронулся. Замелькали по сторонам привычные силуэты станционных строений, пестрые огоньки ночной сигнализации, тускло освещенный пригород, и поезд, набирая скорость, вышел наконец в открытое поле. Казалось, в непроглядной мгле ничего уже нельзя было разглядеть по сторонам, но Константин по выхваченным из темноты лучом прожектора кустикам, пикетным столбикам, уклоноуказателям, похожим на мрачные кресты, и по другим предупредительным знакам и знакомым предметам свободно читал местность и уверенно вел локомотив.

С поездом Шатрова на тормозных площадках вагонов, переодетые стрелками военизированной охраны, ехали в эту ночь Ершов и Малиновкин: майор — вместе с главным кондуктором в голове поезда, лейтенант — с хвостовым кондуктором на последнем вагоне. Еще три стрелка разместились на остальных тормозных площадках.

Малиновкин был в приподнятом настроении — наконец-то он участвует в настоящем деле!

«Чертовски нужная наша профессия контрразведчиков! — с гордостью думал он, всматриваясь в темноту. — Вот где-то в ночи неслышно ползут сейчас гады шпионы и диверсанты. Они могут отравить колодцы, выкрасть важные военные документы, убить большого государственного деятеля, взорвать поезд со взрывчатыми веществами. Чтобы помешать им свершить гнусное дело, нужно упорно идти по их следам, долгие, томительные дни терпеливо выслеживать врага, рассчитывая каждый свой шаг и не имея права ошибиться. А когда наконец враг будет настигнут, когда ты его схватишь за горло и прижмешь к стенке, никому нельзя будет рассказать об этом деле, хотя очень захочется рассказать о нем, потому что это будет настоящий подвиг, которым смогут гордиться и твои друзья и твоя невеста, если только она есть у тебя…»

У Малиновкина не было пока невесты, и он тяжело вздохнул. У него была девушка, которая ему только нравилась, но, для того чтобы назвать ее невестой, нужно было полюбить ее так, как Шатров полюбил свою Ольгу.

Мысли Малиновкина отклонились в сторону: он вспомнил невольно о Беловой, которую видел недавно на станции Большой Курган. Она понравилась ему тогда, хотя он и не назвал бы ее красавицей… Но, отогнав от себя эти воспоминания, он снова стал думать о контрразведчиках:

«Да, чекисту нельзя болтать о своей работе, иначе он может погубить и себя и дело, которое ему поручено. Если же он не умеет владеть собой и тщеславие окажется сильнее его воли, он уже не контрразведчик, не чекист. Значит, он случайно совершил подвиг и его зря наградили. А слава и без того ведь пойдет следом, если заслужишь ее честно…»

Малиновкин вспомнил, как он первый раз смотрел кинокартину «Подвиг разведчика». Каким уважением проникся он тогда к главному ее герою! «Надо быть только таким, как майор Федотов, — говорил он себе. — И я буду таким. Другим просто нельзя быть, незачем идти тогда в разведчики…»

Ершов тоже задумчиво смотрел в это время в непроглядно темную степь за тормозной площадкой вагона:

«Пробрались ли уже враги на поезд или проникнут на него где-то в пути? — напряженно думал он. — И кто они, эти враги: сам ли это Жанбаев, Темирбек или Аскар Джандербеков?»

Конечно, и Аскар мог бы по приказанию Жанбаева подложить что-нибудь в один из вагонов, но за ним теперь тщательно следили, и Ершову было известно, что до отхода поезда он не выходил из помещения кондукторского резерва.

Майор не опасался, что Призраком подкуплен кто-нибудь из кондукторской бригады. Ему еще днем сообщили, кто будет сопровождать поезд. Все люди были надежные. Одного из них — главного кондуктора Бейсамбаева — он знал лично. Подойти незаметно к поезду в Перевальске тоже было невозможно, так как он охранялся усиленным нарядом. У Жанбаева остается, значит, лишь такой ход: подобраться к поезду на одной из промежуточных станций. А если это так, то беспокоиться пока нет оснований — поезд вот уже третий перегон идет без остановок.

Когда поезд пришел на станцию Курганча, небо на востоке начало светлеть. Оно было теперь почти безоблачно. Ветер, всю ночь усердно разгонявший тучи, сделал свое дело. Контуры большегрузных крытых вагонов поезда постепенно становились все отчетливее. Можно было разглядеть уже и составы, стоявшие на соседних путях, и станционные строения.

Несколько местных железнодорожников, вышедших встречать поезд Шатрова, медленно шли вдоль вагонов. Мерно покачивались в их руках фонари, бросая тусклые пятна света на серый песок балласта. Бейсамбаев поздоровался с одним из них, видимо, с дежурным по станции, и пошел рядом.

Майор тоже соскочил со ступенек тормозной площадки и прошелся вдоль вагонов, посматривая по сторонам. С паровоза спрыгнул кто-то из бригады Шатрова, кажется, Рябов. Прошли мимо осмотрщики вагонов, приподнимая длинными крючками крышки вагонных букс.

Стрелки военизированной охраны тоже ходили теперь вдоль состава, держа винтовки наперевес. К майору подошел сержант железнодорожной милиции, дежуривший на станции. Видимо, Бейсамбаев сообщил ему, что Ершов тут самый старший. Приложив руку к козырьку фуражки, он доложил:

— У нас все в порядке, товарищ начальник. А у вас как?

— Да тоже как будто все благополучно, — ответил Ершов. — Вы покараульте здесь за меня, а я пройдусь немного.

— Слушаюсь, — отозвался сержант.

Поинтересовавшись у Рябова, как идут дела на паровозе, Ершов повернулся назад и медленно пошел к хвосту поезда, останавливаясь у тормозных площадок и разговаривая со стрелками охраны. Когда он подходил уже к концу поезда, с хвостового вагона спрыгнул Малиновкин и торопливо пошел к нему навстречу.

— Ну, как тут у вас дела, Митя?

— Все в порядке, Андрей Николаевич, — ответил лейтенант и добавил, понижая голос: — Но вы знаете: оказывается, хвостовым кондуктором едет со мной Темирбек. Я его теперь только узнал, когда рассветать стало. Прежний хвостовой кондуктор внезапно заболел перед самым отходом поезда, и его заменили Темирбеком. Так, по крайней мере, объяснил мне свое присутствие на поезде сам Темирбек.

— Это очень важное обстоятельство! — взволнованно проговорил Ершов. — А как он ведет себя?

— Флегматично, как всегда. За всю дорогу ни слова не вымолвил.

— Мне нельзя показываться ему на глаза, но вы ни на минуту не упускайте его из виду! — торопливо распорядился Ершов. — Кто его знает, может быть, именно ему поручил Жанбаев диверсию, хотя и не верится мне, чтобы он доверил этому человеку такое дело.

Когда Ершов вернулся к своей тормозной площадке, Бейсамбаев сообщил ему:

— Ну, скоро двинемся дальше. Поездной диспетчер обещает «зеленую улицу» до самого Большого Кургана.

— Снова, значит, без остановок на промежуточных станциях?

— Снова. Люблю такую езду!

— А то, что у вас на хвостовом вагоне вместо Дослаева едет Темирбек, вам известно?

— Известно, конечно. Дослаев ведь заболел внезапно. А замену ему надежную дали. Темирбек — опытный кондуктор. Много раз с ним ездил, и потом он родственник начальника нашего, Аскара Джандербекова.

«Случайно так все получилось или Темирбек тут по заданию Жанбаева? Аскар мог ведь специально так все подстроить, чтобы он попал на этот поезд…» — торопливо думал Ершов.

— А Темирбек знал, что мы поедем до Большого Кургана всего лишь с одной остановкой? — спросил он Бейсамбаева.

— Откуда ему было знать это? — удивился главный кондуктор. — О том, что до Курганчи пойдем без остановок, я и сам узнал только перед самым отходом из Перевальска.

— Ну а что теперь пойдем без остановок до Большого Кургана, Темирбек знает?

— Теперь знает. Я всю свою поездную бригаду успел оповестить.

«Если Темирбек действительно имеет какое-то задание от Жанбаева, то он, видимо, предпримет что-нибудь тут, в Курганче», — тревожно подумал майор Ершов, но тут мысли его прервал свисток Бейсамбаева. Ему тотчас же отозвался паровоз Шатрова.

— Поехали, — сказал главный кондуктор, подталкивая Ершова к тормозной площадке.

Поезд медленно тронулся с места. Колеса вагонов, мягко спружинив на первом стыке рельсов, с каждой секундой ускоряли свой бег и все четче и громче постукивали на стрелках и крестовинах станционных путей.

А в это время лейтенант Малиновкин, с тревогой вглядываясь в темноту, искал хвостового кондуктора Темирбека. Он сошел с тормозной площадки всего какую-нибудь минуту назад. И вот поезд тронулся, а его все не было. Что делать? Дать уйти этому мерзавцу? Малиновкин почти не сомневался теперь, что Темирбек, заподозрив, что за ним наблюдают, сбежал. Но нет, этого он, лейтенант Малиновкин, не мог допустить. Майор Ершов приказал ведь ему не спускать глаз с этого типа.

А поезд между тем все увеличивал скорость, и по сторонам все чаще и чаще мелькали стоящие на соседних путях вагоны. Темирбека нужно было схватить немедленно! Замешан он в замысле Жанбаева или нет — это выяснится позже, а сейчас его следует поймать во что бы то ни стало. Тут, на станции, нетрудно будет это сделать. На ней находятся только два состава порожняка, а сама станция — лишь несколько служебных построек. Вокруг же простирается голая степь. Темирбеку никуда не уйти.

Поезд теперь почти миновал станцию и развил такую скорость, что прыгать с него было рискованно, но Малиновкин был хорошим спортсменом и спрыгнул благополучно.

Поезд приходит в Большой Курган

Рассветало, когда Ольга Белова по поручению своего начальника пришла на станцию встретить поезд Шатрова с взрывчатыми веществами. Тревожно было у нее на душе. За день до этого начальник ознакомил ее с документами, пришедшими из органов госбезопасности. В них сообщалось о возможности диверсии со стороны врагов и предлагалось усилить бдительность в районе взрывных работ.

Вчера же был у Ольги неприятный разговор с дежурным по станции Большой Курган Грачевым. Он упрекал Ольгу в том, что подчиненные ей взрывники до сих пор не вывезли со станции значительное количество аммонита, находившегося в вагонах-складах. Ольга тотчас же после этого разговора дала указание своему помощнику, отвечающему за безопасность взрывных работ, немедленно вывезти аммонит со станции, но тот не успел еще выполнить ее приказание. А станция и без того была забита цистернами с бензином и другими легковоспламеняющимися материалами.

Ольга нервно ходила теперь по перрону, тревожно раздумывая об этом и напряженно вглядываясь в ту сторону станции, откуда должен был показаться паровоз Шатрова. Она уже хотела было справиться у железнодорожного начальства, не опаздывает ли поезд Константина, но в это время к ней торопливо подошел оператор Ерохин и позвал к дежурному по станции.

Грачев удивил ее бледностью лица и беспокойным блеском глаз. Она сразу же подумала, что случилось, вероятно, что-то необычное, если так изменилась внешность этого всегда такого хладнокровного человека.

— Что слышно о поезде Шатрова, товарищ Грачев? — спросила Ольга, с тревогой глядя в глаза дежурному.

— Поезд Шатрова уже близко, — ответил Грачев, и голос его дрогнул слегка, хотя он, видимо, изо всех сил старался скрыть свое волнение. — Прибудет с минуты на минуту, но… — Грачев замялся, будто не решаясь произнести какого-то страшного слова. Затем, сделав над собой усилие и осмотревшись по сторонам, проговорил, понижая голос почти до шепота: — Он заминирован.

— Как?! — воскликнула Ольга, сразу же почувствовав, что ладони ее рук стали влажными.

— Диверсанты, вероятно, поставили на нем мину замедленного действия. Она может взорваться каждое мгновение, — пояснил дежурный, взяв наконец себя в руки. — Только что сообщили об этом со станции Перевальской. Нужно действовать немедленно. Прошу вас помочь мне. Необходимо предупредить всех об опасности. Я закрою семафор и не пущу поезд на станцию. Но если он взорвется, даже не доезжая до станции, все равно беда будет немалая.

— Что же я должна делать?

— Поднимите рабочих в бараках и уведите их за холмы. Бараки ведь в конце станции, как раз за входным семафором.

— Значит, если там взорвется поезд…

— Да-да! — нетерпеливо прервал ее дежурный. — Именно поэтому нужно выводить их из бараков как можно скорее!

— Хорошо, я сделаю это! — решительно проговорила Ольга.

Она почувствовала вдруг необыкновенный прилив сил и уже собиралась выбежать из конторы дежурного по станции, но Грачев торопливым жестом остановил ее:

— Минуточку, Ольга Васильевна! Я пошлю с вами Ерохина. Он предупредит поездную бригаду об опасности. Они ведь не знают еще, что поезд заминирован… Ерохин! — повернулся Грачев к оператору, молодому человеку, настороженно прислушивавшемуся к разговору дежурного с Беловой. — Понятно вам, что от вас требуется?

— Так точно, товарищ Грачев!

— Действуйте!

Ольга и Ерохин почти одновременно вышли из конторы дежурного. До входного семафора было еще довольно далеко, но они не выдержали и побежали вдоль пути, прыгая со шпалы на шпалу.

Они пробежали уже значительную часть расстояния и приближались к семафору, когда крыло его тяжело опустилось, будто простреленное кем-то живое крыло смертельно раненной птицы. И как раз в это время из-за холмов вынырнул паровоз Шатрова с еще не потушенным прожектором и каким-то лихорадочным блеском буферных сигнальных огней.

— Знаете что, товарищ Ерохин, — Ольга остановилась на мгновение и схватила оператора за руку, — паровозную бригаду предупрежу я сама, а вы бегите к баракам!

Ерохин не стал возражать, решив, что девушка устала и не может бежать дальше.

— Хорошо! — поспешно ответил он. — Предупредите их, а я побегу спасать рабочих.

Поезд Шатрова заметно сбавил скорость и вот-вот готов был остановиться. Ольга бежала к нему, спотыкаясь и увязая в сыпучем песке. Но ее заметили с паровоза. Константин, успевший уже остановить поезд, поспешно спускался из будки машиниста ей навстречу.

— Константин, Костя!.. — почти задыхаясь, прокричала она, хватаясь за лесенку паровоза. — Ваш поезд заминирован! Мина должна взорваться скоро!.. Уходите немедленно с паровоза!

— Как уходить? — Константин остановился на последней ступеньке. — Бараки же вокруг… Как же можно? Ты слышишь, Федор?

Побледневший Рябов высунулся из окна паровозной будки.

— Кто такое сумасшедшее приказание дал — бросить паровоз?.. — крикнул он, меряя девушку злыми глазами.

— Вот что, — торопливо перебил Рябова Шатров, — перегон еще считается занятым нами, и мы сейчас задним ходом уведем на него поезд. Бегите быстрее на станцию, Ольга Васильевна, и доложите об этом дежурному.

— Не рискуйте, вы зря, Костя! — испуганно проговорила Ольга, но, заметив по выражению лица Шатрова, что он не изменит своего решения, изо всех сил побежала к станции.

— Тимченко! — крикнул между тем Шатров кочегару. — Живо спрыгивай с паровоза и беги предупредить охрану и нашу поездную бригаду! Пусть они поскорее соскакивают с поезда. Ты тоже оставайся с ними.

Перепуганный кочегар почти скатился с паровоза. Видя, с какой поспешностью убегает Тимченко, Шатров повернулся к Рябову:

— Иди и ты, Федор…

— Да ты что!.. — Рябов зло выругался. И Константин понял, что тот ни за что не уйдет с паровоза.

В это время к ним подошли майор Ершов и главный кондуктор Бейсамбаев.

— Что случилось, товарищ Шатров? — спросил майор.

— Поезд заминирован, — спокойно ответил ему Шатров и добавил очень строго, почти раздраженно: — А теперь прошу вас — уходите отсюда поскорее!.. И вы, Бейсамбаев, тоже!

— Ну а вы… вы что собираетесь делать?

— Попробуем хотя бы оттащить поезд подальше от станции — бараки ведь тут вокруг. А вы уходите побыстрее — нечего нам всем рисковать!

И поспешно схватившись за рукоятку переводного механизма, Шатров установил ее для пуска паровоза задним ходом. Отпустив затем тормоза, Шатров приоткрыл слегка регулятор, впуская пар в цилиндры, и медленно сдвинул состав с места. Бледный, дрожащий от волнения, Рябов судорожно вцепился потными руками в подоконник паровозной будки, будто опасаясь, что кто-то может силой стащить его с локомотива. Он механически следил за быстрыми, уверенными действиями Шатрова, но, казалось, не понимал, что тот делает. Заметил он также, что майор Ершов побежал не на станцию, как советовал ему Шатров, а к хвосту состава.

А поезд между тем стал набирать скорость и все дальше уходил от станции. Местность по сторонам железнодорожного пути становилась все пустыннее. Лишь жесткий, пыльный кустарник, росший по склонам невысоких пологих холмов, слегка оживлял унылый пейзаж да первые лучи показавшегося из-за горизонта солнца прибавили несколько ярких бликов к тусклым в эту пору года краскам местной природы.

Все еще находясь в состоянии смятения, Рябов высунулся в окно и почти с ужасом посмотрел на бежавшие впереди паровоза вагоны. В красноватых лучах восходящего солнца они казались ему залитыми кровью.

— Так, значит, и погибнем мы тут, Костя?.. — проговорил он дрогнувшим голосом, торопливо обернувшись к Шатрову.

Константин, не ответив, отстранил его от окна и, высунувшись из паровозной будки, проговорил отрывисто:

— Ну, хватит, кажется… Теперь уже не опасно. — Потом прикрыл регулятор и стал осторожно притормаживать.

Федор, все еще ничего не понимая, удивленно смотрел на него. А когда состав уже почти совсем остановился, Шатров резко повернулся к нему и крикнул:

— Чего стоишь?.. Быстро отцепляй паровоз!

Тут только Федор понял замысел Шатрова и стремительно бросился вниз по лесенке паровоза. Достигнув земли, он едва устоял на ногах и побежал по обочине железнодорожного полотна вдоль все еще медленно катившегося тендера. Песок под ногами казался необычайно зыбким, ноги тонули в нем, бежать было трудно. Пот заливал разгоряченное лицо Федора, а сердце билось так учащенно, словно он без передышки преодолел огромное расстояние.

Добежав наконец до конца тендера, он ухватился за его буферный брус и, торопливо поймав торчащий сбоку рычаг расцепного привода автосцепки, с силой приподнял его вверх, вывел из прямоугольного паза кронштейна, затем до отказа повернул на себя и опустил в прежнее положение. Звякнула цепь, скрипнул валик подъемника — и огромные кулаки автосцепки разомкнули свою стальную хватку.

Федор хотел уже было броситься назад, к паровозу, но вспомнил, что не разъединил еще воздушную магистраль автоматических тормозов. Нагнувшись, он поспешно перекрыл концевые краны магистральной трубы и, схватившись за резиновые рукава, легко разомкнул их половинки.

— Что ты там копаешься, Федор? — сердито крикнул Шатров, высовываясь из паровозной будки.

Рябов проворно вылез из-под вагонных соединений и опрометью бросился к паровозу. А когда он схватился наконец за поручни лесенки, локомотив стал медленно отделяться от состава. Рябов уже почти взобрался на паровоз, как вдруг услышал чей-то громкий крик:

— Рябов! Шатров!..

Рябов поспешно обернулся и увидел, что вдоль состава, энергично размахивая руками, к паровозу бежит человек в военной форме.

— Товарищ Ершов?! — удивился Рябов. — Влезайте поскорее на паровоз! Взорваться же можно…

— Ладно, ладно! Не кричите так громко, товарищ Рябов, — весело отозвался майор Ершов. — Отбой! Теперь уже не взорвемся. Можете снова прицепить свой паровоз к этому составу.

На тормозной площадке хвостового вагона

Как только майор Ершов узнал от Шатрова, что поезд заминирован, он тотчас же подумал о Темирбеке и, не теряя времени, торопливо побежал к хвостовому вагону. Тревожила его и судьба Малиновкина. Темирбеку ведь не стоило большого труда перехитрить молодого, неопытного контрразведчика, и, кто знает, жив ли, теперь лейтенант?

Ершов добежал лишь до середины состава, когда поезд уже тронулся в обратный путь. У одной из тормозных площадок майор почти столкнулся с недоумевающим стрелком охраны. Спросив у него, не видел ли он Малиновкина, майор приказал ему и другим стрелкам покинуть поезд.

Но вот и хвостовой вагон, катившийся теперь в голове поезда. Запыхавшись, Ершов уже из последних сил вспрыгнул на тормозную площадку. Как он и предполагал — ни Малиновкина, ни Темирбека здесь не было. Он не обнаружил никаких следов борьбы или поспешного бегства. Лишь под маленькой скамеечкой стоял небольшой, окованный железом сундучок, какие обычно берут с собой в дорогу поездные бригады.

Но что же случилось с Малиновкиным? Куда исчез Темирбек? Спрыгнули они с поезда в пути или остались в Курганче? Связано ли их исчезновение с угрозой, нависшей над поездом, или вызвано иными причинами? Все это было пока неясно, но какая-то связь всех этих событий казалась несомненной. Разве не мог Темирбек, выполняя задание Жанбаева, заминировать поезд? Малиновкин помешал ему осуществить этот план, и Темирбек, наверно, постарался избавиться от него…

Но как же диверсанты заминировали поезд? Едва ли их устраивал взрыв в пути. Скорее всего, они рассчитывали на взрыв эшелона в Большом Кургане. Ершову было известно, что станция эта забита составами с лесом, бензином, а может быть, даже и взрывчатыми веществами, широко применявшимися на строительстве дороги. Бараки рабочих, размещенные у самой станции, при взрыве должны были неминуемо пострадать. Конечно же взрыв поезда на самой станции Большой Курган и был главной целью Жанбаева.

Но как он должен был рассчитать время? Ни ему, ни Темирбеку не было известно, когда поезд прибудет в Большой Курган. Враги могли ориентироваться лишь на какое-то средневозможное время. Расчет мог сделать Аскар Джандербеков, которому, как начальнику кондукторских бригад, было хорошо известно движение служебных поездов на участке Перевальск — Большой Курган.

Шатров привел свой поезд из Перевальска в Большой Курган почти без остановок, но такие рейсы были исключением. Значит, и взрыватель враги установили на время несколько большее, чем то, которое фактически было затрачено Шатровым. Вот почему поезд пока не взорвался. Но ведь он мог взорваться с минуты на минуту!

Где же все-таки эта проклятая мина замедленного действия?

Ершов еще раз осмотрел тормозную площадку, и тут снова внимание его привлек сундучок Темирбека. Осторожно выдвинув его из-под скамейки, майор заметил очень сложный замок в его петлях.

«А что, если мина замедленного действия в этом сундучке?» — подумал он, невольно вздрогнув всем телом.

Прижав ухо к его крышке, Ершов прислушался, но не уловил ни одного звука, так как шум колес поезда заглушал, видимо, тиканье часового механизма внутри сундучка.

Нужно было немедленно открыть замок, но чем? Ершов ощупал карманы — в них не было ничего подходящего, кроме перочинного ножа. Открыв нож, Ершов просунул лезвие в дужку одной из петель. Упругая сталь ножа слегка прогнулась, но и дужка начала медленно сворачиваться в сторону. Нужно было бы посильнее нажать на нее, но Ершов боялся шевелить сундучок, чтобы не потревожить мину.

Наконец, перекрученная несколько раз, железная петля отскочила. Майор, затаив дыхание, осторожно открыл крышку и тотчас же увидел коричневый грибообразный предмет, торчавший из деревянной коробки, вложенной в сундучок. Не могло быть сомнения, что это взрыватель мины замедленного действия. В коробке же, из которой он торчал, находилась, очевидно, взрывчатка.

Ершов торопливым движением вытер выступивший на лбу холодный пот и опустился перед сундучком на корточки. За время работы в разведке и контрразведке он изучил множество систем различных мин замедленного действия и своих, отечественных, и иностранных. Взрыватель, который был теперь перед Ершовым, несколько напоминал немецкий часовой взрыватель «Feder-504» с заводом на двадцать одни сутки, но механизм его был незнакомой конструкции.

Первой мыслью Ершова было схватить сундучок с этой миной и сбросить с поезда. Но он тут же сообразил, что избежать детонации, если мина взорвется, не удастся.

Поезд между тем развил довольно значительную скорость, и телеграфные столбы, по бокам тормозной площадки мелькали все чаще и чаще. Но Ершов уже ни на что не обращал внимания — все мысли и чувства его были сосредоточены только на мине. Продолжая изучать ее, он заметил вскоре на верхней части корпуса взрывателя смотровое окошко. Через застекленное отверстие его было видно колесико балансного маятника и установочный диск с красными делениями и цифрами. Нетрудно было сообразить, что цифры на дуге диска означают часы, а деления между ними — минуты.

Не дотрагиваясь до мины, Ершов торопливо принялся осматривать ее взрыватель со всех сторон. В самой верхней его части, в центре широкого ободка с рубчиками накатки, он вскоре заметил головку с красными черточками делений и цифрами от единицы до двадцати четырех. Как и в смотровом окошке, здесь находился красный треугольник. Угол его совмещался с цифрой «3». Если это было заданное время замедления механизма взрывателя, значит, до взрыва оставалось всего четверть часа. Эти пятнадцать минут составляли совсем короткий промежуток, но Ершов все же вздохнул с некоторым облегчением. Вынув платок из кармана, он вытер им лицо, мокрое от пота, и впервые осмотрелся по сторонам.

С тормозной площадки хвостового вагона была видна холмистая местность с низкорослым кустарником, подступавшим почти к самому полотну железной дороги. Выжженный солнцем и припудренный пылью балластного песка кустарник казался неживым, окаменевшим. Зато многочисленные холмы, тесно прижавшиеся друг к другу, в легком мареве утреннего тумана представлялись Ершову свернувшимися в клубок спящими животными.

Нужно было торопиться, так как с каждой минутой механизм взрывателя становился все более чувствительным к сотрясению. Но где же предохранитель взрывателя? Ершов знал, что при обезвреживании мин замедленного действия необходимо прежде всего остановить часовой механизм. В немецком взрывателе «Feder-504» это делалось просто: нижнее подвижное кольцо на уширенной части его корпуса перемещалось несколько вправо.

Есть ли тут такое кольцо?

Ершов еще раз осмотрел корпус взрывателя. Вот чуть пониже верхнего заводного ободка видны рубчики второго, поменьше размером. Может быть, поворот именно этого ободка остановит часовой механизм?

Ершов осторожно дотронулся до корпуса взрывателя, но тотчас же отдернул руку. А что если это не то кольцо и поворот его только ускорит взрыв?..

Поглощенный тревожными мыслями, майор не почувствовал, что поезд стал постепенно уменьшать скорость. Он заметил это лишь тогда, когда эшелон совсем остановился. Рисковать теперь было не к чему. Майор мгновенно выпрямился, почувствовав, как от неудобного сидения на корточках закололо ноги тысячью иголок.

Сундучок Темирбека был теперь у него в руках. Нужно спуститься поскорее с тормозной площадки на железнодорожное полотно, а ноги стали будто чужими… Но вот он ступил наконец на зыбкий песок дорожного балласта. А еще несколько секунд спустя сундучок Темирбека находился уже за кюветом, и взрыв его не угрожал теперь даже полотну железной дороги.

Вот тут-то и увидел майор Ершов, как, отцепив паровоз от состава, бежит к паровозной будке помощник Шатрова Федор Рябов. И майор, теперь уже совсем легко, почти как в детстве, побежал к нему по обочине дорожного полотна, оглашая воздух радостным криком;

— Рябов! Шатров!..

Спасибо вам, дорогие!

Сообщив дежурному по станции о замысле Шатрова, Ольга снова вернулась к входному семафору, не отдавая себе отчета, зачем она это делает. Она чувствовала неприятную, томящую слабость во всем теле и, отойдя немного в сторону от рельсов, медленно опустилась на обочину железнодорожного полотна.

Где-то там, за холмами, похожими на верблюжьи горбы, человек, который, как она чувствовала теперь, был для нее самым дорогим на свете, угонял прочь от стройки, от людей, проживающих здесь, от нее, Ольги, смертоносный груз взрывчатки, каждое мгновение готовой взлететь на воздух и превратить в пепел поезд и все живое вокруг на десятки метров.

Ольга сидела несколько минут с плотно закрытыми глазами, а когда открыла их, все расплылось вокруг от слез. Никогда еще не было ей так тяжело и страшно… Поднявшись с насыпи, Ольга решила вернуться на станцию… Но тут вдруг за холмом, на который она так упорно смотрела, раздался сначала чуть слышный, а затем все более крепнущий, почти торжественный звук паровозного свистка.

Ольга вздрогнула: «Поезд Кости?..»

Приложив руку к глазам, она попыталась разглядеть далекие очертания паровоза. Она не думала в это мгновение, почему возвращается назад заминированный поезд, почему он до сих пор не взорвался. Ей было ясно лишь одно: раз это поезд Кости, значит, Костя жив!

Как только поезд показался из-за холмов, Ольга бросилась ему навстречу, хотя он был еще очень далеко. И только тут возникла тревожная мысль: «Как же это он не взорвался? Почему они снова везут этот страшный груз на станцию?..»

Девушка остановилась в замешательстве.

«Может быть, поезд не заминирован вовсе? Или паровозная бригада совсем потеряла голову от страха, и обреченный эшелон панически мечется по перегону?..»

Но нет. Так могло случиться с кем угодно, но только не с Константином. Этот человек не потерял бы голову от страха.

Ольга совершенно отчетливо представила себе его побледневшее лицо с круто сведенными бровями, крепко стиснутые зубы, руку, сжавшую кран машиниста, напружинившееся, мускулистое тело, готовое к любому стремительному движению, и ей вдруг нестерпимо захотелось быть с ним рядом, чтобы вместе встретить опасность. Она снова устремилась навстречу поезду, который теперь уже сбавлял скорость, приближаясь к закрытому семафору.

Константин, высунувшись из окна, первым заметил Ольгу. Это казалось невероятным. Но он тут же, как бы в подтверждение, услышал голос Федора:

— Смотри-ка, Костя!.. Ольга!

Константин еще сбавил ход поезда. Теперь он шел совсем медленно, вот-вот готовый остановиться. Но прежде, чем он остановился, Ольга крепко схватилась за поручни лесенки и быстро стала взбираться на паровоз. Федор поспешно протянул к ней руки, чтобы помочь, но она, будто не замечая его, шагнула к Константину и, не удерживая неожиданно хлынувших слез, бросилась к нему и порывисто обняла.

— Спасибо, спасибо вам, дорогие!.. — шептала она, а слезы все текли и текли по ее щекам.

— Вот кого нужно поблагодарить! — взволнованно проговорил Федор, повернувшись к смущенно улыбавшемуся майору Ершову. — Это он спас поезд.

А Константин, не отрываясь, смотрел на сияющее лицо Ольги, на ее растрепавшиеся волосы, на большие ясные глаза, лучившиеся маленькими веселыми искорками счастья, и думал, что Ольга — самый лучший, самый замечательный человек на свете!..

Выглянув в окно, он увидел все еще опущенное крыло семафора и крикнул Рябову:

— Придется сообщить им, Федор, что беда миновала, а то они, пожалуй, не решатся впустить нас на станцию.

— Да, видно, они изрядно струхнули! — засмеялся Федор, радуясь, что все благополучно кончилось.

— Спешат к нам со станции, — заметил Ершов, смотревший в окно с другой стороны паровозной будки.

Теперь Шатров и сам заметил, что три человека — один впереди и два позади — бегут к поезду по шпалам.

— Это начальник станции, — сказала Ольга, вглядываясь в окно паровозной будки из-за плеча Константина.

Спустя несколько минут начальник станции и сопровождавшие его железнодорожники были уже на паровозе и с удивлением слушали рассказ Шатрова. Начальник станции был еще совсем молодым человеком и не умел сдерживать свои чувства. Он порывисто обнял всех по очереди и простодушно воскликнул:

— Ну и молодцы! Настоящие молодцы, честное слово!

И, соскочив с паровоза, по-мальчишески быстро побежал к станции. Вскоре красное крыло семафора взвилось вверх, открывая дорогу поезду, возвращающемуся чуть ли не с того света.

Константин потянул за тягу, и долгий, торжественный голос паровозного свистка до боли в ушах потряс воздух.

— Я сойду здесь, а то у вас будут неприятности, — сказала Ольга, собираясь спуститься по лесенке из будки машиниста.

— Останьтесь, Оля, — попросил ее Константин: — вы заслужили право проехать на паровозе.

И Ольга осталась. Она стала позади Константина так, чтобы не мешать ему, но видеть его неторопливые и уверенные движения, видеть его руки, безукоризненно точно управлявшие механизмами огромного, пышущего жаром, полного затаенной мощи локомотива. И Константин, не оборачиваясь, всем своим существом ощущал ее позади себя и готов был вести свой поезд с любым грузом, на любые подъемы, через любые испытания.

Он никогда еще не чувствовал себя таким сильным, таким бесстрашным и таким нужным своей Родине.

А майор Ершов стоял в это время в дверях паровозной будки, крепко схватившись за поручни, и тоже взволнованно думал.

Он думал о просчете врагов, об их наивной надежде на легкую удачу. Враги надеялись, что бороться с ними будут одни только контрразведчики и, если удастся перехитрить контрразведчиков, можно будет праздновать победу.

А на деле все оказалось не так-то просто. Даже если бы спасовал офицер контрразведки майор Ершов, если бы его обманули, ввели в заблуждение враги, все равно рядовые советские люди — железнодорожники Шатров и Рябов не дали бы им осуществить своих замыслов. Они, может быть, не смогли бы помешать взрыву всего эшелона, но зато уж непременно спасли бы станцию, людей, работающих на строительстве железной дороги, свой паровоз и самих себя.

Сознание своей близости с этими людьми, со своим народом, наполнило теплотой сердце майора, и он почувствовал себя увереннее, чем когда-либо.

Теперь ему казалось, что у него гораздо больше сил для борьбы с Призраком.

На автодрезине

Спрыгнув с поезда, лейтенант Малиновкин осмотрелся по сторонам. Неподалеку виднелся последний вагон стоящего на станции состава. Людей поблизости не было.

Решив никому пока не выдавать своего присутствия, лейтенант поспешно взобрался в вагон, дверь которого была слегка отодвинута.

Вагон был пустой. Вторая его дверь тоже оказалась приоткрытой. Через ее просвет Малиновкин стал внимательно осматривать станцию. На асфальтированной платформе, примыкавшей к станционным строениям — трем небольшим стандартным домикам, — он увидел сержанта железнодорожной милиции. Чуть подальше шагал какой-то железнодорожник с зажженным фонарем в руках.

За станцией сразу же начиналась степь, голая, пустынная, просматривающаяся на большом пространстве. С другой стороны вагона, в котором сидел Малиновкин, на третьем станционном пути, стоял еще один состав с порожними вагонами и платформами, а за ним простиралась такая же степь, поросшая низкорослыми травами да видневшимися кое-где белыми пятнами ковыля.

«В степь этот мерзавец не пойдет, конечно, — решил Малиновкин. — Но что же он тогда предпримет?..»

Малиновкин попробовал представить себе, что стал бы делать он сам на месте Темирбека. Уйти в степь — опасно; попробовать пешком добраться до соседней станции — рискованно. Оставалось, значит, только одно — притаиться в одном из вагонов и ждать, когда состав отправят в Перевальск. Размышляя таким образом, Малиновкин снова стал осматривать станцию и вдруг заметил, что два путевых рабочих устанавливают на рельсы легкую автодрезину. Тотчас же возникла мысль: а не попытается ли Темирбек воспользоваться этой автодрезиной? В его положении это был ведь единственный шанс на спасение. Быстро выбравшись из вагона, Малиновкин расстегнул кобуру пистолета и, переложив оружие в карман брюк, осторожно двинулся к железнодорожникам, держась в тени вагонов. Они уже установили дрезину на рельсы и заводили мотор. Со станционной платформы кто-то дежурный или сам начальник станции подал им сигнал: очевидно, разрешение на выезд.

Малиновкин подошел теперь к дрезине так близко, что мог слышать разговор железнодорожников.

— Ну что — двинемся, пожалуй? — проговорил один из них.

— Двинемся, — ответил другой, голос которого показался Малиновкину знакомым.

И в это время громко и торопливо зарокотал мотор, а еще через мгновение дрезина дрогнула и покатилась в сторону Большого Кургана. Но тут один из железнодорожников, лица которого Малиновкин до сих пор не видел, обернулся, чтобы поправить свисавший плащ, и лейтенант тотчас же узнал в нем Темирбека.

— Стой, стой! — срывающимся голосом закричал Малиновкин и, выхватив пистолет, побежал к дрезине.

Теперь обернулся и второй железнодорожник. Увидев оружие в руках лейтенанта, он остановил дрезину. На шум, поднятый Малиновкиным, из станционного здания выглянул сержант железнодорожной милиции и, придерживая рукой шашку, поспешил к месту происшествия.

Лейтенант подбежал тем временем к дрезине и схватил Темирбека за шиворот.

— Ага, мерзавец, попался! — торжествующе воскликнул он, хотя спокойствие Темирбека его несколько обескуражило.

Хвостовой кондуктор смотрел на него недоуменно и не делал ни малейшей попытки вырваться.

— Ты зачем меня хватаешь? — изумился он. — От поезда я отстал — это верно. Живот, понимаешь, схватило вдруг… А поезд ушел. Догонять теперь надо.

— Ладно, хватит комедию ломать! — все еще не выпуская Темирбека из рук, проговорил Малиновкин, хотя в голосе его уже не было прежней уверенности.

— Верно говорит человек, — вступился за Темирбека второй железнодорожник. — Я — помощник дорожного мастера Рахманов. Подтверждаю, что Темирбек действительно кондуктором ездит. А за то, что от поезда отстал, ему и без вас всыплют. Попросился он, чтобы в Большой Курган подвезли — я и взял его, потому как человек знакомый.

— А вы сами кто будете? — строго обратился к Малиновкину сержант.

Малиновкин молча протянул ему свое удостоверение.

Сержант внимательно прочитал его и возвратил лейтенанту, приложив руку к козырьку фуражки. К дрезине подошел начальник станции.

— В чем дело? — спросил он, хмурясь и строго посматривая на сержанта.

— Видите ли, — повернулся к нему Малиновкин, выпустив наконец Темирбека, — этот человек сбежал с поезда при очень подозрительных обстоятельствах.

— Как — сбежал? — закричал Темирбек, выпучив глаза. — Что он говорит такое, товарищ начальник? Я отстал. Пусть меня к главному кондуктору отправят, к товарищу Бейсамбаеву. Все ему объясню!

— Ну хорошо, — решил Малиновкин. — Садитесь, поедем! Разберемся во всем на месте. Можем мы поехать сейчас в Большой Курган, товарищ начальник станции?

— Доедете сначала до Абайской, а когда поезд Шатрова будет в Большом Кургане, вас тоже туда пропустят.

— Включайте мотор, товарищ Рахманов, — кивнул Малиновкин помощнику дорожного мастера и уселся на скамеечку дрезины рядом с Темирбеком.

«Черт его знает, этого Темирбека, — думал он дорогой, когда дрезина выкатилась уже за пределы станции, — может быть, этот остолоп и в самом деле просто так отстал от поезда?..»

Темирбек между тем совершенно успокоился и даже начал подремывать.

Дрезина развила бешеную скорость. Она шла теперь по крутой насыпи, у подножия которой рос густой, сизоватый кустарник.

Малиновкин, то и дело скашивая глаза в сторону Темирбека, заметил вскоре, что тот начал ритмично подергивать носом, видимо, похрапывая…

Но вот легкая, малоустойчивая дрезина неожиданно подпрыгнула на неровности пути или на месте стыка рельсов, и Темирбек, свалившись на обочину, кубарем покатился вниз по крутому откосу насыпи. Не раздумывая ни секунды, Малиновкин прыгнул за ним следом.

Рахманов тотчас же выключил мотор, но разогнавшаяся дрезина по инерции прокатилась еще некоторое время, прежде чем удалось ее остановить. Темирбек и Малиновкин тем временем скатились уже к основанию откоса, и их не видно было среди густо растущего там кустарника.

Осторожно спускаясь с крутой насыпи, Рахманов увидел длинные ноги Малиновкина, неуклюже торчавшие из ближайших кустов. Встревоженный Рахманов поспешно раздвинул пыльные, цепкие ветви. Лейтенант лежал навзничь. Лицо его было бледно, левый висок в крови, глаза закрыты.

— Ах ты, беда какая! — растерянно проговорил Рахманов, торопливо доставая платок. Приложив его к виску Малиновкина, он осторожно стал вытирать кровь.

Лейтенант негромко застонал и с усилием открыл глаза.

— Рахманов… — чуть слышно произнес он и сделал попытку приподняться, но снова со стоном опустился на землю.

— Что с вами?.. Обо что вы так ударились? — спросил Рахманов, не зная, чем помочь Малиновкину.

— Об камень какой-то. Страшная боль в голове… — снова закрыв глаза и прижав руку ко лбу, ответил лейтенант. — Но вы оставьте меня пока тут. Я полежу немного… может быть, пройдет. А Темирбека не видно?

Рахманов стал торопливо обшаривать кусты.

— Прямо как сквозь землю провалился! — растерянно проговорил помощник дорожного мастера.

— Ладно, не ищите, — остановил его Малиновкин. — Сбежал, мерзавец!.. Дрезина у вас в порядке? Ну, тогда поспешите на станцию. Этот Темирбек натворил, видно, что-то… Мину, наверно, подложил. Скажите начальнику станции, чтобы он в Большой Курган сообщил, что к ним идет заминированный поезд.

— А вы как же?

— Со мной некогда сейчас возиться… После приедете. Каждая минута дорога!

Что же делать дальше?

На станцию Абайскую майор Ершов прибыл с резервным паровозом, возвращавшимся из Большого Кургана в Перевальск. Лейтенант Малиновкин встретил Ершова на станционной платформе. Голова его была так тщательно забинтована, что фуражка не налезала и ее приходилось держать в руке.

— Ловко меня обставил этот мерзавец! — смущенно проговорил Малиновкин, протягивая майору руку.

— Ничего, ничего, Митя, — выслушав лейтенанта, дружески похлопал его по плечу Ершов. — Всякое бывает. Давайте-ка, однако, зайдем куда-нибудь.

— К начальнику станции можно.

Показывая дорогу, Малиновкин пошел вперед, слегка прихрамывая на левую ногу.

— Ну что же вы предприняли для поимки Темирбека? — спросил Ершов, как только они вошли в помещение начальника станции.

— Да я, собственно говоря, почти ничего и не предпринял, — смутился Малиновкин. — Полчаса почти пришлось пролежать под откосом железной дороги, пока снова смог двигаться. А железнодорожники тем временем обшарили все окрестности вокруг Абайской. В кустарнике они слышали стрекот какого-то мотоцикла, кричали, чтобы водитель остановился, но в ответ на это он лишь прибавил газа. Тогда стрелок железнодорожной охраны из винтовки, а начальник станции из своего охотничьего ружья несколько раз выстрелили по кустам, но, видимо, промахнулись.

— Ну а сколько же на этом мотоцикле было человек? — нетерпеливо спросил Ершов.

— Тут ведь за станцией такой кустарник, Андрей Николаевич, — лес настоящий. Положительно ничего разглядеть нельзя. Так и осталось неизвестным был там один Темирбек или и Жанбаев тоже.

Майор молчал. Он обдумывал создавшееся положение. Картина была малоутешительная.

— Похоже, что все придется начинать сначала… — задумчиво проговорил он.

— Почему же, Андрей Николаевич? — удивился Малиновкин. — Жанбаев дал вам новую явку. Он туда и явится. Больше некуда: Аскар Джандербеков арестован, Габдулла — тоже. Один ход Жанбаеву остается — к Арбузову в Аксакальск.

— Интересную вы картину нарисовали, — рассмеялся Ершов. — Вроде шахматной задачи: ходят белые и на втором ходу делают мат. Недурно было бы, конечно… Только вы опять, дорогой мой, забыли, что противник у нас не такой уж простачок. Сам в капкан не полезет.

— А что же ему делать остается? — пожал плечами Малиновкин. — Куда податься? Где переждать тревожное время?

— Пока у него есть мотоцикл и рация, он еще может маневрировать.

— А вы думаете, что это именно он поджидал Темирбека со своим мотоциклом в Абайской?

— Вне всяких сомнений. Они, видимо, заранее условились, что именно там, на предпоследней станции, Темирбек сбежит с заминированного поезда. Но Темирбеку пришлось сбежать раньше, так как в Курганче он узнал, что поезд пойдет дальше без остановок.

— А на кой черт ему вообще теперь этот Темирбек?

— А от кого же он узнает, поставлена ли на поезд мина? До Большого Кургана ему на своем мотоцикле не пробраться. От Абайской туда пока лишь один путь по железной дороге.

— Да, пожалуй, так оно все и есть… — задумчиво проговорил Малиновкин, поправляя на голове бинт. — Только одной уверенности, что поезд заминирован, ему ведь мало. Нужно знать еще — взорвется он или нет.

— Ну, об этом-то он и без специального донесения узнал бы. Взрыв целого состава аммонита — это, дорогой мой, явление, подобное настоящему землетрясению. Оно само бы дало о себе знать.

— Выходит, что Жанбаеву теперь известно, что такого землетрясения не произошло! — оживился Малиновкин. — Выходит тогда, что не нам, а знаменитому Призраку нужно все начинать сначала. И уж хочет он или не хочет, а связь со своим «помощником» Таиром Мухтаровым ему придется поддерживать.

«Никуда вы не уйдете, господин Призрак!»

До Аксакальска Ершов добрался только к четырем часам дня. Разыскав Джамбульскую улицу, он постучался в двери дома номер двадцать один и спросил Арбузова.

— Я и буду Арбузовым, — ответил ему рыжеволосый мужчина средних лет, в гимнастерке военного покроя.

— Очень приятно! — любезно поздоровался Ершов. — А я Мухтаров Таир Александрович. Привет вам привез от Жанбаева.

Ничто не изменилось на сухощавом, невыразительном лице Арбузова. Слегка припухшие, будто заспанные глаза его смотрели по-прежнему равнодушно. Ершов подумал было, что он не туда попал, но хозяин, так и не изменив выражения лица, проговорил вдруг:

— Прошу вас, Таир Александрович, заходите, пожалуйста!

Распахнув перед Ершовым двери, он провел его в небольшую комнату с единственным окном, выходящим во двор. В комнате у окна стоял маленький столик, у стены — диван и два стула. Никакой другой мебели не было.

— Устраивайтесь тут, — все тем же равнодушным голосом проговорил Арбузов. — Я выходной сегодня и весь день буду дома. Если что понадобится, позовите.

Ершов поставил на стол свой чемодан с рацией и посмотрел на часы. Было половина пятого, а в пять у него должен был состояться разговор с Малиновкиным. Лейтенанта он оставил в Перевальске, условившись связываться с ним по радио через каждый час.

Без пяти минут пять Ершов закрыл дверь своей комнаты на крючок и развернул рацию.

Ровно в пять часов Малиновкин подал свои позывные. Ершов отозвался и вскоре принял следующее шифрованное донесение:

«Шофер грузовой колхозной машины Шарипов сообщил начальнику Абайского отделения госбезопасности, что в восемь часов утра его машину остановил на дороге подозрительный мужчина со следами крови на одежде и стал просить бензин. Шарипов ответил ему отказом. Тогда неизвестный выхватил пистолет и выстрелил в шофера. Раненому Шарипову удалось, однако, включить скорость и удрать. Начальник Абайского отделения госбезопасности тотчас же выслал на место происшествия отряд мотоциклистов. Они прочесали весь район, но ничего подозрительного не обнаружили. На всякий случай в районе происшествия дежурят теперь два мотоциклиста. Случай этот произошел в двадцати пяти километрах от станции Абайской. Полагаю, что нападение на Шарипова совершил либо Темирбек, либо сам Жанбаев».

«Да, может быть, это и в самом деле кто-нибудь из них… — размышлял майор Ершов, задумчиво прохаживаясь по комнате. — Но зачем им бензин понадобился? Не могло же случиться, чтобы бак их машины случайно оказался незаправленным? Разве мог допустить подобную небрежность такой осторожный и опытный человек, как Жанбаев? Но в чем же дело тогда?»

В шесть часов Малиновкин снова связался с Ершовым, но ничего интересного майору не сообщил.

Новые известия поступили только в восемь часов вечера. Малиновкин докладывал, что радистам Перевальского отделения госбезопасности удалось перехватить радиопередачу, зашифрованную текстом стихотворения Эдгара По. Видимо, это было донесение Жанбаева своему резиденту:

«В Абайске меня обстреляли. Легко ранили в руку. Поврежден также бак с горючим. Достать бензин не удалось. Мотоцикл теперь бесполезен. Придется бросить из-за этого рацию. Оставаться на участке железной дороги Перевальск — Большой Курган рискованно. Повсюду рыщут мотоциклисты. Жду ваших указаний».

Что ответил Жанбаеву резидент, принять не удалось. Помешали раскаты начавшейся грозы. Однако начальник Перевальского отделения госбезопасности тотчас же отдал распоряжение — тщательно прочесать лесистую местность в районе Абайска. В результате удалось обнаружить поврежденный мотоцикл и, видимо, умышленно выведенную из строя рацию.

По-прежнему оставалось неизвестным — совсем скрылся Жанбаев, или он свяжется еще с Ершовым-Мухтаровым?

Ершов понимал, что нужно немедленно предпринять что-то, но что? Сейчас все решала находчивость. Ведь Жанбаев может исчезнуть бесследно. Все зависело от того, какое приказание получил он от своего резидента.

Вот уже четверть часа ходил Ершов по комнате, не зная, что предпринять. Встреча с начальником Аксакальского отделения госбезопасности подполковником Ибрагимовым могла привлечь внимание Арбузова, а Ершов не хотел до поры до времени настораживать его. О том, что сам Арбузов сможет предпринять что-нибудь, он не беспокоился: подполковник Ибрагимов поручил своим сотрудникам тщательно следить за его домом. Достаточно было Ершову подать условный сигнал, и Арбузов будет арестован при малейшей попытке к бегству.

Главная забота теперь заключалась в том, чтобы выловить самого Жанбаева.

В девять часов вечера Малиновкин сообщил новые сведения. Оказалось, что перевальский радиолюбитель-коротковолновик Касымов принял своей радиостанцией весь секретный разговор Жанбаева с его резидентом. Он долгие годы работал над усовершенствованием коротковолновых радиостанций и сконструировал такой аппарат, который мог вести прием и передачу в любую погоду. Придя к выводу, что принятая им передача носит секретный характер, он тотчас же сообщил все записанные им радиотелеграфные сигналы органам госбезопасности.

Эти сведения, во-первых, подтвердили текст, расшифрованный Малиновкиным, во-вторых, содержали ответ резидента Жанбаеву. Ответ этот был таков:

«Плохо слышу вас. Повторите донесение».

Но и Жанбаев, очевидно, ничего не мог разобрать из ответа резидента.

«Гроза мешает передаче…» — радировал он.

Разговор этот шел уже открытым текстом на английском языке. Кончался он тем, что резидент приказал Жанбаеву быть на приеме в час ночи, как обычно. Принял это распоряжение Жанбаев или не принял, оставалось неизвестным. Однако на этом радиосеанс тайных агентов окончился. Последние же слова резидента: «как обычно» — свидетельствовали о том, что радиосеанс в час ночи был у них ежедневно. Жанбаев, следовательно, знает об этом и, очевидно, постарается во что бы то ни стало связаться ночью со своим резидентом. А поскольку он вынужден был бросить свою рацию, значит, явится сюда, к Арбузову, чтобы воспользоваться радиостанцией Ершова-Мухтарова.

Придя к такому заключению, майор Ершов приказал Малиновкину срочно прибыть в Аксакальск и, связавшись с местными органами госбезопасности, усилить засаду вокруг дома Арбузова.

Прибытия Малиновкина следовало ожидать не раньше, как через час. За это время нужно было обезопасить себя от Арбузова: он мог подать сигнал Жанбаеву.

На улице было уже совсем темно, но Ершов все еще не зажигал света. Впотьмах он нащупал рацию и, включив ее, связался с подполковником Ибрагимовым, радист которого по просьбе Ершова находился теперь на пятиминутном приеме каждые четверть часа.

«Как только Арбузов выйдет из дома — возьмите его», — радировал Ершов Ибрагимову.

Выключив рацию, майор вышел из своей комнаты и позвал Арбузова.

— Я только что связался по радио с Жанбаевым, — сказал ему Ершов. — Вам нужно будет встретить его на, вокзале. Знаете вы его в лицо?

— Нет, не знаю, — равнодушно отозвался Арбузов.

— Это, впрочем, не имеет значения. Вы возьмете такси и ровно в одиннадцать будете ждать его на углу Железнодорожной и Советской. Он подойдет к машине и спросит: «Вы, случайно, не из промартели “Заря Востока”?» Ответьте на это: «А вы, случайно, не товарищ Каныш?» И если все произойдет именно так — возьмите его в вашу машину и везите сюда.

— Слушаюсь, — коротко ответил Арбузов и не спеша стал одеваться.

Когда он вышел, Ершов зажег свет в своей комнате. Это было сигналом местным оперативным работникам госбезопасности. Они должны были дать возможность Арбузову уйти подальше от дома и там арестовать его, не привлекая ничьего внимания.

Томительно тянулось время. Наверно, Малиновкин прибыл уже в Аксакальск и находился теперь где-нибудь поблизости от дома Арбузова (лейтенанта должны были доставить в Аксакальск самолетом). Входить ему в дом Ершов не разрешал: Жанбаев мог бродить где-нибудь поблизости, высматривая, насколько безопасно будет войти в дом своего сообщника.

Ровно в полночь Ершов включил рацию и настроился на волну, на которой обычно поддерживал связь с Жанбаевым. Хотя было очевидно, что Жанбаев сегодня не свяжется с ним по радио, он все же пробыл на приеме около пятнадцати минут. А стрелка часов все двигалась вперед, и до условленного часа оставались уже считанные минуты. Вдруг негромко, но довольно решительно кто-то постучался в окно.

Ершов подошел к дверям и, не открывая их, спросил:

— Кто там?

— Товарищ Арбузов тут живет? — услышал он приглушенный голос.

— Тут, — ответил Ершов, инстинктивным движением нащупывая пистолет в заднем кармане брюк.

— Я от Жанбаева, — продолжал тот же голос. — Мне поручено передать вам письмо и привет от него.

— Входите, пожалуйста, — проговорил Ершов и торопливо открыл дверь.

На улице и в коридоре было так темно, что майор не мог разглядеть, кто стоял перед ним. А посланец от Жанбаева (или, может быть, сам Жанбаев) поспешно вошел в коридор и спросил:

— Вы — Мухтаров?

— Так точно, — ответил Ершов, чувствуя, как учащеннее стало стучать его сердце.

— Погасите свет во всем доме и проводите меня поскорее к радиостанции.

Ершов вошел в дом первым и потушил свет. Затем он провел ночного гостя в комнату, в которой стояла рация, и прикрыл за ним дверь. Спустя некоторое время за дверью послышался глухой торопливый стук ключа радиотелеграфа.

Ершов тотчас же поспешил к входным дверям, которые он оставил открытыми. Осветив карманным фонарем коридор, майор увидел Малиновкина.

— Весь дом надежно окружен, Андрей Николаевич… — срывающимся от волнения шепотом доложил лейтенант.

— Поставьте людей у всех окон! — приказал Ершов. — Сами идите во двор и станьте у среднего окна. Два человека пусть осторожно войдут со мной в дом.

Когда Ершов вернулся в комнату, за закрытой дверью все еще раздавался стук радиотелеграфного ключа. Лишь спустя десять минут щелкнули контакты выключателей рации — и все стихло.

— Мухтаров! — раздался повелительный голос.

Майор торопливо вошел в комнату и стал возле выключателя.

— Я сейчас должен уйти, Мухтаров… — продолжал все тот же голос.

Но Ершов, не дав ему договорить, быстро включив выключатель.

— Нет, никуда вы не уйдете, господин Призрак! — проговорил он громко.

В ярком свете электричества Ершов увидел перед собой средних лет мужчину, одетого в казахский национальный костюм, и тотчас же узнал в нем Темирбека, хотя внешне это был уже совсем другой человек: исчезло прежнее угрюмое выражение лица, выпрямилась сутулая спина, расправились плечи. Неузнаваемо изменился и голос, но для Ершова не было теперь никаких сомнений, что Темирбек и Жанбаев — одно и то же лицо. Да он и не очень удивился этому. С тех пор как стало известно, что Темирбек поставил мину на тормозной площадке поезда с аммонитом, он допускал такую возможность.

Жанбаев же, казалось, растерялся на какую-то долю секунды. Но в следующее мгновение неуловимо быстрым движением вскочил на подоконник и, прикрыв лицо полой широкого халата, высадил плечом оконную раму. Со звоном посыпались во двор осколки стекла, и тотчас же раздался звонкий голос Малиновкина:

— Стой, мерзавец! Теперь-то ты никуда не ускользнешь от нас, хоть ты и Призрак!..

1955

Content

Николай Владимирович Томан
В погоне за Призраком

Наедине со смертью

В тылу врага

На минном поле

Наедине со смертью

Проклятый дзот

Поправка на доверие

На прифронтовой станции

Майор Булавин

На тормозной площадке

Расценщик Гаевой

Подозрения капитана Варгина

Никандр Филимонович сообщает важные сведения

Две с половиной тысячи тонн

Квартирант тети Маши

Диспетчер Анна Рощина

Разгадка крапленого письма

Решение военного совета

Доклад капитана Варгина

На привокзальной улице

Жизнь подсказывает Булавину решение

Письмо Глафиры Добряковой

В ожидании решения

Агент номер тринадцать дает указания Гаевому

Поздравительная открытка

Первый рейс по уплотненному графику

Тринадцатый запрашивает Гаевого

На диспетчерском участке Рощиной

В ожидании

Три тысячи тонн

Нерасшифрованное донесение Гаевого

С двойным составом

На крутом подъеме

Мнение генерала Привалова о майоре Булавине

Анализ предполагаемых действий Гаевого

План генерала Привалова

Гаевой посещает паровозное депо

Еще одна шифровка Гаевого

Мария Валевская

Решение Сергея Доронина

Замысел командования остается в тайне

Эпилог

В погоне за Призраком

В кабинете полковника Осипова

Ключи к шифрам

Кого послать?

Майор Ершов в плохом настроении

Накануне отъезда

Попутчики

Жанбаев меняет адрес

Первое задание Жанбаева

Неожиданная находка

У генерала Саблина

На археологической базе

Беспокойная ночь

Жанбаев все еще не доверяет

В министерстве путей сообщения

Для чего мотоцикл Жанбаеву?

Не допущена ли ошибка?

Поездка на стройучасток

Майор Ершов теряется в догадках

Таинственный чемодан

Тревожная обстановка

Газетные вырезки

Ночной рейс

Поезд приходит в Большой Курган

На тормозной площадке хвостового вагона

Спасибо вам, дорогие!

На автодрезине

Что же делать дальше?

«Никуда вы не уйдете, господин Призрак!»