Анна Сандермоен

Секта в доме моей бабушки

Вступительное слово Шетила Сандермоена

Книга, к чтению которой вы приступаете, написана моей дорогой женой Аней. Это правдивая история о ее детстве, и я уверен, что она станет для вас настоящим потрясением.

Среди множества совершенно шокирующих воспоминаний больше всего меня тронуло то, как Аня описала свое возвращение в дом бабушки. В ее памяти он представал полным игрушек и радости, но по приезде она обнаружила там толпу непонятных личностей, а ее любящая бабушка обращалась с маленькой девочкой как с нежданным гостем. Оказалось, что дом превратился в секту. Аня решила назвать свою книгу «Секта в доме моей бабушки», и это, по всей видимости, есть главное подтверждение того, что тот давний момент потряс ее до глубины души.

Должен признать: когда мы только познакомились с Аней и она приоткрыла завесу над своим прошлым, упомянув, что выросла в секте, я стал размышлять о том, какие проблемы это может за собой повлечь и как скажется на наших отношениях.

Аня – личность сильная и гордая, и не в ее привычках зацикливаться на негативной стороне жизни. Истории из детства, которыми она обычно делится в кругу семьи и друзей, – веселые и ностальгические. Однако я понимаю, что память о детских годах, проведенных в секте, очень болезненна и останется с ней навсегда. Именно поэтому я всячески подталкивал ее к написанию книги. Думаю, что эта работа была нужна для ее психологического восстановления. Эта история достойна быть написанной и уж тем более достойна быть прочитанной. Она может послужить предупреждением любому взрослому, у которого возникнет искушение вступить в секту или, хуже того, – как это случилось с Аней – отдать в секту своего ребенка.

Секты в принципе опасны и разрушительны. Суть их деятельности заключается в агрессивном вовлечении все новых адептов ради реализации политических, религиозных, идеологических амбиций руководителей. Секта всегда зиждется на жесткой, подавляющей иерархии, причем лидером обычно выступает шарлатан, движимый стремлением к власти, сексуальным и материальным привилегиям.

Секта, которую описывает Аня, по моему мнению, исключительно опасна, поскольку обещает излечение от таких серьезных заболеваний, как шизофрения и рак. Причем главарь этой секты утверждал, что шизофренией болен весь мир и только его «метод» является панацеей, создав себе таким образом прекрасную рыночную нишу. Логика «метода» такова. Дети, окруженные излишней родительской заботой, становятся «слабыми». А болезни развиваются как раз в результате негативных мыслей и слабохарактерности. Поэтому необходимо, чтобы детьми занимались чужие люди, которые и сформируют новый, психически здоровый тип человека. Таким образом, мир будет спасен.

К величайшему сожалению, эти идеи эхом вторили господствовавшей в СССР идеологии с ее желанием принизить семью, а то и совсем вытеснить ее за счет коммунистического воспитания, нацеленного на создание Homo Sovieticus. В Советском Союзе людей с легкостью объявляли шизофрениками, и если у них хватало смелости противиться тоталитарной системе, их отправляли на принудительное «лечение».

Я заметил, что и до сих пор любые психические отклонения в России принято невозмутимо обзывать «шизофренией». Как будто там не совсем понимают, что это серьезное, влекущее тяжелые последствия, неизлечимое психическое заболевание. Шизофрения вызывает целый ряд существенных осложнений, касающихся и мыслительной деятельности, и поведения, и эмоций; этот диагноз предполагает постоянный прием медикаментов и применение прочих лечебных методик. Я абсолютно убежден, что совсем незначительное количество членов этой секты (а то и вовсе никто) в действительности страдали от шизофрении. Однако почти все они были выдрессированы до полной покорности и даже позволяли каким-то шарлатанам воздействовать на себя медикаментозно.

Как я понимаю, эта секта все еще существует и продолжает практиковать свои «методы лечения и воспитания» в центре Москвы.

Самое большое страдание, с каким только может столкнуться ребенок, – быть брошенным своими родителями. У детей нет выбора. Они не могут выбирать себе семью, так же как не могут выбирать принятый в этой семье образ жизни. И все-таки дети – даже когда их бросают или обращаются с ними несправедливо – сохраняют удивительную способность любить своих родителей. Я знаю, что у Ани нет чувства ненависти ни к ее родителям, ни к кому бы то ни было еще. И не мне их судить. Условия в СССР настолько разительно отличались от тех, в которых довелось вырасти мне самому, что это даже осознать непросто. Однако я полагаю, что Аня хранит в своем сердце разочарование и пустоту там, где должна жить любовь к близким. Я стараюсь помочь ей справиться с этими чувствами. Но лучшим лекарством было бы их искреннее признание: «Мы сожалеем о том, что произошло. Мы поступили с тобой неправильно». Эта фраза бесконечно много значила бы для Ани.

Прочтите эту прекрасно написанную книгу, задумайтесь и извлеките уроки.

Шетил Сандермоен,

03.09.2019

Цуг, Швейцария

(Пер. с англ. Елены Тонковой)

Предисловие

В условиях тирании гораздо легче действовать, чем думать.

Ханна Арендт, философ

Кто я?

Я – капризная, эгоистичная, вечно недовольная и ко всему критично настроенная сучка. Меркантильная тварь, умеющая просчитывать на несколько шагов вперед. Мещанка. По крайней мере, меня в этом убеждали с детства, долго и настойчиво. И, надо признаться, весьма успешно.

А вот мой муж, к моему большому удивлению, как-то сказал мне, что ему нравится во мне то, что я не избалованная европейская штучка, а суровая русская с хорошим, хоть и немного странным, чувством юмора.

Мне было 39 лет, когда он сделал мне предложение, и я подумала, что с моей стороны было бы нечестно связывать свою жизнь с человеком, не рассказав ему о своем прошлом, о своем детстве. Я же не смогу всю жизнь об этом молчать, а если рассказывать урывками, то у человека может сложиться обо мне неполное или даже превратное впечатление. Ладно, если бы он был русским – для русских самые невероятные истории звучат не очень-то удивительно. Но он норвежец, выросший в приличной семье, в достатке, который мне и не снился, а главное, окруженный любовью и заботой. Приличное окружение дало ему моральные ориентиры, достаток воспитал в нем суровую самодисциплину, а любовь и забота сделали его сердце отзывчивым. Поэтому он стал не только надежным партнером и богатым человеком, но и хорошим отцом, мужем и возлюбленным.

Мне же пришлось проделать огромный путь, прежде чем я обрела себя.

Ведь когда взрослые неправильно воспитывают детей, дети перестают любить не их, а себя.

Я написала свою историю специально для своего будущего мужа. И была готова к тому, что он, прочитав ее, передумает на мне жениться. Но этого не произошло.

Может быть, потому, что, если человек способен связно описать ситуацию, это означает, что он с ней справился?

Секта в секте

Раньше меня раздражали вопросы знакомых и друзей о моем детстве. Каждый раз, когда я начинала рассказывать, меня сразу перебивали, и по первому же заданному вопросу становилось ясно, что мне не верят. Или вопрос был настолько болезненный, что я, как щенок, начинала злиться и огрызаться. А иногда я и сама начинала сомневаться, говорю ли я правду: не домыслила ли я чего, не исказились ли мои воспоминания со временем и под влиянием эмоций. Не раз я пыталась это проверить, спрашивая кого-нибудь из тех, кто, будучи ребенком, находился в секте вместе со мной. И все, к сожалению, не только подтверждали мои воспоминания, но еще и добавляли свои.

Однако, общаясь с теми, кто попал в секту уже взрослым, я замечала, что их впечатления отличаются от воспоминаний тех, кто провел там детство. Причем их можно разделить на несколько типов.

Одни испытывали чувство вины и не скрывали этого. Было видно, что им очень неприятны эти воспоминания. По мне, это и есть нормальные люди.

Другие уходили от прямых ответов, отвечали невпопад или все переводили в злые, саркастические шутки. Они не хотели это вспоминать. Таков мой отчим. В принципе, это тоже нормальная реакция, хоть и свидетельствует о равнодушии и отсутствии эмпатии.

Третьи вместо ответа по существу – оскорбляли. Таких большинство.

Четвертые многозначительно закатывали глаза: мол, я недалекая, ограниченная, а потому и не понимаю глубинного смысла всего там происходившего. Как тогда не понимала, так и потом не начала. Не вылечили они меня. Именно из таких людей состоял костяк секты, на них все держалось. Да и держится до сих пор.

Только теперь, уехав навсегда из России, я начинаю осознавать, что все эти сектантские установки распространялись и продолжают распространяться, словно плесень, повсюду…

Мы вышли из секты, мы осуждали ее на словах, но она оставалась в нас и с нами, мы продолжали жить по ее принципам. Мы судили о вещах так же, мы лечились так же, мы думали в тех же категориях, мы поступали и строили свою жизнь в соответствии с теми же установками. Наш страх перед неизвестным, перед тем, что мы не в силах контролировать, – ментальными расстройствами, физическими болезнями и смертями – первобытен и выпестован системой, унаследованной из концлагерных условий Советского Союза.

И каждый раз, когда я пыталась от этого отгородиться, просто физически уехать куда-нибудь подальше, меня «выгоняли» из коллектива, как бы давая понять:

«Другая ты нам не нужна. Раз ты не полностью с нами, то ты против нас. Значит, ты враг».

Путь длиною в сорок лет

В первый раз я сделала записи о своем детстве в секте, когда мне было двадцать три года, – просто чтобы не забыть деталей. Я уже тогда знала, что это будет мой мысленный эксперимент над собой. И еще я знала: то, что я записываю в качестве моих воспоминаний, – правда, а вот то, что я записываю в качестве моих оценок, – неправда. Но я не знала тогда других слов. Я не знала тогда, ни как назвать свои эмоции, ни как с ними справиться. Я не могла их маркировать. Мне было всего двадцать три, и рядом не нашлось никого, кто помог бы мне разобраться в своих чувствах. Я была движима желанием вспомнить хоть что-то хорошее о моей семье и о родителях, которые отдали меня в секту. Я изо всех сил пыталась найти им оправдание.

Теперь мне сорок пять. Я больше не живу в СССР, я больше не живу в России. Моей дочке уже пятнадцать. Моя семья теперь тоже совсем другая, она скандинавско-швейцарская. Мой муж норвежец, и живем мы в Швейцарии. У мужа свой бизнес, свой частный университет и бизнес-школа, у меня свой бизнес – книжное издательство. Мы посвящаем себя образованию людей.

Я не только физически, но и ментально переместилась на Запад. А на Восток теперь смотрю «искоса, низко голову наклоня».

Иногда какое-то даже незначительное событие может вдруг взять и перевернуть с ног на голову видение и интерпретацию всей твоей жизни. То, как ты раньше определял для себя свою жизнь, как расставлял в ней приоритеты и выстраивал причинно-следственные связи, вдруг радикально меняется. Ты совершенно неожиданно для себя видишь в каждом своем прошлом решении и поступке некую ошибку, которая только теперь приобрела для тебя статус системной. Раньше это было невозможно ни увидеть, ни понять, потому что это было твоей верой.

И теперь ты смотришь, как все, что ты до этого хранил и нес, как хрупкую драгоценность, сквозь бури и ураганы, вдруг рушится лавинообразно, превращая в бесполезную пыль все твои интеллектуальные конструкции, которые ты наивно считал фундаментом, краеугольным камнем своей личности – словом, тем, на чем базировалось твое самоуважение и твое достоинство. Тебе всегда казалось, что именно это дает тебе силы и право шагать по земле с высоко поднятой головой и расправив плечи. И тут – все. Нет у тебя больше этого основания. Все это – пыль. Пшик.

Многие ли проходят через такое? Сколько раз в жизни? И на какой раз человек разумный научается понимать, где пшик, а где нет?

Так получилось, что для меня таким поворотным моментом стала эмиграция: смена страны, окружения и культуры. Она позволила оглянуться на прошлое и увидеть его по-новому, как будто со стороны. И, конечно, ключевым фактором, с которого началась вся эта смена интеллектуальных перспектив и ракурсов восприятия, стало мое знакомство с моим будущим мужем.

Много лет я не знала, как рассказывать о секте. С одной стороны, мне казалось, что в ней скрывается нечто великое, гениальное, необходимое всему человечеству. А с другой – что-то внутри мне постоянно нашептывало: нет-нет… что-то там не то… Пока у меня не было дочери, я приписывала это смутное чувство своему невежеству; было удобнее думать, что мне просто не хватает ума понять всю глубину и истинный смысл происходящего. Но потом у меня родилась дочь, и, когда она доросла до того возраста, в котором я уже оказалась в секте, я вдруг как-то неожиданно для себя полностью пересмотрела свое отношение к тому, что там происходило, и к людям, так или иначе с сектой связанным.

Надо сказать, что мой муж со второй фразы моего рассказа понял, что я была в секте. Мне же для этого понадобилось почти сорок лет.

Зачем я написала эту книгу

Я хочу рассказать о своем опыте и о том, как менялся мой образ мыслей. Как я сначала восторгалась идеями, пропагандируемыми сектой Виктора Давыдовича Столбуна, и как потом поняла, что же на самом деле стояло за ними.

Моя история – о том, какой ценой человек учится мыслить, даже не столько критически, сколько самостоятельно. Критиковать несложно, а вот умение находить лучшие решения требует не только хорошего образования, но и большой смелости.

Это история о том, как дорого обходится нам невежество. О том, как нельзя воспитывать детей. О том, что происходит в душе и голове маленького ребенка.

Я хочу рассказать правду. Правду о секте, которая никуда не исчезла с развалом СССР – с развалом другой «секты», в которой она стала возможна. Я хочу рассказать правду, насколько может быть правдой любое воспоминание, любой жизненный опыт.

Эта книга документальная. В ней – только факты из моего детства, проведенного в секте.

Много лет подряд я вела внутреннюю дискуссию, стоит ли публиковать эту правду. И все ждала, что это сделает кто-нибудь из «взрослых», – ведь я попала в секту ребенком. Но желающих так и не нашлось, а секта и по сей день продолжает существовать в самом центре Москвы. Даже в Швейцарии, где я теперь живу, встречаются последователи «учения» Столбуна.

Теперь ее возглавил другой человек, сын жены Столбуна Владимир Владимирович Стрельцов, а ее члены активно рекламируют себя в российских соцсетях и привлекают все новых клиентов. Раньше они «лечили» в основном алкоголизм, наркоманию и шизофрению, а теперь заявляют, что лечат еще и от туберкулеза.

В интернете немало информации об этом, но она разрозненная и порой в корне неверная. Я решила собрать под обложкой этой книги то, что знаю сама, указав реальные имена.

Для кого я написала эту книгу

Для моего мужа, чтобы рассказать ему историю моего детства, которое разительно отличается от его собственного. Вот говорят, мол, европейцы такие изнеженные, им совершенно неведомы тяготы жизни. Говорят: даже не надо пытаться им рассказывать, они все равно не поймут. Я не согласна. Наверное, это зависит от человека. Можно быть изнеженным и никогда не сталкиваться с теми проблемами, которые приходилось решать мне, но при этом не только сохранять любознательность, но и оставаться человеком с большим сердцем – таким, где найдется место и моим рассказам, и связанным с ними чувствам… Может, в таком отношении и выражается настоящая любовь?

Для моей дочки, чтобы она знала, в каких условиях росла и складывалась как личность ее мама, и чтобы благодаря этому могла лучше понять меня.

Недавно она сказала:

– Мам, я иногда ловлю себя на мысли, что боюсь вырасти и стать непохожей на тебя…

– Как это?

– Ну, у тебя была такая интересная жизнь, ты так интересно обо всем рассказываешь… А вот у многих моих подруг такие мамы… с ними совершенно не о чем поговорить… И у меня тоже ничего драматичного в жизни не происходило, да и произойдет ли? У меня ведь все есть, никаких проблем… не то что у тебя! Такая насыщенная, интересная жизнь. Я боюсь, что моя жизнь будет скучной, и я не смогу рассказать своим детям ничего интересного о себе.

– Так я же тебя оберегаю от тех испытаний, которые выпали мне. Теперь-то я знаю, какова их цена! Это потерянная семья и одиночество. Это много лет напрасных усилий во имя чужих интересов. Это надорванное здоровье. Это короткая жизнь. У тебя обязательно будут другие истории, но, я надеюсь, добрые, забавные и не менее поучительные – для тех, у кого опыта меньше, чем у тебя.

Эта книга для любого человека, который хотел бы услышать правду о том, как жили люди в секте, зародившейся когда-то в СССР, и что значит быть ребенком в такой коммуне.

Наконец, она для себя самой, чтобы еще раз прожить этот опыт, переосмыслить его – и отпустить, отстраниться, перелистнув эту страницу жизни.

Я поведу рассказ как от лица ребенка, растущего в секте, так и от лица уже взрослого человека, обладающего и опытом родительства, и опытом эмиграции. Я вспоминаю то, с чем сталкивалась и что чувствовала ребенком, и делюсь своими теперешними мыслями о прошлом. Я показываю эволюцию взглядов и мыслей, сопровождавших мое взросление, чтобы показать, как просто, пока ты молодой, попасться в ловушку и как непросто, а порой и невозможно, даже с годами, из нее выбраться.

Каждый, прочитав эту историю, увидит в ней что-то свое. Я по образованию философ; мне нравится думать, рассуждать и рассматривать вещи с разных сторон. Напишите мне, что думаете обо всем этом вы!

1. До секты

В детстве ничего не удивляет

В детстве все, что бы ни происходило, кажется нормальным. Ведь у ребенка нет выбора: за тебя все решают взрослые, а ты только плывешь по течению, пытаясь приспособиться и выжить. С годами, пока взрослеешь, память снова и снова возвращается то к тому, то к другому эпизоду из детства, буравя тебя изнутри вопросами…

Какой в этом был смысл? Зачем? Почему?

Когда начинаешь сравнивать свой опыт родительства с опытом твоих родителей, ты задумываешься:

А я так же поступил бы со своим ребенком? А с чужим?

И все больше понимаешь, что между своими детьми и чужими нет разницы, особенно когда ты сам вырос с чужими, неродными тебе детьми и без семьи, хоть она у тебя и была.

Тюрьма для ученых

Я родилась и первые годы своей жизни провела в Душанбе, пока родители не переехали жить и работать в Ленинград. Мои воспоминания о родном городе по-детски прекрасны. Это дом: бабушка, теплый воздух, запах фруктов, муравьи на кухне, печак, «зеленый» базар, прохладный линолеум на полу, пластинки, запах книг, лоджия с огромным зеркалом, журчащие арыки, асфальт плавится, сидячая ванна, розовые аллеи, плакучие ивы, виноградные лозы над головой, чай из пиалушек, ароматные лепешки с кунжутом, деревья со сладким тутовником, черешневые сады, песчаные афганцы-ураганы и, конечно, оперный театр! В оперный театр, который считался душой города, бабушка меня водила часто (по крайней мере, я так запомнила).

Таджикский государственный академический театр оперы и балета имени Садриддина Айни. Основан в Душанбе в 1936 году

Русскоязычную среду в Таджикистане тех времен составляли в основном представители интеллигенции, насильно высланные из крупных российских городов. Так там оказались и мои родные. Дедушка был сыном врага народа, которого расстреляли в годы сталинского террора, и вся семья оказалась под этим клеймом. У нас не было разрешения жить в Ленинграде, откуда моя мама родом. Какое-то время, на первом этапе наказания, семья жила за «сто первым километром», а потом была «распределена» в самую дальнюю среднеазиатскую республику – «поднимать целину». Бабушка и дедушка – как ученые и профессора – должны были создать и развивать местный душанбинский университет. Им «списали» нищенские зарплаты и прямо во внутреннем дворике университета выделили глинобитную хибарку без каких-либо коммуникаций. Там и росли моя мама и мой дядя. Но, как это было принято в СССР, никто не роптал, и моя мама до сих пор убеждена, что решение семьи жить в Душанбе было добровольным. Тогда все были обязаны быть счастливыми и благодарными коммунистической партии, что бы ни произошло.

Тетя Оля Кармен

Когда родилась я, у бабушки уже была своя квартирка, «великодушно» выделенная ей советским государством: в трехэтажном доме и даже с холодным водопроводом и канализацией. С дедушкой они развелись; он уехал жить и работать в Киргизию, где со временем возглавил геологический институт. А бабушка продолжала преподавать в Душанбинском университете и по-прежнему заботилась о своих детях: моей маме и ее брате.

Первые годы моей жизни прошли в бабушкиной квартире. У нас была соседка, тетя Оля. Я знала ее очень хорошо: она жила под нами, в такой же квартире, как у нас. Правда, мы все знали друг друга: в нашем доме на улице Лахути было всего шесть квартир.

Тетя Оля была особенной. Она пела в оперном театре, и, когда мы ходили на «Кармен», я всегда с трепетом ждала ее выхода. Потому что из обычной, на мой тогдашний взгляд, женщины на сцене она превращалась в настоящую жар-птицу, яркую Кармен с потрясающими прическами и платьями, ярким гримом и звонкими кастаньетами. Она танцевала, пристукивая кастаньетами и каблучками, страстно пела Хабанеру, бросала розу в Хосе! Зал аплодировал стоя, выкрикивая «бис». Некоторые, вставив пальцы в рот, свистели от переполняющих их чувств.

По окончании оперы мы выходили в фойе, разговаривали и дожидались тетю Олю. А она выходила к нам уже без грима, в обычной одежде простой советской женщины, с хвостиком на затылке. Меня всегда удивляла эта перемена. А как же страсть, розы и Хосе? Почему нельзя остаться такой же красивой Кармен и за пределами театра? Но в те времена мы обязаны были выглядеть в жизни как все. Серенькими, скромными и никак не выделяться.

Тетя Оля тоже оказалась в секте, и мои воспоминания о той яркой и удивительной Кармен навсегда остались в прошлом.

Ах, как я мечтала быть как Кармен! Яркой, красивой, петь как соловей, бросаться розами, и чтобы рядом всегда был такой Хосе, который бы мною восторгался. Это произошло, но для этого мне пришлось проделать путь длиной почти в сорок лет.

Счастливое детство в Ленинграде. Мой первый класс

В 1981 году мне было семь лет. Я жила с мамой и папой в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург). Родители мои – геологи и работали во ВСЕГЕИ (Всесоюзный геологический институт). Это было величественное здание с высокими колоннами и широкими лестницами, как в Эрмитаже. Храм науки!

Всероссийский научно-исследовательский геологический институт им. А. П. Карпинского

Родители часто брали меня на свою работу. Я хорошо помню институтский музей, где у входа стоял огромный кристалл соли, который можно было лизнуть, и скелет динозавра чудовищных размеров в самом центре постоянной экспозиции.

Помню, что институт казался огромным, в нем было множество ходов, переходов и лестниц, соединявших разные части здания; пока мы с мамой или папой шли по длинным коридорам, я считала двери кабинетов, а между ними были еще и маленькие дверки шкафов для образцов. Коллеги родителей, завидев меня, обычно всплескивали руками и восклицали: «Ай, это Анечка?! Господи, какая большая уже выросла! И вся в маму! Или в папу?» Мне это очень нравилось. И если кто-нибудь вдруг этого не говорил, я думала, что с ним, видимо, что-то не так.

Как я работала геологом

В институте был внутренний двор, где жили бездомные кошки и стояли грузовые машины для геологических экспедиций.

Уже в мои семь лет родители впервые взяли меня в геологическую экспедицию на Южный Урал. Мы жили в настоящих палатках, готовили на костре, ходили в маршруты, и я по-настоящему помогала родителям находить аммониты и вкрапления фузулинидов. Поскольку я была маленького роста, я быстрее всех замечала их под ногами. Мне также поручали раскладывать образцы по мешочкам и подписывать их. В поле я впервые столкнулась с большим количеством насекомых; когда я шла, они прыгали мне в лицо. Взрослым они допрыгивали до пояса, а мне – до самого лица. Помню, папа очень терпеливо объяснял мне, что жучков бояться не надо, они безобидные. Конечно, впечатлений после настоящей экспедиции у меня было множество. Я очень гордилась тем, что по-настоящему работала геологом.

Я помню себя счастливым ребенком. Рядом с мамой и папой мне было хорошо и безопасно. И я гордилась ими.

В Ленинграде я окончила первый класс. Наступили летние каникулы, и родители отправили меня к бабушке в Таджикистан, в Душанбе. Это был еще Советский Союз, и Таджикистан был частью СССР.

2. Промывка мозгов

Первая коммуна на Лахути

Приехав в Душанбе – в город, где я родилась, в дом, где провела первые годы своей жизни, где каждый миллиметр был моей территорией, где оставались мои любимые игрушки, – я опешила: в малюсенькой двухкомнатной квартире с совмещенным санузлом находилось десятка два совершенно незнакомых мне людей разного возраста. Все вповалку спали на полу, тесно прижавшись друг к другу, под общими одеялами и на общих подушках. Ели тоже на полу, расстелив клеенку. Квартира перестала быть уютным и безопасным местом, где можно играть.

Все эти люди всегда были в хорошем настроении и на каком-то невероятном подъеме эмоций.

У всех этих людей были вши. У меня они скоро тоже появились.

Бабушка, казалось, меня не замечала; точнее, она уделяла мне внимания ровно столько же, сколько и остальным.

Первое время мне постоянно делали замечания такого рода: «Не сиди нога на ногу! Это говорит о том, что ты ставишь себя выше других. Не скрещивай руки на груди! Или ты вообразила себя Наполеоном?! У тебя, судя по всему, мания величия». Я была ребенком и не понимала смысла этих замечаний (кто такой Наполеон, что такое мания, величие), но класть ногу на ногу и скрещивать руки на груди перестала.

Видимо, считалось, что перекрещивание конечностей – способ психологической защиты, закрытия от внешнего воздействия.

Тогда как адепту секты полагается быть постоянно открытым, то есть уязвимым – чтобы его можно было контролировать.

Мне пришлось самой научиться заплетать свои длинные волосы, потому что ходить с распущенными, как Кармен, было нельзя. Если я не заплетала косы, мне говорили: «Ты что, как лахудра?!» Как-то я спросила, что такое «лахудра». Мне сказали, что это проститутка. Кто такая проститутка, я спрашивать не стала, так как уже по интонации поняла, что это что-то очень плохое и относится только к красивым девочкам и женщинам. Тогда я сделала вывод, что быть красивой плохо. Это небезопасно. Хотя если красивая Кармен была плохой, то почему же мы слушаем эту оперу, думала я. Ах, но она же в конце умирает… значит, заслужила?

Меня «стучат» и «слоят»

Однажды одна из взрослых женщин, Наталья Евгеньевна, позвала меня в комнату и сказала, что будет меня лечить. Вокруг все было настолько абсурдным, что у меня даже не возникло вопроса – от чего… Да и возникают ли у ребенка подобные вопросы, когда он совершенно один и спросить все равно некого? Она усадила меня перед собой, заглянула в глаза и начала доверительную беседу: «Аня, я знаю, что ты злишься и у тебя протест. На сколько баллов у тебя злоба по 10-балльной шкале? А протест?»

Позже этот вопрос мне, как и всем остальным членам секты, задавали постоянно, и я на всякий случай отвечала, что злоба и протест у меня на 7–10 баллов. Потому что, если взрослые так уверены, что я злая и сопротивляюсь, зачем же их разочаровывать?

Потом Наталья Евгеньевна попросила меня закрыть глаза и положить обе руки на стол ладонями вниз. В течение нескольких минут она специальной «стучалкой» в виде перевернутого деревянного грибочка выстукивала определенный ритм, а я должна была в течение одной минуты с закрытыми глазами по слуху отвечать стуком своих ладоней по столу. На один удар реагировать правой ладонью, а на два – левой. Правая ладонь отвечала за левое полушарие мозга, а левая, соответственно, за правое. Считалось, что чем больше ошибок ты делаешь обеими руками, тем лучше. Перекос, когда одной рукой сделано намного больше ошибок, чем другой, свидетельствовал о дисфункции мозговой деятельности. Если ты вообще мало ошибался, это означало, что ты практически одеревенел от злобности, агрессии и протеста, поэтому тебя необходимо активно лечить. Тут уже «психологи-педагоги» советовались друг с другом, узнавали авторитетное мнение Главного, и потом обычно следовала ударная доза терапии: беседа, механотерапия и слоение.

Словом, с помощью «стука» измерялся уровень агрессии человека.

Кроме этого теста иногда проводились и другие. Все они предназначались для определения текущего состояния и потенциальных возможностей мозга. Тесты были слуховые (ты должен запомнить и воспроизвести комбинации слов на скорость), зрительные (запомнить, тоже на скорость, специальные картинки, а потом быстро их зарисовать) и тактильные (тебе поочередно загибают пальцы на руке, а ты с закрытыми глазами запоминаешь и повторяешь эту очередность). Эти тесты назывались «следы». Так и говорили – «делать следы».

Хлорэтил

После первого теста, стука, Наталья Евгеньевна попросила меня снять трусы и лечь на бок. И стала лить жидкий хлорэтил – на ягодицы (сначала на одну, потом на другую, поочередно) и в определенные точки на пальцах ног. Это было больно, на поверхности кожи чувствовалось неприятное жжение. После процедуры нельзя было поднимать голову и следовало заставить себя заснуть или хотя бы лежать с закрытыми глазами. Потом кожа в тех зонах, куда лили хлорэтил, сильно чесалась и даже покрывалась небольшими ожогами в виде корки. Но с годами я к ним привыкла. С того случая это проделывали со мной практически каждый день в течение шести лет. Никаких изменений я не чувствовала. Всех остальных, как детей, так и взрослых, тоже постоянно «лечили» таким образом. Это называлось «слоить», «слоение».

Гениталии или слизистую никогда и никак не затрагивали. Никакого сексуального подтекста в лечении не было.

Много позже я прочитала, что хлорэтил является сильнодействующим наркотическим веществом и что даже микродозы препарата при вдыхании могут вызвать наркотический эффект. Возможно и привыкание. Но мы ничего этого не знали и никакого особого эффекта не замечали. По крайней мере, я.

Смысл всего

Вскоре я узнала, что во всей этой кутерьме есть Главный, Виктор Давыдович Столбун. Старый (так мне тогда казалось, а ему было не более 50 лет), низкого роста, с большим мясистым носом, всклокоченными серыми волосами и маленькими глазками человек, которого все очень боялись и уважали. На всякий случай я тоже к нему так стала относиться.

Коммуна называлась «Коллектив». В ней собирались люди, желающие построить коммунизм, чтобы спасти мир, гибнущий из-за тотальной шизофренизации.

Главный видел беду всего человечества в том, что большинство людей на Земле больны шизофренией, алкоголизмом, наркоманией и другими серьезными психическими отклонениями. «Дети страдают и гибнут!» – то и дело патетически восклицал он, драматично размахивая руками. С его точки зрения, абсолютно все физические недуги, включая рак, инфекционные заболевания, переломы костей, проистекают из психических отклонений и неправильного настроя и образа мыслей. И для того, чтобы выздороветь, необходимо скорректировать психику человека, перестроить структуру его личности. Психологическая коррекция возможна при условии вовлечения всех членов семьи, так как неправильная система семейных отношений служит для человека главным источником психических отклонений. Таким образом, в коллектив люди приходили (или, скорее, были вынуждены приходить) целыми семьями. Родственники, по каким-либо причинам отказавшиеся примкнуть к коллективу, считались предателями или потенциальными врагами. И все, кто когда-либо ушел из коллектива, тоже автоматически попадали в эту категорию.

Моя семья в полном составе, за исключением дедушки, оказалась под абсолютным влиянием этой идеологии.

Таким образом, в коллективе оказывались целые семейные кланы. А весь коллектив делился, в свою очередь, еще на два коллектива: взрослый и детский. Я была в детском. Со взрослыми мы жили раздельно и по-разному; иногда не пересекались месяцами.

Главный принимал людей на «лечение». К нему обращались как «дипломированные» алкоголики и шизофреники, так и люди, не получившие официального диагноза, но испытывающие определенные затруднения, например в воспитании детей. Были у Главного помощники – уже «вылеченные» им люди, просто энтузиасты и его жена. Они называли себя «психологами» и «педагогами».

Лечение главным образом состояло из бесед. Это было такое промывание мозгов: ты стоишь в окружении большого количества людей, и тебе доказывают, что ты полное ничтожество; в конце концов наступает момент, когда у тебя не остается в этом никаких сомнений. И тут тебя начинают снисходительно жаловать подачками в виде обещаний: «Ладно, если ты будешь нас умолять, мы, так и быть, тебя вылечим». Так ты понимаешь, что значит счастье. Ты, конечно, не выздоравливаешь, если даже и был чем-то болен, но зато навсегда становишься частью секты.

Клиентами секты в основном становятся женщины, и если ты особо везучая, тебя еще и осеменят, и у тебя появится шанс родить на свет психически здорового ребенка, ведь главарь секты – единственный в мире здоровый человек, значит, у него и семя здоровое. Таким образом от главаря появилось на свет много детишек. Слава богу, я сама там была ребенком, и лично меня в сексуальном плане никто не трогал. Но это редкая удача.

Беседы сопровождаются процедурами. Пациента сначала тестируют на уровень «агрессивности» и «напряженности»; потом делают «следы», чтобы исследовать мозг, его потенциал, слабые и сильные места (я с детства помню слова: лобная, теменная, височная и затылочная доли мозга); и наконец струей хлорэтила или небольшими разрядами электрического тока через разные точки на теле воздействуют на мозг. (Кто-то может перепутать это с акупунктурой.) Согласно обещаниям, это лечение помогает стать добрее и расслабленнее, избавляет от негативных мыслей, которые как раз и провоцируют в человеке любые болезни: и рак, и туберкулез, и прочее.

Абсолютно для любого недомогания в секте находили психосоматическое объяснение, предлагая решить проблему с помощью психотерапии и наслаиваний. Например, психосоматикой онкологии считались потеря веры и надежды, глубинная безысходность, отчаяние. Поэтому если кто-то заболевал раком, ему говорили: «Ну что же ты такой слабак?» С этих слов начиналась, в принципе, любая психотерапия.

Я сама много лет в это верила, пока не оказалась в Швейцарии. Здесь многие проблемы, которые в России казались мне неразрешимыми – потому что никак не получалось «снять в себе агрессию, провоцирующую заболевания», – решаются элементарно при помощи правильно подобранных лекарств или операций.

Для лечения в секте было еще одно важное условие: человек должен просить о лечении сам. Желательно умолять, стоя или даже ползая на коленях. Это значит, что он уже сломлен, потерял всякую надежду и, следовательно, пойдет на любые условия – остается лишь переиначить структуру его личности. Не раз я была свидетелем того, как педагоги-психологи ждали, когда же пациент дойдет до нужной им кондиции, чтобы снисходительно оказать ему помощь. Никто не считал такой подход бесчеловечным или антигуманным; наоборот, он был одним из самых важных элементов «метода».

Если кто-то был при смерти, считалось, что помощь окажется действенной только в одном случае: он должен прийти сам и попросить о лечении. То, что умирающий человек физически этого сделать не мог, объяснялось его нежеланием меняться, чтобы жить дальше. Другими словами, его личным и осознанным выбором.

Так, к примеру, умерла Наталья Сергеевна Карапетова, родившая от Столбуна нескольких детей. Так умерла моя бабушка Дина Михайловна Чедия.

Почему «Главный»?

Я хочу объяснить, почему я предпочитаю не называть Главного по имени.

Первое. Я брезгую называть его по имени. Велика честь.

Второе. Для меня Главный – символ крайнего проявления нарциссизма и аморальности, ставших возможными благодаря абсолютной безнаказанности. И, к сожалению, таких людей, как он, немало на этой Земле. Поэтому я пишу не о нем, а о ситуации как таковой. Я считаю, это неважно – как его звали. Важна не его личность – важно само явление и то, какое влияние оно оказывает на конкретных людей. Например, лично на меня.

Многих взрослых я называю в своих воспоминаниях их настоящими именами, так как считаю, что они были и остаются истинными подельниками преступника. Они примкнули к нему, потому что сами были гнилыми людьми. Они тоже преступники.

Принципы, по которым нас воспитывали

Самая большая ошибка родителей, по мнению Главного, состоит в том, что детей в семьях балуют и чрезмерно опекают. Из-за этого детский мозг тормозит в своем развитии, и ребенок становится вялым, пассивным, несамостоятельным, плохо соображающим, со слабой памятью и т. д. В семьях с опекающим стилем воспитания растут избалованные, капризные дети с претенциозным поведением. Такой стиль провоцирует развитие психических и, как следствие, физических заболеваний. Детям надо предоставлять максимум самостоятельности и свободы выбора. Родители должны обеспечивать благоприятную психологическую атмосферу в семье: доброжелательность и «чистоту отношений между полами».

Еще одна проблема, вытекающая из вышеназванных, – проблема пресыщения. Когда родители балуют детей, дети пресыщаются, или «зажираются».

Также Главный часто говорил о «мещанстве» как о доминирующей системе ценностей, основу которой составляют «теплый сортир» и порядок в доме; в результате дети в таких семьях вырастают «тупыми мещанами», ставящими во главу всего лишь достижение материальных благ.

Отношения между родителями и детьми также, с точки зрения Главного, требуют серьезной коррекции. Родители, которые общаются со своими детьми не на равных, свысока, давя своим авторитетом и властью, унижают чувство собственного достоинства ребенка и не дают ему свободно развиваться.

Утверждалось, что все детские болезни – это прямое следствие их желания привлечь к себе внимание. Они требуют родительской опеки, заботы и внимания и таким образом «рвут на себя одеяло», постоянно подпитывая свой эгоцентризм. Дети только для того и болеют.

Весточки

Считалось, что детей, пришедших в коллектив, необходимо изолировать от родителей: вырвать их из привычной среды, показать им другую систему отношений.

Встречи с родителями происходили крайне редко и под жестким контролем педагогов. Переписка также жестко контролировалась. Все письма мы были обязаны приносить педагогам на проверку, а письма от родителей всегда получали вскрытыми либо не получали вообще. Письма называли «весточками». Считалось, что у нас не должно быть времени на письма: мы же заняты борьбой. Поэтому весточки. Традиционно мы также писали родителям поздравительные открытки на праздники: Октябрьской революции, Дня Победы, 8 Марта, 23 Февраля и на Новый год. Дни рождения у нас не было принято как-то серьезно отмечать – ведь это индивидуалистский праздник. Текст поздравлений на открытках состоял в основном из штампов типа: «Дорогая мамочка! Я счастлива быть в Коллективе со своими друзьями и соратниками и сообща бороться за наше священное дело!» и т. п.

По причине конспирации никому даже в голову не приходило пользоваться обычной почтой. Да у нас и денег не было ни на марки, ни на конверты. Поэтому любые весточки всегда передавались с оказией и только через своих людей.

У меня до сих пор хранятся некоторые письма; они почти все без конвертов и выглядят как сложенные записки, на которых указано имя адресата. Некоторыми из них я делюсь в этой книге. По ним можно судить о многом: и о ценностях, которыми жили люди, и о принципах, которым следовали, и даже о «воздухе», которым дышали.

Бабушкины весточки я всегда хранила с особенным трепетом.

У меня чудом сохранилась и моя открытка бабушке, которую я писала, наверное, в классе третьем, когда освоила пропись, но, видимо, из-за помарок не передала ей, а оставила себе, сохранив в своей коробочке «с драгоценностями» – единственной разрешенной мне личной вещи. Заметно, что там я не знаю, как обращаться к своей бабушке, на «ты» или на «вы», и, кроме всего прочего, желаю ей быть «матерью».

Бабушка Дина чка! Поздравляю тебя от всей души с праздником с Днем Победы! Спасибо большое тебе за то, что вы мне дали так много тепла, души. Спасибо вам большое за то, что вы никогда в трудную минуту не бросите и всегда придете на помощь, как самый верный друг. Спасибо вам большое. Желаю вам быть все время такой доброй, ласковой, теплой и матерью.

Крепко целую. До свиданья.

От вашей внучки Анки Чедия

Бабушка

Моя бабушка – личность эмоциональная и впечатлительная, известная в академических кругах как ученый и как прекрасный педагог, обожаемый своими студентами, умная и яркая женщина, независимо мыслящая и все схватывающая на лету, – была настолько зомбирована советской пропагандой, что оказалась неспособной фильтровать информацию в пользу здравого смысла.

Причина моего пребывания в секте была высосана из пальца.

Бабушка выросла в условиях диктатуры, в среднеазиатской ссылке, прошла огонь и воду, как и все в те годы, особенно женщины. Ад родов в условиях полной антисанитарии – только представьте себе медицину в кишлачных условиях Душанбе, где в родильных отделениях не было видно стен и потолка: они были полностью покрыты кровью, а сверху – копошащимися мухами. Маму бабушка родила в Ленинграде, но ее брат, мой дядя, родился спустя три года уже в Душанбе и вскоре после рождения, что неудивительно в тех условиях, заболел полиомиелитом. Вся семья выхаживала Котьку – как ласково звала его бабушка – с ложечки, и он чудом выжил. Надо ли говорить, что с тех пор он пользовался в семье особенным отношением. Когда он достиг совершеннолетия, бабушка решила, что у него не все в порядке с психикой: то ли потому, что ее убедил в этом встретившийся на ее пути Главный, то ли потому, что мой дядя действительно был незаурядной личностью. А в те времена, как я уже говорила, нельзя было быть не таким, как все. Кармены и Хосе существовали только на сцене.

Дядя сценой и увлекался: он окончил консерваторию, где учился на оперного режиссера. Но незаурядность проще было объявить психическим отклонением, чем принять или подстроиться под нее. В те времена в той стране никто не знал, что это такое и с чем это едят.

Именно поэтому оперы были так популярны – это была настоящая сублимация homo sovieticus.

Бабушка – женщина волевая и имеющая власть над сыном – определила его на лечение в коллектив. Окрыленная идеей панацеи, она решила посвятить ей свою жизнь. В том далеком Душанбе, на границе с Афганистаном, где не было ничего, кроме гор, кишлаков, слепленных из кизяка, и туалетов, в которых задницу подтирали камнями или просто рукой, а потом руку – о стену; где само по себе быть женщиной было позором; где общение с русскоязычными ограничивалось совместными походами на премьеру в оперу пару раз в год, – вдруг появился мессия из самой Москвы.

Да, Главный был родом из Москвы, с пропиской и квартирой на Котельнической набережной. Его сопровождали две его дочери от предыдущего брака, Катя и Юля; жена Валентина, его верная спутница и соратник; и два ее сына, тоже от предыдущего брака, Владимир и Андрей. И тянущаяся за этой шайкой по всей стране паства человек в тридцать, которая и называлась «коллективом». Все они побросали свои дома и квартиры и скитались по СССР в поисках пристанища и новых «больных». Паразиты в поисках большого тела – куда присосаться, чтобы жить и расти.

Бабушка была счастлива ощутить себя частью большого и светлого дела, призванного спасти все человечество. Ее квартира, так же как и все ее небольшое имущество, поступила в распоряжение коллектива. Бабушка, известная на весь Таджикистан влиятельная личность, незамедлительно начала привлекать новых людей и новые ресурсы для поддержания его деятельности.

В самом центре Душанбе появилась официальная клиника, где принимались амбулаторные больные.

Покончив с основными моментами по ее организации, бабушка связалась с моими родителями, жившими в Ленинграде, и сказала им: «Ребята, присылайте Анюту сюда! Вы говорили, ей было трудно учиться в первом классе? Математика плохо давалась? Ага. Стихи наизусть не хочет учить? Вот видите! С ней не все в порядке. Пусть приезжает, тут ее вылечат, вот увидите».

Бабушка стала главным сподвижником Главного. Мозгом и академическим ядром секты. Она всем сердцем верила в то, что делала. Читала лекции, писала труды, бегала по советским инстанциям и пробивала разрешения. Бабушка умела звучать очень убедительно. Она была ученым-палеонтологом, поэтому ей было легко и интересно связывать работу мозга и способы его коррекции с эволюционными теориями всего живого.

Это был идеальный союз шарлатана и ученого.

Конечно, бабушка стала для Главного находкой. А она, энергичная и образованная женщина с двумя детьми на руках, настрадавшаяся от одиночества и отчаянья, сосланная на край света, туда, где женщина – никто, где, чтобы доказать обратное, надо уметь взглядом раздвигать облака, – она бросилась в коллектив с головой, как в омут.

Человеку, кем бы он ни был, где бы он ни был, чтобы чувствовать себя человеком, важно ощущать свою принадлежность к чему-то большому и важному. Этим большим и важным для нее стал коллектив.

Больные дети

К нам приезжали дети с различными заболеваниями: псориазом, нейродермитом, шизофренией, в том числе «ядерной»; а также дети наркоманов и алкоголиков, или, как нам говорили, из трудных семей. Я часто слышала от взрослых, что детей воспитывают по системе Макаренко. Он всегда был авторитетом для Главного.

Но спустя много лет я узнала, что далеко не все эти дети росли в трудных семьях или страдали от болезней. Причины, по которым многие из них оказались в коллективе, были другими. Либо их родителей было легко убедить в том, что их дети больны, и таким образом приумножить паству; либо родители сами «лечились» в коллективе, а, как я уже упоминала, в коллектив брали целыми семьями; либо это были дети высокопоставленных чиновников и знаменитостей Советского Союза. Детей высокопоставленных чиновников и людей со связями в секту принимали с удовольствием: они обеспечивали поддержку, в том числе финансовую, и «крышевание». Ну и, конечно, за каждого отправленного ребенка родители вносили помесячную оплату, а многие еще и предоставляли свои квартиры для проживания.

Поскольку людей без проблем не бывает, с помощью психосоматической идеологии и догматики уцепиться можно за что угодно.

Если один ноготок увязал, пропадало все…

Белый домик

В центре Душанбе расположилась наша клиника, которую мы между собой называли Белый домик. Как мне объяснили, там лечили больных алкоголизмом и шизофренией. Это было типичное среднеазиатское глинобитное здание: одноэтажное, побеленное; внутри – кабинеты и коридоры. В кабинетах стояли столы, стулья и кушетки. Больных обследовали, а потом на кушетках слоили.

На улице вокруг Белого домика лежала пыль, стояли деревянные скамейки, под которыми я иногда находила фантики от конфет. Мне нравилось их нюхать и собирать в карманы.

Я ничего больше не помню про этот Белый домик, я тогда была слишком маленькой.

Педагоги-психологи

Людей в белых халатах уважительно называли «педагогами-психологами» и обязательно по имени-отчеству. Юлия Викторовна, Наталья Евгеньевна, Елена Евгеньевна, Надежда Юрьевна, Владимир Владимирович и прочие (в том числе сам Столбун) – никто из них не имел ни психологического, ни медицинского, ни педагогического образования. Единственным более-менее постоянным членом группы, имеющим медобразование, была законная супруга Столбуна Валентина Павловна Стрельцова. Она предпочитала жить в комфорте, поэтому лично я с ней пересекалась очень редко.

Я не хочу переоценивать качество и уровень советского образования в сфере педагогики, психологии и тем более психиатрии, потому что они имели карательный характер и были далеки от науки. Казалось бы, отсутствие такого образования могло стать преимуществом… Могло, но не стало.

Беседы и обмороки

Беседы проводились постоянно и в любое время суток, хоть среди ночи. Это была настоящая промывка мозгов. Привычный для моего уха клич: «Все на беседу!» – и ты встаешь и идешь, как на молитву, туда, куда идут все. Как зомби. Главный говорил много часов подряд, расхаживая внутри выстроенного из людей круга и почесывая свою лохматую голову. Плечи у него всегда были белыми от перхоти. Нельзя было ни присесть, ни прилечь. Нельзя было ни перебивать, ни задавать вопросы. Мы обязаны были сохранять полную тишину. И благоговейно слушать.

Рассуждая, Главный заглядывал всем по очереди в глаза, как бы оценивая, насколько сильно влияют его слова и меняются ли люди под их воздействием. Периодически он вызывал в круг того или иного человека, чтобы его обсудить.

Бывали случаи, когда люди во время этих многочасовых бесед падали в обморок от голода или усталости. Но считалось, что это хорошо: значит, до человека дошел смысл сказанного Главным, и человек так расслабился (то есть «скоррегировался», или перестал злиться, и уровень его агрессии снизился), что даже потерял сознание. Вот какая логическая цепочка!

Я во время этих бесед мечтала притвориться, будто падаю в обморок, потому что уставала стоять, было ужасно скучно и хотелось заняться чем-то другим.

Из бесед я, конечно, мало что понимала, но все-таки уже тогда могла уловить, что мы все страшно больны и если бы не попали в коллектив, то умерли бы. Все, что вне коллектива, опасно и заразно. У нас много врагов, которые хотят нам навредить и даже нас уничтожить, поэтому мы должны жить «в окопах», быть предельно осторожными с посторонними людьми. Врагов Главный часто называл «сионистами».

Потом я поняла, что основным «врагом» были не сионисты, а официальная советская медицина, которая не признавала этих методов лечения. Деятельность коллектива была запрещена. А позже на Главного было заведено уголовное дело за избиение детей.

Будучи сам евреем, Главный с завидным упорством на протяжении многих лет говорил о сионистах, которые хотят нас уничтожить. Зачем сионистам уничтожать евреев, я не понимаю до сих пор. У него была паранойя? В моем детском воображении рисовались самые страшные образы преследующих меня сионистов. Я представляла их с перекошенными от злобы лицами, лязгающими зубами и длинными крючковатыми руками со звериными когтями, которые тянутся ко мне, чтобы схватить и утащить в свое страшное логово, где они высасывают из живых детей теплую кровь или делают что-то еще более ужасное, мне неведомое.

Огромную часть своих бесконечных монологов Главный посвящал теме взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Он говорил, что они должны быть чистыми – «без грязи». А у нас у всех, говорил он, отношения грязные. И лично мне он говорил, что я – блядь. Так к словам «лахудра» и «проститутка» добавилось еще одно слово: «блядь». Мне тогда только исполнилось восемь лет.

Все люди в коллективе поклонялись Главному – он стал богом и для меня. Родителей у меня больше не было, и поклоняться мне было больше некому.

Бабушка и дядя делали вид, что мы друг другу чужие, и я боялась к ним даже подходить.

Тетя Катя

Вообще, там нельзя было называть взрослых «тетями» или «дядями» – только по имени-отчеству. Но Екатерину Викторовну мне хотелось так называть – тетя Катя. Она была мне как родная. Спокойная, добрая, умная и красивая. Она обо мне заботилась, разговаривала со мной по-человечески. Не как со взрослой (а так делали все остальные, что считалось нормальным), а как с ребенком. Именно поэтому я у нее училась, и мне это нравилось. Она помогла мне выучить наизусть много разных стихов. Это были стихи и Александра Пушкина, и Агнии Барто, и Ирины Токмаковой, и многих других. До сих пор у меня в голове звучат задорные строки, которые мы с тетей Катей весело заучивали вместе:

«Купите лук, зеленый лук,

Картошку и морковку!

Купите нашу девочку,

Шалунью и плутовку!»

Мы стояли палаточным лагерем на Варзобе; была ранняя весна, кругом цвел миндаль, паслись отары. Тогда я попробовала бараний помет, решив, что это кто-то рассыпал конфетки… Тетя Катя научила меня, что в горах по весне нельзя прислоняться к деревьям: у скорпионов, которые живут под корой деревьев, брачный сезон, поэтому они особенно ядовиты и легко могут ужалить, а это очень опасно.

Тетя Катя много читала мне вслух. Однажды, уже после лагеря, в коммуне, она достала большой художественный альбом, посадила меня рядом и, скользя рукой по скульптурам на иллюстрациях, стала говорить о богах и богинях, пересказывать греческие мифы. Она обводила пальцем изображения обнаженных тел и все повторяла:

– Посмотри, как красиво… посмотри, какие линии… не правда ли, это прекрасно…

Очень почитаемый мною ученый-генетик Владимир Эфроимсон писал, что личность ребенка формируется под влиянием импрессинга, то есть чего-то такого, что произвело на человека в детстве огромное впечатление и потом во многом определяет его жизнь. Моменты, проведенные с тетей Катей, я запомнила очень хорошо. На протяжении всей моей жизни, всякий раз, когда я сталкиваюсь с античностью, я вспоминаю ее запах и свет, который исходил от нее. И каждый раз мысленно ей отвечаю: «Действительно красиво».

Но мое счастье длилось недолго. Тетя Катя выбросилась из окна. Я этого не видела; я не помню, где я была. Просто она вдруг куда-то исчезла, а потом меня взяли в больницу «проведать Екатерину Викторовну». То, что меня взяли в больницу ее проведать, было неожиданно человеческим актом, потому что обычно все проблемы замалчивались или скрывались и мало кто знал правду, если она не соответствовала доктрине.

Тетя Катя выжила, но сильно повредила себе шею, и у нее что-то случилось с челюстью – был заметен шов. Кто-то мне потом сказал, что, падая вниз, она зацепилась за виноград на втором этаже, и это спасло ее. Также я потом узнала, что она была беременной и в результате падения потеряла ребенка.

А потом тетя Катя исчезла из моей жизни. Она навсегда уехала из коллектива, и в течение многих лет Главный называл ее на своих беседах проституткой и врагом. Я тогда сделала вывод, что они поссорились, но никогда не верила, что она плохой человек. Еще о ней скептически говорили, что она стала простым водителем трамвая, но я и этого не понимала. Ведь нас учили, что труд простых людей на простых должностях – это почетно, тогда почему же они так скептически отзывались о том, что тетя Катя всего лишь водитель трамвая? Что в этом стыдного?

Мое имя

В многочисленной группе людей я была одинока. И на все шесть лет жизни в секте практически забыла свое имя. Кроме тети Кати, по имени ко мне обращался мало кто и в очень редких случаях, когда я, по непонятным мне причинам, вдруг становилась «хорошей», «здоровой» – словом, «попадала в милость». Обычно же взрослые либо обращались ко мне по фамилии, либо давали разные странные прозвища. Это звучало как шутка, даже, может быть, добрая, но мне всегда чудилась в этом какая-то унизительная ирония. И мы, дети, повторяя за взрослыми, тоже часто обращались друг к другу не по именам, а с какими-то глупыми дразнилками.

Если мне все-таки случалось услышать свое имя – Аня, – я каждый раз вздрагивала, так это было непривычно. Каждый раз я думала: а что случилось? Почему вдруг я – Аня? Не говно, не лахудра, не жопа, не чедия, не чедиюшка, не псевдоинтеллигенция, не больная, не злобная сволочь, не грязная тварь, как меня обычно называли, а Аня.

Вот так, через такие, казалось бы, мелочи, дети полностью утрачивают свою идентичность – гордость за себя, свое имя, род, семью. Гордость, а значит, и ответственность.

Мой первый и последний друг

В нашу квартиру на Лахути, которая теперь стала коммуной, привозили все новых детей – от пяти до шестнадцати лет. Это были самые разные дети. Я ни с кем не была близка, но один человек мне хорошо запомнился.

Однажды к нам приехал мальчик лет двенадцати. Мы с ним подружились. Тогда и случился первый мой «мордобой» – боевое крещение во взрослую жизнь. Мне сказали определенно, что я блядь, что я развращаю мальчика, что я затаскиваю его под стол и там с ним ебусь.

Мат там поощрялся всегда; говорили, что это язык трудовых людей, а не «псевдоинтеллигенции».

Со мной проводились долгие публичные беседы в очень резкой форме. Сейчас-то я могу со всей ответственностью сказать, что мысли о сексе у меня появились много-много лет спустя, годам к двадцати; тогда же я даже не понимала значения матерных слов. Я попала в опалу, и меня травили, как зверька, все от мала до велика. Устроили бойкот и обращались как с рабыней. Я повиновалась и изо всех сил старалась «улучшиться».

Выбора у меня не было. Бабушка была полностью с ними. Мама с папой далеко и, как мне говорили, тоже очень больны; пока их не вылечат, я к ним вернуться не могу, потому что умру.

Был еще дедушка. Но он категорически отказывался поддерживать идеи коллектива, поэтому мне говорили, что он психически неполноценный человек и доверять ему никак нельзя. Но я, честно говоря, всегда сомневалась в том, что с дедушкой что-то не так. А вот тому, что говорили про родителей, я верила. Они же сами меня туда отдали и не забирают.

С тех пор как одну из моих первых привязанностей прервали таким образом, у меня пропало желание с кем-либо сближаться.

– На сколько баллов злоба?

– На 9.

– А протест?

– На 9.

– Очень хорошо. Давай лечить.

Как меня убеждали, что у меня голоса и галлюцинации

Психологи и педагоги, которые меня лечили (а лечили меня постоянно), кроме вопроса о том, на сколько баллов у меня агрессия и сопротивление, задавали еще вопросы о моих галлюцинациях и голосах. На первый вопрос я привычно отвечала «7–10 баллов» – до лечения; а после лечения, когда мне делали контрольный тест, чтобы увидеть динамику, я, конечно, говорила, что агрессии у меня балла на 2–3 меньше. Не помню, чтобы я хоть раз решилась сказать, что агрессии у меня нет вовсе.

Одной из самых важных составляющих учения Главного была уверенность, что у всех психически больных людей обязательно бывают зрительные и слуховые галлюцинации. Я никогда толком не знала, что это означает, но поскольку меня спрашивали, есть ли это у меня, на всякий случай соглашалась. Когда меня просили их описать, я не знала, что сказать. За зрительные галлюцинации я принимала свои фантазии. А за голоса – те звуки, которые слышала, и, конечно, они были реальными. Помнится, я даже хотела это испытать, ведь именно этого от меня ждали. Специально прислушивалась к себе, но, к моему разочарованию, мне нечем было обрадовать взрослых в белых халатах.

Деньги

Деньги на нашу жизнь присылали родители – по 60 рублей в месяц на ребенка. Также родители присылали нам одежду. Но бо́льшую часть этих денег тратили не на наше питание и не на обеспечение условий жизни, а на что-то другое. То, что некоторые взрослые и сам Главный питались значительно лучше нас, сомнений не было. Только они делали это украдкой.

Говорили, что мы все равны в нашей борьбе за светлое будущее, что мы все, вне зависимости от возраста, приносим одинаковые жертвы, отказывая себе во всем и работая не покладая рук. Но на деле тем, кто был ближе к телу Главного, перепадали самые жирные и вкусные куски. И это не считалось чем-то постыдным, наоборот, мы все думали, что это правильно. Ведь если кто-то приближен к самому здоровому человеку на земле, каким, без сомнения, является Главный, это не может быть случайностью. Значит, таким людям и положено больше. Значит, они заслужили это. У них правильные мысли и верный настрой.

Как мы все боялись медицины

Нашими врагами были не только сионисты. Нашими врагами были еще и врачи. Слова «медицина», «таблетки», «микстуры» были почти ругательствами. Ничто, кроме нашего лечения, – слоения и психотерапии (в том числе механотерапии, т. е. побоев), не могло помочь человеку. За все годы, проведенные в секте, я ни разу не видела обычного врача. Каким-то образом нам удавалось избегать плановых диспансеризаций в школах. Я знаю, что Главный очень боялся стоматологов. Никто никогда на моей памяти не посещал врачей, ни в какой ситуации. Зубы у всех взрослых выглядели ужасно. В этом смысле хорошо, что я была тогда ребенком и не успела сильно себя запустить.

Между тем случаи, требовавшие врачебного вмешательства, в коммуне не были такой уж редкостью.

Так, однажды, когда мы детским коллективом жили в Подмосковье, я упала навзничь с качелей и ударилась спиной; у меня были такие боли, что я почти не могла двигаться. Тогда меня сразу же изолировали и отвезли в квартиру Главного на Котельнической набережной. Я жила там одна с несколькими взрослыми, и меня, как обычно, слоили. Хотя, как ни странно, не очень ругали за то, что у меня болит спина. Наверное, в тот момент было не до меня.

Один парень как-то опрокинул на себя кипящий чайник с плиты, и его тут же полностью залили «пантенолом». А под рукой это лекарство оказалось случайно – только благодаря тому, что мы в тот момент жили в центре Москвы, в квартире кого-то из родителей.

Другой парень, когда мы были где-то в походе, упал и прокатился голым торсом по раскаленной металлической решетке, на которой мы в ведрах варили еду.

Во время работы на полях девочке долбанули тяпкой по рукам.

Один из наших педагогов упал между перроном и двигающимся поездом, сильно повредил себе бедро и чудом не лишился ноги.

На одну из наших педагогинь напал в кабине своей машины дальнобойщик и пытался изнасиловать.

И это только то, что осталось на моей детской памяти.

Однако со стороны казалось, будто мы все абсолютно здоровы, ничем не болеем, ничего с нами не случается и мы всегда полны сил, несмотря на постоянный труд и тяжелые условия жизни. Собственно, в этом и был основной смысл и посыл нашей деятельности: не балуйте детей, не растите из них барчуков, пусть пашут и знают, почем фунт лиха, закаляйте их!

Но для умного наблюдателя было очевидно, что болели мы не меньше, а может, и больше, чем остальные люди. Просто у нас эта тема тщательно замалчивалась. Больных быстренько изолировали, да так, чтобы этого не замечали даже товарищи по секте. А если изолировать не было возможности, ругали за плохие мысли, за неправильный настрой и поведение.

У нас так люди и умирали. И я еще ребенком всегда удивлялась, что факт смерти человека так быстро заминается. Не было ни какой-то публичной боли или горечи, ни чего-то особенного или торжественного – ничего такого, чем должна завершаться, как мне казалось, жизнь достойного человека. Как-то всем было не до этого.

Зато, когда умер Брежнев, мы были обязаны скорбеть. А смерть новорожденного ребенка младшей дочки Главного приписали холодной погоде. Не тому, что у его матери неправильные мысли, или что она порочная женщина, или что неправильно обращалась с ребенком, а тому, что на дворе стоят морозы: ребенок просто-напросто замерз в коляске во время дневного сна. Виноватым оказался мороз. Избранным и специальным людям можно все простить.

Когда я писала свои первые воспоминания (в двадцать три года), я совершенно искренне декларировала: да, действительно, мы, несмотря ни на что, не болели. Я в это верила. Но сейчас, спустя годы, вспоминая нашу тогдашнюю жизнь более детально, разговаривая с бывшими «сектантами», я обнаружила такие факты, о которых, будучи ребенком, даже не догадывалась. Причем многое от нас, детей, как это часто бывает, скрывали намеренно.

Я стала понимать, что детские впечатления важно и нужно перепроверять.

Кто помнит свое детство в СССР

Здесь, в Швейцарии, у меня есть приятельница из России; она удивляется каждый раз, когда я с неприязнью вспоминаю СССР: «Да чего же там такого плохого?! Ведь у советских людей все было. Пусть немного, но ведь у каждого гражданина была крыша над головой, бесплатное образование и медицина, работа, зарплата. Все стабильно и предсказуемо. Чем не рай?!» Правда, потом выяснилось, что в СССР она жила в родительской квартире и папа у нее – военный. То есть они относились к привилегированной части общества и имели какой-никакой достаток. (Совсем не в пример нам – семье, глава которой был врагом народа.) А кроме того, ее воспоминания о Советском Союзе окрашены детским романтизмом. Дети не видят сложных взаимосвязей в социальных явлениях. Мы начинаем их замечать и понимать только с годами и опытом.

Именно поэтому так важно во взрослом состоянии мысленно возвращаться в свое детство – чтобы переосмыслить то, что тогда происходило. Именно поэтому я и пишу эту книгу: я хочу понять, что было не так и как все устроить, чтобы больше подобного не происходило ни с моими детьми, ни с чужими.

Театр, или арт-терапия

У нас не хватало помещений, а людей в коллективе становилось все больше и больше. Нужно было где-то устраиваться и вести свою деятельность. В клинике в центре Душанбе никто не жил – там работали взрослые. А жили мы на квартирах, которые предоставляли родители детей, состоявших в коммуне. В квартире моей бабушки расположился штаб – там разместилось начальство.

Кроме бесед, слоения и механотерапии применялись у нас и другие лечебные меры, например арт-терапия: в коммуне был самодеятельный театр. Главный говорил, что театр является мощным психокорректором. Играя на сцене, человек раскрепощается, теряет страх перед аудиторией, учится быть искренним.

Нам предоставляли сцены в местных домах культуры, там мы репетировали, а потом гастролировали по всей стране. В первое время моего пребывания в коллективе мы ставили «Сирано де Бержерака» Э. Ростана. К тому времени людей у нас стало уже очень много. Они приезжали со всего Союза: из Москвы, Ленинграда, Дмитрова, с Урала, из Сибири и, конечно, многие были из Душанбе.

Театр мне нравился. Было интересно. Иногда мы сутками репетировали и просто жили на сцене и за кулисами. За кулисами же, прямо на полу, нас лечили: стучали и слоили.

Репертуар у нас был большой. Мы играли примерно двадцать разных спектаклей.

Как-то в актовом зале одной из школ мы репетировали «Незнайку в Солнечном городе». Я играла Мушку. В зале сидели мои родители, которые ненадолго приехали нас навестить. Главный тоже наблюдал за нашей игрой. В разгар репетиции он нас остановил. Он так часто делал, чтобы начать очередную беседу, обсудить поведение того или иного человека.

На сей раз Главный был недоволен мной. Он закатил длинную речь, смысла которой я не помню. Потом сказал моим родителям, чтобы они со мной поговорили. Мама с папой отвели меня в какой-то пустой класс, долго мне что-то объясняли (я совсем не помню что), потом посадили на стул. Мама скрутила мне руки за спинкой стула и держала, чтобы я не вырывалась, а папа бил по лицу (это называлось «бить морду»). У меня началось сильное кровотечение из носа, а папа все бил и бил. Потом я пришла домой – в коммуну – уже без родителей, сняла свое любимое платье, погрузила в наполненную холодной водой ванну, но так и не смогла отстирать кровь. Пришлось его выбросить.

Спустя годы я спросила папу: как он мог так со мной? Папа клялся, что не помнит такого. Сейчас я ему верю. Я знаю, что порой самое страшное люди стирают из памяти, так как это невыносимо ни помнить, ни объяснить.

– На сколько баллов злоба?

– На 9.

– А протест?

– На 9.

– Очень хорошо. Теперь давай слоиться, чтобы сбить агрессию.

Пощечина в Чебоксарах

Однажды в Чебоксарах мы выступали на сцене в школе-интернате. Показывали «Терем-теремок». Все время своего пребывания в коллективе я играла в этом спектакле лягушку. В этот раз я отыграла первую сцену, и занавес закрыли. Неожиданно ко мне подлетел Главный и с размаху залепил мне пощечину, крикнув в лицо: «Ты будешь нормально играть сегодня, сволочь?! Немедленно расслабься и прекрати злиться, тварь!» Я не успела даже ойкнуть, как занавес уже открыли. Передо мной полный зал, и надо продолжать спектакль. Щека горит как ошпаренная. Я быстро взяла себя в руки и доиграла спектакль до конца.

Тогда мне показалось – и много лет потом я была уверена в этом! – что благодаря той пощечине я получила дивное ощущение высвобождения и абсолютного расслабления. Что я тогда почувствовала, как свободно вдруг начало двигаться тело, как раскрепостилась пластика, мне стало легко говорить, пропал страх аудитории, и я отлично доиграла спектакль до конца. Ведь то же самое Главный велел сделать и моим родителям, когда они меня избивали, выдернув из спектакля про Незнайку.

Какой я тогда сделала для себя вывод? Что халтурить нельзя. Надо всегда выкладываться полностью, как в последний раз. И быть готовой к тому, что он действительно окажется последним, – тоже всегда.

Мне редко давали роли, которые я хотела играть. Чаще всего использовали в массовках. Это было скучно, особенно если учесть, что у нас шли одни и те же спектакли на протяжении многих лет. Меня уже подташнивало от однообразия, и даже в маленьких ролях я изо всех сил старалась показать, что способна на большее, чтобы меня наконец заметили и дали сыграть что-то более значительное. Но, к моему огромному разочарованию, больших и интересных ролей мне не доверяли. Их давали избранным. Например, роль маленькой разбойницы в «Снежной королеве», о которой я мечтала, дали дочке цэкашника. Ее всячески превозносили, публично воспевая ее талант. Я ужасно ей завидовала и уже тогда очень хорошо понимала: не видать мне этой роли по той простой причине, что ей она нужна больше, чем мне, – ведь она дочь высокопоставленного чиновника, а значит, «больнее» меня. И лечиться ей нужно больше, чем мне.

Большие роли давали самым больным, а значит, самым талантливым. Так объяснял Главный: мол, шизофрения скрывает подлинные таланты, а благодаря его лечению они полностью раскрываются. Но мне и тут была неясна логика: выходило, если мне не дают значительных ролей, значит, я не так уж больна. Тогда почему меня постоянно лечат и ругают? Получалось, что быть шизофреником хорошо? Значит, ты талант? А раз я не шизофреник, то я бездарность? Так я рассуждала, будучи ребенком.

А мы между тем выступали на больших сценах по всей стране; нас даже пригласили играть в телевизионной студии, а потом показывали по телевизору. Это считалось огромным событием! Ведь в те времена на советском телевидении вещали всего три канала, и попасть туда было практически невозможно.

Так что, хоть и в массовках, но я была частью великого, и были-таки люди больнее меня. А значит, я уже на верном пути.

Но с тех пор при любом публичном выступлении меня сковывает животный страх. Мне приходится прилагать немало усилий, чтобы с ним справиться.

– На сколько баллов злоба?

– На 9.

– А протест?

– На 7.

– Очень хорошо. Теперь давай слоиться, чтобы сбить твою агрессию. Ты расслабишься, и у тебя больше не будет протеста. Ложись. Готовься к процедуре.

Ядро и говно

Люди в коллективе постоянно менялись. Кого-то выгоняли за плохое поведение, кого-то принимали. Количество колебалось от 30 человек до 200. Но оставалось ядро из постоянных членов. И быть вхожим в это ядро было очень почетно.

Жили коммунами со строгой иерархией: главный педагог, помощник педагога, у детей еще председатель и совет командиров (командиры время от времени переизбирались.) Все остальные – «говно», то есть те, кого лечили. Прямо так и говорили – говно. Я – среди них.

К говну часто применялась психотерапия (ее еще называли механотерапией), а попросту – мордобой. Детей также били иногда ремнем по заду. Но не всех, а только некоторых. Били тех, чьи родители не стали бы протестовать, то есть были максимально зашоренными идеологией коллектива. Конечно, я была в числе именно таких детей.

В двух-трехкомнатной квартире могло жить до двадцати человек. Спали на полу под общими одеялами и на общих подушках, без постельного белья, еду готовили все по очереди, питались очень скудно, в основном кашами и супами из пакетиков.

Считалось, что чем скуднее условия и пища, тем крепче дух.

Мой второй класс

Когда начался наш первый учебный год в Душанбе, всех детей из коммуны устроили в одну школу в центре города. Я училась во втором классе, во вторую смену. Нас было несколько в этой смене, и мы все какое-то время жили вместе. Воспитывали нас три педагога: читали нам книги и следили за тем, чтобы мы делали уроки.

К тому времени нас уже настолько выдрессировали, что мы и сами следили друг за другом, то есть дети за детьми. Мы думали, что это правильно: надо помогать друг другу, дабы не попасть в лапы шизофрении.

Как-то раз одна девочка из коммуны на перемене съела яблоко и ни с кем из нас не поделилась. Кто-то из наших это заметил, быстренько всех обежал и рассказал об этом. Мы договорились после уроков встретиться и провести с той девочкой беседу. Встретились, провели – набили морду, как это делали с нами взрослые. Ей же сопротивляться было нельзя, так как в этом случае ей бы еще сильнее досталось от педагогов. И мы это делали не потому, что нам было жалко яблока, а потому, что мы не хотели ей дать «погибнуть» от шизофрении и блядства.

Мы были искренними борцами.

– На сколько баллов злоба?

– На 8.

– А сопротивление?

– На 6.

– Готовься к процедуре. Подожди, кажется, мы забыли измерить пульс…

Случай с педофилом

Когда моей дочке было десять лет, мы жили уже в Швейцарии. Как-то в ее класс пришел полицейский; он рассказывал о том, чем опасны педофилы, и вместе с учительницей объяснял, как распознавать таких людей; а главное – учил говорить «нет». Потом я спросила дочку, все ли она запомнила, и поняла, что она прекрасно усвоила этот урок.

Мне вспоминается моя собственная встреча с педофилом тогда, в Душанбе, в той самой школе, где я училась во вторую смену. Мне было восемь лет; я сидела на первом этаже у раздевалки, видимо, кого-то ожидая. Тут в здание зашел какой-то мужчина и спросил, где находится 3-й «Б» класс. Я начала объяснять, а он попросил его проводить. Я, конечно, согласилась. Я была уверена, что это чей-то папа. Мы пошли, но он неожиданно зажал меня в угол, задрал мне сарафан, стянул трусы, достал свой член, онанировал и кончил мне на трусы. А я от ужаса и неожиданности застыла и не могла выдавить ни звука, хотя слышала, как за колоннами, прямо рядом с нами уборщица-таджичка водит шваброй по полу. Потом он просто ушел, и все.

На негнущихся ногах и в мокрых трусиках я ехала в троллейбусе, потом прибежала домой в коммуну и рассказала об этом взрослым. А они мне сказали, что у меня «грязные сексуальные фантазии и очень много плохих и неправильных мыслей». «Такая маленькая, а уже такие фантазии!»

Надо ли говорить, что больше я никогда не рассказывала взрослым о своих проблемах и огорчениях.

Тогда же я отмывалась сама, сама отстирывала свои детские трусики. Мы стирали свои вещи сами…

Вскоре после этого случая кожа вокруг рта у меня покрылась герпесом. Это я сейчас понимаю, что это был герпес, потому что он периодически возвращался ко мне в течение жизни. А тогда мне, маленькой девочке, было просто больно и страшно. Никто не объяснил, что с этим делать, и я грязными руками разносила инфекцию до тех пор, пока практически все мое лицо, в том числе глаза, не покрылось страшно зудящими язвами. Я даже какое-то время не могла ходить в школу. Взрослые меня усиленно слоили и, как можно догадаться, попутно рассказывали, что психосоматика кожных проблем – это страхи, а то, что язвы появились именно рядом с губами, говорит о «грязном отношении к мужчинам».

– На сколько баллов злоба?

– На 9.

– Как часто у тебя грязные мысли?

– Не знаю…

– Не юли, тварь. Отвечай. Как часто у тебя грязные мысли?

– Часто…

Бехзод

Потом все коммуны почему-то съехали с квартир в полуразрушенное двухэтажное здание, готовое под снос, – то ли бывшую школу, то ли садик; мы называли его странным словом Бехзод. Какое-то время мы жили там все вместе. Здание было таким старым, что казалось, стены могут рухнуть в любую минуту. Пол и потолок тряслись даже от детских шагов; на нас сыпалась, а то и падала кусками, штукатурка.

Оттуда мы так же ходили в школу во вторую смену нашим маленьким коллективом.

На Бехзоде я впервые украла.

Сахар

Правда, в самый первый раз я украла, даже не понимая, что это кража. Нас, детей из коммуны, привели на выставку достижений народного хозяйства, и в павильоне восточных сладостей я увидела подсвеченную пиалу с прозрачными кристаллами сахара нават. С тех пор как я стала частью коллектива, у меня не было игрушек, а это выглядело сказочно. Достаточно протянуть руку – и эта сказка станет моей.

Всюду висели предупреждения, что трогать экспонаты нельзя, но я, улучив момент, когда смотрительница зала отвернулась, схватила полную пригоршню этих сахарных кристаллов и только потом поняла, что спрятать их некуда. На мне были короткий летний сарафан, открытые сандалии и трусики. Недолго думая, я сунула все содержимое кулака в трусы и, нелепо двигаясь, чтобы сахар не высыпался, пошла за всеми на выход. На улице же, в отличие от выставочного зала, стояла страшная жара, и буквально через несколько шагов я почувствовала, как конфеты противной липкой струйкой устремились из моих трусов вниз по ногам в сандалии. Я запрыгнула в ближайшие кусты и стала отдирать полурасплавленные кусочки от своих трусов. Никто этого не заметил.

Четвертак

Следующий случай произошел уже на Бехзоде. Я всегда была голодна. И я украла из общей кассы двадцать пять рублей. Открыла потихоньку шкафчик – там лежали четыре четвертака, других купюр не было. И я взяла одну. По дороге из школы (мне удалось уйти одной!) я накупила булочек и всяких сладостей – так много, что одной и не съесть. Ехала в троллейбусе, ела и наслаждалась. Но каким-то образом об этом узнали.

Как обычно, всех созвали на беседу. Все встали в круг. В середине расхаживал Главный. Начал издалека: о светлом будущем, о наших задачах. Обычно, как только начиналась беседа, каждый из нас ожидал, что разбирать будут именно его. И, пока не всплывало имя, все дрожали – каждый за себя. Теперь настала моя очередь. Меня вызвали в центр. Главный что-то орал. Я от страха и ужаса не понимала что. Когда он злился и орал, на его мясистом носу набухала синяя прожилка – через весь нос. (Годы спустя, разговаривая с теми, кто ушел из секты, я узнала, что многие помнят эту синюю прожилку.)

Он тогда бил меня по лицу. Мне было очень больно и стыдно. Когда эта беседа кончилась, все сели ужинать. Точнее, легли: на пол стелилась длинная клеенка, на ней раскладывался нарезанный хлеб. Дежурный наливал в тарелки суп или кашу, и все передавали тарелки из рук в руки. В этот раз руки у меня дрожали, горячий суп проливался, но боли я не чувствовала.

– На сколько баллов злоба?

– На 8.

– Расскажи, что у тебя на душе?

– Не знаю…

– Не юли. Все ты прекрасно знаешь. Вон какие глаза лживые.

Кафе «Минутка», или Советский Макдоналдс

Мы всегда были голодными. Около школы было кафе «Минутка»: серое здание с голубыми полосками под крышей. На переменах мы туда бегали и доедали то, что оставалось на столах. Надо было выследить покупателя, дождаться, когда он уйдет, и успеть перехватить оставшуюся еду у уборщицы. Было очень вкусно; особенно молочные коктейли, пирожные и сосиски в тесте.

Во всех столовых и кафе Советского Союза на тарелках и блюдцах было написано «Общепит», а коктейли разливали в одинаковые граненые стаканы. А во всех больницах постельное белье украшал вензель «Минздрав». Кафе «Минутка» тоже встречались по всей огромной стране, и ассортимент в них был одинаковый, что в Таджикистане, что в Сибири.

Вся страна была сектой.

– Сегодня у тебя был протест?

– Да.

– На что?

– Не помню.

– Вспоминай!

Внешний вид

Все взрослые в коммуне постоянно носили на груди значки с изображением Ф. Э. Дзержинского, подростки – комсомольские и пионерские, а мы, дети, – октябрятские. Кроме этого, очень поощрялась одежда тридцатых годов: блузки с кружевами, юбки, приталенные платья и обязательно косынки или платки на голове у женщин. Также очень приветствовались военные пилотки. Никто не пользовался косметикой и не носил украшений, разве что очень маленькие и скромные.

Значок: Ф. Э. Дзержинский

И гигиена, и нормальное питание всегда презирались как буржуазные предрассудки. Считалось, что тот, кто стремится к чистоте, – мещанин, и система его ценностей неправильная. Никто не придавал значения тому, моют ли дети руки, чистят ли зубы, носят ли чистое белье. Поэтому мы все всегда ходили грязными. И у всех были вши.

– О чем сегодня думала?

– Хотелось конфету.

– И все? Больше ничего тебя в жизни не волнует?

День смерти Брежнева

В день, когда умер Брежнев, в городе был траур. Настала минута молчания, с улицы слышались сирены. По телевизору показывали похороны и балет «Лебединое озеро». Нас выстроили в шеренгу перед телевизором и на октябрятские значки, которые мы постоянно носили на любой одежде, повязали черные ленточки. Мы должны были плакать или хотя бы выглядеть скорбными, но один мальчик лет семи почему-то хихикнул. Юлия Викторовна, младшая дочка Главного, выхватила его из шеренги, оттащила в коридор, схватила ремень и начала жестоко избивать. Била куда попало. Он долго плакал, кричал; его поставили в угол там же, в коридоре, за дверь.

Юлия Викторовна, недалекая и озлобленная, была одним из самых жестоких взрослых в коммуне. А будучи еще и дочкой Главного, она вовсю пользовалась своей вседозволенностью. Я всегда старалась держаться от нее подальше, но это было не в моей власти.

За разные провинности нас часто били. Одна девочка пила чай, держала кружку рукой с отставленным мизинцем. Юлия Викторовна с размаху ударила ее по руке и по лицу. Чай пролился и обжег девочку. Нам говорили, что пальчик отставляет только «псевдоинтеллигенция», мы же должны ее истребить, а миром должен править пролетариат, рабочие люди.

– О чем сегодня думала?

– Ужасно, что умер наш Брежнев. Как же мы будем жить дальше?

Андропов и Черненко – лучшие времена

Как ни удивительно, но после смерти Брежнева, с 1982 по 1985 год, для нас настали самые лучшие, раздольные времена. Группа «вышла из тени», приобретя официальный статус и высокое положение и урвав право работать и заниматься «научной деятельностью» как в Ленинградском вычислительном центре, так и в Ленинградском институте информатики АН СССР. А в центре города, на территории Александро-Невской лавры, группа открыла официальную клинику. В нее съезжались лечиться от запоев, шизофрении, олигофрении, наркомании, а также снимать стресс и представители творческой элиты, и партийные функционеры.

А попутно они отдавали своих детей для медицинских опытов по выведению новой популяции сверхздоровых, сверхумных и психически стабильных детей, которые при всем при этом продолжали скитаться по стране.

Мат

В эмиграции вдруг бросается в глаза то, что было незаметно на родине. На родине все говорят и пишут по-русски, поэтому многое размывается и остается незамеченным. Ты как рыба в огромном океане, где вода везде примерно одинаковая. А в Европе, когда ты вынужден переключаться с языка на язык, постоянно приходится делать мысленный перевод. В таком режиме ты, шаг за шагом, осознаешь, что твой русский был «грязным». Все становится очевидным, когда ты вынужден переводить эту «грязь» на другие языки: она же непереводима. Чтобы сделать свой язык более легким для перевода, я начала следить за словами и заметила, что постепенно отказалась от сленга, жаргона и мата. И поняла, что мой русский, на котором я говорила раньше, до эмиграции, состоял из сленговых штампов и огромного количества матерных слов.

Я задумалась над тем, откуда это у меня. Первое, что пришло в голову: в секте мат считался языком трудового народа, и уже ребенком я его старательно осваивала. Пример брала с окружавших меня взрослых; мне нравилось повторять их слова и выражения. Никто никогда меня за это не укорял, наоборот, такое копирование поощрялось.

Забегая вперед, скажу, что моя мама еще в секте развелась с моим папой, но практически сразу после выхода из нее вышла замуж за человека, с которым в секте и познакомилась. Он был (и до сих пор является) представителем той прослойки общества, которое в России принято считать элитой. Но и там мат практиковался постоянно. Иногда я думаю, что мат в России приобрел особую популярность во времена сталинских репрессий и тотальной слежки – в качестве шифра и закодированного языка между людьми, чтобы кагэбисты за прослушками не понимали точного значения слов.

Со времен моего детства я значительно преуспела в освоении матерного языка, благо на нем говорили все вокруг. И интеллигенция, и неинтеллигенция. Странные вкрапления русского мата можно было услышать даже в таджикской, узбекской, киргизской речи. Я даже, наверное, чаще слышала русский мат от азиатов, чем от русских. Азиаты беззастенчиво его вставляли в свой язык, так же как и всякие новые слова. Звучало это примерно так: «Тара там бычьюк мукчу паровоз сука бляд мукол тыкыл полиэтилен хуйна пришёл Ахмед колонн газета правда колон киоск Гюльчатай ыкыл чайхана ебтвоюмат».

На территории СССР мат был вторым государственным языком.

3. Я пионер. Я избранная. Я счастлива

Торговля ворованным

Я вдруг подумала, что совсем не знаю, что продавалось в магазинах во времена Советского Союза. Происходящее до моего попадания в секту я вообще плохо помню, только какими-то вспышками, а образ жизни в коммуне не предполагал походов в магазины. Когда я вышла из секты, уже началась перестройка, и магазины стремительно пустели. Впрочем, раз они пустели на моих глазах, то, возможно, я все-таки застала остатки советского «изобилия». Но если кто-то сейчас утверждает, что это было изобилием, у него точно проблемы с головой. Это неправда.

Хотя нет, изобилие в Советском Союзе действительно было! Но только не там, где присутствовало государство. Изобилие было на рынках, где торговали частники. Я помню рынки Средней Азии, это настоящий праздник, но бо́льшая часть тамошних товаров была ворованной из государственных колхозов. Никто из простых людей не брезговал воровством. Когда за это перестали расстреливать, у людей просто не оставалось выбора, кроме как промышлять воровством и ставить это на поток. Торговали в буквальном смысле всем. Овощами с колхозных полей и фруктами из колхозных садов: кукурузой, картошкой, морковью, арбузами, дынями, инжиром, персиками. Торговали имуществом, «списанным» в Минздраве, Общепите и на всех советских предприятиях. Им же обставляли квартиры и дачи, из него же и строили. Потому что в магазинах ничего не продавалось.

Еда

Насколько я помню, мама и папа были просто профессиональными ворами. Жизнь в СССР их не баловала, они оказались на задворках в прямом смысле слова, и, чтобы выжить и поднять меня, им приходилось освоить это неприятное ремесло. Воровали исключительно у государства, которое, в свою очередь, украло жизнь у нашей семьи. Они знали, как ездить зайцами на любом общественном транспорте, как списывать имущество, как получить прописку, как пользоваться выгодами фиктивного брака, как встать на очередь для получения жилья, как получить льготы, подделав документы. Подделка документов была обычным делом.

Но я о магазинах. Пока я была в секте, все мои познания о магазинах сводились к придорожным деревенским лавкам, частным рынкам, столовым для дальнобойщиков и привокзальным ларькам. Особую категорию среди всего этого занимали бабушки на полустанках – казалось, самая вкусная еда у них, но мне никогда ее не покупали. Я помню только, как пускала слюнки на содержимое их газетных кульков. Тогда еще полиэтиленовых пакетов не было, и всё заворачивали в газету, оставлявшую на руках следы черной типографской краски…

Свежую рыбу я видела только в рыбацких уловах, то есть у частников, которые ловили для себя. Свежего мяса или птицы в продаже не видела никогда, а то, что лежало в магазинах, было синего цвета и засиженное мухами. Один вид такого мяса вызывал у меня отвращение. Хотя в Средней Азии взрослые воровали барашков в отарах или обменивали их на что-то, и когда барашка готовили, получалось вкусно. Но это исключительная редкость, и на моей памяти об этом было больше разговоров, чем реальных случаев. Мои детские воспоминания о мясе связаны только с тушенкой: если добавить ее в картошку, капусту, гречку или макароны, они начинали пахнуть мясом, а на зубы попадали отвратительные куски жира или жил. Тогда-то я и решила, что мясо не люблю. И думала так всю жизнь, пока не переехала жить в Швейцарию. А тут мясо едят даже сырым – в виде карпаччо или фондю, а также добавляя в салаты, настолько оно качественное, чистое и вкусное.

Хлеба по совести!

Да, я была постоянно голодной, но знаете, мне кажется, это вообще нормально – быть постоянно голодным, особенно для ребенка, который растет и много двигается. Проблема не в том, ощущаешь ты голод или нет. Особенно сейчас, когда вокруг такое изобилие еды и стоит она копейки, люди переедают, не знают меры; они боятся чувства голода и постоянно его заедают, причем им это почти ничего не стоит. Но в том-то и проблема: некачественная еда стоит копейки, ее легко купить и ею легко забить чувство голода. Да и голод ли это? Может, это скука?

Поэтому жаловаться на то, что я в детстве постоянно испытывала голод, я не стану. Каш и макарон у нас было завались – ешь не хочу. На завтрак каша, на обед каша, на ужин каша. На стол вываливался хлеб. Брали по совести. Вот карамельки обычно считали и говорили, по сколько брать. А когда невозможно было посчитать, как, например, с хлебом, говорили: «По совести!» Но так как никакого «измерителя» совести у нас не было, эта сторона нашей жизни тоже предоставляла простор для травли. Любого можно было схватить за руку и обвинить в отсутствии совести.

Именно так строятся тоталитарные режимы: правила и законы прописаны нечетко, и любого в любой момент можно «подвести под статью».

Когда люди живут с априорным чувством вины, ими проще манипулировать. Ты всегда можешь взять их на понт – если, конечно, тебе повезло и ты в числе избранных.

Еда наша была скудной. Как я уже сказала, супы из пакетиков, консервы и каши. По праздникам макароны по-флотски. Поэтому, если я находила на земле конфету, у меня никогда не было сомнений в том, чтобы подобрать ее и запихать в рот. А бананы! Я подбирала банановые кожурки и объедала мякоть с внутренней стороны. Настоящий праздник.

Да, мы не голодали. Но мы не наслаждались едой – мы набивали животы, чтобы двигаться. Один «наш мужик» (кстати, сын жены Главного) в шутку говорил: «Зачем эта дурацкая смена блюд, все равно в желудке все перемешается», – и демонстративно соединял в одной тарелке первое и второе, туда же выливал компот, разбалтывал все это ложкой и съедал. Мне он тогда казался просто героем.

Сейчас я понимаю, как важна культура еды и как важно обучать этому детей. И насколько трудно изменить пищевые привычки, если ты уже привык питаться, как поросенок. Еда напрямую влияет и на качество жизни, и на ее продолжительность. Это чуть ли не самый важный фактор. Мы работаем ради еды, мы принимаем пищу каждый божий день по нескольку раз. Ничего в жизни мы не делаем чаще. И, конечно, то, что нас приучали придавать еде минимальное значение, в корне неправильно. Даже убийственно.

То же было и в вопросах гигиены. Никто никогда не мыл ни овощи, ни фрукты, ни руки. Просто это не считалось важным и нужным. С картошки сбивались куски глины, и все. Считалось, что чем больше грязи, тем лучше для психики и полезнее для иммунитета.

В ресторан надо идти сытым

Как-то, когда я уже жила в Швейцарии, к нам приехали гости из Канады, и мы с мужем думали, как их развлечь. Решили поехать с ними в ресторан в Лихтенштейн. Это час езды от нашего кантона. И вот они у нас дома, мы планируем выйти через полчаса, и я бросаюсь на кухню. Муж спрашивает: «Ты куда? Мы же едем ужинать». Я не знаю, как объяснить ему ход своей мысли, и просто говорю: «Да, я знаю. Но я должна сначала поесть. Я не могу ехать в ресторан голодной». Наши гости, которые слышали наш с мужем диалог, очень удивились и даже подумали, что я шучу. Но я не шутила. У меня где-то в подкорке сидел страх, что или мы не найдем ресторан, или нас что-то задержит в пути, или там будет очередь…

Словом, я всегда готовлюсь к препятствиям и заранее продумываю стратегию выживания. Это мой жизненно важный навык. Быть готовой ко всему. Кстати, мой муж-норвежец с большим уважением к этому относится.

А моим первым в жизни рестораном был «Макдоналдс» в Москве, где ожидание в очередях достигало пяти часов стояния на холоде и ветру. Вот и попробуй приди туда, заранее не поев, – прямо в очереди упадешь в голодный обморок.

Наши партнеры-канадцы до сих пор вспоминают меня как человека, который ест перед походом в ресторан.

Кино, телевизор и радио

Мы вообще не смотрели телевизор. Обожаемые мной в детстве, до попадания в коллектив, «Спокойной ночи, малыши», «В гостях у сказки», «АБВГДейка», на которых росли все дети Советского Союза, закончились для меня навсегда. Вместо этого мы репетировали, пели хором, сидя у костра или в КамАЗах, слушали беседы. Иногда нам устраивали просмотры кинофильмов, но обязательно патриотических, типа «Коммуниста» или «Как закалялась сталь».

Когда я вышла из секты, мне уже исполнилось тринадцать. Было довольно сложно встраиваться в обычную жизнь тогдашних подростков, в культурном бэкграунде которых были такие культовые советские фильмы, как «Белый Бим Черное ухо», «Приключения Электроника» или «Гостья из будущего». Нам не показывали даже их, так как считалось, что все это фантазии шизофреников. В нашем коллективе, к примеру, постоянно жил и лечился сын автора «Электроника».

А вот произведения Эдуарда Успенского были у нас в почете и не считались бредом сумасшедшего. Он поддерживал секту до конца своих дней, а она поддерживала его. Музыка Владимира Шаинского тоже шла на «ура»; он часто приходил на наши выступления, сидел в зале, умильно улыбался и хлопал. А меня часто подводили к таким знаменитостям: «Вот наша Анечка, она внучка Дины Михайловны, очень хорошая девочка». Все кругом умилялись и гордились тем, что я внучка той самой Дины Михайловны, главного академического двигателя новой науки, которая скоро решит все проблемы в этом жутком мире.

Ролан Быков, семья Санаевых и Бондарчуков, Ольга Кучкина, чьи пьесы мы ставили… Много у нас было таких мятущихся представителей советской творческой интеллигенции, тех, которые искали чего-то нового и альтернативного советской пропаганде и потому вливались в коллектив целыми семьями. В этих кругах сарафанное радио работало отлично, разнося весть о «спасителе человечества».

Да и должно быть рациональное зерно в любом, тем более оппозиционном, движении, иначе невозможно заручиться поддержкой даже самых недалеких людей.

В то время в каждой семье, в каждой квартире, на каждой кухне всего огромного Советского Союза всегда было включено радио: все население страны вставало, проводило день и засыпало под государственную пропаганду. Звук радио людям был так привычен, что они даже не замечали его. Это было как дышать, как летом слышать шелест листьев, осенью – звук дождя, зимой – скрип снега, а весной – пение птиц. Радио не только развлекало мелодиями, но и нашептывало – что делать, как делать, как чувствовать, как жить, о чем мечтать…

Мы же в коммуне не слушали даже государственного радио. У нас было свое расписание, свой распорядок, свои понятия и свое «радио» в виде многочасовых бесед.

В Швейцарии, на шестой год моего пребывания здесь, я немного расслабилась и стала смотреть на свою прошлую жизнь в России как-то отстраненно, без сильных переживаний; мне стало легче и оттого интересней вспоминать. Муж и подрастающая дочка часто спрашивают меня про Россию, про СССР и мою прошлую жизнь. И это заставляет меня не просто вспоминать, но и анализировать, и рефлексировать, и устанавливать причинно-следственные связи: что было раньше, что теперь и почему. Я начала смотреть российские фильмы о прошлом, и в одном из них – это был фильм «Похороните меня за плинтусом» – мое внимание зацепилось за специфическое звуковое сопровождение: все действие происходило на фоне непрерывно работающего радио. Этот звук перенес меня в те времена, когда я ушла из секты и начала жить с мамой в Ленинграде. Моя жизнь без коллектива сразу опустела, я была очень одинока, и радио на кухне стало моим единственным другом и собеседником. Тогда постоянно «крутили» то классику, то Пугачеву, то «Вернисаж» с Леонтьевым и Вайкуле, то «Валенки» Зыкиной.

Моя жизнь в секте проходила под звуки бесед, а моя постсектантская жизнь проходила под звуки радио… А что мне было еще слушать? Родители всегда на работе, с учителями скучно, а друзей еще поди найди. Да и те, что нашлись, – разве мудрость от них услышишь? Они были такими же бестолковыми подростками, как и я.

Но давайте все по порядку. Вернемся в секту.

Тюрьма для вундеркиндов. Мой третий класс

На окраине Советского Союза, в Душанбе, мы оставались на протяжении двух лет; там я окончила второй и третий классы. Мы переезжали из квартиры в квартиру, из дома в дом, а иногда жили прямо там, где репетировали. Второй класс я проучилась в самой обычной школе, но мой третий класс прошел весьма необычно.

В начале нового учебного года нас, детей, переселили в интернат строгого режима, где содержались малолетние преступники. Директор интерната выделил для нас отдельное крыло. Мы жили за высокими стенами, в тюремном здании с решетками. И каждое утро и каждый вечер могли наблюдать, как бритые наголо мальчики в одинаковых серых костюмах выходили во двор на построение и перекличку.

С нами же Главный поставил эксперимент: за один учебный год, то есть за девять календарных месяцев, мы должны были с помощью его лечения пройти программу трех-четырех классов. Например, весь курс математики за третий класс я должна была освоить за одну неделю и сдать экзамен. Так же и со всеми другими предметами.

Мы сутками сидели в четырех стенах и зубрили. У нас не было ни классов, ни даже парт со стульями. Мы учились прямо на кроватях, где спали. Там же нас стучали и слоили. Сквозь решетки был виден только плац, где маршировали бритые мальчишки. Наши педагоги нас контролировали и вели СЧО (страница, час, отметка), то есть назначали нам время, за которое мы должны выучить определенное количество страниц, решить определенное количество примеров и т. д., потом проверяли нас и ставили оценку. Когда весь предмет был «выучен», нас отправляли на экзамен к преподавателям интерната. Только во время экзамена я и видела обычный школьный класс с партами и учебными материалами на стенах. Иногда нас выводили на прогулку за пределы интерната; я помню, как радовалась солнышку, цветам и зелени, но и там мы сидели на скамейках, погрузившись в учебники.

Питались мы вместе с мальчиками в их столовой. Мы сидели на одной половине зала, они – на другой, и все с любопытством друг друга рассматривали.

Такой невкусной пищи я больше никогда не едала. До сих пор ненавижу гороховую и перловую каши, которыми нас (с куском подтухшей несоленой вареной рыбы) потчевали каждый день. Не доедать у нас было нельзя. Считалось, что человек с плохим аппетитом – злой (с повышенной агрессией), а с хорошим – добрый и психически здоровый. Но разрешалось отдать кому-нибудь свою порцию. С нами там были еще два моих двоюродных брата, которые в силу своего телосложения и возраста (быстро растущие организмы) много ели, и мы все с вечера занимали очередь, кто первый отдаст им свою порцию. Кстати, братья с удовольствием вспоминают те времена, хотя их тоже нещадно били. Объясняют они это тем, что если бы не попали в коллектив, то точно оказались бы в тюрьме для малолетних, а там было бы намного хуже.

Выходит, коллектив для некоторых из нас на тот момент оказался лучшим решением.

– Что сегодня было в голове? Тебе нравится учиться?

– Да, очень.

– А почему не выучила все главы, как у тебя было в плане?

– …

– На сколько баллов сопротивление?

– …

– Отвечай!

– Наверное, на 10.

– Давай руку измерять пульс.

Интеллект взамен любви

Наверное, одна из самых сложных задач для ребенка, пока он маленького роста, пока у него короткие ручки и маленькие пальчики, – самому застилать кровать. Если взрослому для этого требуется буквально несколько взмахов, то ребенку потребуется намного больше времени и много-много мыслей: как же все сделать. Я поняла это, уже сама будучи взрослой, когда передо мной как перед матерью встала задача воспитать ребенка, не избаловав его.

Судя по всему, именно такую задачу ставили перед собой и мои родители. Как растить ребенка без добра, заботы и любви, но чтобы он при этом вырос добрым, заботливым и любящим?

Занимаясь своим ребенком, я поняла, что никак. Это невозможно. Невозможно ожидать от ребенка заботы и любви, если ты сам ему не давал этого и даже специально его лишал этого, чтобы он, не дай бог, не избаловался. Это утопия.

Сколько заботы и любви мы в ребенка вкладываем, ровно столько в нем их и будет.

Меня с самых малых лет заставляли полностью обслуживать себя, в том числе застилать свою кровать. В секте у меня редко была собственная кровать. Обычно мы спали вповалку то на нарах, то на полу, то в палатках. Потому и вопроса о застилании кровати не возникало. Но в тюрьме для малолетних преступников, где мы временно жили во время постановки эксперимента над нами, как ни странно, у меня появилась моя, и только моя, кровать, и даже с бельем, которое надо было менять раз в неделю. Неслыханная, почти буржуазная роскошь!

Менять постельное белье надо было не только на моей кровати, но и на других. Мы почему-то меняли его по очереди, а может, меня так наказывали, я уже не помню деталей. Помню только, как я с ужасом смотрю на нашу комнату, где мы и спали, и учились прямо на кроватях – а в ней этих кроватей штук двадцать! – и все надо перестелить. Поменять простыни и наволочки еще куда ни шло, но как в одиночку заправить двадцать одеял в пододеяльники?!

И тут мне на помощь пришли мои двоюродные братья. Они были старше меня, и их школа жизни к тому времени была значительно богаче моей: им приходилось выживать уже до секты. Никогда не забуду их мастер-класс (речь идет о таких пододеяльниках, где отверстие располагается по центру).

Выворачиваешь пододеяльник наизнанку. Расстилаешь его по поверхности кровати ровно, отверстием книзу. Сверху кладешь одеяло, уголок к уголку. Скручиваешь его по диагонали вместе с пододеяльником сначала с одной стороны, потом с другой, так чтобы эти скрученные колбаски встретились ровно посередине, там, где отверстие. В результате получается плотный комочек, состоящий из двух половинок, где по обеим сторонам снизу – края отверстия пододеяльника. Отверстие – снаружи комочка. Затем, аккуратно вывернув кнаружи края отверстия, нужно за два конца ловко встряхнуть все одеяло.

И вуаля! Одеяло, как по волшебству, оказывается внутри пододеяльника!

Я освоила эту технологию в возрасте десяти лет и больше никогда не боялась застилать кровати. С тех пор каждый раз, когда я вижу перед собой что-то огромное, такое, что мне кажется невозможным осилить своими маленькими женскими ручками, я думаю о возможных технологиях, и они всегда находятся. Или почти всегда.

Вот так взамен взаимопомощи, заботы и любви приходят технологии, культ интеллекта и одиночек.

Опала и лечение

Пока мы жили и учились в интернате, я попала в опалу. Меня вдруг снова начали обвинять в блядстве, в том, что я «развращаю девочек и мальчиков». Якобы я «грязно смотрю на мужчин». Меня даже выгнали из коллектива, то есть вывезли из интерната и поселили в квартире моего детства, где тогда еще жила моя бабушка, а также «психолог-педагог» Елена Евгеньевна. Меня все прокляли – все, с кем я дружила, играла в театре, пела песни, ходила в походы.

Мне объявили бойкот. В течение месяца я жила в изоляции от всех, лишь с приставленным ко мне педагогом. Елена Евгеньевна меня лечила («делала следы», «стучала» и «слоила»), а также каждый день била меня руками, ногами, своим протезом и палкой (она была инвалидом), таскала за волосы, кричала на меня.

Я ее ненавидела. От ненависти и совершенной беспомощности у меня пропадал голос, и я могла лишь шептать и шипеть. Считалось, что тихий голос – признак повышенной агрессии, и за это я снова и снова получала по морде. Бабушка мне тоже говорила, что ненавидит меня – потому что я «развратная и фашистка». Они вместе набирали номер телефона моей мамы, которая тогда была в Ленинграде, и заставляли меня говорить ей, что я сволочь и фашистка, что я ничтожество и что я больше так не буду. Они вместе таскали меня за волосы по полу, а когда я начинала сопротивляться, в ход шли протез и палка.

На крохотной кухне с плиткой с двумя конфорками, единственным встроенным шкафом, полным муравьев и тараканов, низеньким холодильником и липким столом, на кухоньке в доме, где я родилась и выросла, сидела теперь какая-то совершенно чужая мне женщина с протезом вместо ноги, с палкой, на которую опиралась при ходьбе, и сжимала в руках деревянную «стучалку». Перед женщиной лежала тетрадка в клеточку, где она перед каждым сеансом лечения аккуратно выводила мои имя, фамилию, дату и точное время. Также она снимала наручные часы и клала их перед собой, чтобы видеть, как бежит секундная стрелка, и строго засекать время. Все это проделывалось так часто – почти каждый день на протяжении всего моего пребывания в секте, – что я знала последовательность процедуры наизусть. Зафиксировав мое имя и точное время, она замеряла пульс на моей левой руке и тоже записывала данные. До процедуры пульс обычно был выше, чем после нее. Пока мне замеряли пульс, я от скуки рассматривала лицо педагога и каждый раз ловила себя на том, что у меня неправильные мысли, потому что я часто думала, какая она, к примеру, некрасивая или какая у нее противная бородавка на носу. Но поскольку нас убеждали, что все неправильные мысли обязательно приводят к проблемам, то я очень боялась, что это скажется и на моих показателях, и тогда меня будут ругать. Поэтому я старалась не тратить эти 15 секунд на неправильные мысли и убеждала себя внутренне восторгаться бородавками, душой и умом педагога.

Итак, она в течение 15 секунд замеряла пульс, умножала на 4, получалось количество ударов за минуту. Потом она спрашивала меня о том, как я себя чувствую и на сколько баллов тянут мои злоба, тревожность, тоска и сопротивление. Я обязательно должна была ответить на эти вопросы, несмотря на то, что в том возрасте я не знала, ни что такое злоба, ни что такое тревожность, тоска или сопротивление.

Потом меня обычно спрашивали о галлюцинациях и слухах. Я отвечала невнятно, не понимая, что это вообще означает. Но считалось, что если мой голос неотчетливый, если я бубню, а еще хуже – шепчу, то это прямой показатель того, что я в ужасном состоянии и уровень моей агрессии зашкаливает.

А когда он зашкаливает, единственный способ вывести человека из этого состояния – шок.

Я так боялась этой женщины, так боялась ответить невпопад и не то, что у меня каждый раз пересыхало горло, и я отвечала ей очень тихо. Мне только исполнилось десять лет. Прилежный педагог, она, услышав мой шепот, с размаху била меня по лицу и требовала повторить «нормальным» голосом. С комком в горле от ужаса и страха, я не могла говорить громче, и поэтому процедура переходила в настоящие побои. В ход шла ее палка, я падала на пол, пыталась улизнуть, уползти под стол, но она хватала меня за волосы… На шум прибегали другие взрослые и, помогая Елене Евгеньевне справиться с моим протестом, принимали участие в побоях.

Потом, когда у меня уже не было сил сопротивляться, меня слоили. После этого надо было поспать. Это обязательная часть процедуры. А когда пациент просыпался, ему делали контрольный тест – все по новой: пульс, вопросы, стук. Если по результатам теста педагог не видел динамики, назначали не только очередную взбучку, но и ударную дозу процедур. Тогда уже хлорэтил лили не только на ягодицы, но и на запястья, на стопы и даже на виски.

Но буря в конце концов утихла, я «вышла из ухудшения» (так это называлось), и меня снова приняли в коллектив. Я была счастлива, так как до этого пребывала в уверенности, что жизнь моя кончена, и даже если я останусь жить, то проведу свои дни «на панели» (так мне говорили). Я представляла себя в качестве бляди – сидящей в зеленом коротком платье, с сигаретой в руке и свесив ноги из окна высокого этажа.

Выбора у меня не оставалось, так как мама мне говорила, что если я уйду из коллектива, то она сдаст меня в детдом – «такая» дочь ей не нужна. Мне оставалось одно – не быть говном и очень стараться «не ухудшаться».

Моя открытка бабушке

Родная моя бабушка Дина!

Поздравляю тебя с Днем рождения! Спасибо тебе большое, за ласку, бодрость, которую ты мне даешь, а если мне будет тяжело на душе то ты хоть будешь от меня далеко, а всегда поможешь, как настоящий верный друг. И еще спасибо за материнскую душевную заботу, которую всегда мы видим и чувствуем.

И лежат сыновние печали

Белым снегом на висках у них.

Если б матерей мы выбирали,

Все равно бы выбрали своих.

Это куплет из песни «Наши мамы», которую мы исполняли в хоре.

Я пионер

Когда меня снова приняли в коллектив, и я вернулась к ним обратно, в тюрьму, мне повезло попасть в число тех, кого торжественно приняли в пионеры. Это был один из самых счастливых дней моей жизни там. Для меня это означало приближение к званию коммуниста.

Нас таких было трое. Всего трое! Был жаркий солнечный день. Из застенков нас вывели на волю: отвезли в парк на высокой горе, с которой открывался потрясающий вид (мне тогда показалось, что это и есть весь мир). Там же находился монумент с надписью «Никто не забыт, ничто не забыто». До этого я долго учила присягу, но так разволновалась, что в нужный момент все забыла. До сих пор удивляюсь, как мне это тогда простили. Наши старшие ребята держали разглаженные галстуки в руках. Пионервожатая Надежда Юрьевна что-то говорила, сияло солнце. Вдруг ливанул дождь, и мы, уже в галстуках, бежали под проливным дождем вниз с горы, гордые, счастливые и абсолютно мокрые.

Я снова была в коллективе со своими любимыми друзьями, и у меня появилась надежда на то, что я буду жить достойной жизнью, и мир будет спасен. Я знала, что весь мир погибнет, а те, кто будет с нами, выживут; что мы построим свой коммунистический мир, где все будут счастливы и здоровы, все будут трудиться, любить и петь. Я часто рисовала эту картину в уме в деталях и подробностях.

Надо же, спустя сорок лет я действительно оказалась именно в таком раю. Но только в Швейцарии и с моей совершенно новой семьей.

Я стала пионером и с гордостью носила свой красный галстук. Мне нравилось гарцевать в красном галстуке по интернату-тюрьме перед мальчишками в одинаковых серых костюмах. Иногда мы стояли на этажах, держа руки в пионерском салюте, а мальчишки в сером дразнили нас и дергали за юбки. Но больше мы с ними никак не пересекались.

Жизнь в тюрьме-интернате была тоскливой и скучной, мы даже не репетировали, а только учились. Правда, у нас стояли железные кровати с панцирными сетками, на которых было весело раскачиваться. А еще общие туалеты с дырками, которые обрабатывали хлоркой, тюремный двор без единого кустика – он весь просматривался из наших окон, – охраняемая проходная и корпус, где нас кормили. Единственная радость – горячий кисель на полдник, потому что он был сладким. И кусочек свежего серого среднеазиатского хлеба к нему.

Однажды папа девочки, которая жила с нами, привез целые «Жигули» арбузов. Открыл машину и сказал, что каждый может взять себе по одному. Вот это был праздник живота! Мы разрезали арбузы пополам и лопали прямо ложкой, но закончилось все чудовищным коллективным поносом и очередями в туалет.

Как-то ночью все выскочили из здания и ждали, пока перестанет трясти: в Душанбе землетрясения – обычное дело.

За эти восемь месяцев в интернате я сдала экзамены за третий класс, за четвертый и половину пятого. Некоторые сдали экзамены сразу за четыре класса.

«Внешние» люди называли нас вундеркиндами.

– Есть злоба?

– Сегодня не было.

– Сейчас проверим. Давай руку на пульс. Сегодня сделаем три точки.

Бабушка поздравила меня со вступлением в пионерскую организацию

27 мая 1984

Анютка! Дорогая моя!

Горячо поздравляю тебя со вступлением в пионерскую организацию. Я мечтаю иметь мужественную, сильную, волевую внучку. Мечтаю прийти с тобой и с ребятами к «Авроре», чтобы этому крейсеру приснились счастливые дети нашей страны. А мы все сделаем, чтобы «Авроре» не только снились здоровые дети, а чтобы ЭТИ дети стояли на палубе легендарного корабля Революции.

Анка! Штудируй учебники, набирайся знаний!!!

Целую крепко и нежно.

Твоя бабушка ДЧ

Бабушкино письмо отсылает к известной песне «Аврора», которую мы исполняли в нашем хоре комсомольско-патриотической песни:

Дремлет притихший северный город,

Низкое небо над головой.

Что тебе снится, крейсер Аврора,

В час, когда солнце встает над Невой?

Вылазки на волю

Сейчас моей дочке пятнадцать, и я часто мысленно примеряю на нее свое детство: смогла бы она вынести такой же образ жизни, как бы она восприняла ту промывку мозгов, которую испытала я. И понимаю: конечно, смогла бы. У детей огромные физические резервы и немалый запас прочности. Конечно, и идеологию бы впитала. Дети впитывают что угодно. Особенно в условиях полного отсутствия диалога и свободного времени, ведь именно когда ребенок ничем не занят и взрослые не ждут от него никаких результатов, он развивает свою фантазию, учится прислушиваться к себе, вести внутренний диалог.

В те годы в коллективе я была полностью лишена такой возможности, хотя и пыталась использовать любой шанс вырваться на свободу.

Мои вылазки на волю были почти криминальными, и я никому о них не рассказывала. Из того, что я успевала заметить «на воле», следовал вывод: мы живем странно.

С годами у меня стали возникать сомнения в том, что мы особенные и спасем весь мир. Иногда я думала, что ему и без нас отлично живется.

Вылазки на волю были спонтанными, да и речь-то всего-навсего о паре визитов к школьным приятельницам. Они приглашали меня в гости. У одной я просто пару минут постояла в коридоре квартиры, пока она что-то брала в своей комнате. Я издалека увидела кухню, домашние занавесочки, сахарницу на столе, в коридоре на вешалке висела какая-то одежда, и от всего этого пахло домом и семьей. Там был порядок. Чистота. Стабильность. Безопасность. Предсказуемость…

А другая моя подружка жила в деревянном бараке, отапливаемом дровяной печкой; там была общая кухня и туалет на улице, а люди жили в махоньких комнатках вдоль длинного коридора. Барак и общая кухня не были для меня чем-то удивительным, а вот то, что у девочки семья, мама и даже папа, а на общей кухне свой столик, и своя конфорка на общей плите, и своя еда на столе, меня поразило. Я завидовала ей. Так хотелось чего-то своего.

Хотя грех жаловаться: у каждого ребенка в коллективе была своя маленькая собственность, личные вещи. Моей собственностью была коробочка с семейными фото. Я очень ими гордилась, часто пересматривала и сейчас понимаю, что с каждым разом каждая фотография обрастала моими фантазиями о том, какие у меня замечательные родственники, какие они знаменитые и как они меня любят.

Надежда действительно умирает последней, особенно у детей.

– Была злоба сегодня?

– Да, на 3.

– Точно?

– Не знаю.

– Все равно все ясно будет. Давай руку. 10 точек справа. Злобная ты. Сейчас собьем агрессию тебе.

Хор

Практически все свободное от учебы время мы репетировали. Ставили всё новые спектакли. Жили мы всегда на последнем издыхании. Репетиции, как и беседы, могли продолжаться сутками.

Кроме театра у нас был еще и хор. С дирижером и аккомпаниатором. Дирижером была тетя Оля, та самая, наша соседка, солистка Таджикского оперного театра, которая пела партию Кармен. Секта для нее стала спасением. Она даже потом вышла замуж за другого члена коллектива; он, между прочим, был членом Союза композиторов – и нашим аккомпаниатором.

В коллективе вообще было много ярких, талантливых людей. Они тянулись к нам, как мотыльки на свет: в нас била энергия, а наше учение было ясно как день.

Репертуар нашего хора составляли «Марш энтузиастов», «Комсомольцы-добровольцы», «Журавли» и т. п. Словом, такой советский репертуар. Но мы также исполняли на разные голоса и очень красивые оперные арии. Тетя Оля и мой родной дядя как эксперты по операм эту часть курировали.

Мы гастролировали и в Душанбе, и по всей стране, в том числе в Москве и Ленинграде, порой на лучших сценах. Вход всегда был бесплатным. Зрителей, как правило, собиралось много. Со сцены было видно, что представление публику захватывает, а то и трогает до слез. Нас всегда учили, что самое главное на сцене – искренность. И мы все очень старались петь от души. Многие во время пения даже плакали. Такие слезы очень поощрялись педагогами, поэтому кое-кто из детей часто выдавливал их из себя. Я, например, чтобы заплакать, придумала представлять себе маму в гробу. Или как умирают дети. Главный часто рассказывал, что дети по всему миру гибнут, а мы должны их спасать. Вот я и представляла это себе.

Также считалось, что если человек во время пения в хоре лишается чувств, значит, он полностью расслабился и принял коррекцию. Главный радовался и говорил, что это очень хорошо.

Во время выступления в Устинове я симулировала обморок, чтобы немного побыть одной и отдохнуть. Никто тогда не понял, что я притворялась, а даже наоборот, отнеслись с уважением к моей якобы позитивной реакции на комсомольские песни. Пока все были на сцене, я сидела за кулисами на каких-то досках и радовалась одиночеству.

Как-то летом в Ленинграде мы выступали с хором в нашей же клинике перед больными, и я была очень воодушевлена. Главный сидел в зале, как обычно оценивая, как мы поем: кто поддается коррекции, а кто нет. Когда выступление закончилось, он вышел на авансцену и сказал, указывая на меня: «Вот из нее выйдет настоящий коммунист! А ты, – сказал он моей маме, которая тоже сидела в зале в качестве зрителя, – фашистка! Ты не любишь свою дочь и в подметки ей не годишься!» Меня распирало от гордости, так как хвалили меня очень редко, да практически никогда. Обычно меня называли «говном», «блядью» или «жопой».

Долгое пение в хоре научило меня хорошо слышать и чувствовать мелодию, у меня развился музыкальный слух. Но сейчас, спустя много лет, я думаю, что оно того не стоило, по крайней мере, такой ценой.

– Опять сегодня сопротивлялась словам?

– Как это? Ах да, конечно. На 7.

– Давай слоиться.

– Да, конечно. Большое спасибо.

Письмо от тети Иры

Аня, здравствуй!

Получила твое поздравление с днем рождения. Спасибо тебе большое. Мы очень рады за тебя, что ты в таком замечательном коллективе. Надеемся, что ты успешно закончишь этот учебный год. Это очень здорово, что вы живете насыщенной и интересной жизнью. Я часто вспоминаю ваш хор, который нельзя слушать без волнения, и даже вспоминать.

Аня, у меня к тебе просьба. Если у тебя будет время, напиши, пожалуйста, слова песни про маленького трубача. Нам очень нравятся песни, которые вы поете.

Дома у нас все нормально.

Дедушка Ваня, бабушка Нина и я работаем.

Пиши, Аня, о своих делах и о коллективе. Привет всем, до встречи в Душанбе.

Здесь сейчас, как и везде, весна в разгаре. Все зелено, цветет, город стал нарядным.

До свидания, целую.

Тетя Ира

Тетя Ира потом тоже примкнула к нам. Вероятно, в то время, к которому относится письмо, она к секте уже присматривалась. Про остальных родственников по этой линии, упомянутых в письме, я больше никогда в жизни даже и не слышала. Хотя, будучи ребенком, берегла их фотографии в своей коробочке.

«Быть тебе… цыганкой!»

Главный всегда сам распределял, кому с кем дружить, кому на ком жениться и даже кто какой национальности будет. Были у нас мордва, удмурты, чуваши, эстонцы, украинцы, молдаване, башкиры, литовцы, татары, таджики, узбеки. Были даже англичане, но их недолюбливали, говорили, что они спесивы.

В моем случае было решено, что я по национальности цыганка. Бабушка рассказывала, будто кто-то из наших предков, чуть ли не ее отец, был цыганом, что он даже выкрал ее маму и женился на ней. Мне все это казалось очень романтичным, и я любила фантазировать, что когда-нибудь и меня выкрадет мой будущий муж. Поскольку и Кармен была цыганкой, такой сценарий моей жизни мне очень подходил.

Мне жутко нравилось все, что связано с цыганами. И танцы, и пение, и яркие цветастые юбки, и шали, и платки, и монисто. Мне казалось, что носить спутанные черные волосы или косы – это очень по-цыгански, и что моя чумазость и даже вшивость – тоже нечто цыганское. Мне хотелось усвоить цыганскую хватку, уметь элегантно воровать. Хотелось научиться обращению с картами и предсказывать судьбу. В заветной коробочке с «сокровищами» я хранила самодельное монисто.

Поскольку все женщины в секте летом носили на голове косынки, а зимой платки, я с удовольствием тоже их носила – ведь и цыганки всегда в платках. Летом я находила красивые цветы и вставляла их в свои косички, воображая, что я Кармен. Обожала длинные широкие юбки, чтобы в танце раскручивать их солнцем вокруг себя. Мне хотелось уметь мелко трясти грудью, чтобы звенело монисто.

Так я приближала свою мечту о Кармен.

Известные люди

Известных людей из советской элиты (таких, как В. Шаинский, Р. Быков, члены ЦК КПСС с их семьями) Главный привлекал, чтобы заручиться их поддержкой. Алкогольной зависимостью не страдал разве что ленивый, а у нас действительно могли приостановить «тягу к алкоголю». Насчет того, чтобы совсем снять, в это я не верю. Но, конечно, если человека полностью погрузить в тот образ жизни, который вели мы, на какое-то время он избавится от любой зависимости, лишь бы выжить.

Уже потом, спустя много лет после выхода из секты, я узнала, что росла вместе с детьми Успенского, Гладкова, Велтистова и других. (Честно говоря, я даже брезгую любопытствовать, кто еще из «великих» жил у нас.) Откуда мне было их знать? Ведь мы не смотрели телевизор, не слушали радио. Тем более что я была тогда слишком маленькой, чтобы идентифицировать известных актеров, писателей, режиссеров, партийных функционеров.

Теперь никто не хочет говорить и вспоминать о секте, особенно дети знаменитостей. Они рождаются и растут в ореоле славы своих родителей; все ожидают от них рассказов о чудесной и беззаботной жизни, надеются, что эти дети унаследовали и талант, и всяческие блага. Но в реальной жизни, особенно в условиях социалистического «рая», все наоборот. Знаменитые дяди (обычно это именно дяди, ведь у нас патриархальное общество, где всем заправляют мужчины) убеждены, что они живут исключительно ради обеспечения собственных интересов. Их единственная ценность – личные цели, которые оправдывают любые средства. Поэтому для них все окружающие мужчины – или потенциальные конкуренты-враги, или союзники, с которыми придется делить выгоду; а все женщины существуют лишь для того, чтобы их обслуживать. Неважно, мать это, многочисленные жены, еще более многочисленные любовницы или собственные дочери.

– Почему ты сегодня бледная? Опять злишься?

– Да.

– На что?

– Я не знаю.

– Давай руку. Слева 30 точек.

Письмо от папы

22 июля

Анька, родная, здравствуй!

Теперь ты уже совсем недалеко и мы наверное скоро увидимся. Очень без тебя скучаем. Знаем от Дины Михайловны о всех ваших делах и поэтому хорошо представляем вашу жизнь. Как хочется увидеть всех-всех ребят, переговорить со всеми обо всем, что было, что будет. Ведь столько событий произошло, столько всего интересного.

Мама уехала недавно в поле (в экспедицию) в Закавказье до середины сентября. Так не хотела уезжать, оставлять всех наших, клинику, больных. Хотя я еще не получал от нее писем, знаю, что она полна вопросов; что здесь происходит. Особенно жалела о том, что всего на несколько дней разъехалась с ребятами.

Перед отъездом, в Москве, она встречалась с дедушкой. Очень много и хорошо поговорили. Дедушка понимает все наши дела все глубже и глубже. Это нас всех очень радует.

У нас в Ленинграде идет очень напряженная работа. Лечение, репетиции. На репетиции родители-алкоголики привозят ребят. Очень многие просятся в коллектив. Так хочется, чтобы все они были с вами. Целую крепко за себя и маму. Надеюсь на скорую встречу.

Родители пытались перетянуть дедушку на свою сторону, но он упорно гнул свою линию: ребенок должен расти дома и в семье. Они так никогда и не нашли взаимопонимания.

Дядя Эдик

Так уютно и по-домашнему мы звали Эдуарда Успенского. А в хоре мы исполняли его песню про Чебурашку, и я даже солировала. Однажды дядя Эдик пришел на нашу репетицию с новым куплетом для этой песни, мы тут же его разучили и спели. Я много лет потом гордилась, что благодаря этому стала частью истории. Родную бабушку я не имела права называть просто бабушкой, только по имени-отчеству, а Успенского дядей Эдиком – пожалуйста. Он же был известным.

Успенский отправил в секту свою единственную дочь Таню, и она провела с нами три с половиной года. Таня старше меня на несколько лет. Я помню ее задорной, полной сил, румяной, крепкой и очень уверенной в себе девушкой.

Как-то, когда мы стояли палаточным лагерем в Подмосковье, Таня просто сбежала; ей тогда уже было четырнадцать лет. До самой смерти отца она так и не простила его за то, как он с ней поступил. Но Успенский из-за этого не переживал, а продолжал всячески, в том числе финансово, поддерживать коллектив, обслуживая таким образом свои интересы. Ему это нужно было, в том числе, и для того, чтобы отвлечь внимание прессы от своего стремительного и не очень честного обогащения. Такой вот перевод стрелок.

«Я и мой отец – это дикая история нелюбви, в которой я выросла, и я только сейчас начинаю понимать, насколько это ненормально. Мне больно, неприятно вспоминать о секте, но, Аня, – говорила потом мне эта маленькая худенькая женщина, – история со Столбуном – это цветочки и детский лепет по сравнению с моей жизнью и отношениями с отцом».

Я понимаю Таню. В том-то и дело, что вся история, описанная в моей книге, – не про Столбуна. Столбун – маленький, больной, очень несчастный человек, которого никто не любил; поэтому он и заставлял людей любить себя. Но кто его любил? Разве можно искренне любить того, от кого ты полностью зависишь, и выхода из этой зависимости нет?

Как теперь говорит мой муж: хочешь узнать, действительно ли тебя любит человек, помоги ему стать независимым от тебя. Возвысь его над собой. Если, обретя независимость, он останется с тобой, значит, это и есть любовь.

Только на пятом десятке я поняла эту простейшую истину. Не на словах, а на деле.

Так же и с Таней и ее отцом. О какой любви может идти речь, если отец никогда дочке ни в чем не помогал, а только гнобил или использовал в своих интересах? Если отец не помог своему ребенку обрести независимость, ребенок будет зависеть от него вечно.

Самое страшное во всей этой истории не Столбун, а то, что есть такие родители, которые спокойно отказываются от своих детей.

Когда мы, уже взрослыми, встретились с Таней, она пожаловалась, что папа до сих пор находится в тесном контакте с сектой, и ей никак не удается убедить его в том, что это неправильно. Она попросила меня сходить к нему вместе с ней, чтобы поговорить. Я согласилась.

Во-первых, меня потряс контраст между тем, как и в каких условиях жила Таня, одинокая женщина с двумя детьми, и тем, как жил ее отец со своей молодой женой. Такие контрасты уже о многом говорят.

Во-вторых, я увидела человека очень упрямого и энергичного. Я рассказала о зверствах в коллективе, о том, как в секте обошлись с моей бабушкой. Дядя Эдик внимательно меня выслушал, но рассказ не возымел на него никакого действия. Конечно, мало кому под старость лет хочется признавать свои ошибки. Уж точно не таким, как он. Он всего добился, и что же – теперь все это коту под хвост? Судьба дочери, судьба внуков – это для него мелочи, прыщик на теле его биографии. Другие люди для него – или мусор, или средство.

Мне тоже неприятно вспоминать и говорить о секте. Но я убеждена, что это важно и нужно. Иначе мы обречены вляпываться в то же самое опять и опять.

Для меня дядя Эдик – показательный пример того, как один и тот же человек может создавать прекрасные добрые сказки для детей всей страны, а то и мира, и одновременно быть тираном, нарциссом и приверженцем двойной морали. К таким опасно подпускать детей.

Главный учил, что никто не приносит столько вреда детям, сколько их собственные родители. Он учил вражде внутри семьи. Сознательно разрушал семьи. И дядя Эдик в это поверил. Наверное, верить в то, что избавляет тебя от ответственности за детей, внуков, семью, приятно и просто.

«Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно»

После многолетнего исполнения комсомольско-патриотических песен в хоре я знаю, какая пытка для человека страшнее и невыносимее всего. (Раньше я думала, что никогда не скажу об этом: зачем выдавать врагам свои слабости? А вдруг меня будут пытать, чтобы узнать тайны моей родины?!) Это не голод и не непосильная работа, это не разлука с близкими, это не жара и не холод. Ничто так не страшно, как лишение сна, когда сна требует организм!

Хор был именно такой пыткой. Страшно хотелось спать, но нельзя было даже виду показать, что ты засыпаешь или что тебе скучно.

Поэтому в хоре я больше всего любила песни, в которых была энергия, веселые и задорные. Я просыпалась от таких песен, как «Марш энтузиастов», «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!» или «Я люблю тебя, жизнь». Но как только мы затягивали «Стоит над горою Алеша…» или «Журавли», сон тоннами наваливался и на мой мозг, и на мои веки, и на мой язык… Хотелось только одного – умереть. Чего я только не изобретала, чтобы, заснув, не рухнуть прямо на сцене. Щипала себя, представляла картинки из песен, придумывала себе и Алешу, и журавлей, и умерших солдат! Господи, молила я, ну сколько можно петь об одном и том же, уже нет сил ни думать об этом, ни представлять…

Но наш репертуар не менялся годами.

– Ты искренне сегодня пела в хоре или все же было сопротивление? На сколько баллов?

– На 6.

– Значит, лечимся.

Открытка от бабушки

Анча! Дорогая! Здравствуй!

Появилась возможность послать тебе красивую розу. Вместе с розой посылаю тебе «мои самые положительные эмоции». У нас много работы и при этом удается проводить (почти ежедневно) репетиции «Аристократов». Приехали мама и папа. Рассказали о ваших гастролях.

В четвертой (последней в году!) четверти не снижай жизненные темпы, особенно в учебе. Я тоже «жму» на работе в полную силу, потому что от КАЧЕСТВА нашей работы или учебы зависит борьба за наше общее дело. Мысленно обнимаю и целую тебя, моя горячо любимая внучка. Твоя Бабуш…

Великая сила музыки

Спустя годы после секты, когда я уже стала взрослой, и перестройка была в самом разгаре, я случайно услышала записи с немецкими фашистскими маршами. Меня тогда потрясло, насколько похожи они на те патриотические песни, которые исполняли мы. Слушая эти марши, я обнаружила в себе тот же эмоциональный подъем, какой испытывала в детстве, исполняя в хоре советские песни. В них была такая же энергетика, задорная и уютная. Поразительно, что энергетика фашизма и нацизма так напоминает советскую и коммунистическую. Это как инъекция счастья через уши прямо в мозг.

Когда жизнь вокруг тебя черная и беспросветная, и ты не принадлежишь сам себе, музыка, опера и театр – огромное спасение для души.

Потому-то тоталитарные режимы с таким удовольствием привлекают работников искусства для своей пропаганды. Это отлично работает. Опера, балет и кинематограф были оплотами иллюзии счастья в нашей стране.

Песню «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно» я пела как молитву. Бормотала или произносила мысленно, когда было особенно тяжело или страшно.

Душевнобольные певцы

Все популярные в то время исполнители, все, кого слушала огромная страна, считались у нас насквозь порочными и совершенно больными. Пугачева, Леонтьев – да абсолютно все (за исключением тех, кто оказывался у нас на лечении, или тех, кто нас поддерживал, типа Эдуарда Успенского или Ролана Быкова) считались душевнобольными, алкашами и наркоманами, с грязным отношением к противоположному полу. Никто из наших взрослых не мог спокойно относиться к тому, что кто-то чем-то отличается от них. Осуждалось все: и прически, и одежда, и грим, и декорации, и манеры исполнения. Во всем этом они находили признаки фатальных психических отклонений.

Но хотя телевизор у нас никто не смотрел (это было запрещено), в те редкие моменты, когда мы оказывались на воле – например в походе, – мне иногда удавалось услышать популярную музыку. И я боялась признаться, что она мне нравится.

– Сегодня злилась?

– Нет.

– Это не может быть правдой. Ты бледная, тихо говоришь, а в глазах нет блеска.

Страх

Забегу вперед и расскажу, что происходило сразу после того, как я закончила эту книгу и решила дать почитать рукопись нескольким своим знакомым. Я хотела узнать, насколько понятно и интересно мне удалось описать события своего детства. Реакция оказалась противоречивой, и это весьма любопытно.

Людям, которые обладают, с моей точки зрения, западным менталитетом, которые давно уехали и успели перестроиться, моя книга понравилась – именно в том виде, в каком вы сейчас ее читаете. А те, кто до сих пор живет в России или уехал, но продолжает мыслить прежними категориями, считают, что этот текст необходимо «литературно обработать». То есть сделать из моей всамделишной истории художественное произведение, словно это происходило не взаправду, а где-то в другой вселенной или в чьей-то нездоровой голове.

Такова реакция, кстати, и моего папы: он хоть и был участником описанных событий, теперь как будто не верит, что это правда.

Я категорически против того, чтобы превращать мою документальную прозу в фикцию. Однако реакция людей, которые хотели бы видеть мою книгу в качестве художественного произведения, заставила меня задуматься о том, как же глубоко в нас укоренен страх признать реальность такой, какова она есть!

– На сколько баллов страхи?

– На 3.

– Уверена?

– Нет…

Как есть и как хочется

Для меня уже давно непреложной истиной является утверждение: физическое насилие над детьми – это плохо. И тут не может быть двух мнений. Даже если предположить, что, находясь в коллективе, можно по-разному относиться к его идеологии, то двух мнений относительно применявшихся в нем методов быть не может. Для меня. Но, как выяснилось, не для тех взрослых, которые были частью всего этого предприятия.

Со временем я начала выходить на контакт с людьми, которые когда-то были со мной в секте, – чтобы уточнить детали или найти фотографии из нашей жизни (хотя бы для этой книги). И столкнулась с реакцией, которая заставила меня призадуматься.

Эти люди до сих пор с придыханием произносят имена Главного и моей бабушки. Говорят, что, несмотря ни на что, пребывание в коллективе изменило их жизнь к лучшему. Они оправдывают методы Главного и не воспринимают никаких негативных оценок. Услышав, что моя книга содержит критику его деятельности, они отказывались меня поддержать.

Я поймала себя на мысли, что эти люди напоминают старых нацистов: они прекрасно осознают, что были замешаны в чем-то очень нехорошем, но признавать это слишком поздно. Если они это признают, их казнят.

Другие пытаются найти для себя оправдания: мол, мы же не знали, мы же были молоды, нас обдурили, нас обманули, а мы искренне верили и т. д.

Некоторые, выслушав мои аргументы (а на самом деле просто факты), говорили:

– Я этого не знал и сожалею, что так вышло. Но…

Истина истиной, а правда оказывается у каждого своя.

Но я знаю, я просто убеждена, что нельзя допускать, чтобы такое повторялось.

Что в жизни – во внутрисемейных отношениях и в воспитании детей, – что в бизнесе, что в политике – всегда стоит видеть разницу между тем, чего мы хотим, и тем, как на самом деле получается. Это могут оказаться два параллельных мира.

Можно стремиться к идеальному обществу, к максимальному использованию человеческого потенциала, к воспитанию сверхлюдей – все это очень привлекательно. Вопрос только в том, что выходит на деле.

Из-за того, что люди путают то, чего им хочется, с тем, как получается, то есть путают желаемое с реальностью, возникает огромное количество конфликтов и недопониманий.

Но людям вообще свойственно принимать свои мечты за факты.

Советские граждане были совершенно без понятия, как воспитывать своих детей. Внутрисемейной педагогики не существовало. Вся педагогика была государственной; родители отдавали детей в ясли, садики и школы, чтобы их там воспитывали. Что делать с детьми дома, не знал никто. А то, к чему призывал Главный, звучало красиво, разумно и просто. Заболеть этим во времена тотальной лжи в СССР было довольно легко.

Возможно, его подход и менял жизни, но реализация его «светлых идей» кардинально отличалась от нарисованных им картин. И разрыв этот оказался настолько огромным, что в это трудно поверить. И кто же, как не дети, на которых и отрабатывались все эти «удивительные» методики, знал об этом лучше всех?

Почему всем этим людям, до сих пор поддерживающим Главного и в общей идее, и в способах ее реализации, не приходит в голову, что можно стремиться к такому же раю, к такому же «светлому будущему», но обойтись при этом без мордобоя, унижений и предательства? Им вбили в голову, что когда лес рубят, щепки летят. Конечно, цена есть у всего, но она же разная. Ее можно и нужно выбирать.

Я знаю немало тех, кто вырос в благополучных зажиточных семьях: в любви и заботе, в чистоте, с качественной пищей и сложившейся культурой еды, со всеми условиями для успешной учебы и жизни. И если их родители, воспитывая детей, честно придерживались определенных ценностей (да хотя бы тех же десяти заповедей), те вырастали хорошими, трудолюбивыми, успешными людьми, а вовсе не избалованными барчуками.

Страх того, что мы избалуем ребенка, помещая его в благополучные условия, преодолевается образованием.

Успех нельзя заложить с помощью мордобоя.

Я думаю, если я все-таки чего-то в этой жизни и добилась, у меня это получилось не благодаря мордобою, а вопреки ему.

4. Я – сверхчеловек. Жизнь в подполье

Эхо родительских ошибок

Мне только исполнилось десять лет. О том, что со мной что-то не так, каждый день напоминали окружающие взрослые, а родные писали в письмах. Эта мысль стала для меня привычной.

Нас убеждали не только в том, что мы страдаем слухами и галлюцинациями; меня – как и многих других женщин в коллективе, вне зависимости от возраста – постоянно обвиняли в том, что я «грязно» отношусь к мужчинам. Что я как-то не так на них смотрю, что мысли в моей голове пошлые и нечистые.

Я, маленькая девочка, обвиняемая в блядстве, делала свои выводы о том, как приспособиться к такой жизни. Я много раз тщательно анализировала, что же не так в моем взгляде на мальчиков и мужчин. Я могла предположить, что ни в коем случае нельзя смотреть на ту часть их тела, где трусы. Наверное, это и называют грязью, думала я. Поэтому я туда никогда не смотрела. И вообще старалась прятать глаза, когда взгляд пересекался со взглядами мужчин. Я просто жила так, будто их нет. Мне так было безопасней.

Хотя и среди наших мужчин были избранные. Одним позволялось все, других гнобили за «грязь» в отношениях с женщинами. Вот с ними-то лучше было ни в какой контакт не вступать, иначе точно бы «коротнуло» у тех, кто нас контролировал. Они набрасывались, как собаки, и рвали на куски.

Но я все равно мечтала быть как Кармен.

Моя мама объясняла свое решение отправить меня в секту тем, что в первом классе я не могла выучить наизусть ни одного стихотворения и мне совершенно не давалась математика. И еще два ее излюбленных аргумента. Со своей подружкой Диной я обращалась «как с рабыней». А когда мы были на Урале в геологической экспедиции, я «кадрила» местных молодых людей, приезжавших из соседних деревень купаться на озеро, где мы стояли лагерем. Ребятам этим было лет по восемнадцать, а мне – семь.

Теперь я не только сама мама, но и много лет занимаюсь чужими детьми. После травм собственного детства это одна из моих постоянных привычек – размышлять о детях, как о своих, так и о чужих. Я их понимаю, мне их жалко и хочется поддержать. И еще я теперь знаю, что проблемы со стихами и математикой в первом классе – вовсе не обязательно свидетельство психических отклонений ребенка; часто эти проблемы вызваны ленью или невежеством родителей. У детей, пока они взрослеют, проблемы возникают постоянно. Это и есть показатель развития и роста.

Я отношусь к очень серьезным мамам, сейчас это принято называть осознанным родительством. (От мужа норвежца я узнала, что в Скандинавии осознанное родительство – давным-давно норма.) И понимаю, какой неслыханной, первобытной дикостью было заслать своего семилетнего ребенка в исправительно-трудовую секту по той причине, что у него в первом классе возникли проблемы с математикой и стихами.

А тому, как выстраивать отношения с окружающими, друзьями, одноклассниками, мальчиками, ребенка надо учить. Это самая важная наука, поважней математики и стихов.

Ни дома, ни родителей

Конечно, мне хотелось домой. Но я понимала, что его больше нет. Секта стала моим домом, потому что она засосала всю мою семью.

Повторюсь, проблема состояла еще и в том, что в секте было запрещено общаться с семьей как с семьей. Например, бабушку свою мне больше нельзя было называть бабушкой, а только по имени-отчеству; нельзя было гордиться тем, что я ее внучка, или как-то это демонстрировать. Мне говорили, что я этого еще недостойна, что я ничтожество. То же и с моим дядей: я должна была обращаться к нему, как и ко всем, по имени-отчеству. Квартира бабушки, где я родилась и выросла, превратилась в коммуну, штаб-квартиру коллектива.

С мамой и папой дело обстояло еще хуже: они жили в Ленинграде и там работали; навещали меня очень редко, да и времени, чтобы побыть вместе, нам не предоставляли. К приезду родителей мы обычно готовили выступления, и все проходило строго официально и всегда под надзором педагогов.

Про маму и папу я также знала, что жилья в Ленинграде у них нет и они по-прежнему (как было и в то время, пока я жила с ними) мечутся по городу, всячески нарушая закон. Чтобы получить прописку в Ленинграде, и тому и другому пришлось оформить фиктивные браки. Сдавать квартиры в те времена запрещалось, поэтому они то тайно снимали комнату у знакомых, то скитались по квартирам друзей, а то вообще, прячась от охраны, жили прямо на работе, ночевали в спальниках на полу мастерской (а ВСЕГЕИ в те времена охранялся как сверхсекретный объект, и КГБ там зверствовал). Спасением было лето: они выезжали в геологические экспедиции, и их домом становилась природа. В ином случае маме и папе пришлось бы возвращаться в Душанбе, но это означало зависимость от родителей. Да и нельзя сравнивать работу во ВСЕГЕИ в Ленинграде с работой в Душанбе.

Так что не было у меня ни дома, ни родителей. Оставался, правда, дедушка, который жил в тогдашнем Фрунзе, нынешнем Бишкеке. Я очень часто воображала, как сбегу к нему. Еще до секты родители как-то отправляли меня к нему на самолете: попросили стюардессу за мной присмотреть, и я летала к нему одна. Потому я и могла представить, как доберусь до аэропорта, подойду к стюардессе (как подходила к дальнобойщикам или проводникам поездов во время наших походов с коллективом) и попрошу пустить меня на самолет к дедушке. Но пути нашей секты по стране почему-то никогда не проходили мимо аэропортов…

Куда мне было бежать и о чем мечтать?

Еще была альтернатива – детдом. Туда родители и грозились меня сдать, когда им звонили из коллектива и жаловались, что я плохо себя веду.

– Ты понимаешь, что ведешь себя, как фашистка и блядь?

– Да…

– Понимаешь, что тебе надо меняться?

– Да…

Чего лыбишься?

Дети в общей своей массе – веселые существа, им не много надо, чтобы радоваться жизни, какой бы она ни была. Дети всегда найдут, с чем поиграть, сами смастерят игрушку – фантазия поможет… Но наши взрослые не давали нам проходу нигде и никогда. Несмотря на это, у меня часто было отличное настроение, я веселилась, хохотала, скакала, играла, по-детски возилась с другими детьми.

У нас была одна мадам, Наталья Евгеньевна (кстати, родная сестра той, с протезом, которая дубасила меня своей палкой; она же меня впервые и лечила), которая, как я помню, всегда была фавориткой Главного. Главный постоянно ставил ее в пример и почему-то часто говорил о ее красоте. Она и в спектаклях обычно играла всяких красавиц. Я, когда она меня лечила, уговаривала себя смотреть на нее с восхищением. Мне казалось, что если я смогу убедить себя в том, что она красавица и очень хороший человек, то и результаты тестов у меня будут лучше. Я в это верила. Такова была логика идеологии коллектива.

И вот эта раскрасавица, бывшая, как позже выяснилось, одной из любовниц Главного, увидев меня однажды улыбающейся, бросила мне в лицо: «Чего лыбишься?» Я не знала, как на это реагировать, что отвечать.

Я просто на всякий случай перестала улыбаться.

Поезда

То ли нас лечили походами, то ли так на нас экономили средства, но, перемещаясь из города в город летом, мы путешествовали, как правило, автостопом. А в холодное время года ездили на поезде – естественно, только в плацкартном вагоне. Причем билетов обычно покупалось меньше, чем надо, и нас, детей, инструктировали, как прятаться во время контроля билетов: по багажным полкам, за одеялами и матрасами. Мы были отлично натренированы. Когда проверка заканчивалась, мы вылезали из своих укрытий и могли уже спокойно расхаживать по вагонам. Спали на полке валетом по двое. А порой и на третьих полках, в багажном отделении или на полу.

В поездах мы играли в «морской бой» и «точки» – это игры на листочках в клеточку. Очень нам нравилось играть в города. Поскольку много путешествовали по стране, мы знали большое количество географических названий, но, конечно, только советских городов. Несоветские у нас едва ли приветствовались, если только в шутку и с иронией: мол, знаем мы ваши парижи с копенгагенами. У нас были книги; мы читали в основном про пионеров-героев и их подвиги, «Динку» Осеевой, «Четвертую высоту» о Гуле Королевой, «Как закалялась сталь» и «Молодую гвардию». Вся литература у нас была патриотическая.

Поездки были длинными, по нескольку дней, и питались мы чем придется. Еда всегда общая: хлеб, килька в томате, кабачковая икра в банках, вода, арбузы.

Когда пересекаешь на поезде Среднюю Азию, стоит такая жара, что спастись можно, только держа открытыми окна и двери. Вагоны всегда были полусломанными, и считалось большой удачей, если окно можно было открыть и зафиксировать в этом состоянии – например, привязать его к спальной полке казенной простыней и какими-нибудь личными вещами. У нас, детей, было любимое развлечение: привязать себя простыней ко второй полке и как можно дальше вывеситься из окна; когда поезд мчится полным ходом, потоки воздуха буквально отрывают голову. Это вызывало у нас ужас и восторг. Нередко мы получали в морду арбузной коркой или чайной заваркой, которые пассажиры традиционно вышвыривали в окна. А еще мы привязывали друг друга ремнями к поручням в тамбурах и тоже на полной скорости вывешивались из открытых дверей. Когда поезд огибал в Волгограде Мамаев курган с его «Родиной-матерью», мы, начитавшиеся о пионерах-героях и об их подвигах, вышеописанным способом вызывали в себе этот ужас и этот восторг – сейчас я бы назвала это ощущением ритуальной смерти. Еще мы постоянно перебегали железку под гремящими составами. Сколько раз я представляла, что героически погибаю на поле боя! Думала о смерти: каково это – умирать под пытками фашистов, как молодогвардейцы.

Волгоград – это уже прохладная Россия с березками и соснами, но до нее еще надо было добраться, не умерев от жары, жажды и невозможности нормально сходить в туалет. Пока поезд шел по Азии, воды, ни питьевой, ни технической, в вагонах обычно не было, а если и была, то капала она из омерзительно грязного крана, в который надо было тыкаться снизу такими же грязными руками. В России поезд заправляли водой, и все начинало более-менее работать.

Обращаться к проводникам за кипятком, которым они были обязаны обеспечивать пассажиров, нам запрещалось – ведь мы ехали зайцем. Но мы же были детьми, а дети не страдают из-за таких мелочей. Зато на остановках мы выскакивали из вагона, и если на перроне была колонка, неслись к ней со своими военными фляжечками, а заодно устраивали войнушку, зажимая кран и брызгая друг друга до опупения. Многие приносили свои простыни, чтобы намочить их и обернуться ими в поезде. Но даже насквозь мокрое белье высыхало минут за десять. Почти четверо суток шел поезд из одного края страны в другой, из Душанбе в Ленинград. Целая жизнь.

Незначительной для меня, ребенка, но привычной частью этой жизни была также необходимость прятаться от обстрела камнями, которыми мальчишки закидывали проезжавшие по Средней Азии составы. Они целились и в окна, и в людей. Бывало, и окна разбивались, и люди страдали. Я примерно знала, когда поезд попадет в эти опасные районы, да и по силуэтам людей вдоль железной дороги можно было предугадать, что у них на уме, и успеть пригнуться.

Я слету отличаю казахов от киргизов и туркмен, узбеков от таджиков, но объяснить, как именно, я не могу, потому что это детское восприятие. Мы так познаем мир. Я сутками слушала разговоры взрослых в плацкартах; кто-то подсаживался, кто-то ехал весь путь; люди знакомились, даже влюблялись; выкладывали всю свою жизнь первому встречному, а потом расставались навсегда; обменивались контактами и встречались снова, делились едой. Я знаю, как сделать, чтобы поделились и с тобой; ты при этом не проронишь ни слова, но будешь сытым всю дорогу. Выпусти меня и сейчас без гроша – я выживу. Мне будет стыдно, но я выживу.

Я ориентировалась в поездах – как они устроены, где что находится, как спасаться, куда прятаться, где что добывать, как вообще выжить – лучше, чем где бы то ни было. Я знала, как вскочить на подножку поезда, пока он еще на медленном ходу; как бежать за последним вагоном; как, одной рукой уцепившись за поручень, подпрыгнуть и подтянуться к нижней ступеньке, другой рукой удерживая добычу с перрона. А потом пробираться через весь поезд, вдыхая чужие миазмы и громко хлопая тамбурными дверями, к своим, попутно объясняя озлобленным проводникам, почему ты осмелился вторгнуться на их территорию. Как задабривать проводников, я тоже знаю с детства. А еще я видела своими глазами, как они собирали белье, сброшенное в конце поездки пассажирами у своих купе, аккуратно складывали его квадратиками, опрыскивали водой и придавливали эти стопки чем-нибудь тяжелым: через несколько часов белье производило впечатление свежепостиранного, и его выдавали новым пассажирам…

Хотя проводник проводнику рознь, и среди них полно добрых людей, готовых пригреть зайцев, – главное, не попасть на проверку вышестоящего начальства. Бывало, они прятали нас на время проверки в свои собственные купе или запирали в туалет.

С дальнобойщиками складывались похожие ситуации. Подбрасывая нас, они тоже нарушали всяческие правила: людей нельзя перевозить в кузове, а в кабину сажать больше одного или двух человек; детей вообще нельзя возить в кабине. Да и гаишники, которых боялись дальнобойщики, часто против всяких правил нас выручали. В конце концов, все боялись только одного: вышестоящих начальников и проверок. Такова система государства с централизованной властью: никто не хозяин самому себе, все живут и работают в страхе перед власть имущими.

Так что наша тоталитарная секта была лишь малюсеньким пузырьком внутри точно такого же, только огромного.

Нас умудрялись слоить даже в поездах. Завешивали плацкартное купе простынями – и стучали, и слоили.

– На сколько баллов злоба? А протест? Претензии есть?

Случай с «говном» в поезде

Однажды я оказалась в одном купе плацкартного вагона вместе с Главным и еще двумя взрослыми женщинами-педагогами.

Я, помню, чувствовала восторг и огромное любопытство: каков же он в обычной жизни? Как ест и о чем говорит? Обычно я видела его близко только на беседах. Все остальное время его окружали педагоги и фавориты, и у меня не было ощущения, что он обыкновенный человек, с которым можно просто так взять и заговорить о чем-то повседневном или важном для меня.

И вот мы сидим в купе. Всем захотелось есть; достали арбуз, буханку хлеба и банку кабачковой икры. Начали черпать из банки икру, а она закапала с ложки – на стол, на колени, на полки… Выглядело это отвратительно, но педагоги вместе с Главным начали гоготать и говорить, что это говно. Они гоготали; мне кажется, у них случилось что-то вроде истерики – они не могли остановиться и даже начали кидаться икрой специально, чтобы стало еще смешнее. Я была ребенком, но все это меня шокировало: Главный оказался не только не великим человеком, но и мерзким. Видя эту грязь, которую они с такой радостью разводили в купе, где сами и жили, я испытала чувство брезгливости и отвращения.

Но тогда же меня посетило и совсем новое, незнакомое переживание, когда непререкаемый прежде авторитет вдруг исчезает. Я хорошо помню этот момент.

В связи с этим мне вспомнилась еще одна подробность «психотерапии», которой мы постоянно подвергались. На беседах, да и в повседневном общении, Главный (а за ним, как попугаи, и все педагоги) неустанно повторял, что душевнобольные люди едят свое говно. Поскольку мне постоянно внушали, что у меня психические проблемы, для моего детского сознания это означало, что я тоже должна иметь такое пристрастие. Не раз я думала об этом, наблюдала за собой, анализировала свои желания. Но нет, мне не хотелось… как бы абсурдно это ни звучало.

Однако юмор педагогов на этом и строился. И случай в поезде поразил меня еще и тем, что они, получается, потешались над больными людьми, унижали их. Даже меня, ребенка, это тогда сильно резануло.

В такой обстановке действительно никак нельзя признаваться ни в своих слабостях, ни в недостатках. И доверять нельзя никому. Остается одно – быть сверхчеловеком.

Вши – наши друзья

Чтобы никто не догадался, что у нас есть какие-то проблемы и недостатки, что мы обычные люди, нам было запрещено вши называть вшами. Нам велели называть их «нашими друзьями». Нельзя было просто пожаловаться: «У меня опять вши». Вместо этого мы говорили: «У меня опять друзья!» или: «У меня очень много друзей».

Так в 1930-х годах, во время голода, советская власть запрещала врачам ставить диагноз «истощение из-за нехватки пищи». Все боялись расстрелов (даже не ГУЛАГа – в нем и так все жили) и поэтому вместо этого диагноза придумывали всякие вегето-сосудистые дистонии из-за нервных расстройств. Конечно, когда нет ни еды, ни медицинских препаратов, проще всего объяснить проблемы неправильными мыслями больного, спихнуть все на него – пусть сам разбирается со своими нервами.

Это невероятно: как просто заставить людей черное называть белым, а белое – черным! Сначала как-то непривычно, но довольно быстро привыкаешь. А потом и вовсе забываешь, что это вранье.

В общем, нашими друзьями были вши. Пару раз в месяц нас вывозили куда-нибудь морить вшей керосином, и называлось это «поехать к друзьям». Тебя могли спросить, много ли у тебя друзей, а ты должен был бодро ответить: «О да! У меня много друзей!» Вот такой шифр-код. И нам, детям, от этого было весело. Мы воспринимали это как игру.

Когда в школах, где мы учились, случались плановые проверки на наличие вшей, нам велели делать все, чтобы их избежать. Поэтому, если нам удавалось узнать о них заранее, мы просто пропускали этот день. Но сколько нам ни выводили наших «друзей», сколько керосина нам на голову ни выливали, они у нас заводились снова. Хорошо, я тогда была ребенком, и у меня хотя бы не было нательных и лобковых вшей, как у взрослых.

В коллективе нам объясняли, что психосоматикой педикулеза – наличия вшей на теле человека – является тоска по дому. Не случайно же дети приносят вшей из детских лагерей и походов. Вши бывают и в армии.

Потом, уже после коллектива, я встречала и другое истолкование: вши, как и другие паразиты, – это насильно насаждаемые чужие мнения и мысли.

Понятно, что все эти мнения останутся лишь мнениями. Доказать их невозможно, а использовать в качестве инструмента для манипулирования другими людьми очень просто и удобно. И главное, такие объяснения избавляют от необходимости помогать людям, страдающим разными болезнями.

У меня вши из волос не выводились годами, и, конечно, я чувствовала себя из-за этого виноватой. Как смею я тосковать по дому, когда весь мир гибнет от шизофренизации? Как смею я сопротивляться чужим мыслям и идеям?

Да, кстати, и ногти нам никто не стриг; мы либо их обгрызали, либо как-то сами справлялись, если попадались ножницы.

Мечты

Я украдкой позволяла себе крамольные мысли: как, должно быть, хорошо жить дома, где вечерами разливается свет от лампы, а мама что-то готовит; и как хорошо потом сидеть за нормальным столом на нормальном стуле и есть из своей тарелки. Мне очень хотелось яичка. Может быть, котлет. За все свое детство я не помню, чтобы хоть раз ела настоящее мясо – не тушенку, не консервы, не те обрезки, что кидали на грязные прилавки в советских универсамах, и потом они болтались отвратительными жирными кусками в супе, – а такое мясо, которое я впервые попробовала, выйдя из секты, у дедушки дома в Киргизии. (В Швейцарии, где я теперь живу, только такое и бывает.) Вот тогда я поняла: то, что я ела раньше, было не мясо. Да и вся жизнь до этого тоже была не жизнь. Не моя жизнь.

Баня

Как-то я рассказала своей одиннадцатилетней дочери про общественные бани, где я систематически мылась, когда мне было столько же лет, сколько ей. Может, у многих советских людей и были тогда домашние ванные, но у меня – нет. Зимой один раз за пару недель у меня были бани: деревенские, сельские, городские.

А летом я мылась в речках, озерах и каналах, там же стирала свои вещи. Отжимала, сушила. Лет до двенадцати никак не могла научиться хорошо отжимать и очень из-за этого переживала. Сейчас я понимаю, что у меня тогда просто руки были маленькие.

Рассказывая дочери про бани, я специально употребляла тогдашний сленг. Она уже растет не в России, и для нее российский, тем более устаревший, сленг – из области экзотики.

Все бани, в которых я мылась и стиралась, были одинаково мерзкими. Тазик желательно было схватить с ручками (он же – шайка), причем цинковый (он не так быстро нагревается от кипятка, как алюминиевый). Если мне доставался алюминиевый без ручек, я знала, что толком не помоюсь, а лишь размажу по себе грязь. Потому что без ручек таз не поднять и не перенести; и даже набрав только половину, все равно легко обжечься – алюминий ведь нагревается моментально. Так же, кстати, и ложки в столовых. Ты везука, если схватил «нержавейку»! Алюминий – не зэканско вовсе.

Меня учили, что отмыться – значит так оттереть кожу и волосы, чтобы они скрипели. И чтобы катышков не было. А если они есть, значит, это халтура, а не мытье. Так и говорили: отмыться до скрипа! Скрипеть необходимо без катышков. Ну а если тазик без ручек и алюминиевый, ты мыло ни с себя, ни с волос не смоешь. Замучаешься бегать и набирать в него воду… Конечно, душей не было. Были только краны с горячей и холодной водой. Два разных крана. Тот, что с горячей водой, приходилось открывать и закрывать с помощью мочалки, иначе руки обожжешь.

Воду надо уметь разбавлять. Это целая наука. Если по дурости сначала наберешь в таз кипятку, он сразу нагреется так, что перетащить его к холодному крану будет пыткой. А к кранам еще и очереди из голых теток с тазами стояли. Вот и попробуй рассчитать, где какой кран и куда вставать. Поэтому закон такой: сначала набираешь холодной воды почти под край, а потом тянешь таз к крану с кипятком и добавляешь совсем чуток. Хорошо, если кран с кипятком расположен у той же лавки, и таз можно просто передвинуть, не поднимая…

Но самая большая удача – прийти под самый конец, перед закрытием бани! Потому что тогда все мокрые шумные тетки с волосами во все стороны уже расходятся и появляется куча свободных тазиков. Можно их хоть все набрать, рядком выставить и обливаться ковшиком из каждого. Вот это кайф! И никто не возмущается, что ты взял больше одного тазика.

Ковшик! Все приходили в баню со своим. Ковшиком ты черпаешь воду из таза, чтобы мыться и обливаться.

Да, еще в каждой уважающей себя бане имелись специальные тазики для ног. Они всегда стояли отдельно, у выхода. И, кстати, были самыми удобными, потому что, как правило, их реже всего использовали; не сломанные, почти новые и с ровным дном – из них не выплескивалась вода.

Из ужасного. Мыло выскальзывает из рук и теряется. Ищешь его на полу, а оно уплывает с потоками чужой грязной воды, и на него налипают чужие волосы. Склизкий пол, склизкие волосы, склизкие полки и лавки, все склизкое – и краны, и тазы. Все всегда грязное и воняет плесенью. Парилка – это что-то страшное за дверью, в дыму; оттуда выпрыгивают горластые красные тетки… туда ни-ни. Ужасно, когда на тебя летит чужая мыльная пена, а деваться от нее некуда. Ужасно, когда кто-то рядом окатывает с головой себя, а заодно и тебя.

Ужасно.

Самый радостный момент наступает, когда все это заканчивается: ты сидишь полумокрый в раздевалке, неважно, грязный или чистый, и надо натянуть на влажные ноги колготки. Теперь лишь бы голову не простудить: платок, а поверх шапка…

Я ненавидела мыться.

И вот мне сорок лет. Я в Швейцарии. Меня позвал мой принц, он хочет на мне жениться. Я в его квартире. Вечером иду принимать душ, и мой принц очень извиняется и говорит, что, к сожалению, кончилась горячая вода (дом с автономным водоснабжением). Он суетится, греет чайник, находит пластиковый ковшик. Приносит все это к душевой кабинке, аккуратно ставит на чистый кафель. Я закрываю дверь и ежась раздеваюсь. Вдруг отчаянный стук в ванную.

– Что? – я с раздражением.

– Милая, я забыл предупредить, что пластиковый ковшик может расплавиться, если лить в него кипяток из чайника!!! Не делай этого! Сначала налей в ковшик холодной воды, а потом аккуратно разбавь горячей… Черт, да открой мне дверь, я сам разведу!.. Я боюсь, ты обожжешься!!!

Мы с ним такие разные, как два тазика. Один алюминиевый, гибкий, нежный, ровный, быстро нагревается, а другой с ручками, шайка: дно избитое, прыгает по лавке, расплескивая воду…

После бани нас никогда не слоили. Говорили, что баня и горячая вода на все тело снимают краткосрочную агрессию, поэтому долгосрочную измерить невозможно.

Походы

В теплое время года мы отправлялись в походы автостопом. Так мы изъездили практически весь Советский Союз. Это был хорошо продуманный и отлаженный процесс. Как организовать такую ораву, чтобы никто не потерялся и все достигли в итоге одной цели и встретились в одном месте? А ведь это отлично работало.

Главный заранее тщательно прописывал весь маршрут, делил весь коллектив по списку на пары и тройки, в которых были ведущие и ведомые. Ведущий исполнял воспитательную роль, был руководителем и за все нес ответственность. Ведомые должны были во всем ему повиноваться. Ведущими назначались педагоги, ведомыми – больные взрослые и дети.

Главный собирал всех на беседу и произносил лишь одно слово: «Поход!» Все очень любили походы, потому что это означало свободу. Тогда нас слоили намного реже.

Все любили походы, но при одном условии: если повезло с партнером. Если тебе попадался не фанатичный гестаповец типа Юлии Викторовны, то можно было наконец-то просто остаться наедине с собой, побыть обычным человеком, не отвечать на вопросы об агрессии, сопротивлении и галлюцинациях… Хотя тогда я не знала, что значит быть обычным человеком. Я всегда была обязана на публику играть роль сверхчеловека, к тому же все постоянно следили друг за другом.

И вот Главный говорил: «Братцы, мы идем в поход!» (у нас так было принято обращаться друг к другу: «братцы») – и в ответ всегда гремело наше «Ур-р-ра!».

Походы, так же как и все остальное, играли в нашей жизни психокорректирующую роль.

Чаще всего походы мы совмещали с гастролями. Маршрут включал остановки в тех населенных пунктах, где нам предоставляли сцену для выступлений: то в местных театрах, то в домах культуры, то в сельских клубах. Мы всегда кочевали с места на место. Ездили по городам, селам, деревням, кишлакам, выступали со спектаклями и с хором. Репетировали прямо в походах: в лесу, в степи, в пустыне, в горах. Весь наш скудный самодельный реквизит, костюмы, палатки, спальные мешки, надувные матрасы, посуду для готовки на костре (обычные десятилитровые ведра), все личные вещи мы таскали в рюкзаках на себе. У нас же не было дома, где можно было что-то оставить и хранить. Мой рюкзак обычно весил 15–20 кг.

За один поход мы преодолевали расстояние от полутора до трех тысяч километров. Например, из Душанбе в Ленинград через Новосибирск. Поход мог длиться около месяца. Подготавливаясь к походу, Главный оглашал основные населенные пункты по пути следования и местоположение АЗС. Мы все старательно записывали. За несколько дней мы должны были преодолеть автостопом определенное расстояние (500–1500 км) и встретиться в назначенном месте. Поездами нам разрешали пользоваться только в крайних случаях. Денег давали очень мало, и на билеты все равно не хватило бы. Так что мы передвигались в товарных вагонах, в тамбурах пассажирских поездов или на третьих полках. На весь путь нам выдавали сухой паек (хлеб, консервы). Приходилось выкручиваться. То еды мало, то машины не останавливаются, то трасса пустая.

О том, чтобы где-то ночевать, даже и речи не шло. Вообще, считалось, что чем меньше мы спим и отдыхаем, тем лучше. Таких понятий, как усталость, голод, плохое самочувствие, грусть и т. д., у нас не признавали.

Обычно мы ездили на дальнобойщиках. Частников тогда вообще было мало, и они редко брали попутчиков, тем более таких: грязных, прокопченных, с огромными рюкзаками и ведрами в саже. А дальнобойщики нас любили, мы скрашивали им путь, и места у них всегда было достаточно. Рюкзаки мы закидывали в кузов, а сами – в кабину. Хотя и в кузове приходилось ездить очень часто, и мы знали, как прятаться от милиционеров, когда случались проверки.

Больше всего я любила ездить КамАЗами с лежанкой в кабине. Самые добрые водители сразу меня туда запускали, и какое же это было наслаждение – часами там валяться и смотреть на дорогу через водительский руль.

Перед нами стояла задача не просто передвигаться на попутках, но и вербовать водителей: рассказывать им об идеалах и целях коммуны.

И в дороге мы пели им свои песни, рассказывали, кто мы и что мы.

Нас, детей, часто использовали для того, чтобы уговорить водителя нас подхватить. Был такой излюбленный трюк. Когда долго не удавалось поймать машину, взрослый прятался в кустах, а ребенок голосовал. Если кто-то останавливался, он бежал к машине и как можно жалостней просил:

– Дяденька! Подбросишь до Мурманска?!

Водитель смотрит удивленно и спрашивает:

– Ты одна, что ли?

А ты так же жалобно тянешь:

– Я с мамой! Сейчас она придет!

И тут раз – из кустов выходит «мама». Или «папа». Или «старший брат», или «сестра», или «дядя». В общем, мы всегда врали. А как иначе объяснить, кто мы такие и откуда взялись посреди пустыни, или леса, или горного перевала? Да еще, к примеру, ночью. Да чтобы нас еще сразу взяли во многочасовой путь? Как вызвать доверие? Тогда в СССР мало кто так ездил.

Если не было попутных машин, приходилось или идти пешком, или добираться до железнодорожных станций и упрашивать проводников взять нас бесплатно. «Дяденька! Тетенька! Возьмите нас в тамбур, а?! Мы тихо будем. Будет проверка, спрячемся». Бывали, бывали добрые проводники, кто не только возьмет, но еще и накормит!

Часто мы ездили и в товарных вагонах, в теплушках. Просто залезали на остановках, а когда надо было, выскакивали на медленном ходу. Теоретически я знала, как выпрыгивать и на скорости, но у меня всегда замирало сердце, когда я видела, как это делают взрослые…

Забраться в кузов любой машины я могла бы с завязанными глазами, я знала на ощупь все выступающие части, за которые можно было ухватиться, чтобы перекинуться в кузов. А если предстояло долго трястись в кузове, я могла быстро устроить из своих вещей теплое и уютное гнездо, чтобы не продрогнуть.

Еще один отличный вариант найти машину – потусоваться на заправке или в придорожном кафе, где дальнобойщики перекусывали. Поэтому мы так старательно и отмечали на своем маршруте местоположение всех АЗС. Это был Клондайк. Тут тоже на «охоту» выпускали детей. Шныряешь между машинами, подбираешь, к кому подойти со своим несчастным лицом, чтоб и по пути было, и чтобы взяли. Уже знаешь наперед, кто сразу скажет «нет», а кто согласится. Мне этот дальнобойщицкий народ был родным. С одним дальнобойщиком я встретилась дважды и в разных концах страны! Он сам меня узнал, хоть я уже и подросла.

Гаишники были нашими ангелами-хранителями. Мы их тоже располагали к себе разными способами. Заходили к ним на пост, объясняли, кто мы, просили помочь. Как правило, они всегда с удовольствием нам помогали. И кормили, и пускали переночевать на пост, где мы укладывались в своих спальниках прямо на полу. Иногда они просто останавливали машину и приказывали нас взять. Если по пути, нас всегда брали. Кто же будет спорить с ГАИ?! Я потом, после секты, долго понять не могла: за что так не любят этих прекрасных людей?

Вкус свежего лука и рыбных консервов ассоциируется у меня с жарой, пустыней, натертыми ногами в резиновых сапогах и с тяжелым рюкзаком. Мы часто голодали, а из сухого пайка оставалось самое невкусное, и как-то в Туркменистане мы двое суток питались луком и рыбными консервами, пока не добрели вдоль пустынной трассы до поста ГАИ, где нам дали воды и арбуз.

По маршруту мы все встречались в окрестностях какого-нибудь большого города, ставили палатки и стояли там пару-тройку дней, пока не подтягивались остальные. Репетировали, пели у костра песни, слушали беседы. Осматривали город. Выступали в нем с хором и театром. Потом двигались дальше.

Когда мы так, в раздробленном виде, передвигались по стране, нас было сложнее засечь.

Без рода, без племени

Я росла в разношерстной компании людей, собранных со всего огромного Советского Союза; мы путешествовали по всем республикам, и, конечно, я все это впитывала, мотала на ус и делала свои выводы о том, какие стратегии выживания самые лучшие.

Хоть все граждане нашей страны и были обязаны говорить на единственно правильном языке, русском – его преподавали во всех школах страны, – люди всегда вставляли в свою речь местные словечки. Я могла с лету определить человека с Урала или с Севера, из Краснодара или Молдавии, из Прибалтики или Питера. У людей разные не только речь и манера говорить, но и пластика, и даже темпераменты. Уже ребенком я это замечала и вижу до сих пор.

Когда водители-дальнобойщики спрашивали, откуда я родом, я ориентировалась по ситуации. Я и сама толком не знала, откуда я родом. Посудите сами. Моя бабушка по маме родом из города Шуя Ивановской области. Дедушка из смешанной семьи: его мама была тоже русской из Саратовской области, вышла замуж за грузина; отсюда и моя грузинская фамилия Чедия, и грузинская внешность. Бабушка родила маму в Ленинграде, а потом, как я уже писала в начале книги, вся семья была сослана в Таджикистан, где я и родилась. Потом я росла в Ленинграде. Родословная моего отца вообще неизвестна; я только знаю, что он из Суздаля. Вот и как понять, откуда я родом? Где мои корни?

Я не знаю ответа на этот вопрос. А дальнобойщикам отвечала, исходя из того, что мне было от них нужно. Ведь моя задача – выжить! Сначала я узнавала, откуда он сам, а потом уже подбирала тот ответ, который ему понравится. Я заметила: если сказать, что я из Ленинграда, это практически всегда вызывает у людей положительные эмоции, даже уважительное причмокивание. Мне это нравилось, и обычно я с удовольствием рассказывала о своем Ленинграде. Зато весть о том, что кто-то из Москвы, обычно не радовала моих спутников. Мне это казалось странным, ведь Главный был москвичом, и я думала, этим положено гордиться. Но инстинкт подсказывал, что не во всех ситуациях стоит об этом говорить.

Людей из Москвы действительно было видно за версту. И дело не в диалекте и не в их «аканье», а в том, как они держались, как вели себя. Хоть я и прожила бо́льшую часть своей взрослой жизни в Москве, я до сих пор не люблю говорить, что я оттуда. Теперь-то причины понятны.

И меня по-прежнему смущает вопрос, откуда я родом.

Лечение наоборот

Как-то нам, детям, педагоги устроили испытание. Нас же постоянно лечили! И вот в очередном походе Главный составил пары и тройки так, что ведущими в них были дети, а ведомыми – педагоги. То есть сделал все наоборот. На педагогах мы должны были научиться обращаться с больными. И поэтому педагоги должны были вести себя как больные. Они действительно так себя вели, а мы, дети, совершенно не знали, что с этим делать. По завершении этого эксперимента нам всем очень сильно влетело.

Сейчас моей дочке пятнадцать лет. Представляю себе, что я поставила бы с ней такой же эксперимент, когда ей было десять, и ожидала бы от нее взрослого и взвешенного поведения, тем более в экстремальной ситуации…

В этом эксперименте педагоги вели себя именно как больные и тем самым давали нам понять, что и мы ведем себя так же – ведь мы больные. Но мы так себя не вели. Мы вообще в большинстве своем были самыми обычными детьми, а в данной конкретной ситуации еще и запуганными и забитыми, постоянно боящимися хоть как-то себя проявить и допустить ошибку. И тут, в этом психологическом эксперименте, взрослые нам снова дали понять, что мы безнадежные ничтожества. Например, кто-то из них мог выскочить на трассу, упасть всем телом и начать биться в истерике: мол, он хочет есть, немедленно подавай ему еду. А там опасно, ездят машины! И ребенок не знает, до какой степени этот взрослый намерен его проверять. И будет ли на нем ответственность за смерть взрослого – тоже не знает.

Аральское море

Мы прошагали пешком мимо огромного количества домов. Особенно в Средней Азии, где мало машин. Я до сих пор вспоминаю особенный аромат и атмосферу пустынных горных кишлаков и аулов. Двери у них не закрывались: путник мог зайти в любой дом. Но кроме любопытства и восточного гостеприимства, когда перед тобой расстилают дастархан, эдакую среднеазиатскую скатерть-самобранку, мы сталкивались и с откровенной злобой.

Как-то мы стояли опорным лагерем у крохотного кишлака на берегу высохшего Аральского моря. Кишлак был полностью построен из кизяка. Кизяк – это сухой помет животных. Хоть я еще была ребенком, меня поразил такой первобытный образ жизни: я бродила по узким улочкам, слепленным из животного дерьма, смотрела на лица людей и размышляла: что у них в голове, о чем они думают, мечтают, к чему стремятся? Как вообще можно к чему-то стремиться, если ты родился и живешь в дерьме? И жизнь твоя проходит на берегу сухого моря, по которому разбросаны высушенные скелеты кораблей, а на всю деревню – единственная колонка, откуда течет такая вода, что пить ее, не зажав нос, невозможно. Вода воняла мертвечиной. К колонке всегда стояла очередь. Мы, разбив в этом месте лагерь, видимо, вызвали возмущение у жителей. Для костра мы использовали кизяк, который собирали в окрестностях. Древесина в тех краях на вес золота, но и кизяк стоил не меньше. Получилось, что мы отбирали у местных и воду, и топливо.

Тамошние взрослые тоже решили использовать своих детей – в качестве оружия.

Ночью наш лагерь окружили мальчишки; они метали в палатки камни и что-то пылающее. Одна из палаток вспыхнула, но, слава богу, все успели выбежать, никто не пострадал. Нам пришлось отбиваться и отгонять мальчишек всю ночь. Утром мы были вынуждены собрать лагерь и уехать. Пока мы собирались, нас окружили местные – кто стоял, кто сидел на корточках – и молчаливо, злобно, исподлобья наблюдали за нами.

Необыкновенное везение

В походах нам чаще всего фартило.

На Бахардене, в Туркмении, наш лагерь окружали стаи голодных шакалов, всю ночь они шарились вокруг и фыркали. Мы отходили от лагеря попи́сать только большими группами и со взрослыми. Было страшно, потому что в темноте шакалов не видно, только вспыхивали их глаза да слышались шорохи и рыки; они передвигались быстро и появлялись в самых неожиданных местах…

Под Челябинском КамАЗ, в котором мы ехали, съехал с трассы и завалился набок, чуть-чуть не докатившись до реки. Я ехала на лежанке позади водителя, и меня выкинуло на руль, почти в лобовое стекло. Я сильно испугалась, но никаких повреждений не получила. Мы все вылезали из кабины через одну дверь. Повезло!

В Таджикистане, на горном перевале, наш газик не мог разъехаться с трактором, груженным сеном. Они просто застряли на узком участке дороги, и невозможно было ни сдать назад, ни подать вперед. С одной стороны скалы, с другой – километр отвесной стены вниз. Далеко в пропасти сияют огни кишлака, а по склону ровным слоем лежат останки улетевших с трассы машин. Обычная картина. Мы много часов подряд голыми руками, монтировками и гаечными ключами раздербанивали сено с трактора и швыряли его в пропасть под нами, чтобы машины разъехались. Дальнобойщики нас любили.

Обычное дело – часами трястись в открытом кузове под открытым небом. Сделаешь себе гнездышко из рюкзаков и курток, чтобы укрыться от ветра, примостишь что-нибудь нехитрое под голову и смотришь часами на макушки деревьев, стараясь угадать по ним, где ты, в какой области, в средней полосе, в горах или уже в пустыне. Или смотришь часами на летящие звезды и вдыхаешь ароматы ночи.

Как-то, лежа в кузове бегущего по трассе газика и слушая его монотонное жужжание, я смотрела на ночное небо. О чем я тогда могла мечтать? О чем-то простом: когда будем есть? Когда придется ссаживаться и снова искать попутку? Ночью? Долго ли придется тащить тяжелый рюкзак или сразу повезет? Правда, еще я могла представлять, как сбегу жить к дедушке, где у меня будет дом и любовь.

Вдруг одна звезда в небе привлекла мое внимание. Она стала неожиданно расти во все стороны, да так быстро, что в это было трудно поверить. Буквально за секунды все огромное небо надо мной покрылось этой сияющей звездой, и стало совсем светло. Я была потрясена. Я стала будить взрослых, спящих рядом, они тоже это увидели, но никто не мог объяснить происходящее. Только потом мы узнали у местных, что в эту ночь была запущена ракета, и как раз в тот момент мы проезжали Байконур. Не знаю, правда это была ракета или нет, но то, что это был район Байконура, – точно. Потом всю свою детскую жизнь я гордилась, что своими глазами видела запуск ракеты в космос! Только кому расскажешь, при каких обстоятельствах, никто же не поверит.

И другой потрясающий случай произвел на мое детское воображение неизгладимое впечатление. Это произошло в походе в Таджикских горах, я была в тройке с каким-то взрослым и ребенком. Водитель подбросил нас до горного селенья, а сам уехал немного дальше, в соседний кишлак, где и собирался ночевать. Он нас очень звал с собой, но нам было не по пути. Вдруг наш педагог обнаружил, что забыл в кузове мешок со своими теплыми вещами. Уже наступила ночь, и он, пристроив нас на ночлег, сказал, что сходит поищет водителя, чтобы забрать вещи. Он вернулся уже под утро, очень уставший и без вещей. Сказал, что ходил-бродил, но, к большому своему удивлению, кишлака не нашел, хотя до него рукой подать. На следующий день выяснилось, что ночью тот кишлак был полностью накрыт скалой. Об этом даже в газетах писали.

Вот такие походные эпизоды нашей огромной жизни отложились в моем детском уме. Я часто потом думала о своем необыкновенном везении.

Сверхлюди и вундеркинды

Нас, как обезьянок, показывали зрителям, приходившим подивиться на метод Столбуна, который из трудных, избалованных, капризных барчуков делает гениальных детей. Мол, мы теперь, благодаря его воспитанию, трудотерапии и лечению, стали взрослыми и самостоятельными человеками, способными выжить и выкрутиться в любой ситуации. Конечно, мы могли: когда тебе не оставляют выбора, начинаешь крутиться так, что мало не покажется. Вот только кто таких педагогов любит и кто к ним возвращается? Ведь, заставляя нас становиться такими, как им хотелось, они полностью рушили наши отношения с ними, уничтожали доверие между нами, и в детском сердце оставались лишь ликование из-за того, что ты выжил (повезло!), и ненависть к взрослым, поставившим тебя в такую ситуацию.

Взрослые не были для нас примером, мы их не уважали, они не вызывали в нас восторга, только страх.

Они не были ни красивыми, ни умными, ни сильными. А тот, кто таким был, вылетал из коллектива со скоростью пробки от шампанского. Как дочка Столбуна Екатерина Викторовна, или тетя Катя.

Режим выживания

Мой опыт путешествий, что поездами, что попутками, сильно мне пригодился, когда уже в 1990-х я много ездила по миру. Я часто попадала в такие ситуации, из которых не всякий бы вышел без потерь, а мне удавалось: у меня просто включался знакомый с детства режим выживания без копейки денег и без единого знакомого, и я всегда добиралась до пункта назначения. Характер мне воспитали, что и говорить. Но как насчет остальных душевных качеств?

В связи с этим вспоминается вот что: когда я, уже будучи взрослой, говорила друзьям и знакомым, что хорошо знакома с трассой и ее законами, меня не раз украдкой спрашивали, не «плечевая» ли я. В первый раз я вообще не поняла, что это значит, я даже и слова такого не слышала. Но потом, узнав, что это работающая на трассе проститутка, я подумала: а действительно, если посмотреть со стороны, то откуда молодая девушка может все это знать? Мир дальнобойщиков абсолютно мужской, а если там и присутствуют дети или женщины, то только с одной целью… Но мне очень повезло, и ничего подобного со мной ни разу не случалось. В этом смысле мое детство было абсолютно невинным, отчего обвинения меня в блядстве звучат еще более абсурдно.

– Сегодня были грязные мысли?

– Нет…

– А голоса?

– Не знаю…

– Что они тебе говорили?

– Не знаю…

– Ты не можешь этого не знать. Просто повтори, что они тебе говорили?

– …

– Ладно, давай руку на пульс.

Работа в колхозах, или трудотерапия

Летом мы работали на колхозных полях. Мы пололи, сажали и собирали, кажется, все культуры, какие выращивают в средней полосе. Даже вязали березовые веники и собирали лен.

Работа на полях была особым жанром. Настоящая трудотерапия.

Нас всех делили на отряды. В каждом отряде от пяти до восьми человек. Во главе – командир, затем его помощник, потом «болото» (два-три человека, шедших на исправление), а в конце – «говно». Я обычно была в конце.

Мы жили либо в палатках, либо в каком-нибудь колхозном бараке. Рано утром вставали и шли работать. На поле устраивалось соревнование, чей отряд быстрее обработает определенное количество грядок. Вставали на коленки, грядка между ногами, и ползли. Когда отряд добирался до конца, все дружно кричали: «Ура-а!». Собирая кабачки, мы выстраивались цепочкой и перебрасывали их от одного к другому, чтобы быстрее все собрать и сложить в корзины на краю поля. Во время работы хором пели.

Работали мы как сумасшедшие. Иногда выполняли по три-пять норм за день. Конечно, часто и халтурили, но вкалывали с раннего утра и заканчивали под светом фар приехавшего за нами транспорта. Ехали обратно грязные, уставшие, у меня перед глазами аж круги шли. И все равно все пели.

Песен мы знали много. Много бардовских и патриотических. Мы пели в походах у костра под гитару, пели по вечерам дома, пели в транспорте (за это с нас частенько не брали плату за проезд). Люди нами любовались, так как пели мы хорошо, слаженно, весело и очень искренно.

Когда мы пели песни, нужно было держаться за руки и обниматься. Наши глаза должны были блестеть, а щеки – румяниться. Это считалось показателем отсутствия агрессии.

– Какая-то ты сегодня вялая… на сколько баллов злоба?

Хобот слона, а я – человек

На праздники мы устраивали торжества. Придумывали номера, стихи, песни. Праздники получались веселые, хотя я совсем не помню, чтобы мы как-то отмечали наши дни рождения. Никаких личных поздравлений или подарков ни на день рождения, ни на Новый год, пока жила в секте, я не получала. Праздники были только общими, хотя дни рождения избранных все же отмечались, причем довольно пышно.

Были два исключительных случая, когда меня вдруг, неожиданно и против обыкновения, выделили в «положительном смысле». Я до сих пор помню это пьянящее чувство счастья, когда ты понимаешь, что ты все-таки иногда не говно, а человек.

Когда мы еще жили в Душанбе и я была маленькой девочкой, второклассницей, в актовом зале нашей школы, где в свободное от учебы время мы репетировали свои спектакли, взрослые решили отпраздновать 23 Февраля и 8 Марта. На 23 февраля мы, девочки, под руководством взрослых придумали свои номера и показали их мальчишкам. А на 8 марта мальчики предложили игру: каждая девочка должна была написать свое заветное желание и отдать записку им, а они обещали его исполнить. Мне очень понравилась эта затея, и я написала, что хочу покататься на хоботе слона. Мне было ужасно любопытно, как же ребята это осуществят. Я ждала праздника с нетерпением, и меня потрясло, насколько изобретательно они это сделали.

Мальчики устроили театр теней: за занавесом, сделанным из такой ткани, что зрители видели лишь тени, из нескольких тел они составили силуэт слона. Включили музыку наподобие индийской. Кажется, даже слышались трубные звуки, которые издает слон, или мне это только показалось. Слон двигался и ступал как настоящий. Он был огромным, а меня – такую маленькую и ничтожную – назвали громким голосом и по имени (!) и пригласили на сцену. Я вышла, гордая, счастливая, ошарашенная таким неожиданным вниманием ко мне лично и снедаемая любопытством: как же слон сможет меня прокатить?! А «слон» просунул в просвет занавеса свой «хобот» (это были сильные мужские руки) и пригласил на него сесть. Я села, а он высоко поднял меня и покачал прямо перед всем зрительным залом. Я была в восторге.

Вот такая исключительная ситуация в условиях коммуны, где все личное и индивидуальное отрицалось и осуждалось. Вдруг на «официальном» уровне взрослые поинтересовались тем, чего хочу лично я, а когда я об этом сказала, меня не только не ругали, но и осуществили мою мечту. Это было настоящее чудо, которое вселило в меня робкую веру в себя как в личность.

Произошел и еще один похожий случай, о котором я расскажу в главе «Конкурс танцев».

Из волка в собаку, или Три кита педагогики

Когда моей дочке было одиннадцать лет, я прочла ей книгу Джека Лондона «Белый клык» и попросила ее описать одной фразой, о чем книга. Она не задумываясь ответила:

– О том, как волк превратился в собаку.

– А назовешь три главных слова, благодаря чему волк превратился в собаку?

– Приручение, правила, любовь, – тут же ответил ребенок.

Какая она молодец, что уловила это и смогла так четко сформулировать. В этом – вся суть педагогики. Это три кита, на которых держатся человеческие взаимоотношения.

Приручение – это о доверии между существами.

Доверие – это то, с чего начинается (или заканчивается) все в нашем мире!

Когда доверия нет, собаки превращаются в волков, а когда есть, волки становятся собаками. Но чтобы было доверие, надо соблюдать правила. А правила должны поддерживать и лелеять любовь. Любовь же – это когда мы друг другу доверяем. Так замыкается волшебный круг добрых собак. И людей.

Татария, и я – командир

Помню, что в Татарии нас было много. Приехали больные из Москвы и Ленинграда. Взрослые люди, в основном «алкоголики», работали с нами на поле, пели с нами в хоре, играли в спектаклях. Нас, детей, назначали их командирами. И они делали все под нашим руководством. В иерархической структуре возраст значения не имел.

Время, проведенное в Татарии, оказалось для меня очень радостным, потому что там я впервые за все время была признана, меня даже назначили командиром отряда. В отряде у меня было пять человек (сорокалетний мужчина, взрослая женщина и два парня лет двадцати), в том числе и «дипломированные алкаши», а я за них целиком и полностью отвечала, должна была их воспитывать и заставлять работать на полную катушку. Мне тогда было десять лет.

Утром и днем мы работали на полях, по вечерам выступали в местном клубе, а ночью репетировали. Местные жители поражались нашему мужеству. Они видели, как мы живем (а жили мы в здании школы), и среди них ходили слухи, что мы либо биороботы, либо зэки, так как нормальные люди так жить и работать неспособны.

Однажды мы, как обычно, встали в пять утра, оделись и позавтракали кашей. Внизу находилась общая раздевалка, где хранилась наша рабочая одежда (ватники и обувь), и в тот раз я не смогла найти свои резиновые сапоги. Я побоялась сказать об этом кому-нибудь из взрослых, потому что меня обвинили бы в том, что я не слежу за своими вещами и таким образом «рву на себя одеяло», то есть пытаюсь привлечь к себе внимание. Надо сказать, что вещи у нас постоянно пропадали, так как везде царил бардак. И тогда я пошла и села в полевой автобус босиком. Больше всего я боялась, что кто-нибудь это заметит. Я полола грядки, и ноги у меня немели от холода. Было позднее лето, все работали в куртках, некоторые даже в перчатках. Я судорожно думала, как быть. И придумала: периодически отбегала на край поля в кусты и пи́сала себе на ступни, чтобы хоть немного их согреть.

Настал обеденный перерыв. Прямо к полю на специальном автобусе нам привозили из местной столовой горячий обед в термосах. После обеда Главный собрал всех на беседу. Мы, как обычно, встали в большой круг. И тут у меня уже не оставалось шансов скрыть свои босые ноги. Конечно, их заметили. Мне устроили разнос: мол, я специально поехала на работу без сапог, чтобы привлечь к себе внимание, вызвать жалость, – все потому, что я эгоцентричная тварь.

– На сколько баллов тревожность?

– На 4.

– Хорошо… давай руку на пульс. В тесте на стук мало ошибок. 25 точек справа.

Комары

В походах, естественно, было много мошкары и комаров, которые жрали нас беспощадно. И в Сибири, и на Кольском полуострове от них неба не видно. Никаких средств от насекомых мы не использовали. То ли их тогда еще не делали, то ли просто не покупали. У нас был только корейский бальзам «Звездочка», который никак не помогал. Когда мы готовили еду и ели на открытом воздухе, содержимое ведра или тарелки тут же покрывалось толстым слоем насекомых, и никто не обращал на них внимания, ели вместе с ними. Была расхожая шутка, что это мясо, питательное и полезное. Можно сказать, только такое мясо мы и ели. А оно ело нас.

Главный говорил, что комары кусают исключительно злых и плохих – людей с повышенной агрессией, – а добрых и хороших нет. Поэтому я боялась показать, что меня кусают, что я вся чешусь, что укусы разбухают, воспаляются и гноятся, а потом на долгие годы на теле остаются шрамы. Каждое утро я вылезала из палатки с перекошенным лицом и опухшими руками, но знала, что жаловаться – себе дороже. Я была обязана всегда и всем быть довольной. Я думала о том, что со временем, по мере того как я буду становиться лучше и корригироваться (а я изо всех сил старалась), комары почувствуют, что я хороший человек, и перестанут меня кусать. Я верила и надеялась. А педагоги-психологи контролировали уровень моей агрессии и моего сопротивления, проводили со мной беседы и постоянно слоили, чтобы скорректировать мою психику, изменив структуру личности.

Жизнь в подполье. Мой четвертый класс

Четвертый класс я отучилась в подмосковном городе Дмитрове. Наша коммуна обосновалась недалеко от города в поселке Катуар. Это было время глубокого подполья детского коллектива. Если раньше мы все жили более-менее вместе, то теперь нас разделили строго на взрослый и детский коллективы. Взрослые жили в Ленинграде, где открыли клинику для лечения алкоголиков, шизофреников, параноиков, наркоманов. Там жили и работали мои родители.

А мы, дети, вместе с несколькими педагогами жили в полуразрушенном деревенском домике дачного типа. В нем было две комнаты: одна маленькая, метров 8, другая побольше, метров 15. Прихожая метра 4, микроскопическая кухня, холодные сени и туалет на улице в конце участка. Нас же было человек тридцать. В обеих комнатах нам сделали деревянные нары. В большой комнате жили мальчики, в маленькой – девочки. Когда замерзал водопровод, мы готовили так: набирали ведра грязного снега на участке и заносили их в сени, снег там подтаивал, и мы на этой воде и готовили, и пили ее.

Люди из соседних домов наблюдали за нашей жизнью с большим недоумением. Но это были в основном старики.

Домик стоял на окраине поселка. Кругом – колхозные поля с большим количеством ям, оврагов и канав, а вдалеке лес. До железнодорожной станции топать минут пятнадцать по разбитой грунтовой дороге. Потом ждать электричку до Дмитрова. Потом еще полчаса в холодной электричке. Зимой стояли страшные морозы, теплой и удобной обуви или одежды у нас никогда не было.

В целях конспирации нас распределили в разные школы. У всех были придуманные истории для учителей и одноклассников о том, где наши родители и где мы сейчас живем. Рассказывать правду было строжайше запрещено. Главный постоянно говорил, что у нас много врагов, неизменно стремящихся нас уничтожить, – он называл их сионистами. Если мы отправлялись в поход по трассе, взрослые всегда предупреждали, что нас могут специально сбить наши враги и что мы должны быть очень осторожны не только на обочине, но и вообще в темное время суток. Мне кажется, у меня эта осторожность до сих пор сидит в подкорке.

Для меня придумали такую историю: мои родители – геологи и работают за границей, а я живу у родственников в Дмитрове. Школьные учителя и одноклассники интересовались подробностями – уж больно мы отличались от других детей, – поэтому мне часто приходилось не только врать, но и возвращаться домой окольными путями, тайком садиться в электричку, чтобы никто не заметил, что живу я не в Дмитрове.

В Дмитрове на железнодорожном вокзале, пока ждала электричку, я выпрашивала деньги у прохожих, искала копейки под ларьками, чтобы купить себе сладкий коржик. Мне это было совсем не стыдно.

Учились мы по-разному. Но декларировалось, что мы все отличники и вундеркинды.

При этом, вопреки ожиданиям, нам не разрешили перескочить через два класса, несмотря на то, что экзамены за них были сданы официально в тюремном интернате для малолетних мальчиков-преступников в Душанбе. Не знаю почему. Наверное, в целях конспирации. Потом стало известно, что директор этого интерната Ахмед Кучкаров, который был другом и соратником нашего коллектива и который предоставил нам место в своем учреждении, покончил с собой. Говорят, его затравили местные власти из-за этого учебного эксперимента, и он выбросился из окна.

По правде говоря, учеба в интернате была бесполезной, так как двигались мы галопом и ничего в итоге не усвоили. Ну, это я про себя говорю. Про других детей не знаю.

Но теперь в целях конспирации мы все учились в разных школах.

Отношения с одноклассниками были странными. Да и отличались мы от обычных детей. Грязные, во вшах, наверное, мы и вели себя не так, как все…

Дети, которые к тому времени подросли, стали тоже «педагогами-психологами». Их обучили методу слоения, и они начали лечить нас, остальных детей.

Весточка от мамы

14 декабря

Милая Анютка, здравствуй!

Вот опять завтра суббота. Приедут москвичи и, может быть, привезут от тебя весточку. А я опять вкладываю конверт с нашим адресом, чтобы ты написала нам письмо и бросила в почтовый ящик. Хорошо?

В прошлое воскресенье после репетиции мы все вместе ходили в Малый театр оперы и балета на балет «Сильфида». Мы так давно не были в театре! А тут еще так повезло, что был просто замечательный театр и танцевали все исполнители очень искренно и с удовольствием. Все мы получили огромное наслаждение. Помнишь, как во времена ваших гастролей весной мы все ходили в этот театр, и балет показывали только для нас? Как здорово тогда тоже танцевали! И в этот раз некоторые те же артисты были на сцене. Теперь, может быть, и на оперу сходим.

У нас уже почти всех больных перевели на «Активизацию творческой деятельности». Но всю эту неделю мы с папой, с Конст. Олеговичем (это мой дядя. – А. С.) и Нат. Серг. Щипкиной продолжали еще работать в помещении клиники главным образом с новенькими больными. А с сегодняшнего дня все переводятся в домик. Это так здорово, что мы все вместе будем!

А у вас ведь к концу идет вторая четверть. Как у тебя дела в школе? Как у всех наших ребят? Скоро ведь каникулы. Но в вечерних школах каникул не бывает. Рафкат Гиньятович рассказывал, что вы много гуляете, катаетесь на лыжах. Вот здорово-то! И вообще живете не в городе, а прямо рядом со снегом!

Поэтому я купила тебе валенки. Надеюсь, что они тебе пока еще великоваты. Но для валенок это не страшно. Надевай с носком.

16 декабря

Вот здорово! Приехали москвичи и привезли так много писем от вас. Мы сейчас сидели все за столом, и Виктор Давыдович читал вслух все письма. До чего же приятно! Как будто бы повидались со всеми вами и голоса послушали и в глаза поглядели. Так теперь хорошо представилась ваша жизнь. И Людмила Васильевна еще рассказала. Спасибо огромное и тебе, и всем ребятам за такие хорошие ласковые письма. Так и представляем, как вы там в сугробах валяетесь, на лыжах и коньках катаетесь, учите уроки, читаете книги, спите на нарах в своем уютном домике среди снега.

У нас здесь много всяких событий. При встрече расскажем. Сегодня была очень большая, трудная беседа со всеми больными. Тяжело очень было, как редко бывает. Но какие в конце были лица у всех просветленные! Даже совсем новенькие больные преобразились. Как-то почувствовался набирающий силу коллектив наших ленинградцев.

Большой-большой привет всем нашим ребятам! Так хочется крепко всех обнять.

Целую тебя крепко. Пиши.

Твоя мама

Занавесочки в Катуаре

Мы жили в такой грязи, что даже мне, ребенку, было противно. У некоторых девочек начались месячные, и я не представляю, как они справлялись. У нас не было ничего для личной гигиены. Все наши вещи обычно валялись в одной огромной куче, приходилось в ней ковыряться и выдергивать свое. Конечно, вещи часто пропадали, или мы носили чужое. Но считалось, что это все неважно и нельзя придавать этому значения. Держать свои вещи отдельно от других или как-то оберегать их тоже считалось неправильным, будто ты жадный и индивидуалист.

Я всегда пыталась найти некую золотую середину, чтобы давать поменьше поводов ко мне придраться. Мне очень нравилось шить, и однажды я загорелась идеей нашить занавесочек для полок, на которых вдоль нар, где мы спали, хаотично валялась наша одежда. Я подумала, что если занавесочками прикрыть этот хаос, будет красивее. Воодушевившись, я нашла где-то ткань, вбила гвозди, натянула над полками веревочки и повесила на них сшитые на руках занавески. Красные в белый горошек. Я была очень горда собой.

Но меня чуть саму на них не повесили. Когда взрослые это увидели, они страшно возмутились моим мещанским складом ума. Во время публичной порки меня спросили: «Может, ты еще и о теплом сортире мечтаешь?» О да! Как я мечтала о теплом сортире!

Мечта о сортире

Туалетом у нас служил деревянный домик в дальнем конце участка… Туда было очень страшно и холодно ходить, он был весь загажен, и кто-то даже умудрялся постоянно писать внутрь прибитой к стене коробочки, где должна была находиться бумага, точнее, кусочки порванной газеты, которые служили нам туалетной бумагой.

Одна из моих подружек учила меня обходиться без бумаги. Она оттягивала вниз свою майку и подтиралась ее краем. Потом переодевала ее наизнанку, а еще потом задом наперед. Таким образом, ее хватало на много раз, хвасталась она выдумкой.

Вообще, знать, а тем более предугадать все запреты и их объяснения было невозможно. Никакая линия поведения не позволяла гарантированно избежать побоев, доносов от твоих же друзей или опалы. Могло повезти только изначально: родиться членом семьи Главного и при этом ни в чем ему не перечить. Как его младшая дочка Юлия Викторовна. Она никогда не бывала в опале, и жизнь ее – полная корзина. А вот с его старшей дочерью, тетей Катей, случилась совсем другая история – я писала об этом выше.

– На сколько баллов злоба?

– На 10.

– А протест?

– На 5.

– Молодец. Но сейчас мы это измерим.

Баба Таня

Я знала, что такое домашний уют, потому что в моей жизни была баба Таня.

Баба Таня – самое вкусное и теплое воспоминание детства.

Когда наша коммуна уходила в подполье и мы вынуждены были скрываться и ходить в разные школы, мне приходилось врать про родителей в загранкомандировке (ах, как романтично!) и говорить, что я живу у родственников. Тогда моими родственниками «назначили» родителей одного нашего парня, Мишки, которые жили в Дмитрове. С каким же наслаждением я играла в эту игру! Иногда я приходила вместе с Мишкой к ним в гости, и они были добры ко мне. Тетя Галя и дядя Валера кормили нас домашней едой; никогда не забуду вкус яичницы и яичного супа с картошкой. Ведь в секте я никогда не ела яиц.

А Мишкина бабушка, баба Таня, которая жила рядом со школой, куда мы ходили, снится мне до сих пор. Она угощала меня оладьями, жареной картошкой прямо со сковородки и конфетами «Полет». Никогда я больше не ела таких домашних оладий и такой жареной картошки; никто так вкусно не пах домом; ни у кого больше не было таких цветастых и мягких фланелевых халатов, которые можно было обнимать на вешалке; никто так больше не шаркал валенками по коридору, приближаясь к комнатке с охапкой дров; и никто так не сидел у окна в темную раннюю стужу и метель, выжидая, когда же я приду, чтобы меня согреть, и никто так не сердился, когда я опаздывала, потому что думал, что со мной что-то случилось…

На Мишку баба Таня часто сердилась и ругалась, так как он был настоящим хулиганом. Он делал с мальчишками «пшихалки» и для забавы бросал их бабушке под ноги – посмотреть, как смешно она будет уворачиваться от взрывов. Пшихалками назывались старые патроны, в которые мальчишки состругивали серу со спичек, а потом с помощью резинок и палочек делали небольшие затворы, чтобы при поджоге эта нехитрая конструкция взрывалась. Однажды бабушку Таню это так взбесило, что она потеряла над собой контроль и, схватив огромные портновские ножницы, начала гоняться за Мишкой, пытаясь его то ли ударить, то ли пырнуть. Мне было очень страшно.

Иногда я просила у бабушки Тани денег, чтобы купить себе в дмитровском «Детском мире» наборы для шитья мягкой игрушки. Мне очень нравилось шить игрушки. Я дарила их и бабушке Тане, и родителям, и своей бабушке, когда была возможность их им передать.

Я обожала запах бабы Тани, любила сидеть на ее мягкой кровати, ходить в их чистый деревянный туалет. Хотя сейчас я понимаю, в какой жуткой нищете прозябала эта бедная женщина на свою мизерную пенсию. Жила она в деревянном бараке с общей кухней, длинным коридором и маленькими комнатами вдоль него. В морозы он отапливался буржуйками.

Спустя несколько лет после секты я специально приехала в поселок Шпилево, чтобы проведать бабушку Таню, но она к тому времени переехала в город, в квартиру дочери, тети Гали. Я пришла к тете Гале, и та проводила меня к бабушке Тане в комнату. Она сидела у окна и, обернувшись, не узнала меня. Мне тогда хотелось расплакаться от обиды, но я просто вежливо с ней поговорила. Она была уже очень старенькой и, возможно, никого не узнавала… Тогда огромный кусок чего-то очень дорогого и теплого отломился от меня и рухнул.

Теперь я знаю, как важна детям бабушка, и поэтому очень хочу быть хорошей бабушкой своим внукам!

Снег

У нас в горах, где мы сейчас живем в Швейцарии, снега намело уже почти в человеческий рост. Дороги едва успевают расчищать; на машине можно проехать только на пониженной передаче… под поземкой на дороге – лед. Фермерские тракторы – с толстыми цепями на колесах. Дети по утрам пробираются к автобусной остановке через заснеженные поля и дороги, вышагивают по сугробам, пыхтят, тащат свои школьные рюкзаки… Румяные и веселые, собираются на остановке и устраивают там бои, толкают друг друга в снег. Наверное, приходят в школу все мокрые! Но здесь на это внимания не обращают.

Я вспоминаю себя в этом возрасте зимой.

Мой четвертый класс. Мой друг – Мишка. Каждое утро через пургу и метель мы с ним вместе пробирались в школу. Часто опаздывали. Однажды мы опаздывали так сильно, что Мишка сказал: а давай возьмем такси. Дело было в подмосковном Дмитрове. Мишка был старше меня; он был хулиган. А я была хорошей тихой девочкой. Ну, в моем понимании. Откуда у нас были деньги на такси, я не помню. Но мы приехали в школу на такси! Конечно, вся маленькая сельская школа это увидела в окна. Вот это был фурор! Мы с Мишкой были очень горды. Сделали вид, что для нас это плевое дело!

А после школы, пока мы ждали на Дмитровском вокзале электричку, мы устраивали соревнование: кто быстрее вылижет языком дырку во льду, покрывавшем огромную грязную лужу на переезде у путей. Хорошо помню пресный вкус того льда. Гудрона, сырости, застывших бычков, холода.

В электричке спали на деревянных сидениях, положив под голову портфель. Искали вагон с мотором, он хоть и тарахтит, но там всегда теплее. Спали всегда, держа одно ухо настороже: вдруг зайдет контролер, ведь билетов у нас никогда не было. Бегали по тамбурам от контролеров, хихикая, иногда приходилось выскакивать от них на остановках, и тогда надо было ждать следующего поезда.

Но дома нас все равно никто не ждал.

Мы учились в Дмитрове, а жили в Катуаре, и каждый день так путешествовали туда и обратно.

И если сравнивать зиму в швейцарских Альпах и Подмосковье, то здесь много снега, но температура ниже –10 градусов не падает, да и это редкость. Обычно около нуля. Почти Сочи! А в моем детстве, в России, морозы доходили до –40; –15, –20 казалось нормой. И тут, в Швейцарии, дети круглый год ходят без шапок, с голыми шеями и щиколотками, даже в самые «страшные» морозы, когда –10. И удивительно не видеть простуженных детей. По сравнению с Россией это редкость.

Дальше, в главе про мой шестой класс, я повспоминаю, какие морозы были в Смоленской губернии… вот это да. Цыпки на руках, сопли колом… Вечный насморк и простуды.

5. Клиника в Ленинграде

«Домик» в Ленинграде

На каникулы мы ездили к взрослым в Ленинград. Они жили и работали в двухэтажном особняке – в «домике», как мы его называли, – на территории Александро-Невской лавры. Там сделали хороший ремонт. Было красиво, тепло, чисто и уютно. На втором этаже располагался диспансер, в котором лежали больные, на первом – комната отдыха, много помещений для наших сотрудников, столовая и большой актовый зал, где шли репетиции и спектакли, выступал хор и проводились беседы. Мои родители жили там же в крохотной комнатке на первом этаже, спали на полу. (Они стали «лаборантами», так это называлось. Носили белые халаты и делали все, что было нужно: слоили, обследовали больных, «стучали их», «делали следы».) В этом же доме жили и моя бабушка, и мой дядя, и даже тетя приехала. При всех я должна была, как и другие дети, обращаться к своим родным по имени и отчеству. Родители многих детей часто посещали клинику. Праздники там мы отмечали, как правило, все вместе: дети и взрослые.

Весточки из мира

Письмо от бабушки

1 декабря 1984

Анчик! Милая! Здравствуй!

Среди множества дел в дни вашего приезда в Ленинград мне удалось только повидать тебя, но не удалось поговорить. А мне очень хотелось узнать о многом: что интересного вы сделали в коллективе, как в школе, какие у вас учителя, какие отношения с учениками в классе. Очень надеюсь, что мы с тобой еще поговорим, как это делали три дня на Котельническом.

У нас работа идет полным ходом. Папа и мама до 6 часов работают во ВСЕГЕИ, а потом едут в наш «дом» и продолжают свой рабочий день по лечению больных.

В нашем «доме» развешивают картины. Уже преобразился зрительный зал. Теперь вешают картины в кабинетах, коридорах и на лестничных стенах. Получается очень красиво и очень уютно.

Я целыми днями работаю в помещении нашей лаборатории и вместе с Валентиной Павловной, Марком Юрьевичем, Викторией Семеновной и Ольгой Романовной заканчиваем отчет по результатам работы за год. Дел много. Иногда остаемся в лаборатории работать на всю ночь.

Прошла неделя, как вы уехали, а я до сих пор «вижу» всех вас и тебя. Кстати, все время ношу с собой любимую «О, прекрасная Родина наша», которую ты летом мне написала. Буду очень рада получить слова песен, которые тебе особенно нравятся. Напиши мне слова любимых песен, и мы с тобой «вместе» мысленно будем их петь. Хорошо?

Радуюсь, когда мне передают из Москвы, что у тебя все благополучно, и расстраиваюсь, когда слышу, что поблекла и стала вялой. Ах, Анка, мы ВСЕ живем такой содержательной жизнью, что нам нельзя блекнуть. Жизнь у нас трудная, но очень СЧАСТЛИВАЯ. А я так никогда не жила такой насыщенной радостным и трудным делом жизнью.

Посылаю изображение, выполненное аж в 1844 году. Таким был «кусочек» Ленинграда (Петербурга) много лет назад.

Родная моя! Нежно и крепко целую тебя.

Будь мужественной и с полной собранностью и с большой ответственностью преодолевай жизненные трудности. И очень важно при этом быть скромной.

Еще раз целую.

Твоя бабушка Д.

Письмо от мамы и папы

17 февраля 1985 г.

Здравствуй, Анютка, дорогая наша!

Вот уже 2 недели прошло, как вы уехали последний раз из Ленинграда. Но в прошлый выходной от многих ребят привезли письма. А вчера приехали москвичи, и Рафкат Гиньятович немного о вас рассказал и передал от тебя привет. Спасибо! Поэтому представляем себе хорошо, как вы катаетесь на лыжах и коньках. Часто удается покататься? Хорошо получается? Все ребята научились, и душанбинцы тоже?

Сейчас чудесная пора зимы. И солнышко светит, и мороз, и снега много! В лесу вы тоже были?

Не помню точно, при вас ли уже был здесь селектор. Теперь Виктор Давыдович вызывает всех больных по селектору и часто проводит беседы по селектору. Совсем как в Дмитрове. Сейчас у нас у всех стоит основная задача быстро поставить спектакли с больными, которые начинали еще летом и осенью: «Аристократы» Погодина, «Четвертый» Симонова, «Куст рябины» Алешина. А для этого сначала ставят отдельные эпизоды сотрудники. Уже начали репетировать. Так здорово получается! Только вот очень жалко, что репетиции главным образом днем, когда мы с папой на работе. Но тут уж ничего не поделаешь. Теперь многие больные ходят на лечение раз в неделю, а остальное время посвящать будут репетициям.

Вчера Виктор Давыдович объявил, что будем все вместе праздновать 23 февраля у нас в домике со всеми больными и москвичами. И чтобы подготовить к этому дню сцены из всех спектаклей. Так все обрадовались!

Завтра маме (то есть твоей бабуле) исполнится 60 лет. Будем ее поздравлять. Но попозже еще будет в честь этого праздник.

А как хочется побывать у вас и покататься вместе с вами на лыжах, посмотреть на ваш домик! После ваших приездов все равно теперь кажется, что мы совсем рядом. Сели и приехали. Так что и увидимся, наверное, скоро.

Большой-большой привет всем ребятам.

Крепко тебя целуем и обнимаем.

Твои Мама и Папа.

Папина приписка

Аньча, здравствуй, родная!

Я помню, у тебя было стихотворение о солдате, верно? Вот бы вам всем взять и кто пишет стихи написать к 23 февраля стихи. Каждый по одному, получится много. Ведь это праздник Советской Армии, которая защищала и защищает нашу Родину от врагов. Семьдесят семь лет назад полуголодные, оборванные рабочие и крестьяне встали под красный флаг защищать правду, справедливость, счастье своих детей, прекрасное будущее. Почитай книги об истории нашей армии и постарайтесь написать стихотворение к празднику. Это будет большим подарком всем мужчинам.

Целуем

Мы

Мамина приписка

Это стихотворение я сочинила, когда училась в 5-ом классе. Помнишь, ты просила написать его тебе.

Нам нужен мир, а не война!

Чтобы сеять пшеницу,

Чтоб строить дома,

Учиться, работать, трудиться,

Чтоб стала прекраснее наша Земля.

Мы не хотим, разрывал чтоб ее

Стон снарядов и вой самолетов,

Чтобы пропиталась вся Земля

Кровью бойцов-патриотов.

Хотим мы, чтоб наша Земля

Покрылась полями, садами

И чтобы мужчины без всяких войн

Трудились бы рядом с нами.

Ни мама, ни папа ни разу не приехали меня навестить.

Мое первое стихотворение и мой первый рисунок

Сколько родители и бабушка ни посылали мне патриотических стихов и открыток, сколько ни просили меня слагать стихи про войну и героев, я их не слушалась и упрямо делала то, что хотелось мне. Шила детские игрушки из лоскутков, тряпочек и подобранных на улице проволочек и высылала им в подарок – за это они меня сухо благодарили почти в каждой весточке.

Угадайте, про что было мое первое стихотворение? Правильно: про Кармен, про ее страсть и любовь Хосе.

А мой первый серьезный рисунок? Я простым карандашом срисовала портрет Марии Каллас. На нее не было запрета, и я много ее слушала.

Но пока я шила игрушки, сочиняла стихи про любовь и рисовала красоту, наши взрослые «летали в космос».

Письмо от бабушки

21 апреля 85

Анчута! Дорогуля!

Спешу написать, хоть немножко. Большое спасибо за игрушки. Приятно было получить от тебя таких «животнюжек».

Мама напишет тебе о наших делах. У меня много работы. Изучаю все материалы по эволюции древних организмов.

Нежно обнимаю и крепко целую

Твоя Бабуля

В космос

В клинике все наши педагоги-психологи ходили в белых халатах. Выглядело это внушительно. На первом этаже в большой гостиной иногда устраивались специфические праздники, когда все садились за накрытые столы, выставленные буквой П. Во главе стола всегда сидел «костяк»: сам Столбун и две женщины по обеим сторонам от него – его жена и моя бабушка. Дальше в порядке убывания значимости сидели остальные члены коллектива: его дочь, сыновья и так далее. Кто был в «ухудшении», сидел дальше всех.

Мероприятия устраивали, как правило, в честь «запуска в космос» кого-то из проходивших лечение алкоголиков. Так это называлось. Выглядело это так. Человеку, которому с помощью метода Столбуна «сняли тягу» к алкоголю, наливали стопочку сильного алкоголя, он ее выпивал, а тяга при этом не возвращалась. Таким образом завершался курс лечения от алкоголизма. Это была кульминация курса терапии.

Конкурс танцев

Была у нас такая традиция: устраивать на праздники конкурс танцев. Люди в коллективе были в основном из четырех городов – Москвы, Душанбе, Ленинграда и Дмитрова. Главный составлял пары из мужчин и женщин из разных городов. Вызывал, к примеру, меня (из Ленинграда) и какого-нибудь больного – из Москвы. Все сидели кругом и смотрели, как мы танцуем. Танцы были импровизированными. Когда танец заканчивался, Главный говорил, какой город победил, то есть кто из нас лучше, искреннее, эмоциональнее, с его точки зрения, танцевал. После того как выступят несколько пар, подводились итоги, и побеждал какой-нибудь город. Я очень любила этот конкурс, потому что он давал уникальную возможность свободно себя выразить, но мне это удалось лишь однажды.

Главный меня вызвал, я танцевала с одним больным, и – о чудо! – меня потом не ругали и не сказали, что я «грязная» – хотя я танцевала с мужчиной! – а даже похвалили. Это была большая для меня радость, настоящий момент счастья, ощущение которого я хорошо помню до сих пор.

Было у нас и много разных игр; мы играли в походах, на полях, на улицах городов, в транспорте, совсем не стесняясь того, что на нас все смотрят.

– У тебя сегодня глаза блестят. Не было сопротивления? Тревожности?

– Нет.

– Сейчас проверим… (Стук.) Все-таки есть немного. Слева 5 точек.

Удмуртия и бунт

Когда мы приезжали в Ленинград, нас таскали по музеям, театрам и выставкам до изнеможения. Во время походов, когда мы проезжали крупный город, мы тоже почти всегда осматривали его достопримечательности, либо власти города в благодарность за наши бесплатные выступления устраивали нам познавательные программы. Например, в Самарканде нас возили на площадь Регистана, а потом на золотоносную шахту. Мы спускались в нее на подземном лифте и видели самое настоящее золото.

Нас часто щедро благодарили. Как-то раз в Удмуртии после выступления нас пригласили в ресторан. Мы пришли, увидели много еды на столах. Как же всем хотелось вкусно поесть! А Главный начал орать на людей, которые нас пригласили: мол, мы не нуждаемся в подачках, нам нужна только духовная пища, а не эта мещанская мерзость. И вывел нас оттуда, жутко ругаясь. Помню, всем было очень обидно. А один из педагогов, Владимир Владимирович, во время вечерней беседы публично высказался против подобной реакции Главного, что мне тогда показалось невероятным!

Теперь, к слову сказать, именно он возглавляет секту.

Главный в тот раз пошел на попятный, даже стал оправдываться, и мне показалось, что Владимир Владимирович завоевал поддержку некоторых людей. Впрочем, он, во-первых, сын жены Главного, а во-вторых, мужчина. А мужчин в секте всегда было гораздо меньше женщин, да и то практически все они были подавлены и использовались лишь в качестве грубой рабочей силы. Другие мужчины там просто не задерживались.

Письмо от бабушки

8 марта 86

Анка! Милая! Здравствуй!

Пишу «на колене», так как сейчас идет репетиция «Сирано…» и… у нас объявлен небольшой перерыв.

БОЛЬШОЕ спасибо за стихотворение-песню ко дню рождения. Мне пришлась по душе такая песня… Спасибо.

Решила послать тебе, а значит, и всем ребятам, набор открыток. Помню, как когда-то ты спрашивала меня о героях гражданской войны. И вот только теперь я смогла найти фото-открытки Семена Михайловича Буденного. Кстати, сравни фото 1912 года… и 1973 года. Важно: Буденный РАБОТАЛ до последних дней своей жизни. А в моем детстве Буденный был легендарным, и я хотела быть «буденновской».

Второй набор открыток посвящен удивительно ценным домам, истинно историческим домам. Во многих произведениях (художественных, исторических, научных) есть ссылки (или описания) на события в этих домах. Посмотри ВНИМАТЕЛЬНО и эти открытки.

Мы работаем с полной отдачей своих сил. В Ленинграде мы и ощущаем, и видим, как наша преданность делу и результаты нашего труда привлекают все больше и больше людей, как доброжелателей. Ах, Анка, как здорово, что мы (мама, папа, дядя Костя и я) в жизни получили счастье бороться за истинно святое дело – за здоровую, счастливую жизнь людей. И как замечательно, радостно читать материалы XXVII съезда нашей партии! Здорово!!!

Нежно и крепко целую тебя, моя роднуля.

Твоя «Я».

На полях: Передай мой ГОРЯЧИЙ привет всему коллективу.

Мартеновские печи и завод «КамАЗ»

Нас водили на экскурсию на завод с мартеновскими печами. В Набережных Челнах мы посетили завод «КамАЗ», видели конвейеры. В мою заветную коробочку с семейными фотографиями и сокровищами был отправлен и огромный винт, который я подобрала у конвейера, и несколько красивых металлических стружек, найденных у мартеновских печей. А также камешек с вкраплениями золота, который я взяла себе на память в шахте под Самаркандом. Я всегда очень гордилась своими сокровищами, они напоминали мне: вот я, такая маленькая, незначительная, «ничтожество» (как часто называли меня педагоги), но все же соприкоснулась с великим.

Потом, уже после секты, в годы перестройки, моя коллекция сокровищ пополнилась вещами иного характера – как бы сейчас сказали, бездуховного. Это был кусковой сахар-рафинад в бумажной упаковке из поезда и пара чайных пакетиков «Пиквик», которые пахли клубникой так, что каждый раз, нюхая их, я почти теряла сознание от удовольствия.

Подмосковье. Мой пятый класс

Почти два года наш детский коллектив жил в Подмосковье. Главный иногда приезжал к нам из Ленинграда, педагоги рассказывали ему о нашем поведении, и он, как обычно, «вставлял» на беседах кому надо.

Как-то одна девочка проснулась ночью и увидела, что мальчик зашел в нашу спальню, залез на нары и стал водить рукой по обнаженной ноге другой, спящей, девочки. Утром она мне в ужасе об этом рассказала, но говорить об этом взрослым ей было очень страшно. А я подумала, что рассказать надо обязательно, иначе этот мальчик, если его не спасти, погибнет. Так я и сделала. Когда Главный узнал об этом, он устроил беседу и обвинил меня в сексуальном бреде и в том, что я развращаю своими фантазиями других детей. Я не учла, что тот самый мальчик в то время был «в улучшении». И снова угодила в опалу.

На следующий год, это был мой пятый класс, нас всех перевели из разных школ в одну, неподалеку от нашего домика с нарами. До этой маленькой сельской школы в Марфино надо было добираться на автобусе.

К тому времени необходимость в конспирации отпала, и мы не скрывали, что живем все вместе. Теперь нашей задачей было влиять на массы, увлекать новых людей нашими идеями. Одна из педагогов коммуны, Надежда Юрьевна, в этой школе официально работала пионервожатой. Вот так мы постепенно внедрялись в разные учреждения. Учителя нас любили, так как мы были послушными. Однако о нас всегда ходило много слухов, так как многое нам все-таки приходилось скрывать. Как-то один из школьных учителей захотел прийти к нам в гости, посмотреть, как мы живем. Мы очень долго готовились к его визиту, вылизывали весь дом. И все же после его посещения нас стали называть в школе «детьми подземелья».

Главный составлял для каждого ребенка список художественной литературы, которую необходимо было прочесть к его следующему приезду. Содержание каждой книги требовалось пересказать педагогу. Это было мучение для меня. До сих пор иногда, читая книгу и перелистывая страницу, я тоскливо смотрю на ее номер.

Письмо от мамы

11 октября 84

Анюта, здравствуй, родная моя!

Как здорово, что ты сейчас в Дмитрове вместе с другими ребятами-дмитровчанами! И тебе посчастливилось жить в таком старинном русском городе, да еще столь дорогом для всего нашего коллектива. Там ведь особенно сильно, должно быть, чувствуется Древняя Русь, настоящая российская природа. Впитывай, Анька, истинную Россию всеми своими клеточками.

Теперь уже мы совсем недалеко друг от друга, и, наверное, удастся как-нибудь на несколько дней к вам приехать, если можно будет. А как хо-о-чется. Соскучилась очень! Папа, конечно, много и подробно рассказывал о вашем походе, обо всех ребятах. Печатали и смотрели походные фотографии. Даже иногда кажется, что я вместе с вами в некоторых местах была. А теперь началась у вас новая пора: учеба, новая школа, новые классы. Как важно, Анка, теперь не уронить Знамя нашего коллектива; все время держать его уверенно и крепко.

Этот синий костюм прислали тебе в подарок ко дню рождения Дедушка и Надежда Георгиевна. Еще они прислали много хороших книг, но их мы передадим потом.

Большой привет всем ребятам, с которыми ты сейчас вместе.

Целую тебя крепко, дорогая моя.

Твоя Мама

Анатолий Жигулин

Береза

Кто занес тебя, береза,

На такую высоту?

Выше леса, выше плеса,

Прямо к самому кресту?

Хорошо ль тебе живется

На старинных кирпичах?

Что за птица рядом вьется

В ярких солнечных лучах?

И куда ведет дорога

Вдоль синеющих столбов?

Что там слышно возле бога,

Возле ржавых куполов?

Я очень люблю старые русские церкви, особенно среди поля где-нибудь. А березы – вообще какой-то особый символ Руси. Как приятно встречать их где-нибудь в горах в Средней Азии: там они как русские гостьи.

Как подумаю, что ты в Дмитрове, так сразу же и представляется полуразвалившаяся церковь с березкой где-нибудь в стене. Поэтому и вспомнила это стихотворение.

Еще раз целую Мама

Ни мама, ни папа ни разу ко мне туда не приехали. Судя по текстам их писем, они даже толком не знали, где мы жили.

Вши и коммунизм

Меня часто спрашивают, есть ли у меня травма после этой секты и как я с ней справляюсь. Если травмой считать множество воспоминаний, то есть. Тревожат ли они меня? Нет. Воспоминания могут быть вызваны определенными событиями, но они тревожили бы меня в том случае, если бы я до сих пор не определила, как к ним относиться. Кроме того, воспоминания все больше утверждают меня в понимании того, насколько все это было абсурдным и больным.

Например, в нашей швейцарской школе у некоторых учеников появились вши. Мы получили оповещение с подробнейшей инструкцией, как от них избавляться. Слава богу, в любой аптеке можно купить и специальные спреи, и тонкие гребешки для вычесывания гнид. В инструкции также сказано, что дома все вещи необходимо перестирать в горячей воде. Логично. Так как в секте вещи толком не стирались никогда, а спали мы всегда вповалку, то и от вшей избавиться было невозможно, как бы нас ни слоили, как бы ни запрещали тосковать по дому (напоминаю, психосоматикой педикулеза считалась тоска по дому) и сколько бы керосина с дихлофосом ни выливали на наши детские головы.

Так вот, получив известие, что в дочкиной школе появились вши, я стала подозревать, что они есть и у меня. Я стала почесываться, в волосах чувствовала нечто необычное. Эти подозрения и ощущения в течение довольно долгого времени постоянно переносили меня в детство и извлекали на поверхность то, что я уже давно задвинула в самые дальние углы памяти. Я и не подозревала, что смогу это вспомнить. Но фантомные ощущения преподносили мне все новые и новые воспоминания. Правда, это не было мучительно, скорее забавно. Будто смотришь кино про самого себя и думаешь: надо же! Ведь все это происходило со мной!

Во время уроков вши часто падали на учебник или тетрадь и ползали по ним. Иногда шлепались сразу несколько штук, и было смешно наблюдать, как они неуклюже передвигаются или даже борются друг с другом. Замечательное развлечение во время уроков. Сложность состояла в том, что, прохаживаясь между рядами, учительница часто заглядывала в наши тетради или раскрытые учебники и могла заметить вшей. Поэтому я всегда сидела настороже и должна была успеть либо вовремя их смахнуть, либо, привычно прицелившись, раздавить ногтем, и обязательно насмерть. О кончине вши или гниды извещал характерный щелчок, этот звук тоже необходимо было скрыть. Для этого требовалась определенная сноровка, и тут я была мастером. Не стану посвящать уважаемых читателей в детали – я знаю, что на многих вши наводят панический ужас, вызывают нечеловеческое отвращение и мысли о бубонной чуме и тифе. Для меня же вши и жизнь с ними представляли обыденную реальность. Точно так же, как жизнь с постоянными мыслями о том, что я – строитель коммунизма, нового общества, в котором будут жить здоровые люди с исключительно чистыми помыслами.

Поэтому акт сокрытия наличия вшей в моих волосах от учителей представлялся мне священным долгом, великой личной миссией.

Ведь молодогвардейцы Ульяна Громова или Любка Шевцова умерли от пыток фашистов, защищая Родину. Вот в чем смысл нашей жизни, думала я, охотясь ногтем за бегающими по моей тетрадке вшами. Эти маленькие твари предательски распрыскивали кровяные пятна, которые потом приходилось затирать лезвием, чем я и занималась под свои гордые фантазии о пытках и смерти героев.

Так что, когда меня спрашивают, как я умудрилась сама, без посторонней помощи, без квалифицированных психиатров справиться с душевной травмой, я удивляюсь. Ведь что человека может тревожить? Внутренние сомнения. Только они не дают покоя. У меня их давно нет. А уж после написания этой книги они точно не вернутся.

Борьба за метод и уголовщина

Я была ребенком, и до меня доходили лишь слухи о нечеловеческой борьбе, которую ведут наши взрослые за тот гениальный метод, с помощью которого мы должны спасти весь мир. Я помню, нас, детей, предупреждали: если какие-то незнакомые люди будут спрашивать, как нам живется, счастливы ли мы, то это точно враги, те, кто хочет погубить нас и наш великий метод. Особенно нас предостерегали насчет съемок на видеокамеру. Мы тогда уже хорошо знали, что это такое: во-первых, сами снимались на телевидении, а во-вторых, у нас был специальный человек, который протоколировал многие наши мероприятия с помощью фото- и видеосъемки. Говорили, что его однажды чуть не убили ударом по голове в московском переулке, когда он нес видеозаписи о наших грандиозных успехах в какую-то серьезную инстанцию, где должны были принять важное решение о внедрении метода на государственном уровне.

Словом, мне было страшно и тревожно, но вера в то, что я причастна к чему-то великому и значительному, сильно меня поддерживала.

6. Переломный момент

Подросток в Черной. Шестой класс

Когда мне исполнилось двенадцать, мы переехали в Смоленскую область. Сначала жили в старом заброшенном пионерлагере «Звездочка», а к учебному году оказались в окрестностях Вязьмы, в маленькой деревеньке, которая называлась Черная. Там мы поселились в одноэтажном бараке рядом с деревенской столовой.

В бараке ни туалета, ни воды. Входы с обеих сторон; длинный коридор, а вдоль него дверки и за ними комнатки. В каждой по несколько кроватей (кое-где двухъярусных), прикроватные тумбочки. Была еще большая комната, которую мы использовали для репетиций, бесед и трапез.

Ближайший и единственный туалет располагался через дорогу, по которой ездили машины. Это был деревенский общественный туалет с дырками, без каких-либо перегородок и даже без света. Зимой темно почти всегда, поэтому поход в туалет был целым ритуалом. Сначала ты бегаешь по комнатам и спрашиваешь: «Кто со мной в туалет?» Так сбивается группка. Мы брали с собой фонарики и, держась за руки, чтобы не потеряться, гуськом добирались до туалета. Помогали друг другу, держали бумажку.

Когда начались сильные морозы, в одной из комнаток барака, где хранился реквизит для наших спектаклей, поставили ведро, чтобы мы не бегали по холоду и в темноте через дорогу. Мы пользовались этим ведром, а потом по очереди выносили его в тот же туалет.

Кто-то периодически шкодничал – гадил прямо в костюмы. Костюмы воняли, а потом засыхали, и когда мы морили вшей в бане, приходилось все это отдирать, замачивая вещи в шайках с теплой водой.

Руки после туалета можно было помыть в соседнем здании, а именно на кухне, где тетя Оля Кармен готовила нам еду (со временем она стала нашей кухаркой). Помыть было можно, но никто этого не делал, не было у нас это принято.

Как водится, периодически мы посещали баню. Баня стояла далеко от деревни, на пригорке, и раз в неделю мы путешествовали туда с грязным бельем под мышкой. Было очень холодно. Наверное, взрослые договаривались, чтобы там никого, кроме нас, не было. Мы мылись, стирались и морили вшей. Сначала женщины, потом мужчины.

Но были и радости! У меня в этом бараке появился питомец. Прямо у изголовья своей кровати я обнаружила маленькую дырочку и как-то увидела, что туда юркнула мышь. Меня это очень обрадовало. Я назвала мышку Девочкой и каждый вечер приносила ей сухарик: вставляла в норку и с удовольствием слушала, как мышка его грызет. Под этот звук я и засыпала.

– На сколько баллов злоба?

– На 3.

– А протест?

– На 0.

– Тревожность есть?

– Нет, я совершенно спокойна.

Лен

Конец лета и осень мы работали на ближайших полях – собирали лен. Технология этого дела впечатлила меня на всю жизнь. Сначала комбайн срезал созревший лен и укладывал его ровными дорожками; лен должен был полежать и подсохнуть, но погода стояла дождливая, поэтому мы ставили его в «домики». Когда стало подмораживать, по утрам его приходилось буквально отдирать от земли. Потом специальным круговым движением сворачиваешь охапку конусом и ставишь так, чтобы «домик» прочно держался на земле. А макушку прихватываешь несколькими стеблями – чтобы не рассыпался. Через некоторое время, кажется, через пару-тройку дней, если лен высох, мы связывали эти конусы в снопы и грузили в машины. Работы было очень много, мы работали и, как всегда, пели.

Кроме того, стояла такая красота! Тогда я впервые поставила мысленный эксперимент с самой собой. Вокруг льняных полей росли сплошные березовые рощи. Лен цветет махонькими голубыми цветочками, стебли у него ярко-желтые, да еще во льне встречаются васильки. Белые стволы, голубые цветочки, желтые стебли, васильки – все это, да еще приправленное закатным солнцем, производило на меня глубочайшее впечатление. Я испытала настоящее эмоциональное потрясение, настолько все было красиво. Просто не могла насмотреться на эти закатные картины! И я решила: чтобы сохранить эту красоту навсегда (ведь тогда еще не было даже цветных фото), надо ее сфотографировать себе в мозг. И стала так делать – специально, осознанно, как будто фотоаппарат встроен внутрь меня. И вы знаете, я все помню! С тех пор стоит мне сказать себе «надо это запомнить», и я все запоминаю. Например, так я «фотографировала» экзаменационные билеты.

Мне 12

Наше существование в коллективе было очень замкнутым. Информация извне поступала только от педагогов и только та, которую они считали нужным до нас донести. Да нам и не было интересно. Я совершенно не сомневалась, что жизнь вне коллектива ужасна, кошмарна и смертоносна. Сама мысль о том, что я могла бы жить в другом мире, с родителями, дома, казалась нелепой и недопустимой. Хотя очень хотелось домашнего уюта. А что значит находиться одной, я тогда уже и не помнила.

Вернемся в деревню Черная. Мне там все очень хорошо запомнилось – то ли потому, что я была уже двенадцатилетней, то ли потому, что жизнь там была очень насыщенная событиями, интересная, тяжелая. Но главное – там произошел перелом в моем понимании всего.

Я перешла в шестой класс. В нашем коллективе был еще один шестиклассник, его звали Максим, и всего нас в классе местной школы набралось восемь человек. У нас была обычная программа, почти все предметы вела одна учительница, Нина Алексеевна Аксенова. Хорошая, добрая женщина. У меня о ней остались приятные воспоминания. Она была из Вязьмы; когда я повзрослела, мне хотелось увидеть ее снова, я писала ей письма, собиралась навестить ее. Но не сложилось.

Английский, который я учила в предыдущие годы, в школе не преподавали, был только немецкий, и на этих уроках я валяла дурака. А на уроках труда и физкультуры мы ухаживали за бычками на местной ферме и за лошадьми на конюшне. Правда, нас с Максимом чаще всего отпускали с этих уроков, зная, что мы и так там работаем.

Столовая

Взрослые из коллектива устроились работать на местную ферму и в столовую, которые постепенно оказались целиком «нашими». То есть кроме нас там никто больше не работал. Как такое возможно, я не знаю, ведь ни у кого из нас не было специальных знаний ни про животных, ни про общепит.

Мы, дети, после школы должны были помогать взрослым. В столовой, где ели жители деревни, рабочие и дальнобойщики, я убирала со столов, подметала, мыла полы и посуду. Все тогда, конечно, мыли руками. Помню огромные кастрюли – в одной из них я могла без труда спрятаться с головой. Зато я впервые в жизни увидела автоматическую картофелечистку. Фантастика! Вспомнить только, сколько часов своего детства я провела за чисткой картошки. «Срезай поменьше! Не ленись!» – вечно понукали взрослые. До сих пор, когда чищу картошку, у меня в ушах звучат их упреки. Вареная картошка и пюре считались у нас праздничными блюдами – не из-за вкуса, а потому, что очень уж много времени требуется, чтобы начистить на такую ораву. То ли дело макароны или каша. А тут картошку отмыл, бросил в комбайн, и он каждую картошенку под гребенку, как Котовского, чистит, и вылетают они все одинакового размера. Нужно только чуток подчистить, где осталась кожура или глазки́, но это уже пустяки, даже в удовольствие.

Теперь, в Швейцарии, идешь в магазин, а там десять видов картошки. И поди разберись, какую покупать. Я-то знала только четыре вида: молодая и старая, мороженая и нет.

Была еще в столовой огромная холодильная комната, где висели коровьи туши. Как-то я убиралась, зашла туда и обомлела, увидев на крюке тушу любимой коровы. Но я не была сентиментальной, просто удивила такая метаморфоза.

Ферма

На ферме я специальной щеткой соскребала присохший к коровьим бокам навоз, потом тряпкой – из одного на всех ведра – подмывала им перед дойкой вымя и надевала доильные аппараты. Таскала комбикорм в ведрах, разливала патоку, а совковой лопатой разгребала навоз, скидывая его в транспортер. Патока и навоз очень тяжелые.

Ферма была в лучших традициях той поры: страшная, темная, холодная, грязная, с морем крыс. Крысы там не бегали, а прогуливались. Заходишь в здание фермы, а они всюду под ногами; под потолком широкие балки, тоже сплошь усеянные крысами. Они на них жили: ты ходишь по ферме, а они там сидят и постоянно наблюдают за тобой. Ребята, дежурившие на ферме по ночам, устраивали соревнования. Сядут в узкий проход, возьмут в руки лопаты и ждут, когда пойдет крыса. Она идет, а ты раз – и лезвием лопаты ее рубишь. Высший пилотаж – рубануть по хвосту. Вот кто больше за смену хвостов нарубит, тот и победитель.

По ночам коровы рожали. Крыс было так много, что если новорожденного теленка специально не охранять, утром находили только обглоданные кости. И так случалось несколько раз. Как-то по весне около фермы нашли большую кучу гнилого силоса и под ним склад костей. Вместо того чтобы как-то правильно избавляться от трупов животных, их просто прикрывали гнильем прямо тут же, у фермы.

Особенной радостью было проникнуть в комнату, куда по трубам сразу после дойки сгонялось все молоко. Там стоял огромный ящик наподобие холодильника, и если приоткрыть крышку, можно было увидеть воздушную белую пену, которая образовывалась от того, что молоко сливалось под большим давлением. Прямо взбитые сливки. Однажды мне дали немного попробовать. Как же это было вкусно!

Иногда с больных коров вручную сдаивали парное молоко, и предполагалось, что пить его полезно. Но у меня оно вызывало отвращение.

А морозы стояли в тот год до –45 °C. Из одежды у нас – традиционные валенки, ватники и платки на голову. Помню, я все боялась отморозить нос и щеки, потому что чувствительность иногда действительно уходила, и как больно, когда ты с мороза отходишь в тепле.

В такие дни даже школа закрывалась, все дети сидели по домам, деревня затихала. Но мы все равно работали. Заходишь на ферму с улицы, где –40 °C, а там около нуля. Согреваешься, разгребая навоз, и жизнь налаживается.

По ночам мы, как обычно, репетировали, пели песни, утром шли в школу, потом быстро делали уроки, ну а затем на ферму или в столовую.

Пожар

К весне столовая сгорела. Дотла. Она тлела целую неделю. Никаких пожарных не было. От столовой шли провода к нашему бараку, поэтому я думала, что и он займется, но этого не произошло.

После школы мы бродили по дымящимся останкам и отколупывали расплавленную карамель от обгоревших мешков с конфетами. Радости было!

Рай – это ад

Каждый раз, гуляя по Швейцарии, думаю о том, что с самого детства именно так представляла себе рай. Цветочки, бабочки, травка, чистота, пряничные домики без заборов, счастливые красивые люди целыми семьями прохаживаются по аккуратным дорожкам, кивая друг другу и не отводя глаз, дети резвятся и смеются. Даже домашние животные выглядят счастливыми: собаки не лают, и никаких бездомных кошек. Все много работают, бездельников нет, все сыты, у всех есть крыша над головой, одежда и доступ к образованию.

Именно такое благоденствие мне всегда представлялось в раю.

В детстве я не задумывалась о болезнях и смерти, их для меня не существовало, но сейчас я бы еще добавила в эту райскую картинку абсолютное физическое здоровье и долголетие.

Я помню, как дети в коллективе спрашивали мою бабушку, когда же придет это светлое будущее и наступит рай? А бабушка смеялась и задорно отвечала: «Что вы?! Разве это рай? Это ад! Люди начнут сходить с ума от скуки. Люди со здоровой психикой просто не смогут жить в таком благополучии. Здоровым людям просто необходимо бороться, чтобы расти и развиваться. Нормальным людям нужны препятствия. Поэтому рай для нормальных людей – это на самом деле ад с чертями и сковородками, чтобы было нескучно и интересно, чтобы было с чем бороться и чему противостоять!»

Я ее слушала и пыталась представить себе такой рай – с чертями и сковородками, и как я в борьбе с ними становлюсь сильнее, добрее и лучше.

Став взрослой, я намеренно не искала легких путей, так как думала, что моя бабушка была права: рай – это ад. Я выбирала ад в отношениях, в учебе и в работе. Я думала, что, выбирая самое трудное и безнадежное, я расту, становлюсь лучше, сильнее и добрее.

Но в итоге оказалось все наоборот. В аду ты теряешь силы и озлобляешься. Потому что все, что ты делаешь, ты делаешь зря. Результата нет.

А в раю ты много работаешь и видишь результат. Чистые дорожки, аккуратные домики, безопасно, вкусно, и все улыбаются. И от этого хочется работать еще больше. Вот что такое рай.

И я теперь понимаю: дело не в том, что мы недостаточно работали, а в том, что система и наши установки были совершенно неправильными. Коллективистскими, без учета личных интересов. Личное вообще не считалось важным, наоборот, даже стыдным.

Но общее благополучие возможно только как сумма слагаемых из личных интересов.

Письмо от бабушки

24 февраля 86

Анка! Милая Моя!

Сердечное спасибо тебе и за вышитый платочек, и за поздравление с 23 февраля, и за стихотворение ко дню рождения. Мне было радостно получить от тебя ТАКИЕ весточки.

Хоть я сейчас в Москве, не могу выбраться к вам и к тебе тоже. Борьба за наше дело такая СЕРЬЕЗНАЯ, что НЕКОГДА выбраться к вам.

Анка! Мне радостно, когда я узнаю, что ты стараешься и в учебных, и во всех жизненных делах быть АКТИВНОЙ, ОТВЕТСТВЕННОЙ и СКРОМНОЙ. Чем больше будешь в ЭТОМ стараться, тем лучше будет работать твой мозг, тем ИНТЕРЕСНЕЕ и НУЖНЕЕ будешь людям, миру, Родине, близким и… мне, твоей Бабушке. И уж, конечно, прибавишь к моей жизни эдак 20–25 лет, и проживу я тогда больше, чем сто лет… и смогу долго-предолго заниматься наукой и бороться за счастье детей и взрослых.

Сейчас бегу по делам.

Очень нежно и крепко целую тебя.

РЕБЯТАМ МОЙ СЕРДЕЧНЫЙ привет. Спасибо за телеграмму «с днем рождения»

Постараюсь чуть попозже еще написать. Целую. Я

Наталья Сергеевна

Было бы несправедливо с моей стороны обойти вниманием человека, который, несмотря ни на что, умудрялся оставаться человечным. Не безразличным, а именно человечным. Безразличных, таких, которые напрямую не принимали участия в побоях и издевательствах, не прикладывали рук и не раскрывали ртов для унизительных оскорблений, всегда было подавляющее большинство. Они держались ровно, так, как им говорил Главный. Как роботы, всегда со всем соглашались. Кто-то из них остается в секте до сих пор, кого-то давно выгнали. Сами оттуда люди уходили очень редко, и это считалось чем-то из ряда вон выходящим.

Наталья Сергеевна тоже была молчаливым участником всего. Никакой взрослый человек, если он там находился, не мог действовать иначе. Но я до сих пор не знаю, как объяснить то безотчетное ощущение доверия, которое я к ней испытывала.

Может, она для меня была наименьшим из зол в том смысле, что одна из немногих взрослых ни разу меня не лечила, не задавала мне вопросов о моей агрессии, страхах, тревожности, слухах и галлюцинациях? Она могла просто так улыбнуться, подбодрить, даже поиграть со мной.

Интересно, как люди в подобных ситуациях умудряются быть молчаливыми наблюдателями несправедливости и одновременно оставаться людьми? Как возможно это совмещать? Что происходит у них в душе? Как они договариваются с самими собой?

Катя Иванова – жертва своей мамы

Все же хорошо, что были там и люди, способные на бунт и поступки.

На моей памяти есть один из таких скандальных случаев, когда мама буквально выкрала дочь из нашего лагеря. Мы стояли палаточным городком где-то в средней полосе России, работали на колхозных полях. Одной из моих приятельниц (если дружеские связи в секте вообще можно так назвать) была Катя Иванова. Нам было лет по десять. Катя страдала от какой-то серьезной проблемы с кожей. То ли от нейродермита, то ли от псориаза. Объявлялось, что это страшное психическое заболевание, которое провоцируют главным образом ее страхи. Ребенка усиленно слоили и, специально создавая ей тяжелые условия, заставляли эти страхи преодолевать. Кожа лучше не становилась. На долгих беседах Главный много говорил об этой девочке и о том, что ее мать – фашистка, что ее главная цель – погубить дочь. Под воздействием этих бесед мама Кати представлялась мне чудовищем в немецкой каске и черных сапогах, как в кино про войну.

И вдруг она приехала, совершенно неожиданно для всех нас. Я помню, мы наблюдали из-за деревьев на пригорке легковую машину, сцену борьбы и крики. Девочка Катя не хотела ехать домой с мамой, она боялась маму, ее убедили, что та желает ей погибели. Мама кричала на нее, дергала за руки, а Катя пыталась вырваться. Потом мы услышали стук дверей, машина уехала, и пригорок опустел.

Случай Кати Ивановой стал притчей во языцех. На протяжении многих лет все ее жалели, обсуждали, как ей не повезло со злодейкой мамой, и представляли ее медленную гибель. Думали о том, как же повезло нам, как мы счастливы быть вместе и делать великое дело. Я тоже ей очень сочувствовала. Особенную жалость вызывало во мне то, что она действительно страдала из-за кожного заболевания.

Я прозрела

Помню, как-то одна из наших девочек, Вероничка (почему-то ее вот так ласково называли), вернувшись из школы, сказала мне по секрету, что не собирается идти на ферму в сорокаградусный мороз, а останется дома и ничего делать не будет. Потрясенная, я спросила, не боится ли она, что ее будут ругать. Она выказала абсолютное спокойствие: «Пусть ругают!»

И тут я словно очнулась. Я вдруг увидела, что некоторые из наших педагогов ходят в шубах (например, Юлия Викторовна), а мы в старых телогрейках и куртках; что по вечерам они закрываются в комнате и едят жареную колбасу и картошку, а мы только кашу и хлеб. Что иногда они обращаются с нами как с рабами. На моих глазах травили моих друзей: я была вынуждена, как и все, объявлять им бойкот и проклинать вместе со всеми. Я вдруг повсюду увидела несправедливость.

И я стала избегать работы. К моему удивлению, никто этого как будто бы не замечал. И мне очень захотелось домой. Только очень страшно было в этом признаться, даже себе самой.

И тут к нам приехала моя мама. В личном разговоре со мной она вдруг спросила, как будто между прочим, не хочу ли я поехать домой. Главный собрал всех на беседу. Конечно, и мама там была, ведь на беседах все без исключения были обязаны присутствовать. На беседе он говорил, что моя мать фашистка и еще много ужасных и непонятных мне вещей. Я не привыкла ставить под сомнение его слова, но на этот раз во мне закипела злоба на него. Вдруг он сказал – неожиданно и резко, – что мама развелась с папой. Я была в шоке. Мама расплакалась и сказала, что она просила его не говорить мне об этом. Оказалось, что вот уже несколько лет все от меня это скрывали. Главный сказал, что я жертва ситуации и что мать хочет меня погубить.

И тогда я окончательно решила, что уйду. Я еще не знала как, но свое решение помню очень четко.

Я относилась к тем немногочисленным детям, чья семья практически полностью вошла в коллектив. Кроме того, моя бабушка всегда находилась в верхушке и была приближенной Главного. Самостоятельный уход из коллектива считался сродни подвигу, так как был практически невозможным. Сила внушения, психологическое давление Главного были настолько сильны, что даже если уйдешь, то уйдешь растоптанным.

Но мне повезло.

Вновь случилась суматоха, вызванная очередным уголовным делом, возбужденным против Главного. Взрослые устроили среди детей своеобразный кастинг: отбирали тех, кто сможет врать на суде о том, что нас не бьют и что мы счастливы. Я этот кастинг не прошла.

Я не знаю всех деталей судебного процесса, но всех детей решили временно распустить по домам в целях конспирации. А у кого дом далеко, отослать небольшими группами в разные населенные пункты подальше от Москвы.

Помню, как бабушка позвала меня к себе в комнатку, в которой я, к своему изумлению, больше никого, кроме нее, не обнаружила. Это был единственный раз за все время в секте, когда я оказалась с ней наедине. Я сразу очень разволновалась, так как подумала, что смогу наконец прикоснуться к ней, обнять ее, поговорить с ней о том, что для меня важно. Но бабушка сразу взяла инициативу в свои руки. К сожалению, сказала она, из-за наших врагов обстоятельства так складываются, что необходимо временно «лечь на дно»; и спросила, хочу ли я временно, только временно, поехать домой. Мне было очень страшно сознаться, но я согласилась, заверив ее, что раз так надо, то, конечно, но я обязательно вернусь, как только все уладится.

Мама забрала меня в Ленинград. Первое время я скучала, писала всем письма, и мне писали. Но больше я туда не вернулась.

Испытание прошлым

Моя дочь взрослеет и все чаще задает насущные вопросы о моей жизни «до нее». Это стало для меня неожиданным испытанием, потому что врать ей не хочется, а всю правду тоже вот так вдруг не вывалишь на еще не окрепшую детскую психику. При этом порой мне кажется, что и моя психика не всегда готова к такому испытанию. Испытанию прошлым…

Но я понимаю, что делать это совершенно необходимо, как бы больно и даже опасно ни было. Это как хирургическая операция, точнее, серия операций по препарированию опухолей, инфекций и нагноений. Или как запуск запоздалых родов того, что нельзя не родить…

Я считаю, что это самая большая ответственность родителя. Кстати, это справедливо и в более глобальных масштабах – масштабах страны.

Поэтому я рада, что села и написала все это. Мне хотелось бы, чтобы моя дочка, когда повзрослеет, прочитала эту книгу. И дело даже не в том, что я хотела бы, чтобы она лучше поняла меня, – мне кажется, у нас и так неплохое взаимопонимание.

Я хотела бы, чтобы она не делала тех ошибок по отношению к своим детям (любым детям), которые были сделаны по отношению ко мне.

Да и вообще, когда твой ребенок делится с тобой своими детскими радостями, хочется уметь их разделять, а мне это оказалось очень сложно, потому что у меня радостей почти не было.

Занимаясь дочкой, заботясь о своей маленькой девочке, я проживала и свое детство, заново, как с чистого листа…

Но мне также понадобилось осознание того, чего делать по отношению к детям нельзя. Боюсь, без этого осознания я могла бы наделать немало ошибок.

В этой связи мне страшно подумать, как воспитывают своих детей другие, те, кто тоже, как и я, вырос в секте, а то и родился в ней? Ведь их немало, и они среди нас.

7. Не быть мне сверхчеловеком

Про выбор

Вот говорят, выбор есть всегда. Не согласна… Когда выбор только между жизнью и смертью – это значит, что выбора нет. И понять это невозможно, не испытав.

Даже если человек сам решает считать такую ситуацию ситуацией выбора. Для него это значит, что жить он согласен только по определенным правилам, а иначе предпочитает смерть.

В это трудно поверить, если ты сам не оказывался перед подобной дилеммой. А не оказывался потому, что тебе все равно, как жить. В секте нас убеждали, что вне коллектива нас ждет смерть, и все принимали эту установку с обреченностью баранов.

Из сектантской жизни – в нормальную. Мой седьмой класс

Моя мечта быть яркой и обворожительной Кармен, перед которой все мужчины падают штабелями, а вокруг множество подруг, разбилась в пух и прах. В секте этому случиться было в принципе не суждено, а когда я оказалась на воле, вся моя яркость оказалась подавлена постоянным страхом. Меня забили, запугали, затравили в секте, и, хотя я и сохранила способность мыслить критически, мне все же понадобилось очень много времени – годы, десятилетия, – чтобы развить в себе способность к независимому мышлению.

Я стала интересоваться разными моделями воспитания детей и разными программами образования. Я много путешествовала по миру, много наблюдала, что способствовало и увеличению знаний, и моему интеллектуальному взрослению. Я все больше освобождалась от ментальных установок, буквально вбитых нам в секте. И чем больше я узнавала, тем больше понимала, насколько жестоко и топорно обращались со мной в детстве.

Но, конечно, лучшей школы, чем собственная школа родительства, еще не придумали, и каждый раз, когда я примеряла к своей дочке те методы воспитания, которым подвергалась сама, то каждый раз говорила себе: «Нет, это неправильно». В краткосрочной перспективе такие методы, может, и гарантируют комфорт родителю, но в долгосрочной ведут к разрушению личности ребенка, к его горькой и обоснованной обиде на близких, которая впоследствии обещает разрыв отношений.

Зачем общаться с теми, кто постоянно тянет тебя вниз?

По выходе из секты и по возвращении в нормальную жизнь в обычную школу я не попала – меня не приняли, прежде всего из-за вшей. Пришлось проходить санобработку в одном из городских диспансеров, похожих на газовую камеру в концлагере – и по обстановке, и по тому, как со мной обращались тетеньки. Будто я какое-то конченое отребье.

Ребенок в санитарной обработке в СССР

Автор фото: Игорь Гаврилов

Я очень скоро поняла, что после моей деревенской школы, после того, как мы учили уроки дома, я просто ничего не знаю. Мои знания обычной школьной программы стремились к нулю. Вполне реальной представлялась перспектива остаться на второй год. Огромными усилиями мне удалось догнать программу седьмого класса. Так мне было стыдно оставаться на второй год, что я действительно начала учиться. Собственно, учиться по-настоящему я научилась именно тогда: самостоятельно мотивировать себя, расставлять приоритеты, придерживаться дисциплины. То ли возраст подошел, то ли что-то иное сыграло роль? Может, кроме всего прочего, у меня появились более-менее нормальные условия для учебы в виде части стола, своего стула и кровати в своем доме, пусть он и был на деле коммуналкой?

Дедушка

Дедушка, который всегда жил в моих мечтах как спаситель, на деле показался мне человеком довольно странным.

Я была совершенно не привыкшей к домашнему уюту, к семейным отношениям и укладу. И, попав в семью, о которой так мечтала, я чувствовала себя чужой, каким-то инородным элементом. Удивительными мне казались самые простые вещи: люди перед сном моются, а потом идут спать; ложатся в кровать и встают в определенное время; готовят завтрак и едят его; выбирают на рынке продукты повкуснее, а не самые дешевые или просроченные, на выброс. Семейная рутина казалась мне проявлением мещанства, тупости и скупердяйства, буржуазными замашками. К тому времени мой понятийный аппарат был сформирован настолько примитивно, что я для себя решила, что дедушка просто мещанин и обыватель. У него машина с мягкими чехлами внутри, о чистоте которых он печется; у него собака, о здоровье которой он заботится; у него гараж, куда он каждый день ставит машину; у него дача, грядки и урожай, которому он радуется каждую осень; а жену свою он ласково называет Масей.

Какая пошлость, думала я. Вот это и есть «грязь в отношениях». И сколько же суеты вокруг комфорта! И все ради чего?! Я понимаю, если бы дедушка спасал мир, но все его действия нацелены на одно – на личное обогащение. Я, продукт пропаганды, просто не понимала, что дедушка – ученый мирового ранга, а его образ и стиль жизни, а также те удобства, которыми он обладал, – лишь жалкое подобие роскоши. Это была самая нижняя планка, которой советский ученый вообще мог достичь… Просто дедушка изо всех сил пытался создать себе и своей жене минимальные условия для жизни.

Мы с мамой и папой всегда жили намного хуже дедушки. Никогда мы не могли позволить себе, к примеру, такси или ресторан. А дедушка мог. И когда я возвращалась от него к маме, я могла ляпнуть: «Может, возьмем таксо?» Мама приходила в ужас. Вот так легко и быстро я, будучи ребенком, перестраивалась от полной аскезы до «таксо».

Моя месть сгущенкой

И вот как-то летом я, как обычно, гостила у дедушки, и мы поехали в геологическую экспедицию на Тянь-Шань. В мои обязанности входило закупить провиант для всей партии на весь срок поездки. Мне было четырнадцать лет. После жизни в секте я прекрасно умела рассчитывать продукты на большое количество людей. Если бы передо мной стояла задача накормить одну маленькую семью, я бы не справилась, а взять на себя ответственность за целую геологическую партию могла легко.

Получив определенную сумму (командировочные), я должна была закупить продуктов на тридцать дней. Обычно это был очень скудный набор, состоящий в основном из консервов и долгоиграющих непортящихся продуктов типа макарон и круп. Свежее мы покупали у местных: у пасечников – мед, у пастухов – кумыс. Рыбу ловили сами, ведь дедушка был заядлым рыбаком и охотником.

Из общего провианта я украла банку сгущенного молока. Я знала, что это плохо и так делать нельзя, я знала, что это воровство. Но также я знала, что эти деньги ничейные и никто никогда этой банки не хватится. Деньги нам выделяло государство. А что такое государство?!

В своей палатке я спрятала банку в рюкзак, проделала в ней две дырочки и из одной жадно сосала сгущенку. Мы ходили в тяжелые маршруты, по 30–40 км по горам, и каждый раз, когда мы вышагивали по жаре, меня вдохновляла и подстегивала мысль о том, что как только мы придем в лагерь, я припаду к своей баночке. Не мысль о том, что я спасаю мир от шизофрении, а мечта о моей, и только моей, сгущенке! Я растянула ее на много дней, и мне было очень страшно, что кто-нибудь об этом узнает. Что бы тогда сказала я в свое оправдание?

Во время ужина я часто наблюдала за тем, как взрослые едят, и видела, что они не очень-то ценят сгущенку. И думала: я же ребенок! Мне это позарез надо! Я была готова душу отдать за сгущенку. Этими мыслями я себя утешала, если становилось стыдно. Когда банка опустела, я позаботилась о том, чтобы тщательно упаковать ее от насекомых, спрятала на самое дно рюкзака и только по возращении в город тайком от нее избавилась, чтобы никто и никогда не узнал о моем низком и бесчестном поступке. Никто и не узнал. Вы – первые.

Это была моя месть секте. Я таким образом доказала себе, что имею право быть ребенком вопреки тому, что меня никто так не воспринимал. Дедушка, правда, относился ко мне как к ребенку, но я тогда уже была подростком, и это казалось совершенно неуместным. Уже поздно было, поезд ушел. Мне кажется, дедушка не был бы против того, чтобы я в своей палатке сосала сгущенку… но спросить его об этом я тогда не решилась.

Все наоборот

Конечно, на протяжении многих лет я часто пересекалась с теми, кто входил в секту. Самые творческие из них всегда повторяли: «Мы там так много всего пережили! Надо обязательно написать об этом книгу». Обычно все эти люди с придыханием и благоговением произносили и произносят имя-отчество Главного: Виктор Давыдович. Если я называла его просто Столбун, меня поправляли, давая понять, что это неуважительно…

Когда я была еще маленькой, а эти люди уже взрослыми, я все ждала, когда же будет книга о коллективе. Но никто так ее и не написал. Хотя вышел художественный фильм, где Мягков исполнял роль Главного. Мы ходили в Киноцентр на Краснопресненской его смотреть. Там Главного представили как героического товарища, высокоинтеллектуального новатора. Больше я этого фильма не видела.

Я часто думала о том, что могла бы рассказать в такой книге. И знаете, когда я записывала то, что вы сейчас читаете, я сама удивлялась тому, как рождается этот текст. Казалось бы, давно забытые детали, о которых я и не вспоминала с самого детства, вдруг сами всплывали в моей голове. Будто я нашла кончик ниточки, торчащий из целого клубка внутри меня. Я за этот кончик тяну, а клубок разматывается и разматывается.

Интересно устроена наша память. Раньше я этот клубок не разматывала по одной простой причине: никому это не было по-настоящему интересно. У меня была семья, но они не хотели про это слушать. Они считали, что нельзя говорить о плохом. Можно только о хорошем, а то вдруг заболеешь.

Но теперь у меня другая семья, где думают по-другому. Поэтому я даже испытываю азарт от самого процесса. Мне интересно разматывать клубок. Это целое исследование, путешествие в прошлое и внутрь меня тогдашней с точки зрения меня настоящей.

Моему мужу и дочке все интересно про мою жизнь.

Но те, кто хотел писать о коллективе, конечно, представляли себе это иначе. Им думалось, что книга будет о подвигах и героизме, о том, как из обычных, слабеньких и посредственных мещан и обывателей выковывались герои и победители, о том, как закалялась сталь.

Смерть бабушки

Я увидела бабушку спустя пять лет – уже умирающей. О ее тяжелом состоянии я узнала случайно и, конечно, не из секты. По их мнению, я не «заслужила» хоть что-то знать о ней, даже что она умирает. Как только до меня донеслись эти слухи, я бросилась искать ее по всему Подмосковью. В состоянии аффекта я за один день проехала на спортивном велосипеде более ста километров – лишь бы успеть повидаться. Найдя дом, где она жила – это оказалась заброшенная школа на окраине деревни, – я прямо-таки ворвалась туда. Я твердо решила: даже если меня не захотят впускать, я буду драться, но выгрызу свое право увидеть бабушку. Юлия Викторовна, встретившая меня на лестнице, видимо, уловила мой настрой и спорить не стала.

Бабушка лежала на казенной кровати (такие были в советских пионерлагерях) в комнате с голубыми стенами, где обычно располагалась учительская… Была очень худой и уставшей, но мне обрадовалась. Хотя я ожидала, что она обрадуется мне больше. Я спросила, чем она болеет. Она сказала, что гриппом. Безразлично посмотрела на домашнее варенье, которое я привезла. Потом спросила, как моя учеба и есть ли у меня молодой человек. Я сказала, что да. Она спросила, целовалась ли я уже. Я сказала, что да. Она спросила: «Вкусно?» Я снова сказала, что да. Мне тогда было уже восемнадцать (шел 1992 год).

Это единственный человеческий вопрос, который я помню от своей бабушки.

Потом меня попросили уйти, потому что бабушку надо было слоить. Я уехала на своем велосипеде с пустым багажником, на котором везла ей домашнее варенье, и со вновь опустевшим сердцем… И в который раз поняла, что я ей не нужна. Все это только на словах: в письмах и «мозгах». «Мозгами» бабушка называла свои бумажные архивы.

Бабушка осталась верной секте и прожила в ней до конца жизни. В ней и умерла. Смерть ее была трагической – ведь, согласно учению Главного, из-за неправильного настроя люди не только болеют, но и умирают. Она была еще молодой, когда ее выставили, словно заразную, в дальнюю комнату барака, где коллектив – как всегда, временно – проживал. Поскольку у нее уже совсем не осталось сил, к ней приставили «сиделку» – женщину с «неправильным» образом мыслей, Наталью Сергеевну Карапетову (она тоже вскоре скончалась), которая «лечила» ее хлорэтилом и делала ей «следы», чтобы сбить уровень агрессии и сопротивления. Бабушка держалась стойко, улыбалась и… таяла на глазах. Рак сжирал ее изнутри. Ее слоили и корригировали, но болезнь, конечно, не отступила. Ей было всего шестьдесят семь.

Бабушку похоронили, и никто даже не подумал узнать, какая у нее форма рака и от чего она умерла. Никому это не было нужно. Ведь человек, позволивший себе умереть во время светлой борьбы, просто трус и предатель.

Однако спустя несколько лет, когда и сам Главный умер, бабушку посмертно «реабилитировали», пересмотрев ее заслуги в общем деле, и захоронили рядом с Главным. Ее просто выкопали, даже не сообщив об этом ни мне, ни маме, и перевезли в другое место, под Торжок. А мы неожиданно для себя обнаружили пустую яму на кладбище.

Но разве им это интересно…

Бабушкин некролог

В качестве иллюстрации того, какая память остается после людей в тоталитарных обществах, привожу некролог моей бабушке, опубликованный в одном из академических журналов. То, что она была большим ученым в области геологии, сомнений нет, но насколько искажена информация о последних годах ее жизни, судить, дорогие читатели моей книги, вам.

Палеонтологический журнал, № 2, 1994

Дина Михайловна Чедия

(1925–1992)

15 сентября 1992 г. скончалась Дина Михайловна Чедия – доктор геолого-минералогических наук, профессор – одна из основательниц изучения древних радиолярий в нашей стране, знаток палеогена Средней Азии, многолетняя заведующая кафедрой общей геологии и палеонтологии Таджикского государственного университета (Душанбе).

Дина Михайловна Тарасова (в замужестве Чедия) родилась 18 февраля 1925 г. в г. Шуя Ивановской области. Окончив среднюю школу, она, в качестве санитарки недолгое время пробыв на Волховском фронте, была переведена по молодости в тыловой госпиталь. В 1943 г. поступила на геологический факультет Ленинградского университета (тогда он был эвакуирован в Саратов), который окончила с отличием уже в Ленинграде.

В то время для геологов-дальневосточников приобрела исключительную актуальность проблема определения возраста и корреляции «немых» кремнистых толщ. Дина Михайловна по совету С. А. Музылева занялась древними радиоляриями Дальнего Востока и в 1951 г. успешно защитила кандидатскую диссертацию о радиоляриях кремнистых толщ верхнего палеозоя и мезозоя Сихотэ-Алиня. Эта работа была первым систематическим описанием радиолярий региона с выделением их возрастных комплексов.

Однако автор не ограничилась этим. В результате проработки литературы Д. М. Чедия составила обзор систематики радиолярий (2-я глава диссертации), приведя диагнозы 639 родов. В расширенном варианте глава была издана в виде монографии в 1959 г. и оказалась полезным дополнением к «Основам палеонтологии». На первом же Всесоюзном семинаре по радиоляриям Д. М. Чедия прочла доклад «Систематика Э. Геккеля и эволюционное развитие радиолярий». Она была активной участницей всех последующих семинаров, предлагала на обсуждение свои оригинальные разработки методики изучения фауны.

В 1951 г. Д. М. Чедия была направлена в только что созданный Таджикский государственный университет. В преподавательской и общественной деятельности проявились разносторонность ее интересов и обширность знаний. На геологическом факультете читала курсы палеонтологии, исторической геологии, геологии СССР, фаций и формаций, была лектором общества «Знание», преподавала в Институте усовершенствования учителей, возглавляла методический совет университета.

При кафедре геологии и палеонтологии Дина Михайловна организовала постоянный семинар радиоляристов Таджикистана, который работал более 10 лет, привлекая многих палеонтологов Советского Союза. Тематика семинаров постепенно включала и другие группы фауны. Труды семинаров издавались в Душанбе. В 1973 г. Д. М. Чедия защитила в ЛГУ докторскую диссертацию на тему «Палеогеновые радиолярии Средней Азии и их значение в биостратиграфии», которая так же, как и кандидатская, оказалась новаторской. В ней автор предложила новые приемы изучения радиолярий с учетом изменчивости морфологических признаков скелета. Показана возможность использования изменчивости радиолярий для выявления этапности их развития и в практической стратиграфии.

Сконцентрировавшийся вокруг профессора Чедия коллектив палеонтологов, занимаясь детализацией стратиграфического расчленения и корреляцией палеогена Средней Азии, начал широко применять биометрию при изучении радиолярий с простейшими, а следовательно, труднодиагностируемыми скелетами. Ею лично и совместно с учениками разрабатывались методические вопросы изучения экологии фаун с применением системного анализа и выходом на палеогеографические установки осадконакопления; были предприняты попытки использования ЭВМ и теории вероятности к изучению палеогеновых радиолярий Средней Азии, а также теории информации с целью исследования палеобиологии радиолярий и теоретических аспектов биостратиграфии.

В последующих своих работах Д. М. Чедия рассматривала влияние среды обитания на формирование таксономических признаков различных рангов, изучала внутривидовую изменчивость при разработке систематики радиолярий. Всего по палеонтологической и стратиграфической (радиоляриевой) тематике ею опубликовано более 40 работ.

С начала 1980-х годов Д. М. Чедия параллельно с изучением методических проблем радиоляриевого анализа занималась практическими и теоретическими вопросами педагогики и психологии, постепенно отдавая последним все больше времени. По этой тематике работала в Ленинградском вычислительном центре и Ленинградском институте информатики АН СССР. Интересовалась проблемами эволюции нервной системы от примитивных типов животных до человека (выделено автором. – А. С.).

Дина Михайловна была широко образованным человеком. Обучаясь в детстве на скрипке и фортепиано, хореографии, сохранила на всю жизнь не только интерес, но и глубокое понимание музыкального искусства. Всегда большое внимание уделяла физической культуре и в студенчестве была среди чемпионок Ленинграда по гимнастике.

В личном архиве Д. М. Чедия осталась богатая интересная переписка с ее учителями и наставниками – А. П. Быстровым, Р. Ф. Геккером, И. А. Коробковым, Г. Я. Крымгольцем и многими другими. И. А. Ефремов выбрал ее прототипом персонажей своих романов «Час быка» (Чеди Даан) и «Лезвие бритвы» (Ундина).

Дина Михайловна отличалась неиссякаемой энергией, жизнелюбием, всегда искала новые, неизведанные пути в науке, была хорошим товарищем и верным другом. Всегда старалась приносить пользу людям: в геологию попала потому, что узнала о необходимости для страны таких специалистов, хотя до тех пор собиралась быть актрисой или журналисткой. Эти задатки обеспечили ей успех в преподавательской работе. Многие ее ученики стали докторами и кандидатами наук, некоторые достигли академических знаний.

Вклад Д. М. Чедия в изучение радиолярий весом, ее работы хорошо известны в нашей стране и за рубежом, некоторые исследования будут продолжены ее последователями. Память о Дине Михайловне – видном ученом, блестящем педагоге и незаурядной личности – сохранится у всех, кто ее знал, учился у нее и дружил с ней.

Последние письма бабушки

Уже выйдя из секты и живя с мамой, я продолжала писать бабушке. Никогда не было известно, где коллектив находится и куда писать, поэтому я отправляла свои письма на адрес квартиры Главного в Москве, где он был прописан и где находилась, так сказать, центральная штаб-квартира.

Бабушка уже много лет как стала неотъемлемой частью секты, бросила свою квартиру в Душанбе и кочевала по огромной стране вместе со взрослой группой коллектива, поэтому все ее научные архивы, «мозги», хранились именно в этой квартире. Ну а потом, если повезет, это письмо кто-нибудь передавал бабушке. Если не везло, мои весточки пропадали навсегда. Бабушка отвечала мне редко, и каждое ее письмо я зачитывала до дыр, окропляя слезами – мысленными, конечно, ведь меня отучили плакать по-настоящему.

10 января 87 года

Родная моя! Горячо любимая!

Анча!

Большое спасибо тебе за собачку, которая ТЕПЕРЬ обзывается Анчиком и будет всегда со мной, как дружок-сувенир.

Я пребываю в высоком напряженном рабочем тонусе. Мне очень помогают стихи К. М. Симонова. Они придают большую силу в борьбе. Решила послать тебе комплект фотооткрыток, чтобы Я и ТЫ имели ОДИНАКОВЫЙ комплект и одинаковый настрой в борьбе за правду, за наше высоконравственное дело.

Спасибо и за твою открытку к Новому году. Открытка вместе с Анчиком со мной в «мозговой сумке».

Целую крепко, голубонька, целую.

Твоя бабушка Д

А текст ниже – это ответ бабушки на мое письмо, которое я написала высоко в горах Тянь-Шаня, в геологической экспедиции, куда поехала с дедом. Тогда прошел год с тех пор, как я формально перестала быть частью секты, но многие мои мысли все еще оставались там.

Тогда же начали рождаться на свет первые дети Главного, но об этом мало кто догадывался, потому что практически каждую женщину он выдавал замуж, пристраивая к мужчине, а сам продолжал пользоваться своим положением вовсю.

В то же время страна оказалась в смутной перестроечной ситуации, и люди из коллектива активно, причем заочно, стали «получать образование», чтобы дипломами прикрывать и оправдывать свою «медицинскую» и «просветительскую» деятельность.

21.07.87

Анчик! Роднуленька!

Сейчас приехала в Москву, позвонила на Первомайскую (квартира Главного. – А. С.) и узнала, что пришло письмо… Это мама переслала твое письмо мне и Наталье Сергеевне. Завтра вечером и Нат. Серг. почитает «послание с гор от Анки». Она часто вспоминает тебя.

А У НАС НОВОСТЬ!!! Родился Николай Константинович! Но мы никому не телеграфировали, так как он родился раньше времени. Я писала тебе о том, как мы провожали в Шишаки дедушку Вадима и бабушку Валю. Вернулись домой, стали пить чай, и вдруг будущая мама Наташа сказала, что ее малыш вертится «как-то не так, как-то иначе». Многоопытная мама Юля (Юлия Викторовна, младшая дочь Главного – А. С.) посмотрела… порассмотрела… сказала, что, мол, не ранние ли это позывы к родам. Но потом все успокоилось. А 10-го июля опять все началось «как-то не так». Увезли Наташу в больницу. Хорошо, что отвезли, так как 14-го родился малыш. Пока все хорошо, но его «донашивают» «под колпаком». Они еще в больнице. Я ведь суеверная, ты это знаешь. Сказала по телефону только маме Ире, хотя тогда еще не было имени и мы называли его Чедикарик – Карачедик. Сообщили Карапетовым, но подробности пока не писали, хотя сообщили о преждевременных родах. Боимся, что Надежда Федоровна испугается, что Наташа до сих пор не видела ребенка… Вот уж принесут кормить, тогда напишем. А сейчас пока папа Костя сообщил телеграммой. Конечно, ходим к ним ежедневно. Врач говорит, что малыш хорошо набирает силу.

Анча! Как хорошо, что ты с дедушкой в поле и что тебе очень нравится. Я-то уверена, что ты справишься с трудностями больших и серьезных маршрутов. Ведь в последние годы ты, побывав в походах на трассе столько тысяч километров, действительно стала сильной, выносливой, умеющей делать много дел. И еще я рада, что, видимо, правильно поняла мои ответы на твои вопросы: на свете больше ХОРОШИХ людей, чем плохих. Я, твоя бабушка, НЕ МОГЛА БЫ БЫТЬ ЖИЗНЕРАДОСТНОЙ (а ты знаешь меня хорошо), если бы в моей жизни было больше плохих, чем хороших людей. А зачем нужно было идти в походы? Главная цель походов на такие большие расстояния заключается в том, чтобы показать ребятам и лечившимся алкоголикам (с ленинградцами поход в Мурманск, помнишь?), что СТРАНА наша ДОБРАЯ, потому что в ней больше добрых и хороших людей. Недавно Олежка Харитонов рассказывал, КАК его ПОРАЗИЛА доброта в его первом походе и как для него был ВАЖЕН этот первый поход… а у тебя сейчас ПЕРВЫЙ НАСТОЯЩИЙ (ВЫСОТНЫЙ) ПОЛЕВОЙ СЕЗОН. Замечательно, что ты ведешь дневник! Передай дедушке, что я желаю ему здоровья, что я рада твоему полевому сезону вместе с ним.

А у нас:

1) Славик сдала и последний гос. экзамен; завтра выдадут дипломы ей, Юлии Викторовне, Велтику;

2) Тимуру захотелось идти на один факультет МГУ со всеми; сейчас сидят рядом Тимур и Загрутдинчик и занимаются математикой;

от них тебе привет;

3) успешно сдали всю сессию Нат. Серг. Щипкина, Над. Юр. Харит., Анна Дмитр; …улыбаются… довольны…

4) мы сейчас в июле и августе ВСЕ вместе работаем на реставрации замечательных памятников старины под Дмитровом; приехали и с нами вместе Миша Солов., А. Беневольский, Маша Андр., Миша Глезин.

Я – вот уже действительно на «лоне природы», заканчиваю вторую часть книги по радиоляриям (Я говорила маме при тебе… о приложении теории информации к изучению древних радиолярий).

Ежедневно мне приносят свежие цветы… землянику… и даже грибы. Красотища кругом! Но я представляю, в какую красотищу Тянь-Шаня попала и ты. Замечательно!

От папы получила письмо из Ленинграда перед его отлетом на север. Теперь, видимо, весточки не будет очень долго.

Пока все, голубонька. Я еще долго не увижу тебя. Скучаю, сама знаешь, как скучаю. Когда приедешь, увидишь своего первого двоюродного брата – Кольку. Дай Аллах, чтобы все было благополучно.

Я пребываю в самом обычном рабочем, хорошем, бодром тонусе.

Передай мой привет тете Наде и дедушке.

Тебя целую.

Твоя я.

Бабушка верила, что у нее родился внук (а мой двоюродный брат), но на самом деле он не имел никакого отношения к нашей семье. Это был ребенок Главного, как потом выяснилось. Впоследствии у этой женщины родилось еще много детей, тоже от Столбуна. Организм ее был совершенно надорван, она жила в страшной нищете и умерла, оставив всех своих детей сиротами.

Эпилог

Хоть что-нибудь хорошее-то было?

Вы спросите: ну хоть что-то хорошее вынесла я оттуда?

Раньше я верила, что многое. Путешествия, друзья. Наконец, опыт.

Теперь же я понимаю, что путешествовать намного приятнее с людьми, которым доверяешь. А друзей в секте не было. Ни дружба, ни любовь там были невозможны: человеческие отношения находились под запретом. Прошло много лет, а люди, бывшие когда-то в коллективе, не любят об этом вспоминать, хотят забыть как страшный сон. Так что и новую дружбу на таком общем прошлом не построишь.

Путешествия и друзей отметаем. Остается опыт. Если опыт бывает позитивным и негативным, то позитивность этого опыта сомнительна. Он скорее негативный. А чему нас учит негативный опыт? Правильно: тому, как делать не надо.

Пожалуй, только один урок оказался полезен. Я поняла: ничто не дается легко и просто. Любая задача в жизни – это как грядка между ног: пока всю не прополешь, до конца поля не доберешься.

Конечно, мой опыт был ужасен.

Но о чем сожалеть? Ведь если ребенка отдали в секту добровольно, так можно ли сказать, что ему было бы лучше провести детство с такими родителями? Вот в чем вопрос.

Как-то мы выступали со спектаклями и с хором где-то в Бурятии, в интернате для детей с проблемами зрения. После выступления к нам в гримерку зашла девочка. Она шла по стеночке, с высоко поднятой головой, нащупывая путь руками. Видно было, что она ориентируется по звукам и запахам. Войдя, она стала изучать нас – водила по нашим лицам пальцами. Мы притихли, не зная, как реагировать. Рядом со мной сидел Сережка; он играл короля и еще не успел снять корону и мантию. Девочка долго скользила руками по короне, а потом перешла на мантию: мантия из искусственного меха была на ощупь очень мягкой. Трогая предметы, она и угадывала их цвета, а мы подтверждали:

– Да, корона желтая.

– Да, мантия черная.

– Да, на ней белые горошки.

Я смотрела и думала: как же мне повезло в этой жизни! Мне тогда было десять лет.

В 1986 году, когда рванул Чернобыль, мне было двенадцать, и я находилась не в Ленинграде с родителями, а намного ближе к зоне поражения, в деревне Черная Смоленской области. Бог его знает, как это на меня повлияло, но я никогда не отличалась крепким здоровьем. То ли в результате того «лечения», то ли радиации, то ли еще чего-то. Но у меня родилась здоровая дочка!

Так что мне действительно очень повезло в этой жизни.

У меня нет контакта с моей семьей. И хорошо, что у меня теперь новая семья, в которой все заботятся друг о друге.

Мой главный урок

Знаете, что интересно во всей этой истории? А то, что я не знаю почти никого, кто вырос или родился в секте, кто провел там много лет – и при этом однозначно бы сказал, что это было плохо, что там царило зло. Все, с кем я общалась на эту тему, обычно с энтузиазмом говорят: да, конечно, там было много нехорошего, но это все не отменяет заслуг и гениальности Главного. Ведь метод, который он придумал и внедрял, метод-то хороший, кивают все. Ведь он делал людей счастливыми. А так, минусы есть везде.

Сила пропаганды огромна.

Вам это не напоминает отношение к СССР и его лидерам? Мне – очень.

Я считаю, что СССР был огромным концлагерем, который до отрыжки кормил партийных функционеров, а все остальные люди были в нем заключенными или рабами, работающими на аппаратчиков. По той же самой схеме строилась и секта.

Мне повезло в том смысле, что рядом с нами, детьми из обычных семей, оказались и дети номенклатурных работников. В обычной жизни я вряд ли бы с ними пересеклась. Скорее всего, даже не подозревая, как и большинство людей, об их существовании, я бы наивно полагала, что у каждого советского человека благополучная жизнь, ведь, как считалось, у людей имелось для счастья все. Но когда я впервые увидела, как живут семьи партийных функционеров, я была шокирована. Пока мы ютились в неотапливаемых бараках с туалетом на улице, питались кашей и супами из пакетиков, мылись в бане и бесконечно морили вшей, у них были даже свои личные водители и охраняемые от нас вооруженным конвоем шикарные дома с прислугой. И все это было у них не потому, что они лучше и умнее нас, как я раньше думала.

Почти через год после того, как я вышла из секты (мне исполнилось четырнадцать), моя мама вышла замуж за человека, который активно сотрудничал по научной части непосредственно с моей бабушкой в ЛНИВЦ (Ленинградский институт информатики и автоматизации Российской Академии наук). Он оказался из семьи советских функционеров и сам потом работал в составе ельцинского правительства. Так я познакомилась с тем, в каких условиях живет партийная и чиновничья элита страны.

Роль хлорэтила

Но каким же образом «метод Столбуна» делал людей счастливыми? И какова в этом роль хлорэтила?

Поделюсь своими мыслями.

Спустя годы после моего выхода из секты я специально иногда туда ездила – не только потому, что там продолжали жить мои бабушка и дядя, но чтобы посмотреть на все со стороны, чтобы разобраться в себе, в своем отношении к этому явлению.

Каждый раз, когда я там оказывалась, меня шокировала разница между благопристойным антуражем и ужасным закулисьем. Не увидев всего своими глазами, представить это себе довольно трудно.

Людей там – вне зависимости от возраста – специально помещают в наихудшие, просто чудовищные условия, что физические, что психологические, а потом воздействуют наркотическим веществом хлорэтилом, вводя их в состояние эйфории. Будучи ребенком, я, конечно, этого не понимала и не могла осознать. Но впоследствии мне бросалось в глаза, что все члены коллектива выглядят слишком уж радостными и счастливыми. Натужные улыбки, странный, неестественно яркий блеск в глазах, яркий румянец – практически экзальтация. Про блеск и румянец там постоянно говорили как о важнейшем свидетельстве психического здоровья, поэтому все за ними буквально гонялись, пытаясь достичь любыми способами: лишь бы никто не заметил, что тебе, например, взгрустнулось.

Доктрина не допускала никаких негативных эмоций, ни при каких обстоятельствах.

Впрочем, в истории российского общества насилие и подавление личности всегда были нормой. Возможно, поэтому люди, примыкавшие к секте, этому даже не сопротивлялись и до сих пор не считают это чем-то неприемлемым. Но почему мы тогда не курили, предположим, марихуану? От нее люди тоже впадают в эйфорию.

Любовь

Еще один вывод, который я сделала: нет в жизни ничего важнее человеческих отношений. Именно их не ценили в секте – и рушились семейные, дружеские, любовные связи.

Теперь я часто говорю о любви. Никогда прежде я столько о ней не рассуждала. Мне казалось это смешным, нелепым. Пустой тратой времени. Зачем о ней говорить? Какими словами? Это как в любовных романах? Какая пошлость. И мещанство.

Пока писала эту книгу, были с дочкой в магазине, и при выборе рыбы у меня возник вопрос к мужу (он норвежец, поэтому рыбу обычно готовит сам). Я фотографирую упаковку, посылаю мужу фотографию и пишу: «Дорогой, этого достаточно? Люблю тебя». Дочь заглядывает мне через плечо:

– Мам, а зачем ты это пишешь…

– Что?

– Ну вот это все…

– Это очень важно, доченька. Я всегда стараюсь так писать, даже если очень тороплюсь, даже если это кажется неуместным. И он всегда мне так пишет. Хотя ты знаешь, как он обычно занят. Да, меня поначалу это удивляло, потом раздражало. Но теперь я понимаю, что это самое дорогое, что у нас есть. А самое дорогое надо лелеять каждый день, каждый час, каждую минуту. Как будто это капризный цветок, который надо подкармливать только подходящим удобрением и поливать строго определенным количеством воды; и надо говорить те слова, которые он хочет услышать именно сейчас. А иначе цветок завянет и умрет. Так и с любовью между людьми.

– Понятно, мам… – выдохнула дочь.

Страхи

В секте очень много говорилось про страхи. На лечении перед слоением вопрос о страхах был таким же дежурным, как и вопрос о голосах и галлюцинациях. Это мне было понятнее, чем про голоса и галлюцинации. Каждый раз я силилась вспомнить, чего же боюсь.

Хотя сейчас, имея дело с детьми и наблюдая за ними, я задумываюсь: а способны ли они отслеживать, анализировать да еще и описывать свои страхи? Разумеется, нет. Чего ребенок может бояться? Если он психически здоров, у него, конечно, есть базовые страхи.

Я, например, помню, что ребенком больше всего боялась темноты. И когда на лечении мне задавали вопрос о страхах, я могла бодро ответить: «Да! Страхов много», – вспоминая, как я шла одна в полной темноте по улице, и мне казалось, будто за мной гонятся чудовища, которых я, в свою очередь, принимала за голоса и галлюцинации. Поэтому на следующий вопрос (о том, на сколько баллов тянут мои страхи) я радостно отвечала «на 10», а голоса и галлюцинации – «на 8». Таким образом, моя личная картинка о том, что я больная и сумасшедшая и как мне повезло, что меня теперь вылечат, в моем детском уме оказывалась завершенной. Все становилось на свои места, казалось логичным и не вызывало никаких вопросов.

Я также знала, что когда «признаешься» в том, что тебя беспокоят страхи, тем более на 10 баллов, взрослые многозначительно скажут: «Это темя!» – и будут лить хлорэтил не только на ягодицы, но и на верхнюю часть пальцев ног. Там, по мнению автора «гениального» метода, находились точки, связанные с теменным отделом человеческого мозга, отвечающим за страхи.

В другом моем страхе я, конечно, тогда не могла признаться: я боялась, что навсегда лишусь родителей и дома. Впрочем, со временем я поняла, что это уже не просто страх, а реальность. Но это вряд ли было для меня трагедией – ведь мне активно подсовывали новый смысл и опору: служение коллективу и стремление к коммунизму. С годами я это приняла. Дети – гибкие существа.

Если мысли о слухах и галлюцинациях после ухода из коллектива меня покинули вовсе – просто потому, что у меня их никогда не было и в помине, – то мысли о страхах, о том, что они у меня есть и это ненормально, тревожили меня много лет. Это была довольно изнурительная и постоянная внутренняя работа над собой. Как только я замечала, что чего-то боюсь, я тут же решала, что именно это и должна сделать – чтобы преодолеть свой страх. Я мечтала о войне или, на худой конец, об армии.

С войной не сложилось. Про российскую армию я слышала, что женщин там, мягко говоря, не уважают и попросту насилуют. В очередной раз пожалев, что родилась женщиной, к своим шестнадцати годам я оказалась в альтернативной армии. Это был поисковый отряд, занимавшийся поиском и перезахоронением человеческих останков, а также поиском и реставрацией военной техники времен Великой Отечественной войны. Я была там единственной девушкой. (Правда, риск, которому мы себя подвергали, вполне сопоставим с той смертельной опасностью, которую таил наш коллектив.) В нашем отряде были подростки, сбежавшие из дома от родителей; были взрослые, такие же непутевые и не знавшие, куда приткнуть себя в жизни. Мы бродили с миноискателями по полям без каких-либо знаний; не соблюдая мер предосторожности, изучали растяжки и немецкие «лягушки», голыми руками раскапывали спонтанные захоронения, где кое-где сохранялся трупный яд. У нас была списанная из российской армии военная техника и амуниция, мы рассекали по СНГ на военном КрАЗе с кунгом и в поисках упавших во время войны самолетов или завязших танков заезжали в такую глухомань, откуда выбраться живыми порой было практически невозможно. Но мы справлялись, нам везло. Конечно, у нас был командир, человек-мотор, организатор, который нес за все это ответственность, выбивал технику и разрешения, решал все административные вопросы. Звали его Сергей Цветков. Его потом убили, потому что чиновники не хотели отдавать нашему отряду один из танков, который мы нашли и своими силами извлекли из болота; они предпочли избавиться от того, кто все это организовал.

Как-то Цветков спросил: «Аня, ты вообще чего-нибудь боишься? Я никогда не встречал таких девушек, как ты». Могла ли я признаться в своих страхах? Сказать, что у меня все сжимается, когда я остаюсь совсем одна в ночном лесу. Сколько раз я воображала, что отстану от группы или заблужусь, если отойду просто в туалет, а потом не найду стоянку. Как страшно было думать о том, что придется в одиночестве ночевать на могильном раскопе, где мы работали. Как жутко слышать волчий вой за спиной в морозном лесу под Сухиничами, когда мы все вместе там заблудились. Как холодеет кожа, когда ты случайно раскапываешь склад боеприпасов и не знаешь, рванет или нет. Как потеют ладони, и встает ком в горле, когда машина падает или врезается. И так далее и тому подобное…

Нет, я не могла признаться в том, что мне отчего-то страшно. Пожав плечами, я загадочно улыбнулась. А он сказал: «Иногда мне кажется, что ты не человек».

Много лет я не переставая испытывала себя на прочность.

Идти плавать в шторм? Конечно, идти. Посмотрим, выплыву или нет.

Прыгнуть с парашютом? Разумеется. Пятнадцать минут инструктажа – и в полном одиночестве, без какой-либо поддержки я самостоятельно шагнула из самолета на высоте 700 метров от земли.

Путешествовать одной по миру «с тремя долларами» в кармане? Поездами, автостопом, пешком, ночуя на вокзалах или у случайных знакомых? Разумеется.

Что еще такого безумного я делала, чтобы убедить саму себя, что я психически нормальна и у меня нет страхов? Чтобы доказать своим родителям, что я здоровая, хорошая и меня можно и нужно любить.

Однажды, после очередной экспедиции по минным полям, я рассказывала маме о том, какие препятствия мне удалось преодолеть. Но она, вместо того чтобы восхититься мной, чего я ожидала, сказала с досадой:

– Что же ты так рискуешь? А если ты погибнешь? Неужели тебе все равно?

Я очень удивилась:

– А почему мне не должно быть все равно?

– А как же я? – спросила мама.

– А что ты? – еще больше удивилась я.

– Ну я же волнуюсь за тебя, люблю тебя. Неужели тебе меня не жалко?

Для меня мамины слова стали настоящим потрясением. Я хорошо запомнила, что она в это время стояла у раковины и буднично мыла посуду. И так же буднично произнесла эти слова, слова, которых я ждала всю жизнь…

После этого я стала меньше рисковать и начала уважительнее относиться к своим страхам. Мне тогда было уже лет двадцать.

Что сделали со мной проведенные в секте годы

Я точно знаю, чего со мной эти годы не сделали. Сверхчеловеком я не стала. Да и что это означало? Быть сверхчеловеком означало жить, не имея собственного мнения, того, что уничижительно называлось «отсебятиной». Если ты послушен как собака и не имеешь «плохих мыслей», ты автоматически становишься физически и духовно сильным, неуязвимым и даже бессмертным.

Невероятно, но ни один взрослый ни разу не встал и не сказал: «Прекратите это безумие».

Хочу ли я мести

Я уже отомстила, украв сгущенку. И еще я ношу ту одежду, которая мне нравится, а с годами привыкла не только иметь свое мнение, но и высказывать его.

Чувствую ли горечь и разочарование? Нет, я не чувствую горечи или гнева. Я бы скорее назвала это грустью. Печалью. Грустно, что я не общаюсь с мамой и с моей семьей в России. Грустно, что я была лишена нормального детства – с играми, любовью и обычной школой. Печально, что у меня нет близких друзей из того времени. Вероятно, если бы не секта, я выросла бы более открытой и доверчивой.

Мне потребовались годы, чтобы найти свой путь. Но разве не у всех так? Сегодня у меня есть прочный тыл и любовь, которые дают мне силу смотреть на свое прошлое открытыми глазами и без страха. Я пришла к ясности и пониманию, насколько разрушительны и манипулятивны абсолютно все виды сект. Да, все виды идеологий и религий тоже несут в себе признаки секты. Я против них, потому что знаю их скрытые механизмы – испытала на собственной шкуре. Написание этой книги во многом способствовало моему исцелению.

Почему я уехала из России

К любой пропаганде я отношусь с подозрением. Тренинги личностного роста, популярные в России, как правило, ведут ищущие паству психопаты. К несчастью, люди без опыта, подобного моему, часто многого не понимают и примыкают к этим группам, финансируют их, отправляют туда своих детей.

Я также не терплю никаких политических манипуляций и поэтому критически отношусь к тому, что, к сожалению, происходит сейчас в России. Я вижу, что к людям в России относятся так, будто они ничего не значат. Их потребность в безопасности, стабильности и справедливости полностью игнорируется властвующей группировкой. Демократии, конечно, не идеальны, но на несколько световых лет опережают авторитарную политическую реальность в России.

В секте я так привыкла к издевательствам и унижениям, что у меня выработался стойкий иммунитет к российскому «троллингу». Грустно от того, что в России нет культуры достойных, цивилизованных дебатов, а есть крики, обзывания, моббинг, ложь и искажение реальности. Из-за этого я совсем без оптимизма смотрю в будущее своей родины. Я уехала, потому что хочу другого будущего своим детям…

Первым шагом в любом улучшении должно стать честное и правдивое признание того, что происходит в реальности. Без этого правильные решения найти невозможно. Однако власть в России не заинтересована в каких-либо изменениях, потому что это подорвет ее исключительные привилегии. В то же время она понимает, что изменения необходимы – чтобы избежать бунта. Она загнала в угол не только страну, но и саму себя.

Когда нет привязанностей, то нет и любви

Бабушка снится мне до сих пор.

Как-то мне приснилось, что я бреду по длинному пляжу вдоль моря. Берег застроен небольшими домиками, гостиницами, ресторанчиками. Вдруг среди них замечаю небольшое здание казенного типа: неопрятные стены с отваливающейся штукатуркой, покосившиеся рамы, за ними видны мятые занавески. В дом от пляжа ведет лестница. Я на нее шагнула, и она заскрипела. Взявшись покрепче за шатающиеся перила, я быстро пробежала вверх и юркнула в этот дом. Там было много комнат, в каждой по несколько кроватей с панцирными сетками, и у каждой – прикроватная тумбочка или обшарпанная табуретка. (В секте мы часто жили в таких условиях.) На каждой кровати лежал или сидел ребенок. Лица лежащих были полностью обмотаны марлей. Я подумала: как странно, что эти дети такие смирные. Ведь глаза у них открыты – если приглядеться, под марлей видно. Я подумала: может, они мертвые? Но их глаза выглядели живыми. Наверное, они под воздействием каких-то препаратов, буднично подумала я. Мне стало интересно, что у них лежит на тумбочках. Там не было игрушек, как обычно у детей. Там были камушки с пляжа, веточки. Они играют с тем, что находят под ногами, поняла я. Но вдруг заметила, что на тумбочках лежат еще и письма. Обычные, в конвертах, написанные от руки. Я подумала: как хорошо, что родители пишут этим детям. Но уже издалека заметила нечто странное. Этот почерк и манера располагать текст на листе А4 мне знакомы! Неужели моя бабушка писала свои письма под копирку?! Я взяла одно письмо, быстро пробежала его глазами и поняла, что за те годы, пока я находилась в секте, она писала одинаковые письма – и мне, и всем этим детям.

Между тем эти дети, увидев меня, чужого им человека, в своем доме, никак на это не отреагировали. Не спросили, кто я, зачем пришла, что мне нужно, почему я трогаю их личные вещи. Эти дети не знают, что такое личные вещи. Что такое личные границы, что такое личные привязанности. Им неоткуда это знать.

Вот как мы выглядели со стороны:

«ПРОЕЗЖАЯ как-то в выходные мимо красивого местечка под Торжком, сотрудники редакции газеты «Караван» решили выйти из душного автомобиля и прогуляться по берегу Тверцы. Навстречу им шла колонна детей 7–8-летнего возраста. Странное впечатление производили ребята: малыши шли очень тихо, движения их были как бы заторможены, замедленно разглядывали они подобранные камушки, не разговаривали друг с другом, лица всех имели странный серый оттенок, головы острижены почти наголо. Впереди шла молоденькая девушка в белом халате. Мы спросили ее: «Вы доктор?» В ответ молчание. Переспросили. Девушка помялась, потом сказала, что она психолог. «Что же это за дети?» Девушка отвернулась и быстро увела детей, не желая разговаривать. В округе о них знают немного, ходят слухи, что здесь из посредственных детей якобы делают гениев…»

Статья «ПСИХОЛОГИ ИЛИ САДИСТЫ?»

Тверской областной еженедельник «Караван + Я»

http://www.ystolika.narod.ru/psiho/stolbun4.html

Спасение

Кто меня знает, подтвердит, что я очень веселый человек. В компаниях близких мне людей я именно тот, кто знает больше всех анекдотов и смешных историй и может бесконечно их травить. Недавно я познакомилась с книгой почитаемого мной австрийского психолога и философа Виктора Франкла «Сказать жизни ДА!» – о его пребывании в концлагере. И меня тронула его идея о том, что юмор выполняет функцию спасения, а черный юмор – тем более. Он приподнимает нас над той ситуацией, с которой иначе мы справиться не в состоянии.

Вообще, многое из его описаний концлагерной жизни показалось мне знакомым, пройденным и понятным. Только он, в отличие от меня, оказался там взрослым человеком, а я, будучи ребенком, не могла рефлексировать на такой глубине, как это делал он. Зато я взрослая теперь и могу восстановить ощущения, которые по инерции сохранялись еще много лет после моего детства в секте. Ведь никто из тех, с кем я там была, даже мои родители, ни разу не сказал мне прямо: «Аня, то, что там с тобой/нами делали, чудовищно». Поэтому в течение многих лет я была вынуждена сама справляться со всем, что творилось у меня внутри, и это стало возможным только благодаря юмору.

Книга моего мужа «Моя русская жена»

После секты я много лет романтизировала бедность и… мат. Мне казалось, что люди-аристократы, с белой кожей и живущие в комфорте, держащие фарфоровые чашечки с отставленным мизинцем, принимающие ванны и пользующиеся вилкой и ножом, выражающиеся витиевато, – это неправильные люди. Они нечестные и противные. Они неспособны говорить прямо. Они даже не воспитывают сами своих детей, у них на все есть слуги и рабы.

Та элита, к которой я принадлежала в России, во многом действительно таковой и была. Так что мое отношение к ней было оправданно. Но теперь мое окружение другое, и я понимаю, как ошибалась.

После секты я много лет презрительно относилась к медицине. Я была убеждена, что любые физические недомогания вызваны повышенной агрессией и претензиями к противоположному полу, а грязь повышает иммунитет. Эти догмы позволяли мне закрывать глаза на проблемы – и свои, и окружающих. Но при этом практически ни одна моя проблема со здоровьем не решалась десятилетиями, как бы я ни старалась перестать злиться и на что-то претендовать. Все только стремительно ухудшалось – пока я уже практически инвалидом не переехала в Швейцарию, в страну с высокими стандартами и гигиены, и медобслуживания. И пока с помощью мужа не сделала диагностику и все необходимые медицинские процедуры. И вот, наконец, впервые за много лет я стала хорошо себя чувствовать. Сейчас, в свои сорок пять лет, я чувствую себя лучше, чем когда мне было двадцать пять.

К тридцати пяти годам, живя в Москве, я уже чувствовала себя старухой и махнула на себя рукой.

Но ни разу муж не упрекнул меня в том, что я сама виновата в своих болезнях.

После секты мне понадобилось много лет для того, чтобы понять, что такое уважение и любовь. Мне понадобилось уехать из России, чтобы понять, что такое другой мир. Мне повезло встретить человека, моего мужа, который каждый день подает мне и моей дочери пример того, что такое уважение и любовь – к женщине и к человеку в принципе.

Прочитайте книгу Шетила «Моя русская жена», она как раз о том, какие мы с ним разные и какой путь нам обоим пришлось пройти, чтобы притереться друг к другу и научиться конструктивно конфликтовать – несмотря на взаимное притяжение. Мне, как человеку, выросшему сначала в секте, потом в агонизирующем СССР, а затем и в перестроечной России с диким капитализмом, где человек человеку волк, было непросто вдруг оказаться в ситуации любви и уважения. С одной стороны, кто об этом не мечтает? Но это только в голливудских фильмах все просто и быстро. А в реальной жизни переход из ада в рай – болезнен. Если ты вырос и привык к жестокости, ты закрыт к любви и уважению. И, чтобы открыться, нужно немало времени и много терпения и мудрости партнера. Прочитайте книгу моего мужа «Моя русская жена».

Написано в Швейцарии,

самой благополучной стране мира,

высоко в Альпах

на берегу живописного озера

Анной Сандермоен.

Цуг, 7 июля 2019

P. S. Конечно, я могла что-то незначительное напутать с фактами, ведь прошло много лет. Но сути это не меняет. Мне очень жаль тех, кто воспитывался в секте, тех, кто родился в секте, и тех, чьим отцом стал Столбун. Они в этом не виноваты.

Вы в этом не виноваты, слышите?!

Еще немного фактов

Некоторые выходцы из секты продолжают работать психологами, легитимировав свою медицинскую практику с помощью кандидатских диссертаций и укоренившись в таких научных учреждениях, как ЦНИИ туберкулеза и различные частные центры «реабилитации» и «телесно-ориентированной психотерапии». «Столбуновцы» поддерживают друг с другом тесную связь, дружат, женятся, их дети тоже дружат, работают вместе. Это очень сплоченная группа.

Костяк «столбуновцев» – это одни и те же люди, которые перетекают из одного медицинского центра в другой: Юлия Столбун, ее муж Сергей Бармин, сын В. П. Стрельцовой Владимир Владимирович Стрельцов, Галина Баранова, Наталья Николаевна Сиресина, Альмира Ахтямова и другие.

Я была в секте 1981 по 1987 год. В 1986-м начались очередные облавы, и детей стали прятать, благодаря чему в начале следующего года я и оказалась дома. И мне известно, что потом члены секты на протяжении нескольких лет активно «шифровались» по провинциальным местечкам России, например в Кимрах. Жили в заброшенных домах, палатках, чужих квартирах, под чужими именами, с поддельными документами, как обычно, скрываясь от властей. Обнаружить их на территории страны было практически невозможно. Потому-то в интернете и нет никакой информации об их деятельности в этот период. Чтобы не терять времени впустую, они за эти годы наполучали дипломов на заочных факультетах провинциальных университетов; большинство из них имеют дипломы Тверского государственного университета. Об этом в деталях рассказывает моя бабушка в письмах ко мне.

Мне удалось выстроить более-менее адекватную хронологию:

1980–1982 – Дмитров, Дмитровский экспериментальный специализированный профилакторий (ДЭСП);

1983–1986 – Ленинград, ленинградский вычислительный центр, ленинградский институт информатики и автоматизации (ЛНИВЦ), клиника в отдельном помещении на территории Александро-Невской Лавры;

1987–1992 – локализация неясна;

1988 – возбуждение уголовного дела на В. Д. Столбуна;

1992–1994 – Ступино, школа-интернат «Феникс»; Ступинская экстерн-школа-интернат (СЭШИ);

1994 – Торжок, АОЗТ Новоторжская школа-пансионат «Пелион»;

1994–1998 – Ступино, Психоневрологический интернат;

1998–1999 – г. Егорьевск, Московская областная психбольница № 3; в это же время – г. Торжок, реабилитационно-психологический центр «Коррекция»;

1999–2001 – Красногорск, 5-й военный клинический госпиталь ВВС;

2001–2020 – Москва, ЦНИИ туберкулеза; различные частные центры «реабилитации» и «телесно-ориентированной психотерапии»; Ярославский педагогический университет им. Ушинского и Ярославский государственный университет им. Демидова; МНПЦ наркологии.

Эти сведения взяты из открытых источников в интернете. Аббревиатуры мне трудно расшифровать, и я не знаю, что с этим делать. Дело в том, что эти люди точной информации никогда не давали и не дадут; там всегда все размыто и непонятно. У них у всех очень плохое образование, достоверную информацию они формулируют с трудом.

Но их убеждения, как грибница, проросли в сознание многих людей. С годами в России стало очень модным объяснять всякое физическое недомогание, а то и тяжелое заболевание, психическими проблемами человека, тем самым отсылая его – вместо оказания ему соответствующей медицинской помощи – к бесконечному самокопанию и чувству вины.

В результате люди становятся еще более несчастными, болеют и быстро умирают.

Признаки секты

Если у вас еще остаются сомнения в том, была ли эта коммуна сектой, предлагаю вашему вниманию тринадцать признаков секты, которые я смогла сформулировать на основе личного опыта.

1. Секта – это закрытое от внешнего мира и замкнутое в себе сообщество людей, основанное и возглавляемое шарлатаном, требующим от всех его членов слепого обожания и беспрекословного себе подчинения.

2. Основой сектантства является религиозная или идеологическая вера, отражающаяся в повторяющихся ритуальных практиках, благодаря которым эта вера закрепляется в членах секты.

3. В основе веры или учения есть рациональное зерно или некое очевидное утверждение, вокруг которого и строится все остальное (в нашем случае – «все болезни от нервов»).

4. Основатель секты всегда утверждает, что он единственный на Земле человек, обладающий полным знанием. И поэтому он (а это всегда мужчина) имеет особенные права и привилегии. Эти привилегии всегда связаны с финансами и сексом.

5. В секте строгая иерархия. Во главе всего основатель, вокруг него небольшая группа фаворитов и помощников, а под ними все остальные, менее привилегированные слои. Подъем по иерархической лестнице возможен только благодаря беспрекословному послушанию, деньгам или личным жертвам (например, развод, отказ от своих детей, полное прекращение общения с семьей и внешним миром).

6. Секта всегда создает атмосферу враждебного противостояния между внешним миром («ими», «они», «не наши») и своим мирком («нами», «мы», «наши»). А те, кто вне секты, обязательно больные и неправильные, и задача в том, чтобы их вылечить и научить, как правильно.

7. «Они», или внешний мир, всегда рассматриваются как враги, как те, кто хочет навредить, разрушить. Но также считается, что именно поэтому «они» нуждаются в помощи.

8. Секта всегда стремится расширить свои круги, но при этом официально заявляется, что попасть в эти круги могут только избранные.

9. Секту специально держат изолированной от внешнего мира, чтобы создать у ее членов впечатление, что внешний мир опасный, там ад, а пребывание в секте – это спасение и рай.

10. Поскольку от членов секты требуется слепое послушание, то внешние связи людей постепенно обрываются. Так они становятся полностью зависимыми от секты: морально и, самое главное, финансово.

11. В итоге человек практически не может покинуть секту. Ему просто некуда идти.

12. Секты «декорируют» свое учение элементами эзотерики и мистики, некоего тайного знания, доступного лишь избранным людям, чтобы члены секты верили в то, что, несмотря на неудобства, они все же являются особенными и избранными и частью некоего высшего круга, которому только и доступно понимание сути вещей.

13. Это своеобразное коллективное безумие, из которого весьма непросто вырваться.

Прочитав все это, вы спросите: а как вообще люди попадают в такие ситуации? Чем они думают, куда смотрят? Как можно отдать своего ребенка каким-то незнакомым людям, да еще работающим в подполье и против закона?

Во-первых, представители таких сект – прекрасно натренированные люди, они точно знают, как «продать» свои услуги, сразу видят своих жертв.

Во-вторых, у них у самих мозги так промыты, что они абсолютно верят в то, что продают, а именно это и убеждает других людей.

В-третьих, они уже заранее знают, какие у вас проблемы, и поэтому очень точно наносят удары своими техниками убеждения и промывания мозгов.

Например, если у вас есть дети и они ходят в первый класс, уже нетрудно догадаться, с какого рода проблемами вы сталкиваетесь, правда? Тут не надо ходить к гадалке. Так и с любой жизненной ситуацией, будь то первая влюбленность, или развод, или детско-родительские отношения и т. д. Если неопытный человек находится в тупике и не знает, что делать, достаточно озвучить ему его проблему и сказать, что у вас есть к ней ключ. Все, клиент ваш.

Немало родителей в какой-то момент перестают понимать, как контролировать своих детей. (Это нормальная родительская проблема – теперь-то я знаю!). Услышав про чудодейственную группу исцеляющих «педагогов», они готовы немедленно отослать туда своих отпрысков – и платить, и отписывать им квартиры, лишь бы не брать ответственность на себя. Таким образом в нашем коллективе оказалось очень много детей, в том числе из семей действительно образованных людей, где родители просто не хотели ими заниматься.

В этом своеобразном детдоме над нами ставили опыты. Сначала хлорэтил и мордобой, потом слабые разряды тока – это называлось психокоррекцией. Нас использовали в качестве рабов – и это называлось трудотерапией. Нас регулярно избивали – и это называлось механотерапией.

Смотрите, как легко и просто промывать людям мозги заумными словами, скрывая за ними настоящие преступления. Вам это ничего не напоминает, если перевести на масштабы всей страны?

P. S. История тети Кати

Уже закончив работать над этой книгой (спустя почти сорок лет после описанных в ней событий), я нашла тетю Катю, старшую дочку Главного (см. главу «Тетя Катя»). И она объяснила мне, как в действительности обстояло дело с ее самоубийством. Я попросила разрешения опубликовать ее рассказ – во-первых, для восстановления «исторической справедливости», а во-вторых, для того, чтобы еще раз показать, как работают с фактами в секте. Пока есть люди, готовые слепо верить в «великое дело спасения человечества», негодяи с легкостью будут продвигать любые свои версии событий.

Вот дословный Катин рассказ.

«Попытки самоубийства не было. Была попытка бегства. Отец к тому времени избивал меня уже два дня подряд. Ночью я попыталась прокрасться к входной двери, но он спал в этот раз очень чутко: сразу выскочил, все понял и стал опять меня бить. На третий день избиение прервал звонок из Москвы. Телефон находился в коридоре, и отец вышел из комнаты. Я знала, что, когда он закончит разговор и вернется, этот кошмар продолжится. Я выбежала на лоджию и в совершенном ужасе стала искать, где мне спрятаться. Возникла идея забраться на шкаф, закрыться какой-то тряпкой и притвориться тючком… Идея была отброшена в силу очевидной глупости. Времени совсем не оставалось: я слышала, что отец заканчивает разговор с Москвой. Тогда я схватила свою сумку, в которой лежал паспорт, и открыла окно лоджии. Я решила спуститься по водосточной трубе и винограднику, уповая на то, что внизу, на асфальте, есть сугробы. Затея рискованная, но детали продумывать было некогда. В результате я сорвалась и таки угодила не в сугроб, а на асфальт, разбив себе лицо и разломав челюсть. Полгода я пролежала в больнице.

Мой отец действительно думал, что я пыталась покончить собой, – по той причине, что он в принципе сильно боялся, что кто-нибудь из его коммуны, как он выражался, «суициднёт». Этот факт говорит о том, что отец все же подозревал, несмотря на веру в себя как спасителя людей, что он обращается с ними бесчеловечно. И он чудовищно боялся судебных последствий суицида в своей коммуне.

Итак, пока меня несли наверх, отец пребывал в совершенном ужасе. Валентина Павловна Стрельцова была единственным человеком, сохранившим способность трезво мыслить в этих экстремальных обстоятельствах. Я, как ни странно, сознание не потеряла и слышала, что она пытается сказать о том, что это не суицид, что со мной были сумка и паспорт. Я вся похолодела, так как версия о самоубийстве была для меня более выгодной, чем версия о побеге. За попытку побега били бы очень долго. К счастью для меня, отец находился в экзальтированном состоянии и с негодованием отверг версию Валентины Павловны.

Но один вопрос – что он думал, и совсем другой – как предъявить этот эпизод общественности, начиная со скорой помощи, которую уже вызвали. За дело взялась Дина Михайловна Чедия. Как только приехала скорая, врачу сообщили, что я потянулась рукой за снежком и сорвалась вниз. Потом, уже лежа в больнице, я неоднократно слышала версию о «снежке», раздражавшую меня своим идиотизмом и литературной слащавостью, но Дина Михайловна придумала то, что могла придумать. Главное – все поверили, и дело обошлось без милиции.

Через год, когда я все же смогла сбежать из коммуны, они стали говорить, что в тот раз я пыталась покончить с собой, чтобы выставить меня крайне неуравновешенным человеком или просто сумасшедшей. Они очень опасались, что я начну рассказывать о коммуне, и поэтому им необходимо было заранее меня дискредитировать».

Приложение. Релевантные ссылки

1. Сарычева Мария. Дневник Елены М.: «В секте нас лечили голодом и ремнем». // Комсомольская правда, 27 мая 2010 г. (Интервью со мной, где я предпочла не называть свое имя)

https://www.kp.ru/daily/24497.3/650116

2. Золотов Олег. Сектанты в шинелях. // Общественно-политическая газета «Труд», № 106, 14 июня 2001 г.

http://www.trud.ru/article/14–06–2001/25428_sektanty_v_shineljax.html

3. ЖЖ сообщество «Научная кунсткамера» о лженауке, пост «Победитель» шизофрении: о методе В. Д. Столбуна», владелец science_freaks, 25 августа 2012 г.

https://science-freaks.livejournal.com/2160603.html

4. Группа В. Столбуна // Новые религиозные организации России деструктивного и оккультного характера. Справочник: Информационно-аналитический вестник № 1. Белгород, 1997. Цит. по: веб-ресурс «Говорим всем: Интересные тоталитарные секты».

http://govorim-vsem.ru/viewtopic.php?t=40207

5. Велигжанина Анна. Эдуарду Успенскому искалечила жизнь тоталитарная секта. // Комсомольская правда, 22 августа 2018 г.

https://www.kp.ru/daily/26872.3/3913725/

6. Стрельников Вадим. Психологи или садисты? // Тверской областной еженедельник «Караван + Я».

http://www.ystolika.narod.ru/psiho/stolbun4.html

7. Волков Евгений. Обзорная статья от члена Московского Комитета по спасению молодежи от псевдорелигий и тоталитарных сект. // Проект «Корни».

https://evolkov.net/cults/stolbun/about.stolbun.html

8. Псевдопедагогическая и псевдомедицинская группа Столбуна – Стрельцовой // Новые религиозные организации России деструктивного, оккультного и неоязыческого характера. Том 5: Коммерческие и псевдомедицинские секты. М.: Паломник, 2002.

https://ukrsekta.info/1020-stolbun.html

9. Письмо Комитета по спасению молодежи № 31/101 от 30 октября 2000 г. руководителю Департамента образования Медицинских учреждений и кадровой политики Министерства здравоохранения РФ Володину Н. Н. по псевдомедицинской секте Столбуна.

http://stolica.narod.ru/sect_m/stolbun/ob/052.html

10. Данилов Андрей. Секта академика Столбуна. // Интернет-журнал «Религия и СМИ», 28 сентября 2005 г.

http://www.religare.ru/2_21885.html

11. Ли Виктория. Виктория Ли о том, как педагог Столбун улучшал мозг побоями и химическими ожогами. // МБХ медиа, 01 декабря 2019 г.

https://mbk-news.appspot.com/sences/viktoriya-li-o-tom-kak/

12. Ли Виктория. Избиения, слоения, гарем и электрический ток: какой была секта Столбуна и что сейчас с ее жертвами? // МБХ медиа, 29 ноября 2019 г.

https://mbk-news.appspot.com/?s=%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BB%D0%B1%D1%83%D0%BD

13. Калашников Максим. Школа-коммуна Виктора Столбуна // Третий проект. Том III. Спецназ Всевышнего.

https://history.wikireading.ru/88308

14. Ольга Кучкина. Нобелевская премия его найдет! // Новая газета, № 76. 18 октября 2001 г.

https://novayagazeta.ru/articles/2001/10/18/10607-nobelevskaya-premiya-ego-naydet

Видео-ресурсы:

15. Секта Столбуна // МБХ медиа, декабрь 2019 г.

https://www.facebook.com/watch/?v=784703245307800

16. В. Д. Столбун на передаче «Час пик» с Владом Листьевым. 7 августа 1994 г.

https://www.youtube.com/watch?v=q6abaZObt_A

Content

Анна Сандермоен
Секта в доме моей бабушки

Вступительное слово Шетила Сандермоена

Предисловие

Кто я?

Секта в секте

Путь длиною в сорок лет

Зачем я написала эту книгу

Для кого я написала эту книгу

1. До секты

В детстве ничего не удивляет

Тюрьма для ученых

Тетя Оля Кармен

Счастливое детство в Ленинграде. Мой первый класс

Как я работала геологом

2. Промывка мозгов

Первая коммуна на Лахути

Меня «стучат» и «слоят»

Смысл всего

Почему «Главный»?

Принципы, по которым нас воспитывали

Весточки

Бабушка

Больные дети

Белый домик

Педагоги-психологи

Беседы и обмороки

Тетя Катя

Мое имя

Мой первый и последний друг

Как меня убеждали, что у меня голоса и галлюцинации

Деньги

Как мы все боялись медицины

Кто помнит свое детство в СССР

Театр, или арт-терапия

Пощечина в Чебоксарах

Ядро и говно

Мой второй класс

Случай с педофилом

Бехзод

Сахар

Четвертак

Кафе «Минутка», или Советский Макдоналдс

Внешний вид

День смерти Брежнева

Андропов и Черненко – лучшие времена

Мат

3. Я пионер. Я избранная. Я счастлива

Торговля ворованным

Еда

Хлеба по совести!

В ресторан надо идти сытым

Кино, телевизор и радио

Тюрьма для вундеркиндов. Мой третий класс

Интеллект взамен любви

Опала и лечение

Я пионер

Вылазки на волю

Хор

«Быть тебе… цыганкой!»

Известные люди

Дядя Эдик

«Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно»

Великая сила музыки

Душевнобольные певцы

Страх

Как есть и как хочется

4. Я – сверхчеловек. Жизнь в подполье

Эхо родительских ошибок

Ни дома, ни родителей

Чего лыбишься?

Поезда

Случай с «говном» в поезде

Вши – наши друзья

Мечты

Баня

Походы

Без рода, без племени

Лечение наоборот

Аральское море

Необыкновенное везение

Сверхлюди и вундеркинды

Режим выживания

Работа в колхозах, или трудотерапия

Хобот слона, а я – человек

Из волка в собаку, или Три кита педагогики

Татария, и я – командир

Комары

Жизнь в подполье. Мой четвертый класс

Занавесочки в Катуаре

Мечта о сортире

Баба Таня

Снег

5. Клиника в Ленинграде

«Домик» в Ленинграде

Весточки из мира

Мое первое стихотворение и мой первый рисунок

В космос

Конкурс танцев

Удмуртия и бунт

Мартеновские печи и завод «КамАЗ»

Подмосковье. Мой пятый класс

Вши и коммунизм

Борьба за метод и уголовщина

6. Переломный момент

Подросток в Черной. Шестой класс

Лен

Мне 12

Столовая

Ферма

Пожар

Рай – это ад

Наталья Сергеевна

Катя Иванова – жертва своей мамы

Я прозрела

Испытание прошлым

7. Не быть мне сверхчеловеком

Про выбор

Из сектантской жизни – в нормальную. Мой седьмой класс

Дедушка

Моя месть сгущенкой

Все наоборот

Смерть бабушки

Бабушкин некролог

Последние письма бабушки

Эпилог

Хоть что-нибудь хорошее-то было?

Мой главный урок

Роль хлорэтила

Любовь

Страхи

Что сделали со мной проведенные в секте годы

Хочу ли я мести

Почему я уехала из России

Когда нет привязанностей, то нет и любви

Спасение

Книга моего мужа «Моя русская жена»

Еще немного фактов

Признаки секты

P. S. История тети Кати

Приложение. Релевантные ссылки