Дмитрий Миропольский

Тайна одной саламандры, или Salamandridae

© Миропольский Д.В., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Бледно-зелёное —

Выпьешь

И станешь прозрачным,

Словно вода…

Если б такое найти лекарство!

Исикава Такубоку, ХХ век

Кто сказал, что бамбук

Гнётся под снегом?

Когда бы коленца гнуться могли,

Разве он зеленел бы зимой?

Верно, в морозы стоек один лишь бамбук,

Непреклонный, духом прямой.

Вон Чхонсок, XIV век

Всех же дней Мафусаила было

девятьсот шестьдесят девять лет;

и он умер.

Пророк Моисей, XIII век до н. э.

Глава I

В очередной день приближённого значения числа пи майор Одинцов готов был кого-нибудь убить…

…и на роль жертвы уверенно претендовал Дефорж, который появился неожиданно и вконец угробил Одинцову настроение рассказом о психах и покойниках. Но первым всё-таки начал Мунин: двадцать пятого августа насчёт числа пи заикнулся именно он.

– Ты полегче, – посоветовал тогда Одинцов. – Это мы уже проходили, хватит.

Они действительно это уже проходили. Причём дважды за последние полгода.

Дату четырнадцатое марта во многих странах коротко записывают в обратном порядке: сначала месяц, потом день – 3.14, как первые знаки знаменитой константы. Шутники-программисты объявили четырнадцатое марта днём числа пи. Нынешней весной в этот день Одинцова с Муниным едва не убили, а потом преследовали, похищали, пытались убить снова… Они чудом спаслись – только благодаря тому, что сумели разгадать тайну трёх российских государей, – и потом два месяца поправляли здоровье в госпитале.

Двадцать второе число седьмого месяца можно записать как 22/7, двадцать две седьмых. Результат этого деления – 3.14, поэтому июльскую дату назвали «днём приближённого значения числа пи». После госпиталя Одинцову и Мунину казалось, что все бури позади. Но двадцать второго июля накатила новая волна, и жизнь компаньонов снова зависела от разгадки тайны двух древних реликвий, а смерть опять шла по пятам…

Двадцать пятого августа о занятном совпадении вспомнил Мунин. Что ж, очередной день, связанный с числом пи, действительно не задался, и доконал его рассказ Дефоржа.

Советуя Мунину не шутить с нумерологией, Одинцов как в воду глядел – причём в буквальном смысле: он любовался в бинокль на гладь Сиамского залива. Море играло всеми оттенками синего цвета. Чем дальше от берега, тем сочнее становились краски, бирюза резко переходила в лазурь и ультрамарин, а над горизонтом стояли облака – такие же белые, как пляжный песок под ногами Одинцова.

Когда Мунин с Кларой подошли к соседним шезлонгам, Одинцов оторвался от бинокля и окинул взглядом сдобную фигуру подружки своего компаньона. Клара спрятала под широкополой шляпой коротко стриженную рыжую голову и нацепила на нос большущие тёмные очки, но легкомысленный чёрный купальник не скрывал ни прелестей девушки, ни разноцветных татуировок на её молочной коже.

По рукам Клары змеились готические надписи. Левое бедро охватывала кружевная чулочная подвязка, изображённая в мелких деталях. Правая нога от ступни почти до колена была увита виноградной лозой. Пирсинг в пупке поблёскивал каплей росы на лепестке алой розы, стебель которой уходил под бикини, дразня фантазию. По плечам распластали крылья пёстрые бабочки.

Изучить эту живопись Одинцову помешал Мунин.

– Ева ещё спит? – спросил он.

Одинцов кивнул и снова уставился в бинокль. Он с Евой и Мунин с Кларой прилетели в Таиланд накануне, к вечеру добрались на остров Чанг и для начала решили хорошенько отоспаться, а заодно привыкнуть к смене часовых поясов.

Два их бунгало стояли поодаль от прочих таких же белых одноэтажных домиков, которые рядами выстроились вдоль узкой полоски пляжа. Каждый домик – непритязательный на вид, с крышей из декоративного тростника – внутри скрывал просторные апартаменты класса люкс. Бóльшая часть отеля сейчас пустовала: конец августа в тропиках – сезон дождей, хотя с погодой компаньонам повезло.

Утром Одинцов поднялся первым и не стал будить Еву. После душа он прошлёпал босыми ногами по глянцевому деревянному полу в холл – с баром и кухней, где уютно пахло тиковым деревом. Сварил себе кофе, съел пару бананов и вышел на белый песчаный пляж, начинавшийся сразу за порогом.

До тридцатиградусной жары было ещё далеко, но песок уже высох после ночного дождя, и тёплая вода в море напоминала бульон. Одинцов понырял, отплыв подальше от берега – туда, где прохладнее. Он успел вернуться, смыть соль под душем и снова выйти на пляж, когда Мунин с Кларой наконец продрали глаза и устроились в соседних шезлонгах.

– Золото на голубом! – продекламировал Мунин то ли стихи, то ли песню, озирая панораму залива в солнечных искрах. Парочка обсуждала древнюю керамику. Одинцов не удивился. Мунин к двадцати пяти годам уже был знаменитым историком, который разгадал многовековую тайну трёх российских государей и кое-какие секреты европейской цивилизации, а юная Клара изучала археологию в Кёльнском университете.

За разговором о керамике девушка успевала бросать любопытные взгляды на Одинцова. Она впервые видела его в одних плавках. Старый солдат на шестом десятке сохранил впечатляющую мускулатуру и неплохо загорел на даче под Петербургом – ещё до начала июльских приключений. Белокожей Кларе впору было завидовать…

…как и Мунину, который не мог похвастать ни мускулатурой, ни боевыми шрамами, ни загаром. Он почувствовал укол ревности, оборвал на полуслове фразу о глиняных черепках древнего Вавилона и спросил у Клары:

– Ты обгореть не боишься?

– Я намазалась, – ответила Клара, погладив лоснящееся от крема татуированное бедро.

– Ты обгоришь, – настаивал Мунин. – Давай пересядем вон туда, под пальмы. – Он мотнул головой в сторону тенистых зарослей рядом с бунгало.

– Это бананы, – сказал Одинцов, снова покосившись на парочку.

– А банан что, не пальма? – хмыкнул Мунин.

– Нет. Банан – это трава. На которой растут ягоды.

Между собой компаньоны говорили по-русски. Клара поняла только международные слова, но подтвердила на английском:

– Это не пальмы и вообще не деревья, это бананы.

Мунин заслуженно гордился своей феноменальной памятью и обширнейшей эрудицией, а здесь попал впросак. Причём подловил его не кто-нибудь, а Одинцов – видавший виды солдат, но далеко не энциклопедист. Историк взялся за смартфон, и через считаные секунды интернет-поиск подтвердил, что банан – травянистое растение, а его плод – в самом деле ягода.

Получив чувствительный удар по самолюбию, всезнайка поспешил вернуться к разговору о керамике.

– Кстати, в городе Сузы… это километров двести от Вавилона, – небрежно пояснил он Одинцову, – нашли табличку с числом пи. Табличке три тысячи семьсот лет. Тогда считали, что пи – это двадцать пять восьмых. А сегодня как раз двадцать пятое августа, восьмой месяц. Получается снова день приближённого значения числа пи.

Одинцов нахмурился и сказал:

– Ты полегче. Это мы уже проходили, хватит.

На сегодня он запланировал важное дело, а дата, связанная с числом пи, сулила только неприятности.

– Привет! – окликнула компанию Ева из дверного проёма бунгало.

Смоляную копну её курчавых волос пошевеливал морской бриз. Огромные синие глазищи глядели весело. Тёмная кожа эритрейской красавицы в свете тропического солнца отливала бронзой. Белый купальник был скромнее, чем у Клары, но тоже подчёркивал фигуру. В юности Ева блистала на подиуме – и отказалась от головокружительной карьеры манекенщицы, чтобы сделать не менее блестящую карьеру в математической аналитике. Теперь имя доктора Евы Хугин с уважением произносили коллеги по всему миру.

Ева подошла к шезлонгам и коснулась губами щеки Одинцова, который рывком встал ей навстречу.

– Привет, милый… Какая у нас программа? Уже придумали?

Мунин поспешил ответить:

– Нет, собирались как раз. Напоминаю, что́ мы знаем о Чанге. Тут в горах есть водопады, причём один – это целый каскад, пять штук. Есть школа обезьян, шоу показывают. Есть парк аттракционов с верёвочными лестницами, тарзанками, полосой препятствий и так далее. Вдруг кому-то интересно… – Историк взглянул на Одинцова. – Можно съездить на экскурсию в рыбацкую деревню. Можно полетать над островом на самолёте, копейки стоит. Можно квадроциклы взять в аренду и по джунглям прошвырнуться. Храмов буддийских тут много, в каждой деревне свой. Кстати, есть православная церковь Сергия Радонежского. Мемориал героям битвы с французскими колонизаторами. Затонувший корабль для дайверов… В общем, скучать не будем.

– Шопинг, – добавила Клара. – Ты забыл шопинг.

– Ну да, шопинг, – согласился Мунин.

– Точно! – поддержала Ева и поправила купальник на груди. – Я скоро перестану в этом помещаться.

Одинцов кашлянул.

– Хм… Шопинг – само собой, но я что хотел сказать… – Это было как раз то важное дело, для которого он уже который день подбирал слова. В голову не приходило ничего путного. – Чёрт его знает, как правильно… Наверное, надо смокинг надеть, встать на колено… Но тут все свои – чего перед вами дурака валять? Я лучше по-военному… Ева! Выходи за меня замуж.

– Вау! – Обрадованная Клара подскочила в шезлонге.

Ева молчала. Наступившую тишину нарушал только едва слышный шелест волн у берега.

– Ева, ты выйдешь за меня? – выждав достаточно долго, повторил Одинцов стандартную английскую формулу, которая терпимо звучит в кино, а в жизни от неё скулы сводит.

Ева грациозно уселась прямо на песок и взглянула на Одинцова снизу вверх.

– Почему именно сейчас?

– Ну, как… По-моему, самое время. Раньше не до того было.

– Ты предлагаешь пожениться, потому что я беременна?

Ева сказала о беременности полторы недели назад: раньше всей компании действительно было не до того. Но целых полторы недели Одинцов не заводил разговор о женитьбе.

– Такое надо сперва в голове уложить, – признался он. – Я обалдел, честно говоря. Всё-таки не мальчик уже…

Ева усмехнулась.

– Я тоже давно не девочка. Мне тридцать восемь лет. Обалдел он… А я не обалдела?! Как представлю, что скоро пузо начнёт расти, у меня мороз по коже. – Она снова поправила купальник на груди. – Но я не хочу, чтобы говорили, что ты женился на сорокалетней бабе из-за ребёнка. И сама не хочу так думать.

Одинцов помолчал ещё немного, сказал:

– Понятно, – и двинулся к морю.

– Народ, ну вы чего?! – подал голос Мунин.

Клара сердито ткнула его кулаком в бок, а Ева крикнула вслед Одинцову:

– Я не сказала «нет»!

– Ты не сказала «да», – пробурчал он, входя в кристально чистую воду. Из-под ног брызнули в стороны маленькие цветные рыбки.

– Жалеть не будешь? – спросила Клара у старшей подруги.

Ева вроде бы хотела ответить, но только надула щёки, с шумом выдохнула и перебралась в шезлонг Одинцова.

– А если он утопится? – неуверенно произнёс Мунин, глядя, как Одинцов гребёт прочь от берега. Женщины промолчали.

Потом Ева с Кларой и Муниным тоже искупались, поглазели на рыбок и раковины; потом пили сок, лёжа в шезлонгах…

И тут появился Дефорж.

Глава II

Одинцов плавал долго, а когда всё-таки вышел из воды на берег, застал всю компанию в тени под бананами. Ева с Кларой сервировали стол, укрытый белой синтетической скатертью с кружевной кромкой. Мунин разжигал угли в мангале. Дефорж откупорил уже вторую бутылку французского вина и приветствовал Одинцова:

– Рад снова видеть!

В отличие от незваного гостя Одинцов совсем не обрадовался, но пожал протянутую руку, что-то проворчал в ответ и ушёл в бунгало.

После душа, надев под стать Дефоржу лёгкую белую рубашку-поло навыпуск и просторные светлые шорты, Одинцов появился у стола с бутылкой виски.

– Я могу составить тебе компанию? – спросил Дефорж.

Одинцов, стараясь не смотреть на Еву, молча показал два стакана, которые захватил из домика. Француз оценил его предусмотрительность. О толстые донца стаканов звякнул лёд; Одинцов щедро залил его скотчем.

– Угли готовы, – отрапортовал Мунин. – Что дальше?

– Будем делать ската на гриле, – улыбнулся Дефорж. Кроме вина он принёс в подарок плоскую местную рыбину размером с портфель.

Клара захлопала в ладоши:

– Давайте, давайте, давайте! Представляю, как это вкусно!

Одинцов отхлебнул виски, закурил и осведомился:

– Что празднуем?

– Нашу встречу. – Рукой со стаканом Дефорж обвёл всю компанию.

– Ага. Случайную встречу.

Понять сарказм Одинцова было несложно. С Дефоржем они расстались две недели назад в Лондоне при обстоятельствах, которые не предполагали нового свидания, тем более настолько скорого.

– Всё в мире неслучайно! – парировал француз и коротко повторил то, что успел рассказать компаньонам Одинцова. Оказалось, последнее время он работает в Таиланде. Недавний визит в Европу, где произошло знакомство с Одинцовым и его друзьями, занял всего несколько дней. А теперь Дефорж вернулся в Таиланд и продолжает собирать кое-какую информацию.

Одинцов недоверчиво приподнял бровь.

– Что может быть интересного для тебя – в Таиланде?! Туристический бум? Секс-индустрия? Операции по смене пола? Тайский бокс?.. Или камбоджийская наркомафия снова подняла голову?

– Всего понемногу, – сказал Дефорж. – Кроме разве что наркомафии.

– Угли сейчас прогорят, – напомнила Ева. – А мне голодать нельзя.

Дефорж залпом допил виски и пообещал:

– Через пятнадцать минут всё будет готово.

– Минут сорок, не меньше, – возразил Одинцов, – и готовить буду я.

Он вооружился широким японским шеф-ножом с кухни, подточил его о край фаянсовой тарелки и принялся ловко разделывать ската, по ходу дела обучая Мунина и Клару кулинарным премудростям.

– Для начала смотрим на брюшко. Оно должно быть белым. Если жёлтое – скат несвежий…

– Я его ещё живого купил и вёз во льду! – возмутился Дефорж. – А рынок в двух километрах отсюда.

Одинцов не отреагировал и продолжил орудовать острым ножом.

– Чёрную шкуру со слизью соскребаем, чтобы спинка стала чистой. Хвост полагается отрубить: он жёсткий, на конце игла… Это не едят. Теперь брюшко – вот так… – Он сделал разрез крест-накрест: поперёк и вниз до самого хвоста. – Все потроха в помойку, кроме печени. Она вкусная… Вообще у ската обычно только крылья жарят, а тушку или выбрасывают, или перемалывают с печенью в паштет, например. Но у нас тут почти полевые условия, блендера нет, зато едоков много, поэтому используем рыбу по максимуму…

Часть кулинарных ингредиентов привёз Дефорж, кое-что нашлось на кухне в бунгало. Из давленых зубчиков чеснока, густой сметаны, щепотки душистых трав, свежевыжатого лимонного сока и соевого соуса получился неплохой маринад.

– У ската нет костей, только хрящи. Как у осетра. За это его хозяйки любят. – Одинцов подмигнул Кларе и сделал на крыльях рыбины с обеих сторон по десятку надрезов от хребта до краёв. – Это чтобы маринад быстро и равномерно впитался.

Когда скат был обмазан, Одинцов сказал:

– Его бы теперь в холодильник на пару часов, но среди нас есть голодные… В советское время шутили, что китайцы утром сажают картошку, а вечером уже выкапывают. И когда их спрашивают: «Почему так быстро?» – отвечают: «Очень кушать хочется». Мы с вами в Индокитае. Сделаем по-местному, потерпим десять-пятнадцать минут.

Время ожидания компания скоротала за напитками и рассказом Дефоржа о тонкостях жизни в Таиланде: как вести себя с тайцами, как торговаться, куда съездить, на что стоит обратить внимание…

Одинцов припомнил Мунину бананы и отправил его к пальмам, которые росли поодаль, велев принести обломок ветки длиной ладони в две.

– Зачем? – спросил недовольный историк.

– Надо!

Мунин оставил на столе вино и поплёлся в рощу, а остальные затрепетали ноздрями, когда Одинцов пристроил на мангале здоровенного ската, втиснутого в решётку с зажимом.

– Жара не должно быть много, – сказал он Кларе. – Если можешь держать руку над решёткой пару секунд, значит, нормально. Рыба – продукт нежный. Готовится минут за пятнадцать. И переворачивать надо почаще.

Перевернув ската раза три-четыре, Одинцов смазал его с обеих сторон остатками маринада прямо через решётку. Мунин выполнил задание и глотал слюнки вместе с остальными: от мангала тянуло невозможно соблазнительным ароматом.

Одинцов быстро настругал пальмовую ветку на угли. Тлеющие стружки окутали рыбу сизым дымком.

– Подкоптить хочу немного, – объяснил Одинцов и ещё несколько раз перевернул решётку. Пятнадцать минут истекли, рыба была готова. Каждому досталась порция внушительных размеров.

– М-м-м… Объедение… – простонала Клара, отведав стряпню Одинцова, и Мунин поддакнул между большими глотками сухого вина:

– Угу… Фантастика… Можно, я завтра куплю ската и попробую повторить?

– Валяй, – разрешил Одинцов.

– Стоило бы добавить каперсов, – с видом парижского гурмана заметил Дефорж, – хотя и без них звезда «Мишлен» тебе обеспечена.

Одинцов ответил скромно:

– Я старался.

Со вчерашнего дня все только пили воду или сок и ели фрукты. Влажная тридцатиградусная жара не способствует аппетиту, но ближе к вечеру он появился. Перед закатом вся компания снова была сыта.

День прошёл без дождя. Голубовато-белёсое небо постепенно сделалось розовым, а в седьмом часу вечера солнце красной каплей стекло в сиреневые облака над горизонтом.

– Здесь рано темнеет, зато ночи длинные, – сказал Дефорж. – Хорошо сидеть вот так в приятной компании…

На закате сработала автоматика, и со столба между двумя бунгало засиял небольшой прожектор, который выхватил из густеющей тропической тьмы пятно пляжа с шезлонгами.

В зарослях застрекотали цикады. Ева и Клара отправились в свои апартаменты переодеваться. Мунин без понуканий Одинцова быстро прибрал на столе и ушёл вслед за Кларой. Одинцов и Дефорж расположились в шезлонгах со стаканами виски, глядя на ночной залив: уже не золото солнца на голубом, но серебро луны на чёрном.

Они были похожи – двое мускулистых поджарых мужчин в возрасте за пятьдесят, разве что у Одинцова седина коснулась только пряди в аккуратной короткой причёске и половины левой брови, а Дефорж поседел полностью и стригся под машинку.

Одинцов знал, что французский гость раньше служил старшим офицером в разведке и теперь сотрудничает с международным детективным агентством «Чёрный круг». Это высочайший уровень: среди учредителей агентства числятся бывшие министры нескольких стран и отставные руководители спецслужб. Контракты по миллиону евро для «Чёрного круга» в порядке вещей. Если Дефорж застрял в Бангкоке, значит, задача у него непростая. А если он разыскал компанию Одинцова – хотя пару недель назад они попрощались, чтобы никогда больше не встречаться, – значит, это зачем-то нужно «Чёрному кругу».

Во время лондонских приключений Дефорж выяснил, что только Клара путешествует под своим настоящим именем и со своим единственным паспортом гражданки Германии. Российские граждане Одинцов и Мунин пользовались паспортами Федерации Сент-Киттс и Невис, маленькой страны на Карибских островах. В дороге они играли роли отца и сына – Карла и Конрада Майкельсонов. У Евы, гражданки США, тоже был паспорт островной Федерации с другим именем. Компаньоны получили новые документы легальным путём – не придерёшься, но информация о том, кто есть кто, позволяла Дефоржу выследить компанию в любой точке мира.

– Зачем ты снова нас нашёл? – спросил Одинцов. – Про Философский камень мы рассказали всё, что могли. Дела с тобой закончили. Теперь просто отдыхаем и приходим в себя после Лондона. Специально улетели на край земли, а тут ты… со скатом. Что тебе нужно?

– Мне нужна помощь, – признался Дефорж и уточнил: – Мне нужна помощь срочно. Дай, пожалуйста, сигарету.

– Ты же не куришь, – удивился Одинцов.

– Чужие курю с удовольствием.

Когда Дефорж выудил сигарету из пачки, Одинцов протянул ему зажигалку.

– Это всё? Помощь можно считать оказанной?

– Не надейся. Дело действительно серьёзное, и я очень рассчитываю на твою троицу. Клара меня не интересует.

– Слава богу, – откликнулся Одинцов, – потому что Клара очень интересует моего друга. Нас не трое, нас четверо.

Француз не стал спорить.

– Хорошо, трое с хвостиком, – прикурив, кивнул он, и Одинцов мысленно снова проклял Мунина с его шуточкой о двадцать пятом августа.

Их троица становилась похожей на число пи, когда кто-то четвёртый играл роль иррационального хвостика – набора цифр после запятой, превращавшего простую тройку в бесконечную дробь, которая лежит в основе мироздания. Дефорж угадал: сейчас эта роль досталась Кларе…

…а магия числа пи чудесным образом помогала Одинцову, Еве и Мунину разгадывать многовековые тайны и выпутываться из безнадёжных передряг. Одинцов не верил в чудеса, но за последние полгода такого насмотрелся, что перестал иронизировать на эту тему.

Француз глотнул из стакана и затянулся сигаретой.

– Давай вспомним, что было в Лондоне…

Всего пару недель назад он познакомился с компанией Одинцова и вместе с ними вступил в смертельную борьбу за Философский камень, который исцеляет от любых болезней и помогает изготовить эликсир вечной молодости.

Одинцов перебил:

– Мы имели дело с Философским камнем не по своей воле, никого не исцеляли и ничего не изготавливали. Скажу больше: мы даже близко не представляем себе, как это делается. Мы не медики и не фармацевты.

– Верю, – согласился Дефорж. – Но как-то уж слишком быстро вы перебрались в Таиланд. А это непохоже на случайность. Потому что здесь возникла проблема, связанная и с медициной, и с фармацевтикой.

– Понятия не имею, о чём ты. Таиланд мы выбрали случайно. Просто искали для отдыха место подальше…

– …и очень кстати, – подхватил Дефорж. – Поможете разобраться, что к чему. В благодарность за Лондон.

– В Лондоне мы уже помогли друг другу. По-моему, в расчёте, – нахмурился Одинцов, но француз поднял руку с сигаретой:

– Момент! Вы мне помогли, а я спас вам жизнь. Согласись, есть некоторая разница.

– Мои друзья скоро вернутся, – напомнил Одинцов. – Чего ты хочешь?

Дефорж усмехнулся.

– Другое дело. Вот смотри. За последнее время в разных странах погибли очень важные люди. Вернее, одни сперва как будто сошли с ума и потом погибли, а другие только сошли с ума. Но жить им осталось недолго. Я знаю, что если не все, то многие побывали в Юго-Восточной Азии, прошли медицинское обследование, вернулись домой и принимали определённые препараты. Вероятно, именно с этим связаны сумасшествие и смерть. Ещё раз: каждый псих и каждый покойник – люди очень важные. Очень! «Чёрный круг» наняли, чтобы разобраться: что произошло, почему произошло и чего ждать дальше. Времени в обрез. Надо подключать к работе твою троицу. Об условиях договоримся, бюджет у нас королевский…

– Нет, – коротко сказал Одинцов.

– Спросить ни о чём не хочешь?

– Не хочу.

– Может, всё-таки посоветуешься с друзьями? Моё предложение касается не тебя одного.

– Нет, – повторил Одинцов. – Ты зря тратишь время.

После отказа Евы на душе у него было так паршиво, что казалось, хуже и быть не может. Но Дефорж сумел сделать невозможное. Настроение Одинцова пробило дно и рухнуло в какой-то совсем непроглядный мрак.

Глава III

– Что за зверь? – спросил Одинцов у миловидной тайской девушки-портье, которая сияла широкой улыбкой из-за стойки регистрации в холле отеля.

Стойка упиралась в здоровенный аквариум. За толстым стеклом в голубоватой подсвеченной воде лениво передвигалось несуразное существо – жёлто-розовый то ли головастик, то ли тритон размером с маленькую кошку. Спину его покрывали тёмные пятна. Плоская лягушачья голова с бессмысленными глазами-бородавками и ртом, похожим на прорезь копилки, была приставлена к толстому телу. Из жаберных щелей в стороны и вверх загибались по три высоких малиновых рога с густой бахромой. Тело переходило в длинный хвост. Вдоль всей спины до кончика хвоста и снизу под хвостом тянулся широкий полупрозрачный плавник. Перепончатые лапки осторожно щупали мелкие камни, устилавшие дно аквариума.

Портье улыбнулась ещё шире:

– Это аксолóтль. Саламандра или что-то такое. Очень модно сейчас. Хотите покормить?

Одинцов не хотел, а жителем аквариума поинтересовался для того, чтобы скрыть паршивое настроение и завести разговор. Но девушка уже протягивала баночку с кормом и вроде бы случайно коснулась его руки. Час от часу не легче… Судя по гренадерскому росту, вызывающе высокой груди и совершенным чертам лица со жгучими раскосыми глазами, тайская кокетка вполне могла быть недавним юношей.

К достижениям пластической хирургии Одинцов относился терпимо и не лез в чужую личную жизнь. Мало ли у кого какие фантазии… Но терпимость имела границы. В своей личной жизни Одинцов оставался консерватором – с тех пор, как в детстве усвоил разницу между мальчиками и девочками.

Он сделал вид, что не заметил шалости портье, длинным пинцетом вынул из баночки комок извивающихся кроваво-красных червяков и опустил в аквариум перед носом аксолотля. Тот замер на секунду-другую, а потом бросился пожирать добычу, судорожно вздрагивая всем телом при каждом глотке.

Одинцов краем глаза видел, как портье любуется аксолотлем и непроизвольно сглатывает одновременно с ним. На шее у девушки двигался кадык. Вполне возможно, тайская красотка и в самом деле ещё недавно была юношей. Или даже частично им оставалась.

Дождавшись конца этой странной трапезы, Одинцов через силу отвесил портье комплимент:

– Ваша саламандра прекрасна почти так же, как вы. А я вот о чём хотел спросить…

Одинцову с компаньонами после предложения Дефоржа надо было на пару недель раствориться в тайской экзотике. Слишком уж легко француз открыл карты. Рассказ о международной проблеме и заоблачном уровне клиентов, упоминание об огромных деньгах… Всё это здорово настораживало. Судя по такой откровенности, опытный разведчик решил, что троица уже в деле и никуда не денется. Пути назад отрезаны, осталось только заключить формальный договор.

Проще говоря, Дефорж выдвинул ультиматум. Одинцов не любил ультиматумов, и ему совсем не нравилось, что над компанией снова сгустились тучи. Что делать в такой ситуации? Срочно убираться из Таиланда – не вариант. И товарищи не поймут, и Дефорж либо помешает улететь, либо без труда снова их найдёт: Одинцов хорошо представлял себе возможности «Чёрного круга». Взять отсрочку, чтобы подумать, а дальше под разными предлогами тянуть с ответом, – детский лепет. Хотя подумать предстояло крепко. Почему они так нужны французу? И как от него отделаться?

Одинцов решил выиграть время. После встречи с Дефоржем он заглянул к портье, узнал всё, что его интересовало, и успел ещё многое сделать, хотя для этого пришлось основательно потратиться, а ночь провести почти без сна.

– Мы уходим в море! – объявил Одинцов своим спутникам, подняв их утром ни свет ни заря. – Круиз по Сиамскому заливу начинается через час.

Компания, конечно, поворчала спросонья, но больше для виду: идея всем понравилась. Мунин в импровизированном докладе о местных аттракционах упомянул, что лазурные воды вокруг большого острова Чанг омывают целый архипелаг островов помельче, укрытых тропической зеленью и тонким белым песком, на который редко ступает нога человека. Туристические буклеты советовали добираться до ближайших островов на лодке, но это не шло ни в какое сравнение с круизом.

– Что-то я не вижу круизного лайнера, – сказала Ева, и Одинцов откликнулся:

– Лайнер уже в пути.

Вчерашнее сватовство никто вслух не вспоминал. Жизнь шла своим чередом. Компаньоны пили утренний кофе и завтракали свежими фруктами на пляже перед бунгало, когда в сотне метров от берега встала внушительных размеров белоснежная моторная яхта с высокой палубной надстройкой в кормовой части.

– Карета подана! – объявил Одинцов, довольный произведённым впечатлением. Шоу в школе обезьян, катание на квадроциклах и прочие дежурные радости окончательно померкли. Компаньонам не пришло в голову, что срочный отъезд – это побег от Дефоржа. Настроение у Одинцова стало выправляться.

Возле яхтенной кормы заурчала мотором лёгкая надувная лодка, и вскоре нос её с шорохом выполз на прибрежный песок. Из лодки босиком шагнул здоровенный детина лет сорока – бородатый, с татуировками на могучих загорелых плечах, в белой капитанской фуражке, белой облегающей майке и просторных белых штанах капри с подмокшей нижней кромкой.

Когда детина подошёл к компании, Одинцов представил его:

– Это владелец яхты и наш гид мсье Леклерк.

– Если вы говорите «мсье», надо произносить «Лёклéр», – с ухмылкой откликнулся детина. – Так правильно по-французски. Но Леклерк тоже о’кей.

– Везёт нам на французов, – по-русски пробормотал Мунин. Вчера он заметил, как Одинцов недоволен появлением Дефоржа, хотя о причинах недовольства догадаться не мог. – Многовато их стало.

– Наверное, потому, что здесь была французская колония, – предположил Одинцов.

Мунин возмутился:

– Колония?! Ничего подобного! – Он перешёл на английский, чтобы Клара тоже понимала. – Таиланд – единственная страна Юго-Восточной Азии, которая никогда не была колонией. Французы захватили Лаос и Камбоджу, англичане – Мьянму и Малайзию. Окружили со всем сторон. Перешёл границу – и ты в Таиланде… Вернее, раньше говорили не Таиланд, а королевство Сиам. Но никто не стал его захватывать. А почему? – Историк оглядел слушателей. – Потому что смысла никакого.

Путешественники закончили завтрак и в лодке Леклерка переправились на яхту. Всё это время Мунин рассказывал, что колонизаторов интересовали короткие морские пути через Индию в Китай и обратно. Но колонии хороши, когда они доступны, а Таиланд лежит в глубине Сиамского залива. Чтобы сюда попасть, надо отклониться к северу от стратегического направления и сделать большой крюк. Смысла в этом действительно не было: страна могла порадовать колонизаторов только обыкновенным рисом, дешёвой водкой и сушёной рыбой. Рудники, где по сию пору открытым способом добывают рубины и сапфиры, появились позже.

– У независимости Таиланда есть ещё одна причина, о которой все забывают, – увлечённо жестикулируя, говорил Мунин. – Дружба с Россией! Англичане и французы в конце девятнадцатого века договорились поделить Сиам. Но у короля Рамы Пятого были хорошие отношения с Николаем Вторым… Это последний русский император, – пояснил он на всякий случай для Леклерка и Евы, поскольку Клара имела представление о мировой истории. – Николай побывал в Сиаме ещё как царевич. Оставил королю на память двести русских гвардейцев, а король подарил ему две сотни сиамских кошек. Кстати, по всему миру они распространились именно из России.

Мунин рассказал, как спустя несколько лет англичане и французы всё же подготовили вторжение в Сиам одновременно с запада и с востока. Король Рама попробовал договориться о визите в Париж, но без успеха. Насчёт Лондона он тем более не питал иллюзий, поэтому отправился в Петербург. Николай уже стал императором и, в отличие от западных европейцев, устроил Раме роскошный приём. Король вёл переговоры с министрами, посещал оперу и театры, ездил в роскошный Петергоф…

– Российские газеты так нахваливали Раму Пятого, что французы заволновались и решили всё же пригласить его к себе, – говорил Мунин. – В Париже королю пообещали не трогать его страну, потому что он дружит с императором Николаем. Англичане тоже передумали нападать на Сиам. Сын Рамы, который учился в Петербурге в военной академии, женился на русской. Даже тогдашний тайский гимн сочинил наш композитор, – объявил историк и подвёл итог: – В общем, на рубеже веков Россия спасла Таиланд от колонизаторов. Ну, а потом началась Первая мировая, и всем стало просто не до того.

Клара смотрела на Мунина влюблёнными глазами.

– Вы очень много знаете, – уважительно сказал Леклерк и вдруг, старательно произнося слова, спросил по-русски: – Русские, да?

Мунин запнулся, потому что не раз уже получал от Одинцова нагоняй за слишком длинный язык, а Ева тоже по-русски ответила:

– Русские, да.

В устах темнокожей красотки это прозвучало забавно. Клара и Леклерк рассмеялись, а Одинцов подумал, что здесь никому не важно гражданство. Паспорт Федерации Сент-Киттс и Невис или паспорт Российской Федерации – какая разница на пляже, где все в трусах? Были бы деньги.

Приблизившись к яхте, моторная лодка совершила лихой вираж и застыла у кормы, где купальная площадка отлого спускалась к самой воде.

– Моя принцесса! – с гордостью сказал пассажирам Леклерк, объединяя ласковое прозвище с названием британской модели яхты.

Princess V40 смотрелась полноценным кораблём – метров пятнадцать в длину и четыре в поперечнике. Хищными обводами она походила на косатку, вынырнувшую из моря: сходство подчёркивали узкие чёрные полосы панорамного остекления по белым бортам. А настоящий восторг у компании вызвало нутро яхты, которое ни в чём не уступало шикарному двухэтажному гостиничному номеру.

Белая отделка выгодно оттеняла дубовые детали медового цвета. Везде, где только можно, зеркальные поверхности визуально добавляли простора и без того не тесным помещениям.

На нижней палубе гостей порадовал бар с диваном. Дальше в салоне располагалась обеденная зона и в углу – камбуз: полноценная кухня с плитой, духовкой и холодильником. Дубовый обеденный стол был намертво прикреплён к полу хромированной стойкой толщиной в слоновью ногу. По одну сторону от стола белел обширный диван, по другую на стене темнела огромная плазменная панель телевизора.

Ванную комнату с изящной дизайнерской сантехникой и остеклённой душевой кабиной назвать по-флотски «гальюном» язык не повернулся бы, как и окрестить «койками» кровати king-size в двух пассажирских каютах – перед машинным отделением и в носовой части.

Через длинные узкие стёкла кают – чёрные снаружи, но прозрачные изнутри – открывалась роскошная панорама моря всех оттенков синего цвета и вид на остров Чанг с полоской зелени над белым пляжем и туманными горами вдалеке.

Впрочем, компания собиралась проводить основное время не на нижней, а на верхней палубе, которая тоже вызывала восхищение. Всю корму занимала терраса в остеклённой надстройке с белыми диванами по периметру. Огромный люк на крыше создавал впечатление, будто терраса расположена под открытым небом. Опоры, которые поддерживали крышу, не мешали круговому обзору.

Там же, в надстройке – у правого борта, перед террасой – помещался капитанский мостик. Благодаря двум белым креслам и аккуратному рулю вместо штурвала он выглядел местом водителя спорткара класса люкс. Основное управление было сосредоточено на большом компьютерном экране.

Фóрдек – верхнюю палубу от капитанского мостика до самого носа – вся компания могла использовать как открытый солярий и свободно там разлечься. По бортам фордека сияло хромом высокое ограждение – перила-леерá на скошенных вперёд стойках.

С ночи небо затянуло дымкой облаков, теперь начал накрапывать дождь. Казалось, капитан был этому рад. Он плюхнулся в своё кресло, нажал какую-то кнопку на сенсорном экране – и люк с едва слышным шорохом тут же закрылся прозрачной крышей.

– Добро пожаловать! – широко улыбнулся Леклерк, обводя рукой диваны по бортам террасы.

– Встречный коктейль, – вполголоса напомнил ему Одинцов, и капитан принёс из бара ведёрко со льдом, где уже давно стыла бутылка шампанского.

Пока гости отмечали новое приключение перезвоном бокалов, Леклерк спустился на купальную площадку и лебёдкой втянул на неё лодку. Вернувшись на мостик, он запустил двигатели. Дотошный Одинцов, который за ночь успел узнать о «Принцессе» всё, сообщил компаньонам:

– Здесь два двигателя, по триста тридцать сил каждый. Когда волны нет, семьдесят километров в час выжимают без вопросов… Яхта – фантастика.

– Дорогая? – спросил Мунин у Одинцова, но первым ответил Леклерк:

– Триста тысяч. – Он сделал секундную паузу и добавил: – Британских фунтов.

Клара протяжно свистнула.

«Приврал, но не слишком», – подумала Ева, которая разбиралась в роскоши.

– Я имел в виду аренду, – уточнил Мунин.

– Не дороже денег, – усмехнулся Одинцов. – Захотелось кутнуть. Еда, вода, напитки – всё уже на борту. Чего не хватит, купим по дороге. Рыбы наловим… Вперёд, мсье Лёклер!

Капитан лихо козырнул: уговаривать его не пришлось. Под винтами за кормой вскипели буруны. Чуть приподняв нос, яхта резво понесла компанию прочь от берега.

Глава IV

Без малого неделю путешественники утюжили Сиамский залив между большими и малыми островами архипелага Чанг и вдоль побережья: на северо-запад мимо человеческого муравейника Паттайи, почти до устья реки Чау-Пхрая, на которой выше по течению стоит Бангкок, – и на юго-восток до границы с Камбоджей.

Яхта доставляла их в рыбацкие деревни – не парадные, для туристов, а настоящие. Там компаньоны прикасались к таким же настоящим, а не декоративным буддийским святыням. В море под умелым руководством Леклерка сами ловили рыбу. Ночевали на яхте. Загорали на необитаемых пляжах, когда позволяла погода, или медитировали под шелест дождя по стёклам яхтенной террасы, глядя на море…

Словом, это был настоящий отдых с полным отключением от привычной жизни. Отдых для всех, кроме Одинцова. Он продолжал крутить в голове давешний разговор с Дефоржем. Две недели назад француз и его британские коллеги после опаснейшей операции со стрельбой и человеческими жертвами велели беспокойной четвёрке немедленно покинуть Лондон. Теперь Дефорж не верил, что компания Одинцова оказалась в Таиланде случайно…

…а зря, потому что из Англии они улетели в Израиль. Там Ева объявила, что беременна, и прошла обследование в перинатальном центре, пока Одинцов и Мунин занимались накопившимися делами. Сверх медицинских рекомендаций врачи посоветовали Еве в ближайшее время хорошенько отдохнуть и набраться сил. Всё же первые роды в тридцать восемь лет – не шутка. А вообще говоря, после пережитого в Кёльне и особенно в Лондоне отдохнуть не мешало всем.

Мунин тоже побывал в клинике: ему сделали операцию и выправили зрение. На радостях он предложил воспользоваться многообразием израильского климата и махнуть на самый север страны, где склоны горы Хермон укрыты снегом и круглый год катаются лыжники.

Эту мысль отвергли Ева с Кларой.

– В горах скучно и моря нет, – дружно сказали они, – а мы хотим купаться.

Белокожая Клара вдобавок мечтала позагорать, и не в Тель-Авиве, а на курорте – например, в Эйлате на самом юге Израиля. Бронзовая Ева опять возразила, но дело было не в загаре. Ей нравилось раз в три-четыре месяца перебираться с места на место – для отдыха и по работе. А врачи пообещали вскоре запереть её на полгода в четырёх стенах.

– Я ещё до родов с ума сойду, – жаловалась Ева, – и потом неизвестно сколько ждать, когда разрешат ездить с ребёнком. Давайте двинем куда-нибудь подальше, пока мне можно!

Денежные дела компаньоны привели в порядок, мир лежал у ног, оставалось выбрать направление. Они остереглись лететь в Европу: недавние подвиги могли выйти боком. Россия и Северная Америка отпадали по схожим причинам. Одинцов предложил отправиться в Южную Америку – его не послушали. С Новой Зеландией и Австралией было решено не рисковать из-за причастности к гибели одного из лидеров тамошнего преступного мира. Африку забраковала Клара. Её родители-медики регулярно ездили на Чёрный континент с гуманитарными миссиями и при любой возможности таскали за собой дочку.

– Что-то больше не хочется, – призналась Клара.

О Таиланде заговорили, перебирая страны Азии.

– Туда зимой надо ехать, а не в сезон дождей, – напомнил Одинцов.

– В Таиланде другие дожди, – отмахнулась Ева, – не американские и не европейские. Подумаешь, поморосит немного! Зато не сухо и не слишком жарко.

Клара и Мунин поддержали Еву цитатами с туристических сайтов: Таиланд – это нежное море, ласковое солнце, горы фруктов, неповторимая экзотика… Вдобавок Мунин, который впервые оказался за границей всего месяц назад, произнёс восторженную речь об азиатских исторических и культурных ценностях. В конце концов Одинцову пришлось подчиниться воле большинства.

– Мы ещё Антарктиду забыли, – пробурчал он, когда решение было принято. – А её, между прочим, открыли русские двести лет назад. Вот уж где и не жарко, и океан под боком! Если нас так интересуют история и культура, можем прокатиться по местам военно-морской славы…

Дефорж сомневался напрасно. Компаньоны выбрали Таиланд без всякого умысла, хотя между отлётом из Лондона и приземлением в Бангкоке действительно прошло всего две недели.

Рассказывать Еве, Мунину и Кларе о предложении француза Одинцов не спешил. Само собой, компания будет негодовать из-за того, что он без спроса ответил за всех сразу. Наверняка все трое потребуют нового свидания с Дефоржем. А хитрый француз при встрече напомнит, как спас им жизнь, и попросит о дружеской помощи в частном расследовании.

С Одинцовым этот номер не прошёл, но с остальными пройдёт запросто. Дефорж станет упирать на элементарную человеческую благодарность, исполнит гимн обширной эрудиции и фантастической памяти Мунина, наговорит комплиментов красоте и несокрушимой логике Евы, придумает в том же духе приманку для Клары… Само собой, компаньоны согласятся помочь. Тем более они уже в Таиланде, лететь никуда не надо, а француз просит лишь немного напрячь уникальные мозги. Никто не послушает Одинцова, хотя он был готов перечислить веские причины для отказа.

Во-первых, раз Дефорж обратился за помощью, – значит, его здорово прижало. Погибли очень серьёзные люди. Не один – много. И погибнут ещё. Но у таких людей и службы безопасности очень серьёзные. Почему они проморгали смертельную угрозу? Или не проморгали, а не смогли с ней справиться? Так или иначе, случись что – компанию Одинцова раздавят и не заметят.

Во-вторых, есть старинная мудрость: меньше знаешь – дольше живёшь. Одинцов сразу сказал Дефоржу «нет», не выясняя подробностей дела. Достаточно того, что противник оказался не по зубам даже такому монстру, как «Чёрный круг». В последние полгода Одинцову приходилось часто вспоминать слова царя Соломона-Екклесиаста: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Чужие тайны не сулят ничего хорошего, и Одинцов отказался заключить опасную сделку.

В-третьих, его насторожило заявление Дефоржа о том, что для дела нужна лишь гениальная троица – Одинцов, Ева и Мунин, а Клара интереса не представляет. Такие, как Дефорж, готовы пожертвовать кем угодно: если он считает Клару балластом – она обречена. Одинцов не давал в обиду своих компаньонов, и эта милая разрисованная девочка теперь тоже находилась под его защитой.

А в-четвёртых, речь Дефоржа слишком напоминала классическое предложение, от которого невозможно отказаться. Француз явно был уверен в согласии компании, иначе сохранил бы в тайне даже то немногое, что рассказал на пляже. Он дал понять, что сопротивление бесполезно и у Одинцова есть выбор: либо почётно капитулировать, либо бесславно сдаться. Дефорж предложил договориться по-хорошему, посулил большие деньги, но держал в рукаве какой-то убойный козырь.

Гадать, что это за козырь, у Одинцова не оставалось времени. Доводы против сделки с Дефоржем имели серьёзный недостаток: их пока нечем было подтвердить. Поэтому пришлось второпях срываться с места, лишая француза возможности сразу сделать следующий ход.

В круизе Одинцов обдумывал контригру. Не привлекая внимания компаньонов, он перелопачивал интернет в поисках сведений о жертвах странной болезни, которых упомянул Дефорж. Заглянуть в сеть удавалось, когда яхта шла вблизи берега с вышками сотовой связи, а в море Одинцов под благовидным предлогом пару раз использовал спутниковый телефон Леклерка.

Русскоязычные ресурсы были скупы на информацию, у англоязычных дела обстояли немногим лучше. Важные персоны, которые сошли с ума или погибли за последнее время в разных странах, – слишком расплывчатая формулировка. Насколько важные? В каких странах? За какое время? О причинах исчезновения из публичного пространства и тем более о причинах смерти действительно важных персон массмедиа либо плодят самые немыслимые слухи, либо многозначительно молчат.

Одинцову здорово не хватало феноменальных мозгов Евы и Мунина. Работая втроём, они набрасывались на любую задачу с разных сторон. Каждый шёл к решению своим путём, генерировал собственные версии, делился с компаньонами информацией и догадками, а в результате вся троица приобретала эмерджентные свойства, которые давали синергетический эффект.

Заковыристые термины Ева объясняла так:

– Сумма свойств целого может превышать сумму свойств его частей. Например, молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода. У неё нет свойства влажности. У второй такой же молекулы нет свойства влажности. У третьей нет, у сотой нет, у тысячной… Но если налить воду в стакан – у молекул, объединённых в систему, влажность появляется. Это эмерджентное свойство. За счёт эмерджентности система резко повышает свою эффективность – и это уже синергúя. Прорыв!

Каждый из троих компаньонов был уникален по-своему, а вместе они представляли собой нечто большее, чем сумма Евы, Мунина и Одинцова. Синергетический эффект, возникавший при объединении математика, историка и спецназовца, позволял решать задачи, которые казались неразрешимыми на протяжении многих веков.

Через два дня компаньоны словно почувствовали, как мучается Одинцов, и за утренним кофе сами вспомнили тему, невзначай подброшенную Дефоржем ночью на пляже.

Тогда француз выслушал отказ Одинцова, но уходить не торопился. Он прикурил новую сигарету и под стрекот цикад спокойно потягивал виски до возвращения Мунина с Кларой и Евы. Все расположились в шезлонгах с бокалами вина, глядя на море, которое мерцало в темноте лунными бликами. Долгое молчание нарушил Мунин. Он погладил руку Клары и негромко спросил:

– О чём задумалась?

– О вечности, – ответила простодушная девушка. – Вот люди суетятся, учатся, строят карьеру, пишут диссертации, рожают детей, зарабатывают деньги, болеют, умирают… Их дети делают то же самое и умирают, потом их внуки, правнуки… А луна, вода и песок остаются прежними, как и тысячу лет назад, и миллион, и ещё больше, когда людей на свете не было. Человечества не было. И если даже людей снова не станет – луна, вода и песок никуда не денутся. Они будут здесь… только без нас. Они вечные. А мы – вот как эти искорки на воде. Вспыхнули на мгновение – и погасли.

– И что ты предлагаешь? Не рожать детей? – сердито спросила Ева, которая выхватила из всей речи только самое важное для себя.

– Нет, что ты! Обидно просто. Несправедливо. И глупо. Что-то делать, зная, что всё равно умрёшь… Детей рожать, которые тоже умрут… В чём вообще смысл?

Одинцов не стал вмешиваться. Разговоры о смысле жизни обычно заводят или подростки, или старики. Он давно вышел из подросткового возраста, хотя и стариком себя пока не считал. А юной Кларе тема была вполне к лицу…

…но Мунин упрекнул подружку: неужели это говорит будущий археолог?! Ведь у человечества, в отличие от природы, есть история. Природа развивается с течением времени, но не оставляет ни культурных памятников, ни накопленного опыта. Она действительно существует без всякого смысла – просто как вещь в себе, – зато человек открывает всё новые и новые смыслы своего существования и ради них порой изменяет природу.

Философию историка неожиданно поддержал Дефорж:

– Отлично сказано! Правда, я поспорил бы с тем, что у природы нет смысла. Во-первых, мы – тоже часть природы. А во-вторых, может быть, нам только кажется, что смысла нет, потому что человек наблюдает за природой очень недолго – всего лишь на протяжении собственной жизни. Но скоро ситуация изменится в корне.

– Что вы имеете в виду? – не понял Мунин.

– Что люди скоро смогут жить вечно и наблюдать за природой сколько угодно времени, чтобы понять: есть у неё смысл или нет. Если, конечно, кому-нибудь это будет интересно.

Услышав о бессмертии, Клара и Мунин оживились, но Дефорж скомкал ответы на их вопросы и вскоре уехал. Одинцов отправился к портье – кормить аксолотля и срочно подыскивать яхту…

…а теперь оказалось, что историк всё ещё думал над словами Дефоржа. Накануне компании повезло выловить групера – морского каменного окуня килограммов на пятнадцать. Леклерк приготовил рыбину по какому-то особому местному рецепту и отдельно засолил хвост. С утра Мунин хрустел обжаренным хлебом с ломтями окуня слабой соли, прихлёбывал кофе и рассуждал:

– По большому счёту перед человечеством стоят всего две проблемы. Первая, конечно, энергетическая. Без энергии никуда. Отопление, свет, электричество, транспорт… Нет энергии – нет жизни. Есть энергия – можно всех накормить, напоить, обжить всю земную сушу и мировой океан, а потом отправиться на другие планеты. Проблему с бесконечным запасом энергии мы решили, когда разгадали тайну трёх государей…

– Да ну?! – насмешливо изумился Одинцов.

– Зачем тогда Леклерк на заправке опять полтонны бензина в баки залил? – спросила Клара.

– Проблема решена в принципе, – поддержала историка Ева. – Уже понятно главное, осталось уточнить детали. Дальше – дело техники. Особенно после того, как мы разгадали тайну двух реликвий…

Леклерк слышал собеседников, поэтому они говорили намёками. Уточнением деталей, которые упомянула Ева, с весны занималась целая армия учёных по всему миру. Передать им разгадку тайны двух библейских реликвий компаньоны хотели после отдыха и урегулирования некоторых формальностей. С этой разгадкой доступ к неисчерпаемым источникам энергии, скорее всего, действительно становился делом техники.

– Первая проблема в принципе решена, – повторил Мунин. – Но есть вторая. Конечность нашего существования. Человек смертен, и Клара права: как-то это неправильно. Зачем умирать, если можно жить вечно?

– Кто сказал, что можно? – спросил Одинцов, и Ева огорошила его встречным вопросом:

– А кто сказал, что нельзя?

Глава V

Дефорж подтвердил догадку Одинцова.

На следующий день он опять прикатил в отель. Только бунгало к этому времени были уже пусты: там остались кое-какие вещи, а компания улизнула.

Роскошная яхта – не иголка в стоге сена. Дефорж мог найти её по сигналу радиомаяка и догнать на вертолёте когда угодно. Одинцов это знал, но рассчитывал, что француз не рискнёт броситься в погоню, чтобы не насторожить беглецов…

…потому что на просьбу о помощи Ева, Мунин и Клара откликнутся лишь в спокойной обстановке. Если же их настойчиво преследовать, они почувствуют опасность. Пуганая ворона куста боится: компаньоны вспомнят Лондон, где едва не погибли совсем недавно, и вслед за Одинцовым откажутся сотрудничать с «Чёрным кругом».

Одинцов был прав – Дефорж именно так и рассуждал, но не погнался за ними по другой причине. Они ушли в море, желая выиграть время? Вот и хорошо. Дефоржу тоже требовались несколько дней, чтобы припереть Одинцова к стенке. Его не расстроили пустые бунгало: психи и покойники могли ещё чуточку подождать.

Ожидание в самом деле не затянулось. Одинцов нанял яхту на две недели, но компания завершила круиз к исходу шестого дня – и без усилий со стороны Дефоржа. За этот короткий срок произошли вроде бы незначительные события, которым предстояло сыграть важную роль в судьбах компаньонов.

Во время путешествия Мунин снова и снова возвращался к мысли, которую Дефорж обронил на ночном пляже.

– Очевидно, вечная жизнь – это отсутствие смерти, – в очередной раз принялся рассуждать историк. – А что такое смерть?

Одинцов только хмыкнул. Уж он-то со своим боевым опытом знал о смерти не понаслышке.

Еве доводилось разрабатывать математические модели для ведущих биологов мира. Она дала ожидаемый ответ:

– С научной точки зрения смерть – это полное прекращение в организме биологических и физиологических процессов.

– Смерть – это конец жизни, – пожала плечами Клара, и теперь уже хмыкнул Мунин.

– Попалась! – объявил он подружке. – Хорошо, что Ева сейчас добрая. Раньше она тебя загрызла бы. Нельзя объяснять одно неопределённое понятие через другое неопределённое понятие. Мы ещё не договорились о том, что такое жизнь.

– Ну, знаешь… – Клара обиженно надула губки, а Мунин продолжал:

– Биология и физиология исчерпывали тему, пока не появились нейросети. Шоу с Майклом Джексоном вышло, когда он уже умер. Физиологических процессов ноль, а на сцене – как живой. Нейросеть смоделировала его голограмму в движении… А Уитни Хьюстон? Там получилось ещё круче. С её голограммой выступала сестра. Дуэтом. Нейросеть воспроизвела уже не только пластику под старые песни, но и вокал. Песни были новые, а звучали так, что не отличишь. Для публики цифровая Уитни Хьюстон жива, танцует и поёт, как прежде.

– Не туда тебя понесло, – сказала Ева.

– Очень даже туда! – возразил Мунин. – Цифровая жизнь и смерть сейчас важны не меньше, чем материальные. Вы просто не хотите взглянуть на ситуацию по-новому…

Одинцов опять промолчал. Конечно, Дефорж имел в виду жизнь и смерть в самом привычном понимании, без компьютерных выкрутасов. Гибнут реальные люди. Но Мунин подал дельную мысль: не вычислять вероятных жертв, а действительно подойти к ситуации по-новому и разобраться: почему троица так нужна Дефоржу именно в Таиланде?

Мунин тем временем был опьянён близостью Клары, свежим воздухом, азиатской экзотикой, роскошной яхтой и, конечно, хорошим вином. Историк минуты не мог усидеть на месте, без устали носился по островам, самозабвенно рыбачил, почти подружился с Леклерком…

…и по глупости лишился его симпатии после того, как за завтраком по-русски предложил заморить червячка.

– Заморить – это накормить или убить? – спросила Ева, которая слышала выражение, но не вполне понимала его смысл.

Мунин пустился в объяснения на английском, а помощи попросил у капитана, поскольку русский оборот был калькой с французского.

– Tuer le ver, – произнёс Леклерк, и Мунин подхватил:

– Вот! Это значит выпить рюмку алкоголя, но дословно – убить червя. Фраза появилась ещё в Древнем Риме. Там пили натощак спиртовую настойку горькой полыни для борьбы, пардон, с глистами. То есть в буквальном смысле убивали червяков. Ну, а потом что-нибудь съедали, ведь от спиртного сразу аппетит просыпается…

Историк помянул российскую поговорку: «Выпил утром – день свободен». Посетовал на то, что хорошая идея утратила терапевтический смысл, – и продолжил весело рассуждать о римлянах, которые покорили галлов. Может, он зря не учёл, что для обывателя галл – это француз. Может, перестарался с импровизациями насчёт русских обычаев и французской кухни. Может, Леклерку не хватило чувства юмора. Но в конце концов он принял историко-филологические упражнения Мунина за насмешки и обиделся.

Как ни странно, масла в огонь подлила Ева.

Сперва она очаровала Леклерка. Когда прекрасная эфиопка устраивалась в кресле слева от капитанского мостика или на фордеке, Леклерк не мог отвести взгляда от её фантастических ног. И совсем растаял, когда Ева поинтересовалась французской книгой, которую он читал в свободное время.

– Это «Пятнадцатилетний капитан». Одна из моих любимых, – признался Леклерк. – У меня дома полное собрание Жюля Верна.

К его удивлению, американка Ева и немка Клара едва слышали о знаменитом писателе, который был хорошо известен россиянам Одинцову и Мунину.

«Принцесса» шла морем к очередному острову. Компаньоны расположились на диванах террасы. Снаружи лил дождь. Люк на крыше палубной надстройки пришлось закрыть. За стёклами висела серо-голубая хмарь, и волны ударяли в корпус яхты. Леклерк сидел за рулём-штурвалом; книга лежала на белой коже соседнего кресла. Ева взяла её в руки, полистала тонкими шоколадными пальцами, с любопытством взглянула на французский текст, густо пересыпанный цифрами, и спросила:

– Что здесь написано?

Желая развлечь скучающих дам, Леклерк пересказал эпизод со страницы, которая привлекла внимание Ева.

Коварный работорговец по кличке Негоро перехитрил главного героя и сумел изменить курс корабля. Улучив момент, он подсунул топор под нактоуз – ящик, в котором закреплён большой судовой компас. Тяжёлый кусок железа отклонил магнитную стрелку компаса. Пятнадцатилетний капитан об этом не знал – и по неопытности долгое время вёл корабль в ошибочном направлении. Потом Негоро убрал топор, курс опять изменился – теперь уже на истинный, а в результате по воле злодея судно пришло не в Южную Америку, а в экваториальную Африку, где героев ждала смертельная опасность.

Еву заинтересовал трюк с изменением курса. Она взяла блокнот, вооружилась карандашом и расспросила Леклерка о подробностях, описанных в книге: с какой скоростью шёл корабль, сколько дней топор пролежал под нактоузом, как сильно была отклонена стрелка компаса, куда собирался попасть капитан и куда в результате попал…

Леклерк переводил текст, посмеиваясь: он не знал, что Ева – доктор наук и математический аналитик с международным именем. А она сделала кое-какие расчёты и объявила:

– Глупости пишет ваш Жюль Верн. Вы сказали, что корабль отправился из Новой Зеландии через Тихий океан в Чили, то есть на северо-восток. А из-за топора под компасом повернул на юг, потом на запад; обогнул Африку и, когда Негоро убрал топор, уже в Атлантическом океане взял курс на северо-восток и пришёл в Анголу. Но это невозможно. И до Атлантики корабль тоже добраться не мог. Потому что ещё перед тем, как топор был убран, этот ваш капитан привёз экспедицию почти на Южный полюс, в самый центр Антарктиды. Вот, смотрите!

Ева протянула Леклерку блокнот, исписанный вычислениями. Двухмачтовое судёнышко книжных героев размером ненамного больше «Принцессы» должно было оказаться посреди материка, укрытого панцирем полярных льдов двухкилометровой толщины при сорокаградусном морозе. Эскизные рисунки земного шара с маршрутом подтверждали правоту Евы. «Подводная лодка в степях Украины», – буркнул себе под нос Одинцов…

…а возмущённый Леклерк принялся спорить, размахивая ручищами. Казалось, он даже забыл о штурвале. В ответ на спокойные доводы Евы капитан распалялся всё больше и сыпал морскими терминами, но в конце концов сдался и поник.

– Глупости пишет ваш Жюль Верн, – повторила Ева без тени злорадства. – Сюжет хороший, только расчёты безграмотные. Негоро мог вывести корабль в Атлантику, хотя и с трудом, если бы сделал вот так… – Она показала карандашом столбики цифр и маршрут на рисунке. – А чтобы попасть в Анголу, надо было не убирать топор, а переложить его вот сюда. – Ева обворожительно улыбнулась. – Если бы вы считали так же плохо, как Жюль Верн, мы давно оказались бы не в Таиланде, а как минимум в Камбодже.

Ева не злорадствовала, но Леклерк смертельно обиделся за любимого писателя. Теперь даже ноги красотки не привлекали его внимания. А тут ещё Мунин добавил, что в начале писательской карьеры Жюль Верн трудился литературным негром у Александра Дюма. В понимании Леклерка историк мимоходом пнул сразу двоих знаменитых французов. Капитан снова, как в день знакомства, сказал ему:

– Вы очень много знаете. – Но те же слова, произнесённые сквозь зубы, прозвучали совсем с другой интонацией.

Всего за несколько дней двое компаньонов сумели добиться расположения Леклерка – и напрочь всё испортить. Быстрота и бестолковость этих событий стали для Одинцова неприятным сюрпризом, но настоящее удивление вызвала Клара.

Она примкнула к троице совсем недавно и не имела отношения к разгадкам тайны трёх российских государей или тайны двух ветхозаветных реликвий. Компаньоны повстречали Клару в одном из музеев Кёльна, где собирали сведения о Философском камне. Коротко стриженная рыжая студентка с пирсингом и татуировками завоевала сердце Мунина: историк влюбился с первого взгляда. А когда на троицу обрушилась череда смертельно опасных испытаний, Клара уже в статусе девушки Мунина рисковала жизнью наравне с остальными – и хорошо вписалась в компанию.

Еву подкупала искренность Клары. О таких говорят: что на уме, то и на языке. Какая женщина не мечтает о бесхитростной подруге?!

Мунин млел от того, что впервые в жизни у него появилась девушка. Независимая, симпатичная, весёлая, любопытная – и почти коллега, которая смотрела на него с восхищением. Вдобавок благодаря ей по статусу Мунин теперь приблизился к Одинцову: у того была Ева, у историка – Клара.

Одинцов симпатизировал Кларе, но тем для разговора с двадцатилетней девчонкой не находил – до того момента, когда она спросила между делом:

– Кстати, вы у Леклерка татуировку видели?

При всей своей наблюдательности Одинцов не разглядывал внимательно здоровенного бородача. Если уж на то пошло, татуировки самой Клары выглядели куда интереснее. Она же проявила вполне понятное любопытство к живописи на могучих капитанских плечах. Изучив расплывшиеся от времени пятна рисунков, усеянные выгоревшими на солнце волосками, Клара обнаружила кое-что знакомое.

– Граната с горящим фитилём, – сказала девушка Одинцову. – Она старая, и ещё много всего вокруг, поэтому сразу не разобрать… У моего прадедушки такая же татуировка была.

Одинцов незаметно для Леклерка проверил наблюдение Клары. Его удивило не то, что она правильно назвала гранатой старинное ядро, темневшее на плече капитана: всё же девушка училась на археолога. Удивила граната с семью языками пламени – эмблема французского Иностранного легиона.

Из опыта военной службы Одинцов знал, что легионеры по уставу носили значок с изображением полыхающей гранаты на правой стороне зелёного берета – и уже не по уставу, а по традиции кололи эмблему на правом плече.

Тот, кто поступил в Легион только затем, чтобы увильнуть от тюрьмы или получить гражданство Франции, татуировку не делал. После демобилизации такой легионер обзаводился новыми документами, и очевидный след прошлого на собственном теле был ему не нужен: службу старались не афишировать. Значит, Леклерк провёл в рядах Легиона достаточно много времени, а службой гордился.

Татуировка могла объяснить и то, почему капитан живёт в Таиланде. Романтика, легенды… Страны Индокитая – места высочайшего расцвета боевой славы легионеров, но воевать здесь Леклерк не мог: главные сражения отгремели, когда он ещё не родился.

Сейчас во французском Иностранном легионе трудно встретить немцев, зато после Второй мировой бывшими солдатами вермахта укомплектовали чуть ли не половину подразделений. Немцы шли в легионеры от безысходности: на родине и в других странах им не очень-то радовались, а колониальные войны требовали пушечного мяса.

– Прадедушка не был военным преступником, – говорила Клара. – Его забрали в армию под конец войны. Во Франции он попал в плен. А дальше просто не знал, что делать. Здоровый парень, совсем молодой; Германия разгромлена и разрушена, родственники погибли, возвращаться некуда, работы нет…

Клара мало что помнила из рассказов старика-легионера, которому в пору их общения перевалило за восемьдесят. Да и вряд ли он делился чем-то действительно важным с маленькой девочкой. Но её память сохранила выцветшую эмблему, татуированную на шершавом плече прадеда.

Мунин тоже заинтересовался Иностранным легионом. Для историка из России старинная граната – правда, не с семью, а с тремя языками пламени – до сих пор обозначала только лейб-гвардии Преображенский полк Петра Первого. Внезапная болезнь помешала проявить интерес к Легиону по-настоящему: Мунин слёг с лихорадкой.

Круиз пришлось прервать. «Принцесса» в это время была заметно дальше от Бангкока и даже от Паттайи, чем от острова Чанг.

– Возвращаемся на базу, – скомандовал Одинцов, и Леклерк направил яхту к острову.

Глава VI

– Дéнге? – спросил Одинцов у врача, который смотрел на него снизу вверх через толстые стёкла больших очков.

Таец был невысоким, щуплым, взъерошенным и походил на школьника, стащившего у взрослых медицинский халат. Он поджал губы и сухо сказал:

– Мы предпочитаем называть болезнь вашего сына таиландской геморрагической лихорадкой, мистер Майкельсон.

– Хреново, – пробормотал Одинцов себе под нос.

Лихорадку денге он распознал по симптомам. В пути до Чанга температура у Мунина подобралась к сорока градусам; его трясло и тошнило, на коже проступила сыпь, лимфатические узлы распухли… Одинцов подумал, что на острове может не оказаться медиков нужной квалификации. Поэтому Леклерку было велено править сразу на материк: в десятке миль от Чанга через пролив располагался Трат – местный промышленный центр и столица провинции.

Врачи запретили женщинам сопровождать Мунина в инфекционное отделение, но с грозным Одинцовым предпочли не связываться. К тому же он убедительно играл роль Карла Майкельсона – отца приболевшего Конрада Майкельсона – и щедро подкрепил наличными просьбу скорее поставить мальчика на ноги, а ушёл, только убедившись, что Мунин окружён заботой.

Клара заглядывала Одинцову в глаза и спрашивала сквозь слёзы:

– Это очень опасно, да?

– Это вирус? Мы тоже могли заразиться? – беспокоилась Ева; для неё сейчас важнее всего было здоровье будущего ребёнка.

Одинцов успокаивал обеих, как мог. Объяснял, что историк не заразен, потому что вирус денге переносят комары. Твердил, что болезнь опасная, но излечимая. Мунин лежит под капельницей в отдельной палате, за ним круглые сутки присматривают и ухаживают по первому разряду…

– Колют антигистамины, чтобы слизистая не отекала, – говорил Одинцов. – Болеутоляющее, потому что страшно ломит суставы. Добавляют витамины, конечно: это в любом случае пригодится. Соки дают, молоко… В общем, Клара, кончай хоронить своего парня! Мы скоро на вашей свадьбе плясать будем.

Тут Одинцов осёкся и украдкой бросил взгляд на Еву. Она то ли пропустила слова о свадьбе мимо ушей, то ли сделала вид, что не расслышала. После объяснения на пляже оба вели себя так, будто ничего особенного не произошло. Одинцов позвал замуж, Ева отказалась… Пустяки! Дело житейское, как говорил персонаж двусмысленной детской сказки.

Клара шмыгнула покрасневшим носом.

– Мы не хотим жениться. Хотим просто жить вместе.

– Вот и живите, – тут же согласился Одинцов, уходя от щекотливой темы.

Он снял три номера в приличном отеле неподалёку от больницы…

…и уже на следующий день во время завтрака у стола компаньонов невесть откуда возник Дефорж. Увидав его, Одинцов вспомнил дурацкую шутку Мунина по поводу дня приближённого значения числа пи, подумал о нынешней дате и мрачно усмехнулся.

– Ну, конечно. Первое сентября, день знаний! А кто умножает знания – умножает скорбь…

– Увы, – подтвердил француз. Он сел на свободное место за столом и действительно не добавил веселья, когда без предисловий объявил Кларе: – Тебе надо лететь к родителям. Срочно.

– Зачем? – удивилась девушка.

Одинцов сразу понял зачем. Рассуждая на пляже о том, что Клара его не интересует, Дефорж соврал. Она и есть тот самый козырь, который француз приберёг на случай, если троица откажется от сотрудничества. Значит, решил больше не тянуть…

– В Зимбабве связь ужасная, – запоздало предупредил Дефорж, когда Клара сделала несколько безуспешных попыток дозвониться до родителей.

– А вы откуда знаете? – Она взглянула на него в упор. – Откуда вы вообще знаете моих родителей? И откуда вы знаете, где они?

– Сами сказали. Я разговаривал с ними вчера.

По словам француза, родители звонили Кларе уже не первый день, но её мобильный не отвечал. Видимо, яхта забиралась в совсем дикие места. Тогда родители позвонили в отель с просьбой сообщить дочке, что её разыскивают. Управляющий отеля дал им номер Дефоржа – единственного, кто успел навестить компанию. Они с трудом дозвонились и рассказали, что происходит. Дефорж пообещал помочь; ночью выяснил, что яхта пришла в Трат, ранним утром прилетел сюда на вертолёте из Бангкока. О том, что Мунин в больнице, а остальные поселились в отеле по соседству, он узнал от Лёклера. Французскую фамилию капитана Дефорж произнёс правильно.

Для Одинцова складная с виду история была шита белыми нитками. Ева тоже недоверчиво глядела на француза, хотя и не понимала, в чём подвох, а Клару заботило другое.

– Что случилось у родителей? – спросила она, и Дефорж ответил:

– Заболели. Оба. Я не врач, деталей не знаю. Хотят видеть дочку. Очень ждут. Из Бангкока есть рейсы до Хараре, там встретят сотрудники миссии… Собирайся, я отвезу тебя в аэропорт.

– У меня же почти все вещи на Чанге остались, – растерянно сказала Клара.

– Значит, соберёшься быстрее, а вещи мы постережём. – Одинцов перевёл тяжёлый взгляд на Дефоржа: – Только в аэропорт я сам её отвезу.

– Дотуда триста километров. У меня вертолёт. Часа полтора – и девочка на месте.

– Мы как-нибудь на машине доберёмся, – сказал Одинцов. – Тише едешь – дальше будешь.

– По здешним дорогам это полдня, – предупредил Дефорж.

– Мы едем на машине. Без вариантов.

– Хорошо. – Дефорж поднялся из-за стола и положил перед Одинцовым визитную карточку. – Здесь мой телефон и адрес в Бангкоке. Буду рад видеть… Приятного аппетита!

Продолжить завтрак после ухода француза смог только Одинцов.

– Ты ничего не хочешь рассказать? – спросила у него догадливая Ева.

– Не хочу, – честно признался Одинцов и добавил: – Но должен. Расскажу позже.

В Трате нашлась компания, которая давала напрокат вполне приличные автомобили. Из вещей у Клары было только то, что она захватила с собой в рюкзаке на яхту: времени на сборы действительно не потребовалось…

…и к полудню Одинцов уже сидел за рулём почти новой «тойоты». Клара заняла пассажирское место рядом, а Ева устроилась на заднем сиденье. Оставлять её без присмотра Одинцов не хотел: кто знает, чего ещё ждать от Дефоржа? Очень кстати Ева сама заявила, что тоже поедет в Бангкок.

За безопасность Мунина можно было не волноваться. Историк едва жив, а французу нужна вся троица в дееспособном состоянии. Значит, он заинтересован в том, чтобы Мунин как можно скорее поправился, и не причинит ему вреда.

На тайские дороги Дефорж грешил напрасно. Здешнему асфальту могли позавидовать в большинстве городов России, но для интенсивного движения не хватало полос. Одинцов относился к правилам уважительно и к тому же вёз ценных пассажирок, зато другие водители чувствовали себя куда вольготнее. Туристические автобусы всех размеров и мастей, казалось, вышли на маршрут с единственной задачей – мешать друг другу и всем вокруг. Между ними с треском и едкой вонью выхлопа бесстрашно сновали трёхколёсные мотоповозки тук-тук: впереди – водитель на мотороллере, а за его спиной – кузов, перегруженный пассажирами или огромными полотняными тюками.

Движение то и дело тормозили пробки. Два самых продолжительных затора случились, когда грузовой тук-тук перевернулся, вывалив поперёк дороги стог сена с увесистыми корягами вперемешку, и когда к потоку машин откуда-то вышел флегматичный слон с обрывком цепи на ноге.

Ехал Одинцов действительно небыстро, и путь из Трата до аэропорта в Бангкоке занял около пяти часов. За это время Ева успела по телефону забронировать для Клары билеты на самолёт, а сама Клара после множества попыток всё же дозвонилась в Зимбабве.

Хоть о чём-то Дефорж сказал правду: связь работала отвратительно. Кларе приходилось кричать, чтобы её услышали, и переспрашивать через слово. Разговор несколько раз обрывался. В результате Клара узнала только, что после вакцинации мать с отцом заболели.

– Зачем понадобилась вакцинация? – недоумевала она. – У родителей сделаны все прививки, они же постоянно в Африку ездят…

Шоссе вело к столице с востока. Новый международный аэропорт Суварнабхуми тоже расположен у восточной окраины: Одинцову не пришлось проезжать через город. Но перед тем, как свернуть к аэропорту, он притормозил у магазина электроники.

В магазине ослепительно голубой свет галогеновых ламп заливал множество стеллажей и витрин, переполненных всевозможными гаджетами. При случае Одинцов охотно провёл бы здесь денёк и всласть покопался в новейших разработках китайских инженеров. Но сейчас его интересовали только миниатюрные видеокамеры. Перебрав десятка два моделей, Одинцов остановил выбор на устройстве размером с мелкую монету, которое легко маскировалось под брошку или пуговицу и позволяло вести съёмку, не привлекая внимания.

– Это вроде автомобильного регистратора, – объяснил он Кларе. – Снимает всё, что попадает в объектив, и особенно то, чего ты не заметила. Будешь отправлять мне файлы съёмки. Ищи возможность, даже если связь плохая.

– Что за шпионские игры?! – фыркнула девушка.

Ева пришла на помощь Одинцову:

– Ты же знаешь, у него пунктик на безопасности. Вдруг тебе или родителям какая-то помощь понадобится… Пришлёшь видео, чтобы на пальцах не объяснять.

Аэропорт Суварнабхуми напоминал фантастический крытый город из бетона, стекла и стали, кишевший толпами людей со всего мира. Одинцов доставил туда своих спутниц задолго до вылета. После перекуса в местном ресторанчике он показал Кларе, как пользоваться камерой, а Ева научила подружку естественно поворачиваться во все стороны, чтобы камера могла снять то, что происходит вокруг.

Наконец, Клара ушла на паспортный контроль. Одинцов старался выглядеть весёлым. Он покрутил на пальце ключи от машины, как таксист-кавказец на южном российском курорте, и спросил игриво:

– Куда поедем, красавица?

– Никуда, – ответила Ева. – Мы никуда не поедем, пока ты не объяснишь, в чём дело. И я снова проголодалась. – Она кивнула на ближайшее кафе. – Идём. Я буду есть, а ты рассказывать.

Одинцов помотал головой.

– Не здесь. Потерпи до ресторана.

– Какого ресторана?

– Понятия не имею. Выберешь в Бангкоке любой… Или вот что: давай спросим Дефоржа.

Одинцов набрал номер с визитной карточки француза. Пришла пора серьёзно поговорить.

Дефорж этого звонка ждал и ответил мгновенно:

– Ресторан? Хорошая мысль! Я вас приглашаю, всё-таки вы – гости, а я уже почти местный… Отель «Парк Хáйатт». Это в самом центре, но пробок сейчас нет, по скоростной доедете минут за двадцать. Поднимайтесь прямо на крышу, там шикарный бар с грилем. Всё, я вас жду!

– Мы снова влипли? – спросила Ева по пути к машине.

– Влипли, – подтвердил Одинцов.

Глава VII

С высоты больше чем в сотню метров – сквозь защитные стёкла, которые окружали террасу на крыше отеля, – открывался вид на весь Бангкок.

Жара ушла вместе с солнцем, и сумерки превратили город в причудливое панно из мерцающих разноцветных огней. Темноту неба подчёркивало сияние десятков окрестных небоскрёбов. Над ними сигарным дымом клубились тучи, но дождя не было.

Открытая терраса походила на живописный парк: она купалась в зелени кустов и деревьев, поднимавшихся из массивных каменных кадок. Сходства добавляли высокие тонконогие фонари с круглыми плафонами, которые разгоняли мрак уютным тёплым светом.

Одинцов с Евой вышли на крышу. Миниатюрная хостесс наклонила голову к рукам, сложенным лодочкой.

– Простите, у нас нет свободных мест.

– Мы приглашены, – сказал Одинцов: он уже заметил Дефоржа за столом в глубине террасы, возле большого аквариума.

Устроившись в лёгком плетёном кресле из ротанга, Одинцов огляделся.

– О, старый знакомый! – Он кивнул на аквариум: там среди водорослей на дне замер аксолотль. – В отеле на Чанге такой живёт.

Дефорж откликнулся со знанием дела:

– Они сейчас в моде по всему миру. У аксолотля поразительные способности к регенерации. Ящерица отращивает себе новый хвост, а он может отрастить вообще любую утраченную конечность. Или присоединить часть другого аксолотля. Даже голову. Может вырастить себе новый мозг. Некоторые учёные говорят, что если сложить в миску обрубки аксолотлей – при определённых условиях они срастутся в полноценную особь.

– Не пытайся испортить мне аппетит, – посоветовала Ева. – Ничего не получится.

– Интересное у тебя хобби, – добавил Одинцов. – Я слышал, что французы любят лягушек, а ты, значит, пошёл ещё дальше?

Дефорж не обиделся на грубоватую шутку.

– Это не хобби, это работа. Сейчас она имеет отношение к саламандрам. Вам тоже придётся кое-что уяснить, потому что саламандры связаны с нашей общей задачей.

На недолгом пути от аэропорта Одинцов рассказал Еве о предложении Дефоржа и выслушал ожидаемые упрёки в том, что принял решение за всю компанию. Объяснять, почему он так поступил, уже не было времени, а главное – не было смысла: отсрочка закончилась, и троице предстояло помогать Дефоржу, хотят они того или нет.

– Давай к делу, – сказал Одинцов. – Клару мы проводили. Что с её родителями?

Дефорж развёл руками.

– Я же говорил: я не врач. Но врачи тоже пока затрудняются с диагнозом, и скоро вы поймёте почему. Родителей пришлось использовать, чтобы девушка вам не мешала и чтобы вы стали сговорчивее. У них возникли… гм… своеобразные проблемы со здоровьем…

Одинцов понимал, что это не личная инициатива Дефоржа. В считаные дни организовать диверсию на другом континенте можно было только при поддержке руководителей агентства «Чёрный круг». То есть принуждение троицы к работе согласовали на самом верху.

– Буду откровенен: как только Клара доберётся до Хараре, она разделит участь родителей, – продолжал француз. – Спасти эту семью теперь можете только вы.

– А если мы откажемся? – спросил Одинцов.

– Значит, жертва будет напрасной. Девушка умрёт, ваш коллега найдёт себе новую, только и всего. Но вы этого не допустите, потому что, если я не ошибаюсь, у вас есть кое-какие принципы. А я не ошибаюсь, ведь так?.. Времени мало. Чем быстрее и эффективнее пойдёт работа, тем выше вероятность, что всё закончится благополучно.

Синие глаза Евы потемнели от ярости. Она повернулась к Одинцову.

– Ты не хочешь ему что-нибудь сломать? Я разрешаю.

– Соблазн велик, но делу это не поможет, – ответил Одинцов, и Дефорж благодарно кивнул.

– Я надеялся на твой здравый смысл. Профессионал всегда поймёт профессионала. Когда есть задача, для её выполнения хороши любые средства.

– Профессионалы бывают разные, – процедил Одинцов, а разозлённая Ева бросала французу упрёк за упрёком:

– Клара ещё совсем девчонка. Ты не имел права её трогать! Родители вообще ни при чём. Но теперь все они – заложники. Так только гангстеры поступают!

– Говори тише, – поморщился Дефорж. – Люди пришли сюда поесть и отдохнуть… В Лондоне я тоже поступил, как гангстер, чтобы спасти твою жизнь, но тогда это тебя вполне устраивало.

Одинцов не дал Еве возразить и спросил Дефоржа:

– В чём конкретно состоит наша задача?

– Вот это уже деловой разговор… Может, сперва закажем что-нибудь? Здесь готовят очень хорошо, но долго.

– Возьми мне стакан воды, – велела Одинцову насупленная Ева, – и не позволяй ему платить.

Когда официантка отправилась выполнять заказ, Дефорж предупредил:

– Я расскажу только самое основное. С историей и подробностями будете разбираться все вместе, когда ваш товарищ придёт в себя.

Дефорж начал с азиатской медицины, существующей тысячи лет. Её успехи окружены невероятными легендами, часть из которых – правда. Сейчас в Юго-Восточной Азии сконцентрировано великое множество лабораторий, исследовательских центров и клиник. Диапазон широчайший: от методов древних целителей до применения ультрасовременного оборудования и разработки уникальных лекарственных препаратов.

Конечно, шарлатаны здесь – не редкость, но хватает и добросовестных специалистов, среди которых встречаются действительно выдающиеся учёные. Они получают прорывные результаты, соединяя опыт прошлых веков с последними достижениями науки.

– В наши дни любое серьёзное открытие становится достоянием всего научного сообщества, – говорил Дефорж. – И чем дальше, тем быстрее это происходит. Но мало сделать открытие, надо ещё научиться его использовать, то есть разработать определённые ноу-хау.

Он упомянул, что эти ноу-хау применяются в лучших клиниках и приносят владельцам астрономические доходы. Разработки засекречены так же тщательно, как имена пациентов. А среди них – руководители многих стран вплоть до первых лиц, крупнейшие банкиры, бизнесмены и мировые знаменитости.

– Такое положение дел вполне устраивает компании, в которых застрахованы эти люди, – говорил Дефорж. – Когда у сверхважной персоны случается проблема со здоровьем, страховые выплаты сопоставимы с бюджетом небольшой страны. Но поскольку клиент следит за собой, вероятность проблемы крайне мала, и страховщики спокойно собирают взносы в уверенности, что возвращать ничего не придётся.

Дефорж посетовал, что это спокойствие омрачает одна деталь: та самая секретность работы клиник. У страховых компаний нет полной информации о процедурах, которым подвергают их клиентов. До поры с этим приходилось мириться, но события последних месяцев здорово встряхнули страховщиков.

В «Чёрный круг» обратилась крупнейшая в мире страховая группа INSU. В силу понятных причин большинство супертяжеловесов бизнеса и политики застрахованы в её отделениях.

– Я не назову имён, для вас они роли не играют, – сказал Дефорж. – И не советую пытаться выяснить, кто эти люди. Будем называть их жертвами. Все жертвы под большим секретом бывали в местных клиниках. Все жертвы регулярно получали инъекции особого препарата. У кого-то курс начался лет пять назад, у кого-то – год. Но у всех возникли одни и те же проблемы со здоровьем. Причём проблемы фатальные.

По словам Дефоржа, сперва жертвы жаловались на озноб, изжогу или судороги. Это симптомы отравления, но ни в одном случае медики не смогли поставить диагноз, а симптоматического лечения оказалось недостаточно.

Следующей проблемой стали кошмары. Люди с несокрушимой психикой, которые шутя переживали экономические кризисы, дефолты и революции, вдруг начинали бояться сказочных чудовищ и теряли рассудок от детских страхов…

…а под конец все жертвы внезапно впадали в ярость – с той лишь разницей, что агрессия направлялась либо на ближайшее окружение, либо на себя самих.

– Покалеченные родственники – это полбеды, – сказал Дефорж. – Настоящая беда в том, что большинство жертв покончили с собой. Кто-то выбросился из окна, кто-то утопился или застрелился. Некоторые придумали более экзотические способы, но я не хотел бы говорить о них за столом. Те, кто пока живы, впали в полное безумие от ужаса. Их глушат лошадиными дозами транквилизаторов, но это не помогает, и они находят возможности свести счёты с жизнью.

Дефорж добавил, что страховщики теряют уже не сотни миллионов, а миллиарды долларов. Группа INSU готова заплатить «Чёрному кругу» любую сумму, лишь бы уйти от банкротства. Поэтому бюджет операции в самом деле королевский, о чём и было сказано ещё неделю назад.

Ева прервала монолог язвительной репликой:

– То есть тебя с твоим агентством интересуют деньги, а на людей вам плевать.

– Ошибаешься, – спокойно возразил Дефорж. – Деньги нас интересуют во вторую очередь. А в первую – именно люди. Только не жертвы и не страховщики, а такие, как мы с вами, как они… – Француз показал через плечо на посетителей за соседними столами. – Постарайтесь понять, что происходит. Мир на грани катастрофы. Исчезает верхушка общества – не в одной стране и даже не в одном регионе, а везде. Рвутся глобальные деловые связи, рушится политическое устройство, разваливается мировая финансовая система – и наступает полный хаос. Можно что-то подхватить и наладить заново в отдельной области, но сейчас человечеству нанесён удар сразу по всем болевым точкам.

– Я так и не понял, при чём тут саламандры и чего ты от нас хочешь, – подал голос Одинцов.

– Терпение, мой друг, терпение! – усмехнулся Дефорж. – Ты ведь любишь восточную философию? Помнишь, наверное, что Конфуций брал в ученики только того, кто по одному углу квадрата способен додуматься до трёх остальных… Родителям Клары вкололи такой же препарат, как и другим жертвам. У них уже начались похожие проблемы. В основе препарата – вытяжка из внутренних органов саламандры. Кларе сделают инъекцию, когда самолёт сядет в Хараре. Значит, скорее всего, она тоже станет жертвой… Или не станет. Может, ей просто повезёт, а может, вы успеете её спасти.

Логика Дефоржа была проста. Утопающий хватается за соломинку – теперь эта житейская мудрость в равной мере касалась и «Чёрного круга», и троицы.

– У меня есть море информации, есть люди, есть неограниченное финансирование, но нет ни одной толковой идеи, – признался Дефорж. – И нет никого, кто по одному углу додумается до всего квадрата. Я топчусь на месте, а в Лондоне вдруг встречаю вашу странную компанию. Выясняется, что вы всего за полгода умудрились раскрыть несколько великих тайн древности. Я видел вас в деле и навёл дополнительные справки. Каждый из вас – хороший эксперт в своей области, не более того. Но вместе вы – как бы это сказать? – необычным образом взаимодействуете с мирозданием. Все делают это на одной волне, а вы на другой. Трюк не поддаётся рациональной оценке, но результаты поразительные… Ты упрекнула меня в том, что я нарушаю правила, – обратился француз к Еве. – Да, нарушаю. У футболистов это называется «фолом последней надежды».

Оказавшись в безвыходном положении, Дефорж сделал так, чтобы и троице некуда было деваться. Теперь Мунин горы свернёт, чтобы спасти Клару, а Ева с Одинцовым станут ему помогать.

– «Чёрный круг» обеспечит вас прикрытием, транспортом, деньгами, связями, чем угодно, – добавил Дефорж. – Вы получите доступ к любой информации, которую мы сможем предоставить. Главная задача – выяснить происхождение препарата, который вводили жертвам, и найти его создателя. Автора ноу-хау.

Ева невольно посмотрела в сторону аквариума с аксолотлем, а Одинцов нахмурился.

– Погоди. Самых важных людей в мире кололи какой-то дрянью, но до сих пор неизвестно, кто её варит?! Чем ты тогда вообще занимался?

– Мы договорились обсудить подробности позже, – поиграв желваками на скулах, напомнил Дефорж. – У меня есть сам препарат. Есть результаты биохимических анализов. Определены каналы поставки. Препарат индивидуальный, из нескольких компонентов; их присылали разными путями и даже в разное время. Они соединялись в специальном шприце непосредственно перед уколом. Цепочку производителей я установил, но каждый занимается только своей частью и понятия не имеет об остальных. Того, кто выстроил всю систему, не знают ни участники цепочки, ни жертвы, ни службы безопасности – вообще никто. Жертвы платили в криптовалютах, напрямую из своего кошелька в анонимный кошелёк – то есть через банки его тоже не найти. В этом самая большая проблема. Надо выяснить, почему долгое время препарат приносил пользу, а теперь убивает. И разобраться, как остановить заразу. А для этого нужен владелец ноу-хау. Или, как минимум, само ноу-хау.

– Чем здесь могут помочь математик, историк и солдат? – спросила Ева. – Ни один из нас не следователь, не биохимик и не врач.

– Тем не менее, в Лондоне буквально на моих глазах вы раскрыли тайну Философского камня, над которой люди бились три тысячи лет, – возразил Дефорж. – Здесь примерно та же тема.

– Какая тема? – снова не понял Одинцов.

– Философский камень – универсальное лекарство и основа эликсира вечной молодости, тебе ли не знать?! Все жертвы… гм… все, кроме Клары и её родителей, проходили длительный курс омоложения. А в ближайшей перспективе они должны были стать практически бессмертными.

Глава VIII

– Это даже не научная фантастика. Просто какое-то… дерьмо собачье! – в сердцах выругалась Ева, обсуждая рассказ Дефоржа.

– Дерьмо или не дерьмо – какая разница? – философски заметил Одинцов. – Всё равно нам его разгребать.

Леклерк на «Принцессе» вёз их по морю в Трат. Одинцову не хотелось пилить ночью за рулём триста километров обратного пути. Аренда яхты продолжала действовать, поэтому он ещё на подъезде к тайской столице позвонил капитану и велел двигаться к устью реки Чау-Пхрая, на которой стоит Бангкок.

В ресторане Ева отказалась от угощения Дефоржа. Одинцов накормил её в заведении по соседству и проехал километров тридцать к югу вдоль реки – от Бангкока до музейного города Самутпракан. Там они с Евой оставили машину на прибрежной парковке возле какого-то рекреационного центра и перебрались на «Принцессу».

В пути Леклерк сидел у штурвала на мостике, а Ева с Одинцовым спустились в свою каюту и говорили по-русски, чтобы капитан даже случайно не услышал лишнего.

– Дерьмо собачье, – повторила Ева. Она устроилась в изголовье кровати, подоткнув под спину несколько подушек, и сквозь тёмную стеклянную полосу, которая тянулась вдоль стены, смотрела в ночь. Яхта шла довольно быстро; снаружи по стеклу наискосок сбегали струйки дождя.

– Думай о хорошем, – посоветовал Одинцов.

– Например?

– Например, о том, как для начала Конрада нашего Карловича на ноги скорее поставить.

Шутка насчёт имени-отчества родилась во время приключений в середине лета. Троица тогда получила паспорта островной Федерации Сент-Киттс и Невис. Номера паспортов Одинцова и Мунина шли подряд. Опытные люди, которые занимались оформлением документов, посчитали, что эти двое будут вызывать меньше подозрений, если сделать их отцом и сыном. Так Одинцов стал Карлом Майкельсоном, а Мунин получил от Федерации паспорт на имя Конрада Майкельсона – и от Одинцова кличку Конрад Карлович Михельсон в память о персонаже советской классики.

– Я почитала о лихорадке денге, – сказала Ева. – Её трудно лечить. Можем ждать три недели или четыре. А Дефорж говорит, что времени мало.

Лихорадку денге Одинцов испытал на собственной шкуре ещё в молодости, в пору военных подвигов. Ему приходилось бывать в Юго-Восточной Азии с диверсионными группами. Не ради красного словца он рассказывал Кларе, что у Мунина мучительно ломит колени. Денге – это искажённое английское dandy: так злые азиатские шутники двести лет назад высмеивали особенную походку больных. А врачи называли вирусную лихорадку суставной или костоломной – и те же двести лет искали эффективное лекарство, но без особого успеха.

Одинцов глянул на часы.

– Времени мало, это да… Мы даже не знаем, сколько.

Клара не успевала на дневной рейс Ethiopian Airlines из Бангкока в Хараре, который летел с одной пересадкой в Аддис-Абебе. Пришлось забронировать ей билет на ночной самолёт Qatar Airways, делавший две промежуточных остановки – в Дóхе и в Дар-эс-Саламе. Комфорта больше, но путь длиннее и дольше – почти сутки вместо семнадцати часов.

Одинцова эта логистика интересовала потому, что на стыковках Клара наверняка будет включать телефон. Появлялась возможность предупредить её, чтобы не позволяла делать себе никаких инъекций.

В ресторане предусмотрительный Дефорж посоветовал Одинцову не звонить и не писать Кларе. Зачем осложнять ситуацию? Если девушка станет сопротивляться, сотрудники «Чёрного круга» всё равно найдут способ сделать укол: или силой, или шантажом – объяснив, что встреча с родителями невозможна без прививки:

– Как точно заметила наша дорогая Ева, в любом случае Клара станет заложницей. А дальше сами решайте, что для неё лучше: знать об этом – или оставаться в счастливом неведении.

Одинцов считал, что Клару надо предупредить, и прикидывал возможности. Семь часов лёту до столицы Катара, там стыковка часа полтора. Пока Клара выгружается из самолёта, рыщет в незнакомом аэропорту и садится в другой самолёт, до телефона у неё руки не дойдут. А если она всё же успеет его включить, – будет дозваниваться папе с мамой. Дальше ещё семь часов до столицы Танзании, там стыковка долгая, часа три как минимум. Если наудачу отправить сообщение в мессенджере – Клара сможет прочесть его или в Дохе, или в Дар-эс-Саламе, или ещё через три часа, уже в столице Зимбабве. Лишь бы это случилось до встречи с агентами «Чёрного круга»…

Ева оборвала рассуждения Одинцова.

– Не пиши и не звони. Пусть лучше не знает. Иначе может психануть. Я точно психанула бы. Ей и так будет тяжело. Пусть просто рассказывает нам, что происходит. И видео присылает.

– Угу. Если не забудет про камеру, – буркнул Одинцов.

– Я напомню, – пообещала Ева. От усталости у неё едва ворочался язык. – С Кларой всегда буду говорить я. Не надо, чтобы ты. Захочешь передать что-то – скажи мне. А сейчас иди. Я спать хочу.

Одинцов беспрекословно вышел и лёг во второй каюте, где совсем недавно наслаждались жизнью Клара и Мунин. Вздремнуть действительно не мешало: многолетний опыт учил хорошенько расслабляться перед серьёзным делом, потому что дальше напряжение будет только расти.

Возвращение в Трат на яхте заняло примерно столько же времени, сколько и на машине, но Ева с Одинцовым успели отлично выспаться. Утром они были на месте, приняли душ в гостиничных номерах и после завтрака отправились в больницу к Мунину.

Ева снова ждала за дверью, а Одинцову позволили заглянуть в палату. Мунин спал под капельницей на белых подушках в окружении медицинской аппаратуры. Изогнутые трубки подачи кислорода, подведённые к носу, напоминали усы Сальвадора Дали. Бриться историк перестал, как только начался круиз: Клара хотела, чтобы её кавалер выглядел брутально. Теперь на впалых щеках Мунина кучерявилась юношеская бородка. «А ему идёт, – подумал Одинцов. – Ещё обрастёт за пару недель – и будет натуральный мачо».

– Мистер Майкельсон-младший пока очень слаб, – сказал врач, похожий на ребёнка в белом халате с чужого плеча. – Мы делаем всё возможное, но таиландская геморрагическая лихорадка – опасная болезнь. Ваш сын будет выздоравливать медленно.

Выйдя из больницы, Одинцов попытался приободрить Еву:

– Марафонцы говорят: быстро – это медленно, но постоянно. Главное, чтобы выздоровел. Давай так. Ждём ещё сутки. Если заметного улучшения не будет, я использую свой способ.

– Ты не врач, – вздохнула Ева.

– Я практик, и у нас нет времени.

Много лет назад в азиатских джунглях комар выпил каплю его крови, а взамен оставил вирус денге. Молодой Одинцов тогда участвовал в секретной операции. Группа выполнила боевую задачу, но ещё предстоял обратный путь. Погоня шла по пятам; ждать, пока больной оклемается, товарищи не могли. Лихорадку, жар и костоломные боли Одинцову пришлось переносить на ногах. Где-то он брёл сам, где-то его тащили через джунгли на волокуше и доставили на базу почти в беспамятстве…

…но выздороветь помогли не тамошние медикаменты, а народный рецепт, о котором Одинцов рассказал Еве.

– Он простой, как всё гениальное. Берёшь половину большой кружки крепкого горячего чая. Выжимаешь туда пару лаймов, добавляешь столовую ложку мёда и граммов сто рома. Тщательно перемешиваешь и пьёшь. Повторять надо три-четыре раза в сутки. Через пару дней ты на ногах. Самое большее через неделю – как огурчик. Вообще при любой лихорадке помогает, если не задета печень, и при простуде особенно.

– Полбутылки рома в день? Хоро-о-оший рецепт, – оценила Ева. – Интересно, что скажут врачи.

– С врачами я договорюсь, – пообещал Одинцов…

…и сдержал обещание, потому что за сутки Мунину лучше не стало. А пока историк оживал, принимая микстуру Одинцова, два его компаньона не теряли времени даром.

На сервере «Чёрного круга» для них завели специальный раздел. Дефорж подгружал туда меморандумы – информационные записки с приложением официальных документов, досье, статистики, цитат, развёрнутых справок, отчётов, аналитических данных и вообще любых сведений, относящихся к теме, на которую составлен меморандум.

С утра Ева с Одинцовым отправлялись на пляж и занимали места в прибрежном ресторане под большими раздвижными зонтиками, которые защищали от редкого солнца и частого дождя. Каждый со своего макбука читал меморандумы Дефоржа и тут же искал нужные справки в интернете – или запрашивал у француза дополнительные сведения. Компаньоны перекусывали прямо за работой и не мешали друг другу, но в любой момент могли обсудить какую-то интересную деталь.

Ева больше не ворчала про дерьмо и научную фантастику. После встречи в отеле «Парк Хайятт» она уже успокоилась, а фантастика уступала реальным достижениям науки.

– Бессмертие, значит, – кряхтел Одинцов, листая первый меморандум о сути того, чем предстояло заниматься. – Ну-ну…

Базовый постулат гласил: главный враг современного человечества – это старение. Каждый день на планете умирают сто пятьдесят тысяч человек. Семеро из десяти умерших расстаются с жизнью из-за проблем, связанных с возрастом. Поэтому надо воспринимать происходящее как всеобщую болезнь и заниматься поиском лекарства от старости.

Компаньоны узнали, что учёные традиционного толка видят три моста, последовательно ведущих к бессмертию.

Первый мост – бытовой: комфортная жизнь, сбалансированное питание, здоровый сон и тому подобное.

Второй мост – медицинский в современном смысле: его создают сенолитики, которые избирательно уничтожают постаревшие клетки, и другие эффективные лекарства при поддержке генной терапии.

Третий мост – результат биотехнологической революции: это наноботы – крошечные машины по ремонту клеток.

С первым мостом всё давным-давно понятно; второй мост человечество проходит прямо сейчас – и уже ступило на третий, поскольку в двадцать первом веке научились не только создавать наноботы, но и всё шире их применять.

По размеру наноботы меньше кровяных клеток. Однако эти крохотные устройства, циркулирующие в лимфатических протоках и кровеносных сосудах, успешно занимаются диагностикой, передают информацию врачам, генерируют программы лечения от многих болезней, безопасно доставляют лекарства строго в заданную точку организма, чистят внутренние органы и даже мозг – и подбираются к тому, чтобы самостоятельно делать хирургические операции.

Учёные обещали настоящий расцвет медицинских нанотехнологий к тридцатым годам. По их прогнозам, в сороковых развитие искусственного интеллекта радикально изменит всю медицину, а не позже 2045 года появятся технологии полной регенерации организма, которые обеспечат человечеству физическое бессмертие.

– Был в России премьер-министр Черномырдин, – заметил Одинцов, пряча усмешку. – Большой философ и мастер художественного слова. Он говорил, что самое неблагодарное дело – строить прогнозы, особенно на будущее.

Еве не удалось постигнуть смысл сказанного.

– А какие ещё могут быть прогнозы?.. Это шутка, да? Зря смеёшься. Про бессмертие тела я не знаю, а как математик могу сказать, что информационное бессмертие вполне достижимо. Человеческие знания будут объединены в облако. Это уже происходит, и даже быстрее, чем у тебя написано.

– Да уж какие тут могут быть шутки… – Одинцов не стал посвящать Еву в особенности работы мозга российских чиновников, а торжественно процитировал меморандум: – «Сейчас на Земле живут бок о бок последнее поколение смертных и первое поколение бессмертных»… Звучит!

Благодаря многолетнему сотрудничеству с биотехнологами Ева знала, что свою деятельность уже пересматривают крупнейшие фармацевтические компании уровня Johnson&Johnson и Pfizer. Они распоряжаются колоссальными финансовыми, научными и технологическими ресурсами. Им недостаточно только разрабатывать и производить лекарства: им нужен качественный прорыв. Тем более, в затылок дышат гиганты информационных технологий – Microsoft, IBM и Amazon, тоже стремящиеся к прорыву.

Совсем недавно большинство стартапов создавались в области IT. Сейчас бизнесмены от науки всё чаще смотрят в сторону медицины. Конкуренция стремительно растёт, поэтому учёные и медики вынуждены кооперироваться. В результате биотехнологии уверенно превращаются в главную мировую индустрию.

Ева и её коллеги-математики ассистировали биологам, которые сумели секвенировать человеческий геном – то есть определить последовательность кирпичиков-нуклеотидов, из которых он состоит, – и сделали математический анализ этой последовательности.

– Я могла бы сама догадаться, что происходит, – с некоторой досадой сказала Ева. – Просто меня занимали конкретные задачи, а не общая картина… Ты понял?

– Понял, чего ж тут не понять. Современная медицина срастается с информационными технологиями.

– Значит, не понял. Медицина не срастается с информационными технологиями. Она сама становится информационной технологией!

Одинцов решил поразмыслить над словами Евы на досуге, а сейчас не стал тратить время. Дальше в меморандумах говорилось о том, что имело непосредственное отношение к заданию «Чёрного круга»: о регенерации.

– Существуют три правила, – вслух читал Одинцов. – Первое: способность к насильственно вызванной регенерации снижается по мере повышения места в эволюционном ряду животных. Второе правило: способность к регенерации снижается с возрастом животных. Третье правило сформулировано Кёлликером в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году и Вальдейером в шестьдесят девятом… Ого! Ещё в девятнадцатом веке?! Нам это надо?.. Третье правило: при регенерации каждая ткань происходит от себе подобной.

Очередной меморандум в качестве примера бессмертного существа приводил гидру. Если её рассечь надвое – обе части регенерируют до полноценной особи. Ева подтвердила:

– Правило номер один. Чем существо проще, тем лучше.

– Вот ещё пишут: «Швейцарские ученые воздействовали на ген обычной мухи, который отвечает за глаза»… Это же и есть секвенирование? – Одинцов с удовольствием произнёс мудрёное слово. – Ну, когда определяют порядок генов и какой за что отвечает… Смотри: учёные воздействовали на нужный ген, и у мухи выросли глаза в самых неожиданных местах – на ногах, крыльях и даже на усиках-антеннах… Ноги с глазами. Представляешь себе картинку?!

– Нормальная картинка, – рассеянно ответила Ева, погружённая в другой меморандум. Там говорилось, что человек рождается со способностями к регенерации. Конечно, они намного скромнее, чем у гидры или аксолотля, однако даже эти способности угасают самое позднее к пяти-шести годам.

«Правило номер два», – сказала Ева сама себе и невзначай тронула живот, думая о будущем ребёнке. Если научные предсказатели не ошибаются, он уже из поколения бессмертных… Трудно было уложить это в голове. А Одинцов словно слышал её мысли и читал дальше:

– Люди направляют жизненные ресурсы на размножение. В отличие от людей гидры используют свои ресурсы прежде всего для восстановления. Это две принципиально разные стратегии выживания на уровне вида. Ситуация радикально изменится, если человек начнёт расходовать энергию на повышение способностей к регенерации и общему омоложению организма…

По мнению другого учёного, статью которого тоже прислал Дефорж, проблема человеческого старения состоит в том, что клетки организма постоянно повреждаются. Сокращая количество таких клеток до незначительных величин, можно достигнуть пренебрежимого старения. Тогда верхний предел возраста перестанет существовать, а с ним исчезнет и сама причина смерти.

– Проще пареной репы, – подвёл итог Одинцов. – Всего и делов-то: не повреждать клетки, не стареть, регенерировать и омолаживаться. Кто бы ещё сказал – как?

Ответ на свой вопрос он получил раньше, чем мог предположить.

Глава IX

Клара не выходила на связь в течение суток после перелёта. Одинцов позвонил Дефоржу и сурово спросил:

– Где Клара? Мы договаривались, что больше фокусов не будет.

– Договор в силе, – ответил француз. – За Кларой присматривают, и с ней всё в порядке… хм… насколько это вообще возможно в нашей ситуации. Она в Хараре, ей сделали инъекцию, но на здоровье это не повлияло. Скажу осторожнее: пока не повлияло. Заметных изменений нет. Давай не забывать, что Клара полетела к родителям. Вот у них действительно проблемы. Вы работайте. Она освоится немного и позвонит.

Дефорж оказался прав.

Клара позвонила к исходу вторых суток. Разница во времени между Зимбабве и Таиландом – пять часов: Трат уже окутала ночь, когда Ева с Одинцовым услышали сигнал вызова.

– Говорить буду я, – напомнила Ева.

Это было правильным решением. Клара с первых же слов расплакалась. Еве стоило немалых трудов успокоить девушку и задать вопросы, которые подсказывал нетерпеливый Одинцов.

Компаньоны знали, что родители Клары в составе гуманитарной миссии ездят по отдалённым провинциям Зимбабве. Предыдущие поездки проходили благополучно, а на днях в очередном захолустье мать и отец Клары вдруг почувствовали себя плохо, несмотря на все прививки. Состояние отца врачи вроде бы стабилизировали, а матери становилось всё хуже.

– Что с ними? – спросила Ева, и Клара назвала симптомы, о которых говорил Дефорж. Изжога, судороги, озноб – верные признаки отравления. В экзотических краях от него не застрахованы даже опытные путешественники. Но врачи соблюдали все меры предосторожности, поэтому грешили на туземцев. Кому-то могло не понравиться вторжение белых в жизнь зимбабвийской глубинки. У каждого племени – свой колдун, и у каждого колдуна – свой рецепт яда, который передают из поколения в поколение.

Европейские медики, вооружённые современными лекарствами, дали бой древним африканским фармацевтам. В результате Клариному отцу чуть полегчало, а у матери неизвестная болезнь развивалась по тому же сценарию, что и у жертв из рассказа Дефоржа. Изжогу и озноб сменили кошмары.

Когда Клара собиралась вылететь из Бангкока, её родителей эвакуировали на военном вертолёте в Хараре…

…а к приезду Клары у матери начались вспышки агрессии. Она бросилась на мужа и до того, как её скрутили, успела несколько раз пырнуть его ножом. Теперь мать была изолирована в лазарете посольства, а отец лежал в столичном госпитале.

– Я умоляла, чтобы нас отправили домой, в Германию, – рыдая, жаловалась Клара, – но мне сказали ждать, пока папа окрепнет после операции. А маму они даже трогать боятся…

В этой суматохе Клара без возражений позволила сделать себе инъекцию: для дочери медиков процедура представлялась естественной, да и мысли её были заняты родителями. По счастью, в аэропорту девушка получила от Евы напоминание о скрытой камере, включила её и теперь прислала видеозапись.

Ева думала, что на записи Одинцова заинтересуют сотрудники «Чёрного круга», но его внимание привлёк стильный алюминиевый кейс, в котором доставили ампулы и футуристичный, сияющий хромом шприц-пистолет. Кейс украшала монограмма CR.

Дефорж по первому требованию прислал меморандум об инъекции. Буквы на кейсе обозначали название препарата – Cynops Rex.

– Это латынь, читается «Кúнопс Рекс», – на всякий случай пояснил француз.

Разработчики, подобно многим другим коллегам, проводили эксперименты на земноводных. Препарат назвали в честь мучеников науки из семейства Настоящие саламандры – Salamandridae, относящихся к роду восточноазиатских тритонов Cynops. А дополнение Rex – титул царя в Древнем Риме – очевидно, было маркетинговым ходом и обозначало высочайшее качество продукта, созданного для элиты.

Судя по описаниям, которые прислал Дефорж, препарат существовал в нескольких модификациях для разных пациентов: жидкости в ампулах отличались по цвету и названию. Кларе вкололи ярко-фиолетовый раствор – это было видно на записи. Цвет соответствовал модификации Cynops Rex Gabrielle. Там же упоминалось, что есть ещё ярко-красный Cynops Rex Anna-Maria и ярко-зелёный Cynops Rex Dominique.

Теперь компаньоны знали, какую инъекцию получила Клара. Дефоржу об этом не сообщили, но Ева вызвала его на видеоконференцию и поинтересовалась, почему одно и то же лекарство носит разные имена.

– Женские имена, – уточнил Дефорж.

– Анна-Мария – определённо женское. А Габриэль и Доминúк разве не могут быть мужскими? – спросил Одинцов.

– Могут, но мужское имя Габриэль у нас пишется иначе. А если два имени из трёх – женские, логично предположить, что и третье тоже. Впрочем, не буду настаивать. Это всего лишь моя версия… Препарат индивидуальный. Каждому пациенту делали инъекцию, предназначенную лично для него.

– Но Кларе и её родителям кололи одно и то же? – не сдавалась Ева.

– Да.

– Существует ли связь между именами жертв и названиями препаратов?

– Нет.

Ева настаивала:

– Может быть, есть связь с именами родственников, предков, ещё кого-то? Не обязательно прямая связь, а любое соответствие, любая корреляция?

– Мы анализировали очень глубоко. Связи нет, – повторил Дефорж.

Одинцов тоже спросил: жертвы были обоих полов, или только мужчины, или только женщины?

– Полов сейчас уже больше, – усмехнулся Дефорж. – Сразу видно, что спрашивает русский. Вы не толерантны…

Предвосхищая следующие вопросы, он добавил, что жертвы были не только разных полов, но и разных возрастов и принадлежали к разным расам.

Дефоржу с агентами «Чёрного круга» удалось получить от нескольких жертв препараты трёх модификаций. Каждому пациенту периодически доставляли фирменный кейс и ампулы на очередной курс. Разные модификации, разные дозировки, разная интенсивность курсов… После гибели пациентов часть ампул осталась неиспользованной. Их содержимое отдали на анализ, а один из кейсов с препаратом Cynops Rex Gabrielle перебросили в Хараре.

– Жертв много, – сказала Ева. – А модификаций всего три? «Анна-Мария», «Габриэль» и «Доминик»? Других точно нет?

Одинцов привычно порадовался её сообразительности. Дефорж подтвердил догадку:

– Мы не знаем, сколько существует модификаций. По известным причинам службы безопасности и родственники многих жертв отказываются нам помогать. В нашем распоряжении три модификации препарата, но сколько их на самом деле – неизвестно.

– Французский алфавит такой же, как английский? – спросила Ева.

– Начало такое же, только звучит иначе, – согласился Дефорж. – А, бэ, сэ, дэ, ё, эф, же, аш…

Ева остановила его.

– Пока хватит. Если имена брали по алфавиту, от Анны-Марии на букву «а» до Габриэль на букву «же» получается семь модификаций, а нам известны всего три.

Дефорж надул щёки, поскрёб стриженный под машинку затылок и шумно выдохнул.

– Мы думали об этом. Их может быть семь по числу цветов радуги, – сказал он. – Ампулы ведь цветные… А может быть двенадцать по числу апостолов. Или двадцать шесть по числу букв французского алфавита. Или в самом деле три. Или сколько угодно. Не вижу смысла гадать.

– Разберёмся, – пообещал Одинцов.

Когда разговор с Дефоржем был закончен, они с Евой обсудили полученную информацию.

Во-первых, основное название у препарата латинское, но модификации названы по-французски. Логичнее выглядела бы та же латынь или международный английский, но разработчик выбрал другой язык. Возможно, зацепка указывает на происхождение автора ноу-хау.

Во-вторых, модификации носят женские имена. Тоже кое-что, хотя пока непонятно, как интерпретировать эту особенность.

В-третьих, Дефорж мог оказаться прав насчёт цветов радуги. Если обозначить их первыми семью буквами французского алфавита и расположить известные названия модификаций препарата в алфавитном порядке, то Anna-Maria на первую букву будет соответствовать красному цвету, Dominique на четвёртую – зелёному и Gabrielle на седьмую – фиолетовому. Именно так выглядели растворы, которые удалось добыть «Чёрному кругу». Значит, Cynops Rex изготавливают в семи модификациях, и неизвестные тоже названы женскими именами по алфавиту.

– Что нам это даёт? – спросил Одинцов.

– Знание алгоритма помогает вычислить того, кто его придумал, – обнадёжила Ева.

В-четвёртых, разные дозировки и прочие характеристики модификаций препарата, по-видимому, всё же обусловлены возрастными, половыми и расовыми различиями жертв. В случае с большинством обычных лекарств инъекция для молодого мускулистого монголоида отличается от инъекции для пожилой тучной негритянки. Но Cynops Rex – необычное лекарство, а «Чёрный круг» не раскрывает имена жертв и не даёт возможности проверить идею.

В-пятых, одна и та же модификация, введённая отцу и матери Клары, вызвала у мужчины лишь серьёзное недомогание, а из женщины сделала жертву. То есть разные организмы по-разному реагируют на препарат: одни способны сопротивляться его действию, другим инъекция наносит фатальный ущерб.

– Мы могли бы это быстро проверить, если бы Дефорж раскрыл информацию хотя бы о тех жертвах, которым вводили «Габриэль», – сказала Ева. – Сравнили бы с ними семью Клары и поняли, в чём они похожи, а в чём отличаются…

Одинцов помотал головой.

– Они это и без нас выяснят. Анализы у Клариных родителей берут, исследуют… А мы можем разве что личное дело прочесть. Если обнаружится что-нибудь интересное – Дефорж наверняка расскажет. Наша задача сейчас – не в биохимии копаться, мы производителя ищем. Первые подозреваемые уже есть. Вот и надо для начала с ними встретиться, а дальше поглядим.

До встречи оставалось меньше недели.

«Чёрный круг» обеспечил троице прикрытие, которое обещал Дефорж. Ева, Одинцов и Мунин – под именами из паспортов Федерации Сент-Киттс и Невис – получили статус экспертов страховой группы INSU. Контракты оформили задним числом, и в базе данных INSU каждому из троицы создали хороший послужной список на случай, если кому-то придёт в голову проверить, кто они такие. А в скорой проверке можно было не сомневаться, потому что компаньонов сделали участниками международного научного конгресса, который спонсировали страховщики.

В эти дни далеко к востоку от Таиланда – в Тайбэе, столице Тайваня – проходила одна из крупнейших в мире биотехнологических выставок BIO ASIA. Почти наверняка один из тысяч её участников – тот, кто нужен «Чёрному кругу». И он точно должен оказаться в числе приглашённых на конгресс в Камбоджу сразу по окончании выставки. Поэтому требовалось хорошее прикрытие: учёных наверняка заинтересуют любопытные новички, ведь троице предстояло всюду совать свой нос.

– «Биотехнологии омоложения и продления жизни», – вслух прочитал Одинцов название конгресса. – Тусовка для просветлённых, это я понимаю. Но страховщики-то здесь при чём?

Ева оторвалась от компьютера и удивлённо взглянула на Одинцова.

– Что значит – при чём? Страховщики зарабатывают, пока клиент здоров и платит взносы. Это же простая математическая зависимость: чем дольше клиент живёт, тем больше заплатит.

– Ну да, бессмертный живёт и платит вечно, – сообразил Одинцов.

В голове у него начала складываться парадоксальная картина: врачам и фармацевтам невыгодно, чтобы люди были здоровыми. Первые зарабатывают на болезнях, вторые – на лекарствах. Здоровые не платят ни тем, ни другим. Зато больные отдадут последнее.

Хороших диагностов и хороших целителей во все времена – единицы, но врачей становится всё больше. И эта растущая армия умеет главным образом неразборчиво писать, заполнять стандартные формы учёта пациентов, щеголять знанием усреднённых протоколов лечения, с важным видом произносить заковыристые термины и цитировать рекламные буклеты новых лекарств…

…а фармацевты платят врачам, чтобы те прописывали лекарства подороже и посложнее. Вспышка любой болезни или тем более эпидемия – подарок судьбы для фармацевтов. Их имена быстро пополняют списки миллионеров, миллионеры становятся миллиардерами, а миллиардеры так же стремительно умножают свои состояния. Это медицина разве что с виду, но в действительности – циничный бизнес на драгоценных болезнях.

Врачи называют по-новому известную хворь или объявляют новой болезнью один из вариантов старой. Производители предлагают спасительное снадобье, тратят на его рекламу безумные деньги, и мир сходит с ума вслед за ними. Все используют чудесную панацею. Потом выясняется, что у нового лекарства есть побочные эффекты, которые надо лечить другими лекарствами. У них тоже есть побочные эффекты, и эта чехарда продолжается без конца.

В 1960-х средством едва ли не от всех болезней объявили антибиотики. Была ли от них польза? Была, и большая. Но когда стали подсчитывать проблемы, вызванные повальным использованием антибиотиков, – со счёта сбились: необратимые поражения слуха, загубленная печень, аллергические реакции вплоть до анафилактического шока и мучительной смерти…

Привычный аспирин оказался ядом для беременных и вызывал развитие врождённых нарушений у детей ещё в утробе матери. А у взрослых целебная таблетка могла спровоцировать желудочное кровотечение.

Парацетамол – хорошее жаропонижающее, но притупляет чувство страха и заставляет охотнее идти на риск. Опасное свойство для человека, сидящего за рулём; для его пассажиров, других водителей и пешеходов. А если принявший парацетамол управляет самолётом, опасность резко возрастает.

Многие годы буквально в каждом доме лечились анальгином – до тех пор, пока не узнали: первейшее средство от головной боли опасно настолько, что даже Всемирная организация здравоохранения – главная защитница интересов производителей лекарств! – рекомендует от него отказаться.

Талидомид прописывали беременным как успокоительное, а получили многие тысячи детей с расщеплением нёба и недоразвитыми конечностями, глухих и слепых.

Самые популярные средства от ожирения поражают клапаны сердца до такой степени, что может потребоваться хирургическая операция. Конечно, для борьбы с лишним весом есть и другие лекарства – они безопасны для сердца, но вызывают патологические изменения в лёгких.

Когда мир захлестнула волна борьбы с холестерином, вместе с ней на рынок хлынули антихолестериновые препараты. Бляшки в сосудах удалось победить, но у победителей оказались поражены мышцы и нарушена функция почек…

Одинцов закончил перелистывать описание коммерческого союза врачей с фармацевтами и подвёл итог:

– Жуть. Рука руку моет.

– Пожалуй, твоя микстура от лихорадки денге не так плоха, – вынуждена была признать Ева. – Всё натуральное, никакой химии. Лишь бы у Конрада Карловича печень выдержала.

– Выдержит, – уверил её Одинцов, постигший логику страховых компаний.

Человеческий организм внезапно ломается и с трудом чинится. Чем реже происходит поломка и чем проще починка, тем больше зарабатывают страховщики. Миллиардные обороты группы INSU обеспечивали астрономическую прибыль. Говоря строго, речь и здесь шла совсем не о медицине, а о бизнесе, но без циничного вранья. Крупнейшая в мире группа страховых компаний действительно стремилась к тому, чтобы люди были как можно здоровее и жили как можно дольше. Для достижения своей цели INSU щедро спонсировала биотехнологов, которые исследовали механизмы регенерации.

– Странно, что ты в страховых делах не разбираешься, – сказала Ева. – Вроде бы взрослый человек…

– Я из России, – напомнил Одинцов и ткнул пальцем в слово insurance на экране макбука. – Насколько я знаю английский, у вас «иншýранс» означает уверенность и гарантию. А по-русски «страхование» происходит от слова «страх». Чувствуешь разницу? Мы с тобой на это дело с разных сторон смотрим.

Еве такая мысль в голову не приходила.

Глава X

Мунин ожил через четыре дня.

Микстура Одинцова из крепкого чая с ромом, лаймом и мёдом позволила историку подняться на ноги. Несмотря на мучительную ломоту в суставах, Мунин сам доковылял походкой денди до туалета. Позже он рискнул прогуляться по коридору, опираясь на передвижной штатив с подвешенной капельницей…

…и встретил Одинцова, который зашёл с проверкой после странного сообщения в мессенджере. Историк прислал ему стихи:

Жук ел траву, жука клевала птица,

Хорёк пил мозг из птичьей головы,

И страхом перекошенные лица

Ночных существ глядели из травы.

Природы вековечная давильня

Соединяла смерть и бытиё

В один клубок, но мысль была бессильна

Разъединить два таинства её.

Одинцов был впечатлён, хотя и понимал, что в сознании Мунина ещё ворочаются остатки лихорадочного бреда вперемешку с разговорами, которые компания вела накануне болезни. Крепкая микстура тоже делала своё дело.

– Стишок сам сочинил? – поинтересовался Одинцов.

– Николай Заболоцкий, – буркнул в ответ историк. – Лучше вы мне скажите, что за ерунда у вас там происходит?!

Врач утром сжалился и вернул ожившему пациенту мобильный телефон. Мунин первым делом позвонил Кларе. Само собой разумелось, что подружка ждёт его выздоровления в одной из ближайших гостиниц, в крайнем случае – на острове Чанг. Но Клара ответила из другой страны и даже с другого континента.

Конечно, Мунин искренне посочувствовал ей, узнав о больных родителях. Когда девушка сквозь слёзы рассказала о последних событиях и поделилась подробностями болезни – историк насторожился. Опыт подсказывал, что внезапные происшествия вокруг троицы случайными не бывают. Упоминание о Дефорже превратило настороженность в тревогу, а после слов Клары о скрытой видеокамере, которую нацепил на неё Одинцов, сомнений не осталось: у компании снова серьёзные проблемы. Мунин занервничал, отправил компаньонам стихи, вынырнувшие под настроение из недр памяти, и стал собираться с мыслями для серьёзного разговора.

Выслушав его претензии, Одинцов посоветовал:

– Ты не кипятись. Всё верно, у нас проблемы. Мы с Евой сами пока ничего не понимаем, и ты нам очень нужен. Только из тебя сейчас боец – как из дерьма пуля. Поэтому первое: Кларе ни слова. Будешь звонить – сочувствуй, подбадривай, но молчи про всё остальное. Второе: выбрасывай из головы этих… жуков и хорьков с птичьими мозгами. Приходи в сознание. Чтобы через два дня был как огурчик! Не зелёный в пупырышках, а готовый заниматься делом. Понял? Это не просьба, это приказ. Поправляйся и подключайся!

Одинцов отвёл Мунину ровно два дня не просто так. На третий день начинался конгресс. Троицу ждали там в полном составе. А кроме того, как и предупреждал Дефорж, с каждым днём таяли шансы на спасение Клариных родителей и самой Клары: на неё так или иначе должна была вскоре подействовать инъекция. Говорить об этом историку Одинцов пока не стал.

Под конец дня новая информация от Дефоржа и сообразительность Одинцова придали событиям неожиданное направление…

…а с утра, после визита в больницу, Одинцов с Евой по обыкновению заняли место под зонтиком на террасе прибрежного ресторана и снова погрузились в чтение, раскрыв макбуки.

Полный перечень участников предстоящего конгресса мог озадачить кого угодно, поэтому Дефорж составил короткий список. Его фигуранты имели отношение к местным клиникам или лабораториям и последние пять лет входили в цепочку производителей компонентов Cynops Rex. Француз подготовил досье на каждого.

– Напрасно я его шпынял за безделье, – вслух признался Одинцов.

Работа была проделана большая. Компаньоны сперва изучили список порознь, а потом объединили усилия.

– Номер первый, – объявила Ева, листая на дисплее снимки улыбчивого темнокожего мужчины. Вместе с ней Одинцов перечитал сопроводительный текст.

АБРАХАМ БУТСМА, 48 лет.

Родился и учился в Нидерландах, работал во Франции. Занимался регенеративной медициной, стал одним из пионеров биопринтинга – сбора тканей и органов из конгломерата клеток. Сейчас это перспективное направление позволяет в соответствии с трёхмерной цифровой моделью по слоям печатать на специальном 3D-принтере кости, хрящи, кожу и даже глазную роговицу. На очереди – создание полноценного человеческого органа и его пересадка.

16 лет назад, совершая с группой туристическую поездку во Вьетнам, был тяжело ранен при взрыве старой противопехотной мины. Гибель спутников и долгое лечение заставили его пересмотреть многие взгляды.

Постоянно живёт и работает в Камбодже. Его лаборатория занимается исследованиями в области генной инженерии. Сам Бутсма увлечён идеями трансгуманизма и биохакингом.

После нескольких дней энергичной работы мудрёные словечки уже не мешали Одинцову. Теперь он знал, что многие учёные, с которыми придётся иметь дело, – трансгуманисты. Их научная и философская концепция состоит в объединении самых передовых технологий для победы над страданиями и смертью.

С биохакингом тоже в общих чертах было понятно: это использование биологических и фармацевтических методов для улучшения основных жизненных показателей. В досье Дефоржа говорилось, что биохакеров уровня Бутсмы на свете не наберётся даже тысячи. Они постоянно манипулируют состоянием своего организма при помощи множества способов – и в самом деле замедляют процессы старения. Дефорж приводил цитаты из интервью, которые давал Бутсма:

Если вы спросите меня, можно ли уже сегодня жить до пятисот лет, я отвечу: «Да!».

Современные технологии позволяют достигнуть уровня сверхчеловеков. Даже если прогресс в медицине по каким-либо причинам затормозится, биохакеры сохранят прекрасную физическую и ментальную форму на протяжении минимум ста лет. В моём случае это значит жизнь до ста пятидесяти.

Если учесть стремительное развитие генной инженерии, регенеративной медицины и нанотехнологий, – можно быть уверенным, что в течение ближайших двух-трёх десятков лет мы окончательно победим старость как злейшую болезнь и будем жить не столетиями, а вечно.

Я готов прожить достаточно долго, чтобы не умереть.

– А трансгуманист наш, оказывается, остряк, – заметил Одинцов, разглядывая на снимках разные ракурсы белозубой улыбки Абрахама Бутсмы.

– Трансгуманизм – это вроде новой религии, – рассеянно откликнулась Ева. Её занимали не публичные высказывания, а прикладная сторона дела. Тем более взгляд цеплялся за информацию, имевшую отношение к беременности.

Один из видов белка, который управляет развитием плаценты у млекопитающих, имеет вирусное происхождение. Вообще вирусам отведена определённая роль в процессе эволюции: они переносят гены между существами различных видов. Это стимулирует мутацию, повышает приспосабливаемость организмов и способствует их выживанию. Также в качестве генетического материала может выступать сам вирус, который встроил себя в геном. В случае с плацентой наблюдается именно такой феномен «молекулярного одомашнивания».

Генный инженер Бутсма широко использует вирусы как средство доставки в клетку необходимых генов. Одна из его технологий применяется при лечении онкологических заболеваний. Вирус, имеющий заданные характеристики, вводится непосредственно в раковую опухоль, поражает больные клетки и препятствует их развитию.

Номером вторым, который привлёк внимание Дефоржа и компаньонов, был учёный из России. Этот усталый плешивый мужчина не мог иметь отношения к медицинским лабораториям и тем более клиникам в Юго-Восточной Азии, поскольку давным-давно вернулся из Франции, где преподавал какое-то время. Он жил в Москве и занимался радиационной физикой. Однако некоторые из его разработок врачи встретили с восторгом.

КОНСТАНТИН КАШИН, 63 года.

Действительный член Российской Академии наук, профессор Физического института РАН, продолжатель дела Герша Будкера и Владимира Балакина, исследователь физики ускорителей. Автор технологии протонной терапии.

Основа метода – пучок положительно заряженных частиц с большой энергией, который при быстром движении сквозь организм практически не теряет энергии, то есть не причиняет ущерба живым тканям. Энергия выделяется только в самом конце траектории: протоны тормозят – и происходит подобие микроскопического взрыва. Таким образом, энергия может быть доставлена прицельно, в конкретную точку. В этой точке достигается желаемый эффект.

Для протонной терапии Кашиным создан компактный ускоритель – медицинский синхротрон «Велес». Устройство позволяет без хирургического вмешательства с исключительной точностью воздействовать пучком протонов на целевые участки в микронных расстояниях от нервных окончаний.

«Велес» непрерывно совершенствуется. На выставке BIO ASIA Кашин демонстрирует прототип уже пятого поколения, совмещённый с ионным ускорителем на альфа-частицах, которые в ряде случаев существенно эффективнее, чем протоны.

Одинцову приятно было узнать, что есть россияне, опережающие своих зарубежных коллег не только в области балета или выпивки, и что в России создают не только сверхмощные бомбы или гиперзвуковые ракеты…

– Жертвам делали инъекции. При чём тут пучки радиации? – сказала Ева, прерывая лирические размышления Одинцова. – И обрати внимание: Кашин – единственный русский в цепочке, которую раскрыл Дефорж, и один из немногих учёных академического уровня среди участников конгресса.

– Что тебя смущает?

– Он совсем не бизнесмен.

– Ну почему же? – возразил Одинцов. – В тихом омуте черти водятся… А с бизнесом у него всё в порядке. Кашин производил кейсы и шприц-пистолеты для «Кинопса». Это самая ответственная часть. И наверняка дорогущая.

– Почему было не найти кого-то попроще и поближе? Почему заказ отдали именно Кашину?

– А ты вот сюда посмотри. – Одинцов поцокал ногтем по экрану с выделенным абзацем текста.

Все технологии локализованы в лаборатории Кашина под Москвой. В отличие от авиационных и прочих высокотехнологичных производств, которые де-факто занимаются сборкой из деталей, произведённых в разных странах, Кашин разрабатывает, а затем изготавливает свои устройства на собственной базе. Технологическая цепочка включает сверхточное литьё, резку листового металла, намотку катушек индуктивности, сварку металлов с керамикой, создание вакуумных систем и тысячи других операций вплоть до выпуска конечного продукта.

– Закрытая лаборатория, но по сути – целый завод. Секретное высокотехнологичное производство полного цикла, – пояснил Одинцов. – У нас это по-взрослому поставлено ещё со времён «железного занавеса». Ни от кого не зависишь, ни от каких поставщиков, ни от каких смежников. И выхода информации наружу нет: всё засекречено даже от своих… Науку сейчас финансируют хреновенько. На бюджет надежды мало, с чиновниками каши не сваришь – их задача хорошо служить, а не хорошо думать. Вот учёные и крутятся, и зарабатывают, кто во что горазд. А заработок – дело увлекательное.

– Думаешь, Кашин может быть владельцем ноу-хау? Или совладельцем…

– Видно будет. Разберёмся, – снова пообещал Одинцов.

Ева бросила последний взгляд на рябые скулы русского физика и открыла в макбуке следующее досье с фотографиями.

На контрасте с Кашиным этот персонаж списка Дефоржа выглядел особенно ярко. Такая располагающая внешность бывает у артистов и политиков – что, впрочем, почти одно и то же. Озорные чёртики в глазах придавали ему шарма. От внешности учёного веяло успехом и уверенностью в себе.

– Так-так-та-а-ак, – протянул Одинцов, – опять француз…

ГАСТÓН ШАРЛЕМÁНЬ, 50 лет.

Представитель медицинской династии, продолжатель дела отца. Сочетает в себе таланты учёного и бизнесмена. Автор бестселлера «Восстание приговорённых к смерти» о борьбе со старением. Владелец исследовательской компании Methuselah LLC.

– По-русски это значит Общество с ограниченной ответственностью «Мафусаил», – машинально перевела Ева.

– То есть Бутсма у нас остряк, а этот – амбициозный и хитрый, – заключил Одинцов. Для разгадки предыдущих тайн он вместе с компаньонами штудировал Ветхий Завет и знал, что Мафусаил прожил дольше всех библейских персонажей – без малого тысячу лет. А ограниченная ответственность позволяет владельцу бизнеса не отвечать по финансовым обязательствам своей компании.

– Не завидуй, – сказала Ева, и они продолжили читать.

Шарлемань прославился благодаря исследованиям активности мозга покойников. Он обнаружил, что через две-три минуты после остановки сердца и прекращения подачи крови мозг ещё три минуты выдаёт серию мощнейших электрических импульсов, которых не генерировал при жизни.

Мистики пробовали объяснить этот эффект отделением души от тела и называли его причиной предсмертных видений вроде света в конце тоннеля. Появилась теория о том, что лавинообразные импульсы представляют собой разрядку цепи нейронов, которые от недостатка кислорода теряют способность удерживать электрический потенциал.

В отличие от коллег Шарлемань считает всплеск активности мозга попыткой восстановить работу сердца. Это элемент посмертной жизни, которая происходит у покойных в течение нескольких дней: определённые гены функционируют и проявляют в мёртвом теле более высокую активность, чем в живом.

До знакомства с Муниным и Евой, всего полгода назад, Одинцов не предполагал, какой колоссальный объём новой информации можно уложить в голове за небольшой промежуток времени. Но с тех пор он здорово продвинулся благодаря компаньонам и получил представление об основах биологии. Это позволило хотя бы в общих чертах разобраться с экспериментами Шарлеманя.

Живой организм строит себя из белков. ДНК содержит их образцы, наследственный материал. Организм создаёт временную копию образцов – информационную РНК – и на этой матрице синтезирует белки для строительства.

Шарлемань обнаружил, что у покойников больше тысячи генов продолжают производить РНК и копировать на неё информацию из ДНК. Причём одни гены включаются короткими импульсами через несколько минут после смерти, а другие сохраняют постоянную активность до четырёх суток. Всё это время на матрице происходит синтез белков, то есть в генетическом отношении покойник живёт энергичной жизнью…

…и его организм напоминает компьютер: когда системы начинают отключаться, он пробует восстановить их работоспособность, используя базовую программу регенерации.

Кроме исследования этого феномена, лаборатория компании Methuselah занималась и другими направлениями. В меморандумах Дефоржа было сказано:

Шарлемань проводит разнообразные эксперименты на саламандрах и моллюске Elysia chlorotica – восточной изумрудной элизии. Это единственное животное, способное к фотосинтезу. Элизия добывает из водорослей хлоропласты и с их помощью подзаряжается энергией солнечного света, как растение. Фотосинтез обеспечивают гены, которые уникальный моллюск заимствует у водорослей и встраивает в свою ДНК.

– Хорошо быть зелёным слизняком, – пробормотал Одинцов, когда узнал, что молодой элизии достаточно две недели есть водоросли, чтобы дальше чуть ли не всю многолетнюю жизнь обходиться вообще без еды, просто нежась на солнце. – Вот это, я понимаю, универсальный солдат!

Ева неодобрительно глянула на него и открыла досье с фотографиями худощавой китаянки. Судя по гладкому кукольному лицу, ей было от силы лет сорок, но в сопроводительной записке говорилось другое.

ЧЭНЬ ЮШЕНГ, 66 лет.

Доктор медицины, профессор университетов Италии, Франции и США. Сторонница эффективного соединения методов древних восточных целителей с достижениями современных медиков. Утверждает, что уже рождён первый человек, который проживёт тысячу лет. Предлагает различными способами регулярно продлевать жизнь стареющим людям на 10-20 лет, чтобы они доживали до очередного прорыва в омолаживающих технологиях.

Таким образом, согласно Чэнь Юшенг, человек шаг за шагом продлит своё существование на 50-100 лет, в течение которых будет разработана совершенная терапия, позволяющая омолодиться до состояния 30-40-летнего и пребывать в нём неограниченно долгое время.

– Ещё одна оптимистка, – сказал Одинцов, припомнив Абрахама Бутсму. – Хотя логика во всём этом есть…

В досье было сказано, что Чэнь Юшенг практикует китайскую терапию чжэнь-цзю – иглоукалывание или прижигание особых точек на теле – и увлечена диетическим питанием: китаянка оказалась поклонницей Николы Теслы.

Пришлось Одинцову искать в интернете справки о гениальном физике, который собирался прожить до ста сорока лет и разработал для этого собственную стратегию. Тесла ежедневно проходил больше пятнадцати километров и много плавал. Ел всего дважды – калорийный завтрак в семь утра и белковый ужин в семь вечера. Питался овощными супами, молоком и кашами, не употреблял мяса и фасоли, щавеля и чечевицы, которые закисляют желудок. А кроме того, физик отказался от сексуальной жизни.

Одинцов был согласен с Теслой насчёт ходьбы и плавания; не возражал против каши – хотя лучше всё-таки с мясом, но последний пункт ему категорически не понравился.

– Зачем тогда вообще жить? Просто чтобы жить?! На кой нужна такая жизнь?

– У Теслы была миссия, – строго сказала Ева. – Он до самой смерти оставался величайшим изобретателем всех времён.

– Что, и сто сорок лет прожил?

– Нет. Но когда в восемьдесят один его сбила машина, он лечил сломанные рёбра сам, без врачей. И ещё позже самостоятельно вылечился от пневмонии. – Ева вздохнула. – А умер в восемьдесят шесть. От чего – неизвестно. Вроде бы тромб оторвался. И на вид ему давали не больше сорока пяти.

– В Одессе говорят: как покойник питается, так он и выглядит, – глубокомысленно заметил Одинцов.

Он ещё некоторое время читал о том, как Чэнь Юшенг исследовала способы усиления иммунитета, разыскивала описания диет в древних китайских манускриптах, обобщала опыт европейских последователей Теслы и адаптировала его к современным условиям – с учётом существующих продуктов, ритма жизни и прочих нюансов…

– Знаешь такую балерину – Майю Плисецкую? – спросил Одинцов у Евы. – Я в балете ничего не понимаю, но тётка великая однозначно. Танцевала лет до восьмидесяти, по-моему. Тоже миссия. Не хуже, чем у Теслы твоего… А когда её спрашивали, какую надо соблюдать диету, чтобы оставаться стройной и подвижной, отвечала: «Не жрать!».

– Кстати, я проголодалась, – сказала Ева.

Терраса прибрежного ресторана была удобна ещё и тем, что компаньоны могли не отвлекаться от работы ради еды. Ева заказала себе пхукетского лобстера на банановых листьях с гарниром из свежих фруктов. Близился вечер, и Одинцов тоже решил перекусить, но его отвлёк звонок Дефоржа, который резко ускорил ход событий.

Глава XI

– Чэнь Юшенг получила несколько странных мейлов, – сказал по телефону француз. – Очень странных.

Одинцов не сомневался, что люди Дефоржа присматривают за фигурантами списка учёных. Значит, и в почту залезли… «Молодцы», – подумал он, а вслух спросил:

– В чём странность?

– Ей прислали результаты анализов, которые в принципе невозможно получить. Хотя кое в чём они напоминают анализы родителей Клары. Особенно матери.

– Кто прислал?

– Алессандра Моретти. Раньше работала с Чэнь. Можно сказать, её ученица. Посмотри почту. Там есть несколько селфи.

Моретти оказалась остроносой загорелой блондинкой спортивного вида и напомнила Одинцову итальянскую певицу Рафаэллу Карра в молодости: когда он был курсантом, советское телевидение изредка показывало её клипы.

– Симпатичная, – оценил Одинцов и, не обращая внимания на сердитое сопение Евы, спросил Дефоржа: – Предлагаешь познакомиться на конгрессе?

– Она в нём не участвует, – ответил француз.

– А почта откуда пришла?

– Спутниковый телефон. Регион здешний. Таиланд, Камбоджа, Вьетнам… Точнее пока не скажу. Выясняем. До связи!

К удовольствию Одинцова раздражённая Ева тут же высказалась насчёт Моретти.

– Ничего симпатичного. Крашеная блондинка. Красилась давно. Корни отросли неприлично, видишь? Концы посеклись – не волосы, а пакля… Ужас! И она ещё это другим отправляет. Фу. Разве так трудно следить за собой?!

– Кстати, может быть, и трудно, – задумчиво сказал Одинцов. – Если я правильно понимаю, для волос краска специальная нужна, какие-никакие условия, парикмахер. А если их нет… Или ей просто не до того. Спасибо за идею!

Одинцов принялся разглядывать снимки с увеличением. За работой он тихо напевал под нос припев из главного хита Рафаэллы: «A-ha, a-ha, do never start it if you can’t stop» – «Не начинай, если не сможешь остановиться». Мелодичное мычание заменяло слова куплета.

Трудно сказать, что раздражало Еву больше: бесконечная глупая песенка или интерес её мужчины к другой женщине. Тем временем Одинцов полез в браузер, и на дисплее макбука замелькали фотографии растений вперемежку со страницами справочников. Ева подсматривала, но не успевала читать по-русски. Ход мыслей компаньона оставался для неё тайной.

Когда Одинцов нашёл то, что искал, он с довольным видом закрыл макбук, позвонил Леклерку и распорядился, чтобы завтра до рассвета яхта прибыла в Трат.

– Напоследок в Камбоджу сходим, – предупредил он капитана.

Ева потребовала объяснений. Завтра к ночи заканчивался срок аренды яхты. Но ещё утром предстояло забрать Мунина из больницы, чтобы на следующий день всем вместе перебраться в Камбоджу, а послезавтра быть на торжественном открытии конгресса в Сиануквиле – прибрежном курортном городе неподалёку от границы с Таиландом. С чего вдруг Одинцов уезжает на сутки раньше и без компаньонов?

– Хочу спокойно рыбку половить, – объяснил он. – Сгоняем с Леклерком по-быстрому туда-обратно. А ты выспишься, встретишь Конрада Карловича, расскажешь ему про Клару и всё остальное, пока вещички будете собирать в дорогу.

Ева так и не добилась от Одинцова подробностей…

…а он решил по горячим следам проверить интересную догадку. К тому же душа просила энергичных действий вместо барахтанья в океане биологической информации.

На снимках Алессандры Моретти в кадр попали кусты выше человеческого роста – стройные, как кипарисы или туи, но с характерными продолговатыми листьями. Среди густой листвы висели длинные узкие гирлянды из множества тёмно-зелёных шариков.

Перец.

Эту пряность выращивают по всему миру, но лишь в Камбодже она возведена в ранг национального достояния. Особый статус перца из провинции Кампóт официально закреплён международными соглашениями так же, как статус шампанского из провинции Шампань или овечьего сыра пекорино сардо с острова Сардиния.

Профессионалы ценят кампотский перец раз в десять дороже аналогов – за неповторимую освежающую остроту и густо насыщенный аромат с нотками эвкалипта и цитруса. Выращивать и продавать его имеют право лишь специально сертифицированные компании. Кампотский перец из соседних провинций Кампонгспы, Кампонгтям и тем более из Сиануквиля – подделка.

Одинцов подумал, что Моретти умышленно выбрала фоном для селфи скучные кусты, а не открыточные морские виды или заросли цветов. Возможно, снимками неухоженных волос и определённых растений женщина хотела намекнуть, что надолго застряла где-то против собственной воли. И перец указывал, где именно её держат.

Провинция Кампот тянется вдоль части морского побережья Камбоджи. Местный перец уникален благодаря Сиамскому заливу, который питает землю солью и микроэлементами. Но сейчас Одинцова меньше всего интересовали тонкости сельского хозяйства или гастрономии.

Его интересовали пираты.

Вся брендовая продукция в мире делится на лицензионную и пиратскую. Это касается музыки, фильмов, книг, одежды, компьютерных программ, игрушек, аппаратуры, продуктов – чего угодно.

Официальное производство кампотского перца может обеспечить разве что сотую часть продаж. Остальной спрос в стране и мире удовлетворяют поставки с пиратских плантаций. Одинцов рассудил так: если бы лабораторию Моретти устроили там, где перец выращивают легально, итальянка выглядела бы ухоженной. Значит, её спрятали у пиратов.

Дефорж сказал, что анализы заставили биологов «Чёрного круга» оторопеть. То есть лаборатория серьёзная, а не стул, стол и микроскоп с компьютером. В таком случае плантация должна быть достаточно большой. Значит, пираты гнездятся не на материковом берегу, где привлекали бы лишнее внимание, а на острове. Но и не слишком далеко от берега – в пределах двенадцатимильной зоны, чтобы не дразнить пограничников.

Для тяжёлых работ камбоджийцы используют нелегальных мигрантов из Вьетнама и платят им гроши, хотя пиратский продукт – на вес золота. Доверчивым туристам или пользователям интернет-магазинов его продают как сертифицированный кампотский перец. Жилища нелегалов, большая плантация и крупнотоннажное производство надёжно скрыты в островных джунглях, а пираты кроме своего добра охраняют Алессандру Моретти с её лабораторией – это удобно…

…и всё же слишком сложно. Зачем нужны такие сложности, Одинцов пока не понимал, поэтому не торопился обсуждать с Дефоржем свои догадки. Согласится ли француз без достаточных оснований отправить на острова разведку? А если согласится – как быстро начнёт операцию? И насколько можно доверять его людям? В себе Одинцов был уверен, а в чужой неизвестной команде сомневался, поэтому решил действовать сам, не теряя ни дня, ни даже часа.

Время поджимало. Клара вот-вот сляжет после инъекции, её мать при смерти… Быстроходная «Принцесса» под рукой. Одинцов рассудил, что состоятельный турист, который совершает экскурсию на яхте по экзотическим островам, вызовет у пиратов меньше подозрений, чем люди Дефоржа.

Ночью Одинцов изучал побережье Камбоджи по спутниковым картам. Большие острова отпали сразу: просторные и обжитые угодья под носом у властей не годятся для пиратов. Забраковать пришлось и острова-малыши. Посёлок с многими сотнями вьетнамцев, а главное – обширную плантацию с необходимой инфраструктурой там не утаишь. Одинцов составил перечень островов среднего размера. До ближайшего, с учётом задержки у пограничников, – часа три ходу на мощных двигателях «Принцессы». Расчёт показывал, что за сутки яхта успеет обойти все подозрительные острова вплоть до границы с Вьетнамом и на следующее утро вернётся в Трат.

Одинцов не собирался искать сами плантации: с моря их не видно. Он был уверен, что у пиратов хорошая охрана. В обывательском понимании хорошая – значит многочисленная, вооружённая до зубов и технически оснащённая. В терминах Одинцова – сброд. Бестолковая толпа, не имеющая понятия об армейской дисциплине, караульной службе и маскировке. Пиратскую базу выдадут чересчур мощные моторные лодки у причалов, болтающиеся по берегу молодцы с автоматами и наблюдательные вышки – верные признаки того, что на острове расположен охраняемый объект, а не рыбацкая деревня. Одинцову предстояло засечь точное место, куда Дефорж без лишних разговоров отправит уже не разведку, а полноценный десант.

«Принцесса» ещё затемно взяла курс в сторону Камбоджи. Одинцов занял пассажирское кресло через проход от капитанского мостика: там любила сидеть Ева, пока Леклерк не обиделся на неё из-за Жюля Верна.

Море перед рассветом притихло, яхта легко рассекала мелкую волну, и капитан с удовольствием выжимал из двигателей всё, на что они были способны.

– Не знал, что в Иностранном легионе есть моряки, – между прочим обронил Одинцов. – Давно уволился?

Леклерк явно был удивлён.

– С чего ты взял?

– Тату, – коротко сказал Одинцов. Капитан скосил глаза на правое плечо: пассажир сидел слева и не мог видеть наколку, вдобавок почти слившуюся с другими. Одинцову пришлось пояснить: – Это не я такой догадливый, это Клара такая глазастая.

– А ей откуда знать про Легион?

– Прадед был легионером. Повезло девчонке. А я легионеров никогда не видел… Не хочешь – не отвечай. Но я охотно послушал бы. Интересно, правда!

Чтобы расположить к себе человека, достаточно поощрить его парой добрых слов. Любому нравится говорить о себе, а слушатель на время рассказа становится лучшим другом. Это было важно для Одинцова: он ведь использовал капитана втёмную, не посвящая в свою затею. Им вдвоём, без оружия, на мирном судне предстояло целый день шнырять под носом у камбоджийских пиратов. Это вполне могло создать проблемы. Леклерк – опытный солдат. Он знает здешние края, знает местные нравы и, чего доброго, догадается, что у Одинцова на уме не только экзотика. Тогда и сработает его нутро легионера, которое заранее аккуратно расшевеливал Одинцов…

Леклерк не стал кочевряжиться.

– Ты ведь тоже военный? – прямо спросил он.

– В прошлом, – признался Одинцов, не кривя душой. – Россия – такая страна… Знаешь, наверное: почти каждый хоть сколько-то времени носил погоны.

– Конечно, знаю. Со мной служили ваши. Некоторые нормальные, а некоторые… – Капитан поднял глаза, вспоминая слово, и радостно засмеялся, когда ему это удалось. – Otmorozok! Они называли себя otmorozok! Один в кабаке с кем-то поспорил. Тут же вспорол себе руку ножом до кости и тут же зашил через край обычной ниткой с иголкой… Два моих приятеля блевали, глядя на это, а ему хоть бы что – даже бровью не повёл!

Заодно Леклерк похвастал, что «Принцесса» раньше принадлежала ФСБ России. Почти новую яхту списали, он её удачно купил и до сих пор удивлялся: зачем генералам государственной безопасности такая роскошная лодка? Что думают по этому поводу налогоплательщики? Одинцов ушёл от обсуждения российских обычаев, ловко вернулся к разговору о Легионе и продолжал слушать капитана, глядя, как над морем прямо по курсу светлеет розовая полоска зари.

Глава XII

Утром Ева забрала полуживого и полупьяного Мунина из больницы. Таксист отвёз их в прибрежный ресторан, который Одинцов с Евой облюбовали для работы. На свежем воздухе Мунин проветрился и узнал, почему Клара так срочно улетела в Африку. Рассказ о событиях последнего времени привёл его в ярость, а насчёт Дефоржа, который заварил всю эту кашу, историк был согласен с Евой:

– Да ему ноги мало переломать!

– Ноги переломать успеем, но делу это не поможет, – словами Одинцова ответила Ева. – Сейчас есть занятия поважнее.

В отеле Мунин удивился:

– А где папаша Майкельсон?

– Рыбу ловит с Леклерком, – сердито проворчала Ева и сунула историку в руки макбук. – Читай пока. Тут столько всего… Просто взрыв мозга. Завтра едем с Дефоржем в Сиануквиль на конгресс.

– С Дефоржем?!

– С Дефоржем. У нас договор. И не бросайся на него, держи себя в руках. Думай о Кларе! Остальное потом.

Ева ошиблась: Одинцову с Леклерком было не до рыбы.

На рассвете «Принцесса» пересекла границу между Таиландом и Камбоджей. Морские пограничники обеих стран знали яхту и капитана, который регулярно катал пассажиров туда-обратно. А кроме того, мало кто из азиатов может похвастать бородой, и густые заросли на лице Леклерка вызывали у них уважение с мистическим оттенком. Магия бороды, усиленная наличными, позволила быстро пройти контроль по обе стороны границы. Одинцов даже не поднимался из кресла, где сидел с сигаретой и стаканом сока.

В камбоджийских водах Леклерк пару раз предлагал расчехлить спиннинги, но Одинцов жестом открытой ладони, как вождь на плакате, молча указывал: дальше, дальше! По пути он велел подходить ближе к нужным островам и разглядывал их в мощный капитанский бинокль. На всё про всё у Одинцова был только день до сумерек. Времени для рыбацких подвигов не оставалось…

…но Леклерк мог задуматься о причинах странного интереса к однообразным островным пейзажам. Поэтому Одинцов продолжал расспрашивать об Иностранном легионе, и капитан в самом деле увлёкся воспоминаниями.

– Чем всегда были знамениты легионеры? – рассуждал он, когда яхта огибала очередной остров, указанный Одинцовым. – У нас ценились два искусства: убивать и умирать…

Одинцов насмешливо перебил:

– Искусство – это когда актёр в кино говорит: «Люблю запах напалма по утрам». Умирать никому не нравится, а желание убивать у мужчин в крови. Оружие – как наркотик. Оно лишает страха и делает тебя всемогущим. Всё, что ты видишь, превращается в мишень. Палец дрожит на спусковом крючке. Грохот выстрелов – лучшая музыка. Адреналина столько, что почки болят, горло распухает, и можно задохнуться… Это романтика, это я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь! – огрызнулся Леклерк. – Романтика тут ни при чём. Это война. Убей или умри. Хорошие парни против плохих парней. Только у подонков чести нет, а у нас есть. Мы же не наёмники, не каратели, – мы солдаты… Слышал про кодекс чести легионера? Всего семь статей, зато какие!

Статья первая: легионер – это доброволец, который служит Франции с честью и верностью.

Статья вторая: все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи.

Статья третья: легионер привязан к своим командирам и уважает традиции, сила легионера заключена в дисциплине и товариществе, добродетель – в мужестве и лояльности.

Статья четвёртая: легионер гордится службой в Легионе и проявляет свою гордость через постоянную безупречность обмундирования и амуниции, опрятность казармы, достойное и скромное поведение.

Статья пятая: легионер постоянно совершенствует боевую и физическую подготовку и содержит оружие в исправности как самую большую ценность.

Статья шестая: боевая задача священна, легионер выполняет её до конца, соблюдая законы, обычаи войны и международные соглашения даже с риском для своей жизни.

Статья седьмая: в бою легионер действует без ненависти, уважает побеждённого противника и никогда не оставляет ни своих убитых, ни своих раненых, ни своего оружия.

Капитан оттарабанил текст с выражением, словно стихи, а запнулся всего в нескольких местах, переводя с родного языка на английский. «Хорошо учили», – оценил Одинцов.

– Понятно? Законы жизни! – Леклерк с многозначительным видом расправил плечи.

– Понятно, – кивнул Одинцов. – Беру назад свои слова насчёт романтики. В Легион ты вступил по делу. А ушёл почему? Вроде не старый, мог бы ещё служить и служить…

Леклерк задержался с ответом и теребил бороду, когда Одинцов сделал останавливающий жест, поднеся к глазам бинокль, и напряжённо застыл в кресле.

– Что там? – спросил капитан. Второго бинокля у него не было.

– То, что надо, – по-русски пробормотал Одинцов, а по-английски рявкнул: – Уходим, быстро! Пошёл, пошёл, пошёл!

Смышлёный Леклерк тут же врубил полный ход. Яхта рванула прочь от острова в открытое море…

…а ей вдогонку из укромной бухты метрах в трёхстах вылетели четыре длинные моторные лодки. Одинцов снова прильнул к биноклю и разглядел в каждой человек по восемь. Преследователи были вооружены, но не стреляли. «Молодцы, – мысленно похвалил их Одинцов. – Берегите патроны, ребята! И держитесь крепче». Невозможно целиться с такого расстояния из лёгкого дюралевого судёнышка, скачущего по волнам в туче брызг. Зато проще простого – вылететь за борт.

Яхта шла на максимальной скорости. Капитан забрал у Одинцова бинокль и убедился, что пиратские лодки с громадными подвесными моторами не отстают от «Принцессы», но и догнать её не могут. Леклерк держал прежний курс. Чем дальше от берега, тем ближе спасение. Территориальные воды – всего двенадцать морских миль, а дальше – пограничная зона. Яхта окажется там спустя считаные минуты, и пиратов ждёт неуютная встреча со сторожевыми катерами: там уже недолго самим попасть в прицелы автоматических пушек и пулемётов.

Леклерк подвигал плечами, сбрасывая напряжение, и откинулся на спинку капитанского кресла.

– Уф-ф… Отбой тревоги!

– Будем надеяться, – философски добавил Одинцов.

Надежды не сбылись. В небе над островом возникла чёрная точка, которая скоро превратилась в военный вертолёт. На небольшой высоте он обогнал сперва пиратские лодки, потом яхту, – и дал из бортового пулемёта длинную очередь поперёк её курса. Высокие фонтаны от пуль крупного калибра обозначили черту, пересекать которую явно не стоило.

– Merde! – выругался Леклерк и застопорил двигатели.

– А вот это уже серьёзно, – сказал Одинцов. – Что дальше?

– Будем ждать пограничников. Я включил аварийный маячок, – угрюмо сообщил капитан.

Подоспевшие лодки со смуглыми пиратами окружили «Принцессу». Теперь на беглецов со всех сторон смотрели два десятка автоматов. Одинцов и Леклерк подняли руки. Вертолёт завис над самым носом яхты; из него на фордек спрыгнули пятеро крепких парней в камуфляжной форме без опознавательных знаков. Грохоча берцами по палубе, они заняли салон и тоже взяли Одинцова с Леклерком на прицел. Последним из вертолёта появился командир – жилистый кхмер в таком же камуфляже и больших чёрных очках.

– Выключи маячок, – велел он Леклерку, пройдя до капитанского мостика. Леклерк замешкался, и командир прикрикнул: – Живо!

Одинцов подумал, что бывший легионер может проявить ненужное геройство и сморозить какую-нибудь глупость. Автоматы нападавших выглядели убедительным аргументом в пользу примерного поведения. Имело смысл взять инициативу в свои руки. Одинцов сделал вид, что напуган, и заговорил:

– Я турист… Простой турист… Пожалуйста, не стреляйте! Если я что-то нарушил… э-э… или чем-то вам помешал… Я готов заплатить…

– Сколько? – помолчав, спросил пират.

– Не знаю… У меня нет опыта… Скажите, сколь-ко надо…

– О’кей. – Пират повернулся к Леклерку: – Поехали!

– Куда?

– На экскурсию. Вас интересовал мой остров. Экскурсия платная, цену обсудим позже.

Вероятно, командир шутил, но без тени улыбки. Чёрные очки скрывали взгляд, скуластое лицо оставалось неподвижным.

Под стволами автоматов Леклерк привёл «Принцессу» назад к острову. Там ему было приказано бросить якорь на глубине – посреди укромной живописной бухты, откуда стартовали лодки преследователей. Эти же лодки перевезли Одинцова, Леклерка, пятёрку бойцов и командира с яхты к причалу. Пленников пересадили на внедорожники. С Одинцовым поехали командир и два бойца, Леклерка сопровождали трое остальных.

Попетляв сквозь джунгли по грунтовой дороге, машины остановились перед аккуратным зданием. Белёными стенами и тростниковой крышей дом напомнил Одинцову бунгало в тайском отеле, но заметно большего размера. По соседству на лужайке стоял знакомый вертолёт, который успел вернуться раньше. Дальше тянулись бараки – очевидно, жилища для вьетнамцев.

На острове хватало вооружённой охраны – и в бухте, и вокруг здания, и возле бараков, и наверняка на плантации тоже. Но это был бестолковый сброд, Одинцов не ошибся. Вожаками у таких обычно становятся свои; в лучшем случае им нанимают пару инструкторов. А тут, похоже, плантаторы наняли настоящих коммандос. Когда пираты атаковали яхту, Одинцова заинтересовала униформа на командире и пятерых автоматчиках. Эти парни выделялись не только благодаря контрасту с остальной толпой в пёстрых футболках и тапках. Они вели себя иначе и с оружием обращались грамотно, да и стволы у них были покруче обшарпанных китайских «калашниковых».

Впрочем, удивляться присутствию наёмников не стоило. Пиратская торговля перцем – сверхприбыльный бизнес. Плантаторам вполне по карману отряд профессионалов с военным вертолётом и дорогим оружием. Одинцов порадовался, что узнал об этом до высадки Дефоржа с его людьми. Теперь он мог предупредить француза об опасности: незваных гостей вместо стада охранников ждут опытные бойцы. Но чтобы Дефорж отправил десант, надо было указать ему разведанный остров, а для этого – вернуть себе свободу.

«Разузнаю, сколько здесь наёмников, и выясню, где прячут итальянку», – решил Одинцов. Он продолжал играть роль напуганного туриста, но помнил о времени. Конечно, исполнительная Ева утром забрала Мунина из больницы и рассказала, что к чему. Само собой, историк тут же позвонил Кларе, поклялся отомстить Дефоржу, а теперь штудирует меморандумы коварного француза. Завтра днём троицу ждут на открытии конгресса в Сиануквиле. Значит, не позже завтрашнего утра Одинцову надо объединиться с компаньонами для совместной работы. И тут очень кстати пришлась бы информация от Алессандры Моретти. На худой конец – понимание её роли в биологических экспериментах.

Лезть в драку Одинцов не собирался. Это дело людей Дефоржа: пусть они воюют на острове и спасают Моретти от пиратов. Зачем раньше времени ворошить осиное гнездо? Зачем сражаться с шестью молодыми крепкими наёмниками, если за свободу можно заплатить? К деньгам Одинцов относился безразлично, и деньги у него были. Правда, если отдать их запросто – командир заподозрит неладное. «Поторгуемся для виду», – сказал себе Одинцов…

…но торговли не получилось.

Глава XIII

Одинцова с Леклерком завели в дом и усадили на табуреты посреди большой комнаты. Здесь вовсю молотил кондиционер – можно было перевести дух после влажной жары джунглей.

Пленников не стали связывать: вооружённые пираты чувствовали себя уверенно. Один из них остался за дверью, четверо заняли места в комнате – двое со стороны Одинцова, двое со стороны Леклерка. Пиратский командир уселся в паре метров от них на дощатый стол и снял чёрные очки. Его раскосые глаза ничего не выражали.

– Итак, вы мистер Леклерк и мистер Майкельсон, – прочёл командир в паспортах из непромокаемой папки с документами, которую прихватил на яхте. – Мистер Леклерк – владелец яхты, а мистер Майкельсон…

Он поднял взгляд, и Одинцов заискивающе улыбнулся:

– Турист. Простой турист. А я могу узнать ваше имя?

– Зачем?

– Я бизнесмен. В бизнесе принято спрашивать, кому переводят деньги. Мы же договорились, что я вам заплачу…

– Мы ни о чём не договаривались, – оборвал его командир. – Здесь я приказываю, а ты делаешь. Ясно? – Одинцов с готовностью кивнул. – О’кей, зови меня мистер Лок.

– Это по-здешнему значит «господин». – Леклерк неосмотрительно перевёл Одинцову имя и тут же получил от стоявшего рядом наёмника такой мощный удар ногой в живот, что опрокинулся вместе с табуретом.

Глянув, как он корчится и натужно кашляет, Лок холодно повторил:

– Здесь я говорю. Остальные слушают. И говорят, когда я разрешил. Сядь!

Леклерк, прерывисто дыша и обхватив живот руками, занял прежнее место.

– Один из вас или вы оба – шпионы, – продолжал Лок. – Я хочу знать, кто вас послал и с каким заданием.

– Я не шпион, я турист… – начал Одинцов, и ближайший наёмник ударил его ногой, целя в почку.

Одинцов ждал удара. Он блокировал его локтем – так, чтобы со стороны не было заметно, – и рухнул на пол у ног Леклерка. Несмотря на блок, удар получился чувствительным. Скорчившись для виду, Одинцов спросил сквозь стоны:

– За что?! Вы же разрешили говорить…

– Это чтобы ты понял, что мне нужна только правда, – откликнулся Лок. – Сядь и говори.

Одинцов с тяжёлым сопением взобрался на табурет. Как и Леклерк, он придерживал ушибленное место и опасливо косился в сторону наёмников.

– Пожалуйста, не бейте больше… Я турист. Отдыхаю в Таиланде, на острове Чанг… Две недели назад нанял яхту. Круиз по Сиамскому заливу… Сперва Таиланд, потом Камбоджа…

– Заткнись! Теперь ты. – Лок повернулся к Леклерку, и тот подтвердил:

– Это правда. Он меня нанял… Сегодня последний день. Посмотрите в документах, там контракт и маршрут.

– Обычное дерьмо из принтера. – Лок презрительно швырнул папку с документами на стол.

– Можете проверить заправочные квитанции, – сказал Леклерк. – На две недели нужно много бензина.

Наёмник снова сшиб Леклерка на пол ударом ноги. Лок спрыгнул со стола и прошёлся перед лежащим пленником. Тот глухо стонал, подтягивал колени к груди и одной рукой держался за живот, а другой прикрывал голову, ожидая новых ударов.

– Две недели меня не интересуют, – сказал Лок. – Меня интересуют последние сутки. Даже меньше. Вчера отсюда отправили мейл. Кто-то получил его и приказал действовать. Или тебе, – он посмотрел на Одинцова, – чтобы ты взял яхту. Или тебе, – Лок пнул Леклерка по голени носком берца, – чтобы ты использовал глупого туриста как прикрытие. Или приказ получили вы оба, поэтому появились так быстро. Я хочу знать, кто вы и кто за вами стоит.

Леклерк заговорил первым:

– Это он! Я ни в чём не виноват. Он позвонил вчера… Заставил идти сюда… и рыбу не ловил… а все ловят… Это он! Спрашивайте у него.

Лок остановился перед Одинцовым.

– Что скажешь?

Одинцов шмыгнул носом.

– Это ужасная ошибка. Отсюда невозможно отправить мейл. Здесь же нет связи, я пытался звонить по мобильному…

– Спутниковый телефон. Всё, или ещё что-нибудь?

– Только не бейте, я объясню, – торопливо продолжал Одинцов. – Письмо ушло вчера, так? Вы говорите, там был сигнал – действовать, и я сразу вызвал яхту. То есть у меня не было времени, чтобы согласовать свои действия с начальством или получить инструкции. Но если я начал действовать мгновенно – получается, я сам начальство, и отправитель меня знает. А это не так! Устройте нам встречу – и сами убедитесь.

«Логика кривая, но плевать. Лок не заметит или решит, что это от страха», – думал Одинцов. Увидеть итальянку он не надеялся, ему важна была реакция командира наёмников. Одинцов хотел выяснить, жива ли Моретти. Если её убили за отправку мейла – эта ниточка оборвана. Дефоржу на острове делать нечего, а троица станет искать разгадку биологической тайны где-то ещё.

Одинцов был уверен, что Лок проговорится, сам того не желая. Армейских сержантов нанимают в охрану за умение командовать взводом солдат, а не хитрить на допросе. Нет у него той специальной подготовки, которую Одинцов получил в элитной спецназовской школе…

Трюк сработал даже лучше, чем можно было ожидать.

Постояв перед Одинцовым ещё немного, Лок отрывисто произнёс что-то на своём языке. Наёмник со стороны Леклерка вытащил из ящика в углу пластиковую бутылку с водой и бросил ему. Второй наёмник, стоявший ближе к двери, вышел. Лок снова уселся на стол и сделал несколько глотков из бутылки, продолжая разглядывать Одинцова.

– Ты бизнесмен, – сказал он после паузы. – Какой у тебя бизнес?

– Системы безопасности, – ответил Одинцов.

Лок насторожился:

– Служба безопасности?

– Нет-нет-нет! – Одинцов замотал головой. – Системы! Системы безопасности! Видеокамеры, датчики движения и другая электроника… В основном для музеев.

Одинцов по привычке старался говорить правду, насколько это возможно. Его учили: начнёшь врать, где не надо, – обязательно запутаешься. Сказанное было правдой примерно наполовину. Ещё несколько месяцев назад отставной майор спецназа Одинцов жил совсем другой жизнью и действительно ведал видеокамерами в Михайловском замке – части Русского музея в Петербурге. Но не бизнесом занимался, а руководил службой безопасности. Судьба столкнула его с Муниным и Евой. Он помогал им разгадывать древние тайны, и теперь череда опасных приключений в Петербурге, Майами, Кёльне и Лондоне вынудила троицу скрываться с документами на новые имена.

– Ты бизнесмен, – повторил бесстрастный Лок. – Ты быстро думаешь. Быстро, но плохо. Ты не сможешь меня обмануть.

Вскоре наёмник, выходивший из комнаты, вернулся, толкая перед собой Алессандру Моретти – в той же одежде и с растрёпанными волосами, как на снимках, которые видел Одинцов. Только теперь губы женщины были разбиты, блузка перепачкана и усеяна каплями крови; на левой скуле расплылся синяк, а покрасневшие глаза опухли от слёз.

– Ты их знаешь? – спросил её Лок.

– Нет, – тихо сказала пленница, и Лок прикрикнул:

– Смотри внимательно! Они говорят, что ты их знаешь. Ты подала им сигнал. Они приехали за нами шпионить. Как они узнали, где ты? Кто они? Говори!

Моретти втянула голову в плечи.

– Я уже всё рассказала… Я их не знаю, – всхлипывая, залопотала она. – Я отправила фотографии своей знакомой, Чэнь Юшенг, чтобы она не волновалась… И ещё результаты последних анализов. Спросила, что я не так делаю, раз получается то, чего не может быть… Миссис Чэнь – знаменитый биолог…

– Сука! – сквозь зубы произнёс Лок, соскользнул со стола, шагнул к пленнице и наотмашь ударил её по лицу. Моретти зарыдала в голос. – Ты должна была отправить мейл в лабораторию, а не подружке! Я дал тебе телефон, а ты… Говори, кто они!

Лок ударил снова. Моретти стала оседать, но конвоир схватил её за руку выше локтя, тряхнул и заставил держаться на ногах.

– Простите, – подал голос Одинцов, – можно этого не делать? Я не могу смотреть, когда бьют женщину. Мне становится плохо.

Ближайший наёмник пинком вышиб из-под него табурет. Одинцов свалился на пол и получил ещё несколько ударов ногами, а Лок пообещал:

– Сейчас тебе станет хорошо.

По его команде двое наёмников подхватили Леклерка и отволокли к столу. Капитан пытался сопротивляться, но под градом ударов был вынужден встать на колени. Наёмники заломили ему руки за спину и припечатали скулой к столешнице. Держали крепко: униженный Леклерк мог только рычать от бессилия.

Лок вытащил из-за спины малазийский крис – длинный широкий кинжал с хищно изогнутым клинком – и обратился к Одинцову и Моретти:

– Ваш друг слишком большой. Я начну отрезать от него понемногу. Сперва ухо, потом палец… Это больно, он будет кричать. И скажет мне правду. Или вы скажете. Мне всё равно, кто… Нет, сперва палец, потом ухо.

С этими словами Лок взялся отгибать палец на заломленной руке Леклерка. Капитан взвыл.

– Он истечёт кровью, – подал голос Одинцов. – А нас убивать нельзя.

– Почему? – спросил Лок.

– Ты ничего не узнаешь, если ошибёшься и убьёшь настоящего шпиона. Твой босс этого не простит.

– Что ты знаешь про моего босса? – Лок выпустил палец Леклерка и проверил ногтем остроту кинжального лезвия. – Хочешь, чтобы я начал с тебя? О’кей.

По его команде наёмник, державший Моретти, отшвырнул её к стене и вместе со вторым парнем в камуфляже рывком поднял Одинцова с пола.

– Нас нельзя убивать! – снова сказал Одинцов, когда его поволокли к столу, и добавил: – А вас можно.

В тот же миг он внезапно извернулся, выдернул «беретту» из кобуры, притороченной к бедру над коленом одного из наёмников, и прострелил обоим ноги.

Первый раненый покатился по полу, а второму Одинцов не дал упасть и развернул к себе лицом…

…чтобы прикрыться его спиной от криса: Лок успел метнуть кинжал до того, как следующая пуля разнесла ему череп. Остриё с глухим звуком вошло наёмнику под лопатку.

Двое у стола слишком крепко держали Леклерка и успели только схватиться за оружие, когда их постигла судьба Лока: все трое стояли рядом, как мишени в тире.

Последний наёмник, карауливший снаружи, рванул дверь на себя и, поводя стволом пистолета, сунулся в комнату…

…где его уже ждали – Одинцов и пуля в лоб.

Ещё двумя выстрелами Одинцов добил владельца «беретты» и его напарника с кинжалом в спине.

Вся пальба заняла шесть-семь секунд. Грохот выстрелов сменила такая же оглушительная тишина. Моретти привалилась к стене, об которую её шваркнул наёмник. Избитый Леклерк продолжал стоять на коленях у стола с руками за спиной: он лишь поднял голову и застыл в изумлении…

…тогда как Одинцов не останавливался ни на миг. Он выпихнул труп караульного за порог, закрыл дверь, перезарядил «беретту», подобрал с пола второй пистолет и заткнул оба за пояс сзади, снял со стойки у входа пару израильских штурмовых винтовок «Тавор», оставленных наёмниками; проверил магазины и повернулся к Леклерку.

– Идти можешь?

Капитан с кряхтением поднялся.

– Могу.

– А бежать? – Одинцов сунул папку с документами за пазуху и уже открывал окно, выходившее на противоположную от входа сторону дома. – Шевелись! Бери девушку и давай за мной.

Леклерк с обмякшей Моретти на плече бежал довольно резво. Впрочем, это был даже не бег, а рывок от силы метров на тридцать – до пустого вертолёта, стоявшего на лужайке возле дома.

Охранники у бараков помешать не смогли. Высунувшись из окна, Одинцов для начала разрядил в их сторону подствольный гранатомёт, а после спрыгнул на землю и короткими очередями выкосил самых бестолковых. Остальные залегли. Когда магазин опустел, винтовка полетела в траву. Одинцов продолжал двигаться скользящим шагом: он вертел головой и стрелял с двух рук из пистолетов, прикрывая Леклерка с итальянкой…

…пока следом за ними не ввалился в кабину. Леклерк кивком указал на приборную панель:

– Умеешь?

– Пробовал когда-то, – сказал Одинцов, устраиваясь в кресле пилота. Водить вертушку его учили в далёком спецназовском прошлом, но учили на совесть. А кроме того, бывший сослуживец последние годы работал начальником службы безопасности в компании, которая держала прогулочные вертолёты на площадках под Москвой и Петербургом, так что навык удавалось освежать время от времени.

По бронированному стеклу кабины защёлкали пули осмелевших охранников. Одинцов сунул вторую винтовку в руки Леклерку:

– Спишь, солдат?

Леклерк оживился и показал, что стрелять умеет. Охранники снова залегли, а вертолёт неуклюже подпрыгнул до уровня контрольного висения метра в два: всё же есть разница между боевой машиной и лёгкими «робинсонами» для прогулок богатой публики.

– Разберёмся, – процедил Одинцов любимое словечко, давая длинную пулемётную очередь по залёгшим охранникам – как тот пилот, который остановил яхту. Машина пронеслась над бараками и, едва не цепляя верхушки пальм, ушла вбок и вверх.

С высоты Одинцов довольно скоро высмотрел бухту, где стояла «Принцесса», но повёл вертолёт в противоположную сторону. Леклерк догадался:

– Хочешь на материк?

– Они тоже так думают.

Чуть погодя Одинцов развернул машину, снизился, обогнул остров вдоль берега почти у самой воды и зашёл в бухту со стороны моря, откуда его не ждали. Остаток боекомплекта он с удовольствием потратил на расстрел пиратских лодок и склада бочек с горючим у причалов. Лодки пошли ко дну, склад заполыхал – вдоль берега встала стена огня и дыма. Охранники бросились врассыпную: среди них не нашлось героев, желавших вступить в перестрелку с бортовыми пулемётами.

Вертолёт завис над носом яхты. Лок очень кстати остановил её вдали от причала, чтобы у охранников не было соблазна втихаря разграбить судно.

Моретти уже пришла в себя, но соображала плохо. Леклерк сгрёб её в охапку, выгрузил на фордек и спросил Одинцова, который остался сидеть в пилотском кресле:

– А ты?

– Поднимай якорь и заводи мотор. Я быстро.

Облетев яхту, Одинцов направил вертолёт к берегу и сиганул в воду. Машина без пилота пронеслась над бухтой; лопасти винта перемешали жирный дым пожара, срубили несколько пальм и разлетелись на куски, а чуть погодя изуродованный корпус уже горел, уткнувшись в густые заросли джунглей.

Одинцов доплыл до кормовой площадки и крикнул оттуда Леклерку:

– Ну что, поехали?

«Поехали» он произнёс по-русски, как Гагарин.

Глава XIV

От острова яхта пошла не в море, а к материку, держа курс вдоль берега на границу с Таиландом. Одинцов запретил вызывать пограничников или полицейских. Леклерк заикнулся было, что на судне командует капитан, но в ответ услышал:

– Во-первых, пираты обязательно платят кому-то на границе и в полиции. Нас будут ждать. Во-вторых, если ты хоть что-нибудь хоть кому-нибудь расскажешь, нас тут же арестуют. А у меня нет ни времени, ни желания торчать в камере, пока полиция разбирается, что к чему. И в-третьих, не серди меня сейчас. Я и так сердитый.

Капитан прикусил язык: Одинцов был прав, к тому же после расправы с Локом и наёмниками третий довод звучал очень убедительно.

Моретти съёжилась на диване, ловя обрывки разговора.

– Вы кто? – слабым голосом спросила она.

Одинцов промолчал, и Леклерк удивился:

– Ты правда её не знаешь?

– Не-а. Впервые вижу, – сказал Одинцов. Он взял в баре бутылку водки, налил полстакана, смешал с апельсиновым соком в коктейль «отвёртка» и заставил Моретти выпить. Она безропотно подчинилась, хотя разбитые губы кровоточили. Одинцов добыл из холодильника лёд и завернул в салфетку. Итальянка приложила этот компресс к губам, а через несколько минут получила следующий коктейль и команду:

– Пей.

Вскоре «отвёртка» подействовала: Моретти стала клевать носом. Одинцов уложил измученную женщину на диване, укрыл пледом, и она заснула.

Теперь уже Леклерк спросил Одинцова:

– Всё-таки кто ты?

– Турист, – ответил Одинцов. – Просто не могу смотреть, когда женщину бьют… Хреново выглядишь, – добавил он. – Сходи умойся, я покараулю.

Вид у капитана был действительно неважный. Кровь, смешанная с пылью, подсохла на припухшем лице и превратила растрёпанную бороду в сосульки.

Застопорив двигатели, Леклерк отправился в душ. Пока он приводил себя в порядок, Одинцов позвонил Еве: яхта стояла достаточно близко к берегу, чтобы телефон уловил сеть.

– Привет! Как дела? Как здоровье Конрада Карловича?

Беззаботный тон Одинцова разозлил Еву.

– Мы работаем, а не развлекаемся, в отличие от некоторых, – огрызнулась она. – Что тебе надо?

– Хотел услышать твой голос. Тут ничего особенного. То же, что и в Таиланде. Море, пальмы, песок… Я уже по вам соскучился.

– Скучай дальше, – в сердцах бросила Ева и оборвала разговор.

Одинцов набрал номер Дефоржа.

– Срочно забирай моих и вези в Камбоджу. Остальное при встрече.

В Таиланд возвращаться было нельзя. Несколько часов пути – потерянное время. К тому же пираты действительно могли предупредить пограничников и договориться, чтобы яхту задержали. А главное, как перевезти Моретти через границу без документов?

Одинцов решил идти в Сиануквиль, чтобы там дожидаться Дефоржа, который обещал прикрытие. Но теперь, кроме легенды о работе в INSU, требовалась уже физическая защита для всей троицы и Моретти в придачу. Одинцов прикинул: француз мигом соберётся, часа через два прилетит из Бангкока в Трат, заберёт Еву с Муниным и спустя ещё пару часов доставит в Сиануквиль.

После душа Леклерк надел свежую футболку взамен загубленной и с грустью рассмотрел в зеркале ссадины на лице. Борода скрывала часть повреждений, но от этого было не легче. Капитана терзали два чувства: благодарность и стыд. Благодарность за спасение и стыд за напыщенную речь об искусстве убивать и умирать. Леклерк не сделал ни того, ни другого, да ещё и повёл себя, как предатель. Поднявшись на мостик, он сказал Одинцову:

– Я нарушил кодекс Легиона по всем статьям. Имеешь право считать меня последним дерьмом и набить мне морду.

– Морду тебе уже набили, – ухмыльнулся Одинцов. – Заводи мотор.

– Погоди, я сперва скажу… Я струсил. Первый раз в жизни. Первый, мать его, раз! Никогда раньше не боялся. Никогда! В Африке воевал, в Ираке, в Косово… Но там рядом – свои ребята, оружие в руках. А тут испугался смерти. До паралича. Шевельнуться не мог… Я же должен был всех порвать! Сдохнуть, но в бою, а не…

Одинцов перебил:

– Хочешь назад?.. Поживи ещё. Сдохнуть никогда не поздно.

– Я видел крутых парней, но ты круче всех. – Леклерк занял место в капитанском кресле. – Легион тобой гордился бы.

– Это вряд ли. У вас в кодексе сказано, что легионер служит Франции. А я всю жизнь служил только России… Дождь начинается. Заводи мотор!

Капли уже стучали о палубу, и Леклерк накрыл террасу стеклянной крышей. Одинцов чувствовал, что капитан хочет выговориться насчёт схватки с пиратами, но ловко переменил тему и обеспечил себя культурной программой до самого Сиануквиля, напомнив:

– Мы остановились на самом интересном месте. Как ты попал в Легион и почему ушёл.

– Точно! – Леклерк тронул яхту с места. – Вот у тебя память… В Легион я попал из-за отца. Он был военным. Служил в Группе быстрого реагирования национальной жандармерии у капитана Пруто. Это специальное подразделение для борьбы с террористами. Его создали в семьдесят четвёртом году. А в феврале семьдесят шестого террористы захватили автобус в Джибути. Есть на Африканском Роге такая маленькая страна между Эритреей, Эфиопией и Сомали…

Моретти безмятежно спала. Одинцов поправил на ней плед, налил себе виски, расположился в пассажирском кресле, закурил и под напиток слушал рассказ Леклерка.

Третьего февраля автобус, как обычно, вёз в школу детей с французской авиабазы – мальчиков и девочек от семи до двенадцати лет. По дороге брали пассажиров. На очередной остановке в салон вошли вооружённые террористы. Они объявили всех заложниками, приставили ствол к голове водителя и велели ехать в Сомали.

– Езды было всего полчаса, но границу охраняли не местные, а наши ребята, французы, – говорил Леклерк. – Блокпост, пулемёты, бетонные заграждения, на полном ходу не проскочишь. Автобус остановился, с террористами начали переговоры…

В салоне – человек тридцать, среди них дети. Стрелять нельзя. Пропускать бандитов через границу – тоже. Военные поняли, что сами не справятся, вызвали Группу быстрого реагирования и стали тянуть время.

– Группа базировалась в Версале, под Парижем, – говорил капитан. – По тревоге собрали всех. Отца вообще выдернули из-за праздничного стола. И это семьдесят шестой год, не забывай. Мобильной связи нет, экстренный военный рейс надо согласовать с другими странами, самолёты древние, а до Джибути – шесть тысяч километров. Группа прилетела туда только к вечеру…

Весь день автобус простоял под палящим солнцем. Вторых суток в раскалённой стальной коробке дети могли не пережить.

– Земля перед блокпостом лысая, как коленка у манекенщицы, – говорил Леклерк. – Вокруг ни одного дерева метров на двести. Незаметно к автобусу было не подобраться, но поблизости лежали бетонные блоки…

Ночью спецназовцы один за другим по-пластунски доползли до блоков и затаились. К рассвету в отдалении заняли места снайперы. Каждые два стрелка взяли на прицел одного из террористов. Группа ждала на жаре, не шевелясь, больше десяти часов. Наконец, настал удобный момент. По команде снайперы одновременно выстрелили, а штурмовая группа бросилась к автобусу.

– Снайперы убили всех террористов, кроме одного, – говорил капитан. – Он поливал наших из автомата, и отвечать было нельзя, чтобы не попасть в заложников…

Раненый отец Леклерка первым проник в автобус. Он выстрелил в террориста, но промахнулся. Точный выстрел сделал следующий солдат.

– Детей спасли, а папа вспоминал свой промах до конца дней. Тот террорист успел расстрелять ещё двоих наших. Поэтому в семье считали, что я должен пойти по стопам отца и вроде как искупить его вину.

Под стук дождя по крыше яхты и удары волн в борт Леклерк признался, что военная карьера его не интересовала. Юный здоровяк хотел стать морским волком и путешествовать. Он запоем читал романы Жюля Верна, а ещё копил проблемы с полицией – до тех пор, пока его не взяли с поличным на угоне элитных машин. Пришлось делать выбор: либо провести три года в тюрьме, либо на тот же срок завербоваться в Легион и получить иммунитет от уголовного преследования. Леклерк подписал контракт, а потом продлевал его снова и снова. Воевал в разных странах. Из рядового сделался капралом, потом сержантом и дорос до солдатского потолка – нашивок старшего адъютанта. Мог стать офицером, но судьба сложилась иначе.

– Был у нас лейтенант, бельгиец, – говорил Леклерк. – В Легионе служили в основном ваши. Не только русские, вообще парни из Восточной Европы. Они выросли при коммунистах, психология другая… Ну, ты знаешь. Опасный вы народ! И мы с этим бельгийцем держались вместе. Можно сказать, даже дружили. Сидим как-то в кабаке, пьём, слово за слово, и вдруг он говорит: хорошо, мол, когда одни чёрные режут других чёрных, – белому человеку руки марать не надо. Как в Руанде. Там же раньше бельгийская колония была…

Одинцов знал эту мрачную историю. Когда Руанда получила независимость, у власти встали представители самого многочисленного племени – хуту. Второму по численности племени – тутси – жилось несладко. А в 1994 году был сбит самолёт президента страны, и хуту обвинили в этом тутси. Началась резня – в буквальном смысле: хуту предпочитали не тратить патроны и кромсали тутси ножами, забивали дубинками, кололи копьями… За сто дней страшной смертью погибли больше миллиона человек – по десять тысяч в день.

– Папа тогда снова почувствовал вину и страшно переживал, – говорил Леклерк. – До начала геноцида наши открыто поддерживали хуту. Папа служил в Руанде инструктором, тренировал солдат. Франция поставляла оружие тамошнему правительству. А они каждого пятого – на куски… Через несколько лет у нас парламентская комиссия проводила расследование, признала ошибочность суждений командования. Что за хрень, какая ошибочность суждений?! Миллион мирных жителей палками убили! Потом Францию назвали виновницей геноцида. Папу это доконало. Подробностей не знаю, он просто взял и умер. Хотя совсем не старый был…

Бельгиец, который в пьяной болтовне помянул Руанду, об отце Леклерка знать не мог. Да если бы и знал, это вряд ли что-то изменило бы. Леклерк сломал офицеру челюсть и угодил под трибунал. Но ему повезло: близились выборы а Легион подчиняется напрямую главе государства, и лейтенант-расист не добавил бы популярности президенту Франции. Скандал замяли, драчун остался на свободе, только из Легиона вылетел с треском.

– Дальше всё, как у всех наших, – говорил Леклерк. – В Легионе служат под чужими фамилиями. Когда увольняешься, можно или свою прежнюю вернуть, или выбрать из готового списка на ту же букву. Я от своей отвык за двадцать лет и выбрал эту – ты же про танк «Лёклер» слышал, наверное… Во Франции делать нечего, скучно. Помотался по миру туда-сюда. Осел на Филиппинах, чуть не женился на местной. Филиппинки знаешь, какие? Ух! В постели – вулкан, и вообще… Моя была красивая, ласковая, хозяйственная, всегда всем довольная – просто мечта. Но у филиппинцев принято, чтобы иностранный муж кормил всю семью жены. А там едоков – целый взвод. Посмотрел я на них, думаю: «Нет, ребята, ищите другого дурака!» – и удрал к чёртовой матери в Таиланд…

Леклерк полжизни служил в Легионе и сумел скопить круглую сумму. Оклад у легионера не запредельный, но за выслугу, нашивки, участие в боевых действиях и прочие достижения полагаются надбавки. Отец тоже оставил кое-что в наследство; деньгами обоих управлял успешный трастовый фонд… Словом, вчерашний легионер сделался вполне состоятельным гражданским – и вспомнил детскую мечту. Его тянуло к морю, а тут подвернулась яхта.

– Лейтенантом я так и не стал, зато стал сразу капитаном, – похвастался Леклерк. – Начальства надо мной нет, сам себе командир…

Тем не менее сейчас командовал Одинцов.

– Я остаюсь, ты возвращаешься. Скажешь пограничникам, что высадил меня в Сиануквиле. Девушка со мной, про неё ни слова. Но говори правду, где только возможно: твой маршрут легко проследить по трекеру. Мы вдвоём катались, увидели симпатичный остров, завернули туда, порыбачили часок, и на обратном пути я захотел остаться в Камбодже ещё на несколько дней. Аренда яхты закончилась, ты пошёл домой. Всё.

– А если спросят про стрельбу на острове? – спросил расстроенный Леклерк. Он предпочёл бы тоже остаться и хорошенько выпить с Одинцовым после того, что они пережили вместе.

– Про какую стрельбу? Не было никакой стрельбы. Мы зашли в бухту. Там люди, лодки – обычная жизнь прибрежной деревни. Нас это не интересовало, мы ловили рыбу… Можешь не переживать. Всё равно никто не поверит, что два безоружных рыбака разгромили пиратскую базу.

Одинцов прервал инструктаж, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Поговорим при встрече. Жду, – коротко бросил он в трубку по-русски.

На прощание Леклерк задал вопрос, который давно вертелся на кончике языка.

– Почему ты тянул время? Почему сразу не положил этих уродов?

– Потому что я не Рэмбо и не Шварценеггер. Их шестеро, молодые, здоровые, со стволами… Думал, обойдётся.

Леклерк хохотнул:

– Ну да, не Рэмбо. И как же тогда?..

– Повезло. Они очень удачно стояли. А мне совсем не хотелось умирать, – сказал Одинцов. – Как и тебе.

Глава XV

Солнце село в седьмом часу. Трат погрузился во влажную темень.

Ева с Муниным продолжали читать меморандумы под фонарями на террасе ресторана и здорово удивились, когда в сумерках за ними приехал Дефорж.

– Пятнадцать минут на сборы, летим в Сиануквиль, – распорядился он.

Мунин исподлобья смотрел на француза, непроизвольно сжимая кулаки, а Ева спокойно возразила:

– Мы полетим только все вместе.

– Это решение вашего товарища, а не моё, – сказал Дефорж. – Он уже там. Велел срочно вас привезти. Машина ждёт.

Мунин продемонстрировал французу телефон и набрал мобильный номер Одинцова со словами:

– Доверяй, но проверяй. – Услышав ответ, он перешёл на русский: – Алё! Это я. Нас тут хотят везти в Камбоджу…

– Поговорим при встрече, – прервал Одинцов. – Жду.

Дефорж насладился смущением историка и спросил:

– Проверил? Всё в порядке?.. У вас пятнадцать минут.

Расчёт Одинцова оказался довольно точным.

Ева с Муниным и Дефоржем прибыли в скромный тайский аэропорт через полчаса после выезда. Столько же времени заняли пограничные формальности. Часом позже вертолёт доставил компанию в Сиануквиль. После общения с камбоджийскими пограничниками путешественников на микроавтобусе провезли по шоссе вдоль моря, и глубокой ночью они появились в отеле, где предстояло жить и работать участникам конгресса.

– «Зúху Резóрт», – вслух прочёл на фасаде Мунин.

Сиануквиль заслуженно входит в полсотни лучших пляжных курортов мира. Самые респектабельные отели построены прямо на берегу: от моря их отделяет лишь собственная территория с бассейнами, ресторанами и променадами.

По обе стороны от Xihu Resort Hotel чернел парк. Подсвеченное здание возносилось над ним белой громадой и впечатляло размерами, но не архитектурой. Главный фасад был обращён к шоссе. Глядя на три прямоугольных башни стометровой высоты, прижатые одна к другой, Мунин вспомнил гигантские многоэтажки спальных районов под Петербургом. От этих муравейников башни отличались разве что сияющими в темноте обзорными площадками ресторанов на крыше…

…зато бескрайний холл отеля выглядел роскошно и заслуживал пяти звёзд. Дизайнеры, вдохновляясь кхмерской культурой, вписали в современный интерьер каменные обломки плит с храмовыми барельефами, статуи Будды, плетёную мебель и напольные вазы выше человеческого роста. Атмосферу покоя и гармонии подчёркивали экзотические восточные ароматы.

Ева, Мунин и Дефорж не обратили внимания на здешнюю красоту. Они спешили на встречу с Одинцовым, но его в отеле не оказалось.

После прощания с Леклерком у причала, где капитан ошвартовал яхту, Одинцов и сонная Моретти сошли на берег. Ноги у недавней пленницы заплетались, язык тоже. Она молола какую-то ерунду то на итальянском, то на английском. Потом вдруг остановилась, окинула Одинцова мутным взглядом и спросила:

– Куда мы идём? В полицию?.. Мне надо в полицию!

– Конечно, в полицию, – уверил её Одинцов и свистом подозвал моторикшу, но велел ехать в какой-нибудь скромный отель. Рикша понимающе заулыбался. Тук-тук протарахтел по нескольким улицам и вскоре высадил парочку перед входом в безликое здание из тех, где сдают номера любовникам.

– Это не полиция, – уверенно, хотя и невнятно заявила Моретти.

Одинцов согласился:

– Конечно, не полиция. В таком виде тебя сразу арестуют, и до завтра никто не станет с тобой разговаривать. По-моему, гостиничный номер лучше, чем тюремная камера. Приведёшь себя в порядок, выпьешь кофе… Тогда уже можно будет идти к полицейским.

В номере их встретила кровать размером с боксёрский ринг. К выбеленной стене напротив неё была прикручена плоская панель телевизора. Всё для удовольствия случайных постояльцев – и ничего лишнего. Одинцов оставил Моретти в душевой, а сам снова отправился на улицу.

Как и в любом тропическом городе, время для полноценной жизни здесь наступало после захода солнца. Казалось, из плотного сырого воздуха можно черпать воду кружкой, но по сравнению с дневной жарой стало прохладнее. Вдоль тротуаров слонялись шумные компании, из кафе гремела музыка, в магазинах вовсю шла торговля. Аппетитные запахи, доносившиеся со всех сторон, щекотали ноздри Одинцова…

…но его интересовала только ближайшая лавка с товарами для пляжа. Прямо на уличных вешалках Одинцов быстро выбрал одежду для себя и Моретти. В забегаловке напротив отеля он прихватил сэндвичи, взял большие картонные стаканы с кофе и вернулся в номер: оставлять итальянку надолго не стоило.

– Ты похожа на Рафаэллу Карра, – сказал Одинцов, когда девушка вымылась и переоделась.

В ответ она только угукнула, поэтому осталось непонятным: сравнение с известной в прошлом певицей – это комплимент или нет. Сидя на краешке кровати, посвежевшая итальянка с аппетитом уплетала сэндвич. Последние сутки пираты её не кормили.

– Меня зовут Карл, – продолжал Одинцов. – Карл Майкельсон. А тебя?

– Алессандра, – ответила Моретти с набитым ртом.

Одинцов не стал ждать, пока она снова потребует идти в полицию, и объяснил, почему обращаться к властям ещё рано. Основной довод звучал так же, как и в разговоре с Леклерком: у пиратов повсюду есть связи. Если хозяева Лока в сговоре с полицейскими – беглецов уже никто не спасёт. Значит, для начала надо обеспечить себе надёжную защиту.

– Я позвонил друзьям. Они скоро будут здесь. Теперь смотри. Первое, о чём тебя спросят в полиции: как ты сумела сбежать?

Одинцов напомнил, что в перестрелке погибла куча местных. Если об этом уже известно, их обоих мигом арестуют. Продажные полицейские свяжутся с пиратами, а те поспешат отомстить и уберут опасных свидетелей.

– Тебя прислала Чэнь? – спросила Моретти, прихлёбывая кофе.

Одинцов пожал плечами.

– Понятия не имею, кто это. У меня завтра начинается научный конгресс. Я прилетел раньше, поехал смотреть острова, и тут пираты…

– Чэнь Юшенг, – настойчиво повторила Моретти. – Моя подруга, биолог. А ты совсем не похож на учёного.

– Я не учёный, я эксперт по безопасности в страховой компании. Чэнь Юшенг… Так бы сразу и сказала! Она есть в списке участников конгресса, но мы не знакомы. Это ей ты отправила письмо?

Девушка вздрогнула, оторвалась от кофе и с подозрением посмотрела на Одинцова.

– Откуда ты знаешь?

– Ха! – Одинцов улыбнулся. – Забыла? Главный пират сам сказал. Меня из-за твоего письма чуть не убили.

– У тебя есть телефон? – спросила Моретти.

– Есть. А кому ты собираешься звонить?

– Чэнь. Я тебе не верю.

– Звони. – Одинцов отдал ей мобильный и продолжил: – Ничего не получится. Чэнь с другими учёными сейчас летит сюда из Тайбэя.

После безуспешных попыток дозвониться итальянка неохотно вернула телефон.

– Потерпи до утра, – посоветовал Одинцов. – А пока расскажи мне, что это было за письмо и что у вас там вообще случилось на острове. Надо же понять, как вести себя с полицией…

Короткий рассказ Моретти всерьёз озадачил Одинцова. Он даже не стал разбираться в деталях без Евы с Муниным и Дефоржем. А коротким рассказ вышел потому, что вскоре итальянка начала зевать через слово. Кофе – коварный напиток: сперва даёт энергию, но через полчаса усыпляет. Девушка здорово натерпелась в плену, и теперь её снова сморило.

Глянув на часы, Одинцов предложил:

– Поговорим, когда мои друзья подъедут. Ляг, поспи.

Моретти свернулась калачиком под простынёй в изголовье огромной кровати; Одинцов улёгся на циновку при входе и тоже вздремнул вполглаза, пока его компаньоны путешествовали в Сиануквиль…

…а проснулся, когда телефон с выключенным звуком завибрировал от звонка Дефоржа.

– Мы на месте. Ты где?

Одинцов назвал адрес. До появления Чэнь Юшенг не стоило везти Моретти в Xihu Resort Hotel. Там видеокамеры кругом и много чужих глаз. Лучше договориться с Дефоржем о более надёжном укрытии, перевезти туда Моретти, выслушать её историю целиком и обсудить предстоящий разговор с Чэнь.

– Жду только тебя, – предупредил Одинцов. – Моих отправь спать и своих за собой не тащи. Нам толпа ни к чему.

И всё же, выйдя через полчаса из притона, в забегаловке напротив Одинцов увидел не только Дефоржа, но и Еву с Муниным.

– Они отказались оставаться в отеле, – развёл руками француз.

Одинцов хмуро кивнул компаньонам и спросил его:

– Твои ребята уже сняли квартиру? Там работать можно?

Само собой, оперативники «Чёрного круга», прибывшие в Сиануквиль заранее, первым делом должны были найти подходящее место, где к постояльцам проявляют меньше внимания, чем в роскошном отеле.

– Квартира готова. Едем, покажу, – сказал Дефорж.

– Подгони машину ко входу, – велел Одинцов. – Лучше микроавтобус, а то не поместимся. У меня женщина в номере.

– Что-о?! – вырвалось у Евы.

Всю дорогу из Трата в Сиануквиль она упрекала себя за резкость в телефонном разговоре. Стало уже понятно, что не ради рыбалки Одинцов отправился в Камбоджу раньше всех. А для такого срочного сбора компании тем более должно было произойти что-то серьёзное. Ева хотела при встрече первым делом извиниться перед Одинцовым…

…но при упоминании другой женщины вспыхнула.

– Быстро же ты себе подружку нашёл! Сколько берёт за ночь?

– Дорого, – бросил через плечо Одинцов, уходя за Моретти, а когда итальянка заняла место в салоне микроавтобуса, который подогнал водитель Дефоржа, представил её всей компании: – Это Алессандра.

– О-ла-ла! – поразился сам Дефорж на французский лад. – Какой сюрприз…

Ева узнала Моретти, вымучила на лице улыбку и мысленно обругала себя дурой, а вслух сказала:

– Очень приятно.

– Очень приятно, – повторил за ней удивлённый Мунин, который не знал о вчерашнем письме и не мог понять, зачем Одинцову понадобилась эта миловидная блондинка с подбитым глазом.

Все вместе они приехали на квартиру, снятую оперативниками, и Моретти рассказала об исследованиях на острове – уже не вкратце, как Одинцову, а обстоятельно.

К утру компания решила позавтракать на свежем воздухе, несмотря на возражения Одинцова. Кафе для ночной публики успели закрыться, но неподалёку под открытым небом работало заведение для таксистов и клерков, желающих выпить кофе по дороге в офис.

Столы стояли под тентом на дощатой террасе, которая выходила двумя сторонами на перекрёсток узких улиц. Несмотря на ранний час, мимо сновали прохожие и тарахтели тук-туки, а от окрестных магазинов доносился грохот ящиков под шумную местную речь: торговцы принимали у водителей товар.

– Где твои люди? – спросил Одинцов у Дефоржа.

– Моих людей не надо видеть, – ответил тот с многозначительным видом. – Достаточно знать, что они на местах.

И всё же Одинцов поглядывал по сторонам даже за едой. Мунин и Ева пытались выяснить что-то у Моретти, которая наседала на Дефоржа с вопросом: когда можно будет пойти в полицию? Дефорж убеждал её подождать ещё немного…

…а внимание Одинцова привлёк щуплый кхмерский парнишка. Он остановился на улице рядом с террасой и прикурил, но вместо того, чтобы идти дальше, – застыл на месте, странно держа сигарету. Слишком странно…

– Ложись! – крикнул своей компании Одинцов, своротил стол с остатками завтрака и рванулся к Моретти, которая сидела напротив.

Он опоздал всего на мгновение.

В городе на дистанциях до сотни метров снайперы предпочитают использовать малокалиберную винтовку. Ей не нужен глушитель: звук выстрела тонет в уличном шуме…

…но траектория лёгкой пули изменяется даже от небольшого ветерка. Поэтому поблизости от цели занимает позицию ассистент снайпера. Люди Дефоржа проморгали обоих. Кхмерский парнишка держал сигарету на отлёте вертикально. Наблюдая через оптический прицел за тем, куда и как сносит густую струйку дыма, стрелок сделал поправку на ветер. Он не мог промахнуться…

…и не промахнулся. Лишняя секунда, которую Одинцов потратил на то, чтобы распознать в прохожем ассистента снайпера, стоила Моретти жизни. Одинцов сшиб итальянку со стула, но на пол она упала уже мёртвой – с маленькой кровавой дырочкой на виске, возле тёмных, давно не крашенных корней белокурых волос.

Глава XVI

Плазменные телевизионные панели в бизнес-центре Xihu Resort Hotel украшало название конгресса: «Биотехнологии омоложения и продления жизни».

– К чему стремились великий Гиппократ и его современники две тысячи четыреста лет назад? – спрашивал с подиума солидный топ-менеджер группы страховых компаний INSU и сам отвечал: – К тому же, к чему стремимся и мы, – к здоровью! От здоровья зависят внешний вид и самочувствие, ясность ума и способность к деторождению, многолетняя деловая активность и прочие важнейшие составляющие нашей жизни…

Учёные терпеливо ждали, пока закончатся обязательные речи на церемонии открытия. Ева и Мунин с Одинцовым были единственными, кто ловил каждое слово: любая информация могла пригодиться.

– У древних греков эстафету подхватили древние римляне, – говорил страховщик. – В течение нескольких веков они достигли заметного успеха и составили первый классификатор человеческих возрастов. До четырнадцати лет римлянин считался юным, в пятнадцать для него наступала зрелость, а в сорок три – старость, которая длилась до шестидесяти трёх лет. Ну, а счастливчики, которым повезло перешагнуть этот рубеж, попадали в категорию долгожителей…

Древнеримская классификация не понравилась Одинцову.

– Старик в сорок три года?! Что за хрень?! – возмущённо пробурчал он.

– Это давно было, – утешил Мунин, а Ева покосилась на обоих, высоко вскинув брови: не мешайте слушать!

– За минувшие две тысячи лет человечество проделало колоссальный путь, – говорил топ-менеджер. – Сейчас мы неплохо приспособлены к жизни. Наш организм сам замедляет процессы старения. Молодость продолжается с восемнадцати до сорока четырёх лет. Следующий интервал, от сорока пяти до пятидесяти девяти, – это средний возраст. Пожилым называют человека в возрасте от шестидесяти до семидесяти четырёх. Только после этого приходит старость – от семидесяти пяти до девяноста лет, а долгожители здравствуют и дальше…

Нормы Всемирной организации здравоохранения отчасти примирили Одинцова с действительностью, а совсем ещё молодой Мунин шепнул ему:

– Средний возраст – совсем другое дело, да?

– Угу. Осталось до пожилого дотянуть, – отозвался Одинцов, и Ева опять сердито глянула в его сторону.

Долголетие троицы оказалось под большим вопросом. Гибель Моретти подтвердила очевидную мысль: чужие тайны здоровья не добавляют. Как раз поэтому две недели назад Одинцов отказал Дефоржу в помощи, чтобы уберечь своих компаньонов. Теперь итальянка лежала с простреленной головой на террасе кафе, среди разбитой посуды и остатков завтрака; Дефорж разбирался с местной полицией, а троица спешно переехала в Xihu Resort Hotel и влилась в толпу участников конгресса, изображая экспертов компании-спонсора.

Впрочем, Одинцов считал, что ему и его напарникам повезло. Снайпер сделал единственный выстрел – целью была именно Моретти. Никто из троицы не угодил под пулю. Итальянку заставили замолчать, но перед смертью она многое рассказала. Еве и Мунину, на глазах которых произошло убийство, не хватило времени, чтобы осмыслить случившееся: они метнулись в отель и едва успели переодеться к началу конгресса.

Разум человека старается экранировать ужасные воспоминания. Если экрана нет – мозг его создаёт, но тут ничего выдумывать не пришлось. Инстинкт самосохранения требовал как можно скорее найти создателя препарата Cynops Rex. От того, насколько быстро троица справится с этой задачей, зависела жизнь не только Клары и её родителей: смертельная опасность грозила уже всей компании.

– Нетрудно заметить, как далеко мы ушли от стандартов Древнего Рима, – говорил представитель INSU. – Старик двухтысячелетней давности сегодня считается молодым человеком, а долгожитель – всего лишь пожилым. Но согласитесь, что интервалы выглядят очень условными. Это лишь вопрос удобства расчётов, магия круглых чисел. Рубежами названы сорок пять лет, шестьдесят, семьдесят пять… Можно задать вопрос: почему не сорок семь, пятьдесят восемь и семьдесят три? А я спрошу иначе: когда мы покончим с этим разделением? Когда человек сможет оставаться на пике формы гораздо дольше, чем сейчас, – и, в конечном счёте, сколь угодно долго?

Страховщик сверкнул улыбкой, обвёл взглядом аудиторию и закончил:

– Не сомневаюсь, что благодаря вам и вашему выдающемуся интеллекту человечество уже совсем скоро получит ответ на свой главный вопрос.

Учёные облегчённо выдохнули и зааплодировали. После официальной части они могли заняться настоящим делом.

В программу были включены лекции, семинары, дискуссии за круглым столом… Производители препарата Cynops Rex участвовали во многих мероприятиях – как спикеры, как оппоненты или как слушатели, – поэтому троица разделилась, чтобы взглянуть на каждого. Константин Кашин, Гастóн Шарлемань, Абрахам Бутсма, Чэнь Юшенг и другие фигуранты списка Дефоржа решали одну и ту же задачу, но шли к бессмертию разными путями. Ева, Мунин и Одинцов уже знали, что этих путей – семь.

Первый путь – генная инженерия, которой занимаются Бутсма и Чэнь. Они с коллегами создают теорию и модель старения, совершенствуют диагностику, ищут гены, отвечающие за продолжительность жизни; определяют шаги для разработки лекарства от старения и проводят эксперименты по созданию нестареющих трансгенных животных.

Второй путь продления жизни – регенеративная медицина: к ней имеют отношение Шарлемань и Бутсма. Учёные, идущие этим путём, конструируют биореакторы для длительного поддержания жизнедеятельности органов вне тела и пересаживают органы между клонами. Они модифицируют стволовые клетки, экспериментируют с трансплантацией органов и частей тела, а кроме того – ищут способы развить у человека собственные механизмы регенерации.

Третий путь омоложения – наномедицина. Здесь прекрасно зарекомендовали себя разработки Кашина, хотя он чистый физик. Сторонники наномедицины создают наноустройства, способные подключаться к нейронам и передавать информацию на внешний компьютер. Ими в лабораториях заменяют отдельные клетки организма с тем, чтобы постепенно заменить все клетки, и в первую очередь – клетки мозга: это позволит передать компьютеру мозговые функции. Наномедики всё более успешно применяют наноботы для адресной доставки лекарств, устранения тромбов и уничтожения опухолей.

С третьим путём отчасти пересекается четвёртый – использование искусственного интеллекта. Троице этот путь был знаком лучше остальных благодаря недавним приключениям в Иерусалиме и Лондоне. Носимые гаджеты позволяют искусственному интеллекту постоянно мониторить состояние здоровья человека, проводить медицинскую диагностику, назначать исследования и обмениваться информацией с научными центрами в режиме онлайн. Искусственный интеллект обучают генерированию творческих идей, проверке их на практике и совершению открытий в любых областях. А в недалёком будущем этот путь должен привести к созданию полноценной модели мозга и загрузке человеческого разума в компьютер.

Второй, третий и четвёртый пути увеличения продолжительности жизни взаимосвязаны с пятым – киборгизацией. Биотехнологи учатся поддерживать жизнь человека с помощью внешних систем при отказе внутренних органов и конструируют искусственные органы с источниками питания повышенной ёмкости. Они разрабатывают роботов-хирургов, способных проводить сложнейшие операции. Логику сторонников этого пути понять несложно: по мере замены органов и частей тела бионическими протезами проблемы старения постепенно сойдут на нет, а следом исчезнет само старение – когда появится полностью искусственное тело и разум будет перенесён в компьютер или облачное хранилище.

В круизе на яхте Мунин, ещё не видевший меморандумы Дефоржа, сумел предвосхитить шестой путь продления человеческой жизни, который перекликается с четвёртым, – цифровое бессмертие. Но голограммы Майкла Джексона или Уитни Хьюстон здесь ни при чём. Учёные моделируют нервную систему насекомых, червей, улиток и более сложных существ, постепенно подбираясь к созданию действующей модели человеческого мозга. Они ищут способы расшифровки механизмов памяти, чтобы извлечь из неё отдельные воспоминания, и налаживают связь между мозгом и компьютером. Одновременно исследователи учатся заменять нейроимплантами повреждённые участки мозга. В результате должен появиться полностью искусственный мозг, который будет осознавать себя конкретной личностью и самостоятельно мыслить.

Седьмой, наиболее молодой и наименее изученный путь к бессмертию, – это крионика. Дряхлого или неизлечимо больного человека замораживают до тех пор, пока для него не появится эффективная терапия. Исследователи ещё только учатся возвращать пациента к полноценной жизни после глубокой заморозки. Однако уровень технологий неуклонно растёт. Всё более успешно проходят эксперименты с животными и с отдельными органами человека. Учёные ищут участки мозга, ответственные за феномен сознания, и выясняют, как воспоминания записаны в сети нейронов. Это позволит их реконструировать, а в конечном итоге – решить главную задачу: найти способ восстановления личности замороженного человека…

В первый день конгресса Одинцов и даже головастые Ева с Муниным ошалели от лавины новой информации. Общение с учёными вживую не шло ни в какое сравнение со скупыми формулировками меморандумов Дефоржа. Но, к радости троицы, круг поисков заметно сузился.

– Регенеративная медицина работает в двух основных направлениях, – говорили на конгрессе. – Мы выращиваем утраченные или несформировавшиеся органы и ткани, а кроме того, создаём лекарственные препараты, которые регулируют обновление живых человеческих клеток.

Это направление совпадало с интересами троицы. Крионика, киборгизация, искусственный интеллект, наномедицина и милое сердцу Мунина цифровое бессмертие – пути скорее технологические. Вряд ли они связаны с инъекциями Cynops Rex, решили компаньоны – и сосредоточили основное внимание на учёных, которые занимались регенеративной медициной и генной инженерией.

Несмотря на запредельную нагрузку, Мунин успевал по телефону ворковать с Кларой. Во время кофе-брейка он поделился с ней новыми знаниями по истории первой страховой кассы.

– Зря тратишь время, – строго заметила Ева.

Насупленный историк огладил подрастающую бородку и возразил:

– Кларе сейчас намного хуже, чем нам. Она совсем одна, со здоровьем чёрт знает что, родители в больницах. Ей не с кем даже словом перекинуться. А мы тут кофе пьём с умным видом…

По его мнению, Кларе было интересно всё, что касается Германии. А первая страховая касса работала в Берлине с 1848 года и обслуживала полицейских. Через тридцать пять лет стараниями канцлера Бисмарка появился закон «О больничном страховании рабочих». Так возник новый бизнес, который с тех пор только набирает обороты.

– Если ты такой заботливый, придумал бы что-нибудь нежное. И уж точно не про кассу, – ворчала Ева.

– Клара спросила, чем это мы тут занимаемся. Я сказал, что консультируем страховую компанию, – признался Мунин, с опаской глядя на Одинцова.

– Молодец, – неожиданно похвалил Одинцов. – Женщинам надо говорить правду. Лишнего не болтай, но Кларе звони. Пусть знает, что ты о ней постоянно думаешь. И верит, что всё будет хорошо. Теперь о наших делах. Послушал я Шарлеманя…

Владелец компании Methuselah LLC произвёл на Одинцова двоякое впечатление. Прорывные успехи в науке, располагающая внешность и хорошо поставленная речь делали его прекрасным лектором. Однако в тоне Шарлеманя слышались нотки превосходства, которые раздражают кого угодно, а в особенности – успешных коллег. Вдобавок речь учёного напоминала беседу с самим собой. Он вслух перебирал тезисы собственного бестселлера «Восстание приговорённых к смерти», а публика, похоже, не слишком его интересовала. Впрочем, это могло быть кабинетной или лабораторной привычкой – размышлять в одиночестве, подолгу оттачивая каждую формулировку, и доверять мысли бумаге, а не живым слушателям.

– С древнейших времён самым суровым наказанием была смертная казнь, – говорил Шарлемань. – Сейчас на Земле живут около восьми миллиардов человек. И каждый без исключения приговорён к смерти. Почему? Разве эти восемь миллиардов совершили настолько тяжкие преступления, что заслуживают казни? Разве наш гуманный мир не достоин того, чтобы смерть в нём стала необязательной?.. Эти риторические вопросы ведут к вопросу практическому: возможно ли отменить смертную казнь для человечества? Схожую задачу в семнадцатом веке разбирал Блэз Паскаль в своём знаменитом пари…

Бог либо существует, либо не существует. Необходимо выбрать один из вариантов, но какой? Разум тут не помощник. Игра происходит на краю бесконечного хаоса, и результат её неизвестен. Орёл или решка, чёт или нечет, да или нет? На что вы сделаете ставку?

– Я позволю себе слегка перефразировать пари Паскаля, – говорил Шарлемань. – Мой вопрос имеет не меньшую жизненную важность, причём в самом буквальном смысле. Возможна ли победа над смертью? Ставка на отрицательный ответ не даёт ни выигрыша, ни проигрыша: люди умирали раньше и будут умирать впредь. Но если сделать ставку на то, что смертная казнь для человечества может быть отменена, баланс радикально изменится. Проигрыш в таком случае – это всего лишь деньги на исследования, а выигрыш – это жизнь вечная…

Одинцов слышал имя Паскаля ещё на школьных уроках физики. Позже он познакомился с языком программирования, названным в честь гениального француза. В позднем СССР отчего-то стали сообщать по радио атмосферное давление в гектопаскалях, а не в привычных миллиметрах ртутного столба. Но философские рассуждения Паскаля были Одинцову неизвестны.

– Наконец, я позволю себе напомнить ещё кое-что для тех, кого покоробило моё вольное обращение с деликатной темой, – говорил Шарлемань. – Больше пяти с половиной миллиардов человек исповедуют ту или иную религию. А церковный бизнес опирается на самый большой страх человека – страх смерти. Люди готовы щедро платить если не за бессмертие тела, то хотя бы за бессмертие души. Значит, две трети землян делают вполне реальную денежную ставку на своё спасение от смертной казни.

Эту мысль Шарлемань развил уже как бизнесмен.

– Моя компания «Мафусаил» не обещает людям волшебную таблетку или инъекцию от смерти, хотя мы работаем именно над таким универсальным препаратом. Сейчас достаточно хорошо продаются омолаживающие средства. При этом надо понимать, что пациенты покупают не столько лекарство, сколько надежду. Как и предусмотрено в пари Паскаля, они сравнивают вероятный проигрыш с вероятным выигрышем – и видят, что без моих препаратов их ждёт неизбежная смерть, зато с препаратами они получают шанс её отсрочить, а в перспективе – отменить насовсем.

Слушатели недовольно роптали: они собирались обсуждать научные достижения, а не финансовые успехи. Рассуждения о деньгах возвращали учёных с небес на землю и выглядели дурным тоном. Шарлемань это прекрасно понимал. Немного подразнив коллег, он перешёл к рассказу о последних успехах своей лаборатории. Успехи производили впечатление, учёные опять унеслись мыслями за облака, ропот стих…

– А я почувствовал себя лишним, – заключил Одинцов. – Это было уже не для средних умов. Но, судя по реакции публики, мужик и вправду серьёзный.

– Других сюда не звали, – откликнулся Мунин. – Тем более мы знаем, что Шарлемань участвует в производстве «Кинопса». Конечно, серьёзный!

Ева побывала на выступлении Абрахама Бутсмы. Рослый учёный опирался на трость. Его чёрная кожа контрастировала со светлой одеждой – лёгким льняным пиджаком цвета топлёного молока, белой рубашкой и небесно-голубыми джинсами. Свою речь Бутсма тоже начал с общих соображений.

– Гренландские киты живут по двести лет, морские черепахи – по четыреста, полярные акулы – по пятьсот. Попадаются глубоководные моллюски вроде океанического венуса, они ещё старше. Возникает вопрос: почему люди не могут жить так же долго? Почему примитивный аксолотль в моём аквариуме способен отрастить заново любую утраченную конечность, а мой умнейший коллега, с которым я напоролся на старые вьетнамские мины, умер через несколько минут, когда ему всего-навсего ступню оторвало?

Учёный сильно хромал, прохаживаясь перед слушателями в ортопедических башмаках. Однако тяжёлые увечья не мешали ему выглядеть лет на десять моложе своего возраста. От рассуждений на мрачную тему Бутсма вскоре перешёл к сути своего выступления.

– Для защиты от пагубных воздействий окружающей среды у животных есть иммунная система и механизм регенерации. Я полагаю, их связывает принцип дополнительности: чем активнее развивается одна способность, тем больше она мешает развиваться другой. Тому же аксолотлю практически не угрожают инфекции, но перед хищниками он беззащитен. За миллионы лет эволюция компенсировала этот недостаток. У аксолотля в ущерб иммунитету великолепно развит механизм регенерации повреждённых органов и конечностей. Откусили ноги? – Бутсма постучал тростью по своему башмаку. – Не беда, вырастут новые. А мы с вами – высшие позвоночные. Мы можем постоять за себя, но страдаем от инфекций. Поэтому эволюция развивала в первую очередь нашу иммунную систему, а тем временем способность заново отращивать руки-ноги постепенно угасла. Сейчас я в каком-то смысле возвращаю эволюцию назад и занимаюсь подавлением иммунитета для улучшения регенерации…

Кто-то из слушателей спросил, почему Бутсма поселился в Камбодже. Ведь он мог бы вернуться домой, в Европу, или переехать в Соединённые Штаты, где работать намного удобнее. Учёный ответил:

– Конечно, в конкурентной борьбе на уровне государств большая страна неизбежно победит маленькую. Но в последнее время маленькие страны становятся всё более успешными игроками на рынке здравоохранения. Израиль, Финляндия, Сингапур, та же Камбоджа… У них есть очень важное преимущество: динамика. Они быстрее изменяются и не боятся проиграть. Ошиблись – тут же начали заново. А большие страны неповоротливы. Если ошибку допустят Китай, США или Россия, последствия будут тяжёлыми не только для них, но и для всего мира. Словом, в Камбодже мне комфортно. Я предпочитаю заниматься проблемами бессмертия, находясь ближе к будущему, а не к прошлому.

Толстые губы на тёмном лице учёного дрогнули, жемчуг зубов засиял в широченной улыбке:

– Правда, здесь есть свои особенности. Местные уверены, что один чёрный – непременно рэпер, пять чёрных – баскетбольная команда, а если нас наберётся дюжина – это уже негритянское гетто, наркотики, проститутки и тому подобное. Хотя камбоджийцы хорошо умеют создавать криминальные проблемы своими силами, без участия чёрных…

Ева мысленно согласилась, помня рассказ Моретти о пиратском острове. Абрахам Бутсма в самом деле оказался весельчаком – Одинцов и это угадал.

Ещё некоторое время Ева слушала учёного, который походя разгромил вампирские технологии шарлатанов, переливающих плазму крови от молодых людей к пожилым. Бутсма посмеялся над фитнес-индустрией, где используют натуральные блокаторы эстрогена: в реальности они не влияют на уровень гормонов в организме и не способствуют ни омоложению, ни улучшению рельефа мышц.

– Сказанное не касается фармацевтических блокаторов, – оговорился Бутсма. – Они разработаны для лечения рака грудной железы, поскольку эстроген может инициировать рост злокачественных опухолей. Фармацевтические блокаторы эффективно снижают уровень эстрогена процентов на девяносто и нейтрализуют активность остатков гормона…

Учёный принялся описывать способы, которыми в его лаборатории подавляют иммунитет, чтобы улучшить регенеративные способности. Здесь Ева, как и Одинцов на лекции Шарлеманя, скоро утонула в море узкоспециальной информации.

– Знаний нам не хватает, – посетовал Одинцов.

– Знание основных принципов избавляет от необходимости знать отдельные детали, – словами Гельвеция ответила Ева и рассказала компаньонам анекдот, которым её многие годы подкалывали биологи.

Инженер, физик и математик живут в соседних гостиничных номерах. Что делает каждый из них, если в номере начинается пожар?

Инженер тянет из коридора пожарный шланг и заливает пламя.

Физик составляет систему уравнений; вычисляет, что небольшое возгорание можно погасить парой бутылок воды, и успокаивается.

Математик видит на стене огнетушитель, говорит: «Решение существует!» – и ложится спать.

– Это я к тому, что пожар не у нас, а у Дефоржа, – пояснила Ева. – Пламя заливать он будет сам, а от нас требуется найти принципиальное решение.

Мунин, превозмогая слабость и остатки ломоты в суставах, мучился на лекции Константина Кашина. Говорил российский академик так же блёкло, как выглядел на фотоснимках, но логично. Его речь напоминала чтение конспекта.

– Я не медик, не биолог и даже не биотехнолог. Я физик. Этим обусловлен мой рациональный подход к предмету обсуждения. Умирать я не планирую. В моём рабочем журнале такой записи нет. Ей там неоткуда взяться…

Землистое рябое лицо и редкие волосы Кашина диссонировали с дорогим костюмом, идеально подогнанным под грузноватую фигуру. Туфли сияли так, словно учёный пять минут назад купил их в местном бутике на Серендипити Бич Роуд.

– Я не готов рассуждать о смысле жизни, – говорил Кашин. – Но я точно знаю, что смерть лишена смысла…

Он рассматривал бессмертие как инженерную задачу. Человек – это механизм. Требуется радикально увеличить срок его эксплуатации. Для решения задачи есть потенциал. Осталось подготовить необходимый инструментарий.

– Я чётко разделяю науку и технологии, – говорил Кашин. – Наука занята погружением в проблемы. Технологии должны эффективно их обходить. Старение – такая же проблема, как и любая другая. Это следствие повседневных жизненных процессов. Они поддерживают существование организма, но в то же время наносят ему ущерб. Полностью компенсировать этот ущерб человек не в состоянии. Повреждения накапливаются и приводят сперва к возрастным заболеваниям, а затем к смерти…

В нескольких словах Кашин коснулся технологий, которые сулят виртуальное воскрешение. На протяжении жизни каждый оставляет интеллектуальный след. Из фотографий, писем, дневников, результатов труда, публикаций в социальных сетях и тому подобного может быть создан цифровой клон личности.

– Но я не хочу цифрового бессмертия, – говорил Кашин. – Виртуальный или какой угодно ещё загробный мир меня не интересует. Жить надо в собственном теле, а не на флешке или в облачном сервере…

Учёный напомнил слушателям об энтропии. Это показатель уровня хаоса в любой замкнутой системе. Чем меньше порядка, тем выше энтропия. В соответствии со Вторым законом термодинамики энтропия либо остаётся неизменной, либо возрастает, но никогда не уменьшается. То есть развитие системы мироздания, в которой существует человек, ведёт к увеличению хаоса.

– Хаос – это неопределённость, – говорил Кашин. – Человеческий страх смерти происходит от неопределённости того, что наступит после жизни. Испуганный мозг пытается свести неопределённость к минимуму, то есть уменьшить энтропию и тем самым нарушить Второй закон. Это невозможно. Зато если продлить жизнь до бесконечности, у неё не будет конца по определению. Не может быть ничего после вечной жизни. Энтропия равна нулю. Неопределённость равна нулю. Бояться нечего…

Нулевая энтропия и вечная жизнь, по мнению Кашина, вполне достижимы, если организм полностью компенсирует ущерб от повседневных процессов. И основную часть выступления лаконичный физик посвятил своим технологиям, которые помогают решить эту задачу.

Ева и Мунин с Одинцовым хорошенько встряхнулись на первых лекциях конгресса, но делать какие-то выводы насчёт Бутсмы, Шарлеманя и Кашина было ещё рано. Поэтому особенный интерес представляла Чэнь Юшенг. С её помощью троица рассчитывала найти связь между экспериментами Моретти у пиратов и производством препарата Cynops Rex.

На встречу с Чэнь троица отправилась в полном составе.

Глава XVII

– Диета интересует меня лишь в связи с моими основными исследованиями, – сказала Чэнь, которую троица подкараулила после дискуссии за круглым столом. – Здесь есть намного более именитые специалисты. Обратитесь лучше к ним.

– Громкость имени для нас роли не играет, – заявил Мунин, глядя на китаянку сверху вниз: она оказалась миниатюрной.

Агрессивный пассаж можно было понять так, что имя Чэнь к числу громких не относится. Конечно, Мунин имел в виду совсем другое. Но Ева знала о болезненном самолюбии учёных и о мнительности людей небольшого роста. Не стоило начинать знакомство с двусмысленного заявления.

Ева очаровательно улыбнулась Чэнь:

– Коллега хотел сказать, что за круглым столом эти специалисты впечатлили нас гораздо меньше, чем вы.

Тон дискуссии, в которой участвовала китаянка, задавал популярный американский блогер. Его съёмочная группа вела онлайн-трансляцию с нескольких камер из конференц-зала Xihu Resort Hotel для миллионной аудитории подписчиков. Паства была довольна: учёные старались говорить как можно проще, а ведущий без труда провоцировал собравшихся за круглым столом и интриговал публику.

– Я уверен, что вам хорошо известен величайший инвестор всех времён Уоррен Баффет, обладатель состояния в сто миллиардов долларов и прозвища «Оракул из Омахи», – говорил блогер. – Этот джентльмен славится не только феноменальными биржевыми успехами, но и своеобразной диетой. По легенде, однажды его внимание привлекла статистика низкой смертности среди шестилетних детей, и с тех пор мистер Баффет питается, как ребёнок…

Блогер процитировал слова миллиардера: «Я на четверть состою из кока-колы» и упомянул, что знаменитый инвестор каждый день выпивает пять банок сладкой шипучки – три обычных и две вишнёвых, а ещё трижды в неделю обедает в заведениях сети McDonald’s.

– Казалось бы, при таком запредельном избытке сахара и жиров мистер Баффет уже давно должен был покинуть этот мир, – говорил блогер. – Однако напомню вам, что год его рождения – страшно сказать! – тысяча девятьсот тридцатый, а коммерческой активности грандиозного старика могут позавидовать конкуренты вдвое, втрое и даже вчетверо моложе. В чём секрет?

– Простые углеводы необходимы для нормальной работы мозга, – заговорил английский учёный, лицо которого обрамляли огненно-рыжие бакенбарды. – Однако не все они одинаково полезны. Опасность представляют свободные сахара: как добавленные в пищу в процессе переработки, так и естественно содержащиеся в сиропах, фруктовых соках, мёде и тем более во всевозможных газировках.

– Да, они доставляют организму пустые калории, – согласился с ним сосед, седовласый красавец-араб, крутивший в тонких пальцах мелкие жемчужные чётки. – Пустые калории способствуют быстрому набору лишнего веса. Ожирение – это бич современного цивилизованного общества. Кроме того, свободные сахара вызывают кариес и диабет второго типа…

Малютка Чэнь сидела молча, обращая кукольное лицо к каждому из говоривших, а они продолжали соревноваться в банальностях и дежурным тоном рассуждали о пользе полезного и вреде вредного.

– Сладкие напитки содержат аномальные дозы свободных сахаров, – сказал учёный из Индии, обладатель аккуратной бордовой чалмы и богатых усов с подкрученными кончиками. – Эти сахара встречаются и в продуктах, которые не считают сладкими. Производители хитрят и указывают на этикетках глюкозу или глюкозный сироп, декстрин, лактозу, мальтозу, ячменный солод, фруктозу… Важно понимать, что всё это – те же сахара, которые есть и в хлебе, и в молочных продуктах, и, конечно, в фастфуде.

– У нас в Штатах хотя бы раз в день фастфуд едят около пятидесяти миллионов человек, – посетовал блогер. – Конечно, фастфудом торгуют не только в Штатах и не только «Макдоналдс», но и «Сабвей», и «Старбакс», и «Бургер Кинг», и другие. Их годовой доход превышает двести миллиардов долларов. Давайте вдумаемся, друзья: заработок закусочных больше, чем валовой продукт многих стран мира!

Грандиозная сумма произвела впечатление не только на троицу, но и на зрителей и на участников беседы.

– Такие колоссальные деньги заставляют забыть о том, что сочетание сладкой колы с жирными бургерами губительно, – сказал индиец. Кончики его усов забавно двигались. – Избыток сахара травмирует поджелудочную железу. В результате происходит выброс инсулина. Как мы знаем, этот гормон должен транспортировать глюкозу в организме. Но в таких количествах инсулин купирует действие другого гормона – соматотропина, который отвечает за рост, – и останавливает сжигание жира…

– Сахар играет роль усилителя аппетита, – подхватил носитель бакенбард. – Он повышает уровень дофамина, гормона радости, – и заставляет человека есть всё больше и больше.

– Избыточный вес – это лишь малая часть вреда от фастфуда, – продолжил мысль арабский учёный. – Человек жиреет не только под кожей. Жир закупоривает сосуды. Возникают холестериновые бляшки, немеют конечности, а в ближайшей перспективе поклонникам фастфуда с колой гарантированы либо инфаркт, либо инсульт…

Собеседники не обошли вниманием технологии быстрой жарки. Многократное использование масла ведёт к изменениям в его структуре и появлению трансжиров. Они резко увеличивают риск возникновения онкологических заболеваний. Из-за фастфуда с колой снижается уровень тестостерона в крови, растёт уровень эстрогена и уменьшается чувствительность к инсулину. Искусственные всплески дофамина расшатывают гормональный фон. Люди впадают в депрессию. Мужчины становятся женоподобными, у них ухудшается качество спермы…

Тут Ева не выдержала и шепнула компаньонам:

– Вроде всё по делу, но скучные они какие-то.

– Угу, – согласился Мунин. – Лев Толстой в таких случаях говорил: «Меня пугают, а мне не страшно».

Научная дискуссия не поднималась выше уровня занимательной беседы. Как водится, участники давно забыли об исходном вопросе и не пытались на него ответить. Они лишь перебирали стандартные возражения против диеты Уоррена Баффета.

Чэнь продолжала молчать, и блогер обратился к ней:

– Всё же хотелось бы услышать и ваше мнение.

– У меня нет мнения, – сказала маленькая китаянка.

Блогер на мгновение растерялся: такого демарша он не ожидал.

– Э-э… Правильно ли я вас понимаю?..

– У меня нет мнения, – отчётливо повторила Чэнь, – и не может быть. Так же, как его не может быть ни у вас, ни у кого-либо за этим столом или в этом зале.

По аудитории пронёсся гул. Слушатели оживились. Ева многозначительно взглянула на компаньонов.

– Вечер перестаёт быть томным? – предположил Одинцов.

– Ещё не вечер, – каламбуром откликнулся Мунин.

Участники дискуссии сидели с недовольными лицами. Блогер, выбитый из привычной колеи, поспешил вернуть себе управление разговором.

– Хм… Это тоже мнение, – признал он, – хотя и весьма своеобразное. Вы можете его как-то прокомментировать?

Чэнь едва заметно пожала плечами.

– Я не вижу смысла обсуждать основы основ. Они давно всем известны. Вы спросили о секрете Уоррена Баффета. У меня, у вас и у всех остальных нет информации для полноценного ответа. Рацион, который вы описали, мало похож на то, что едят шестилетние дети. Но дело в другом. Пяти банок сладкой шипучки в день и трёх порций дешёвого фастфуда в неделю недостаточно для поддержания нормальной жизнедеятельности ребёнка и тем более взрослого человека. Что ещё ест мистер Баффет? Сколько раз в день, в каком режиме? Какие препараты принимает? Какие испытывает физические нагрузки?..

Блогер, публика и учёные за круглым столом слушали, не перебивая.

– Мы ничего не знаем ни о метаболизме мистера Баффета, ни о прочих особенностях, – говорила Чэнь. – Вы назвали его «Оракулом из Омахи», величайшим инвестором, обладателем уникальных мозгов… Но почему вы отказываете ему в физиологической уникальности? Разве уникальные когнитивные способности не могут быть напрямую связаны с уникальным обменом веществ? За этим столом говорили об усреднённой пользе или вреде того или иного химического соединения. Но усреднять людей – одна из самых больших ошибок. Некоторые обобщения допустимы, и всё же в каждом конкретном случае каждый человек реагирует индивидуально. Что хорошо для одного, то может быть смертельно для другого, и наоборот. Идеологи здорового образа жизни нечасто доживают до преклонных лет, тогда как множество их противников живут заметно дольше…

Телевизионные камеры скользили по лицам заинтересованных слушателей, а Чэнь продолжала бесстрастным, но твёрдым тоном:

– Одна из общих патологий современности состоит в способе выбора еды. У подавляющего большинства этим занимается не разум, а вкусовые рецепторы, которые несложно обмануть пищевыми добавками. В результате человек сам убивает свой организм, хотя мог бы прислушаться к нему – и узнать его реальные потребности.

Участники дискуссии были готовы подхватить эту мысль, но блогер их опередил и снова порадовал миллионы подписчиков умением направить разговор в нужное русло.

– О’кей, предположим, все мы начали прислушиваться к своему организму и жить по его указке. – Он поднял кулак на уровень лица и начал отгибать пальцы для счёта. – Допустим, у каждого из нас умный организм, который плохого не посоветует. Мы привели в норму вкусовые рецепторы. Производство пищевых добавок и сладких сиропов запрещено. Колу больше не выпускают. Предприятия фастфуда разорились. Мы пьём смузи не из очищенных ягод и фруктов, а загружаем их в блендеры вместе с кожурой, чтобы не потерять самое ценное… О’кей, мы перестали убивать организм. И что же, теперь мы будем жить вечно?

С ответом поспешил англичанин:

– Вынужден вас огорчить. Даже в идеальном случае максимальный срок человеческой жизни – не больше ста двадцати пяти лет. Миссис Чэнь красиво рассуждала об индивидуальности. Но вряд ли она возразит против того, что все мы одинаково ограничены пределом Хейфлика…

Благодаря меморандумам Дефоржа троица знала об эксперименте Леонарда Хейфлика. Ещё в 1960-х годах учёный определил, что вне зависимости от пола, расы и других параметров человека его клетки способны делиться около пятидесяти раз. Самые стойкие выдерживают пятьдесят два деления, и на этом их жизнь заканчивается. Крионика не помогает. Если клетку аккуратно заморозить, она может храниться очень долго, но после возвращения к жизни словно вспоминает количество своих делений до заморозки и делится лишь столько раз, сколько осталось до предела Хейфлика.

Учёные выяснили, чем обусловлен этот предел. Хромосомы оканчиваются специфическими участками – теломерами, которые становятся короче с каждым делением клетки.

– До тех пор, пока теломеры по большей части целы, клетки делятся быстро и практически безошибочно, – пояснил интернет-аудитории красавец араб, катая в пальцах жемчужины чёток. – Но со временем этот процесс замедляется, а количество ошибок растёт. Как и мой коллега, я вынужден вас огорчить. После сорока… о’кей, после сорока пяти лет мы уже неинтересны природе в эволюционном смысле. Ошибки копятся, организм стареет всё быстрее и вынужден бороться за жизнь каждой своей клеткой. Но мы же помним, что у количества делений существует предел. Когда клетка его достигла, с ней происходит чудесная метаморфоза…

Индийский усач перебил:

– Давайте называть вещи своими именами! О каком чуде вы говорите? Это естественный процесс – апоптоз. Клеточная гибель заложена в нашем генетическом коде. Когда теломеры окончательно разрушены, клетка живёт ещё некоторое время, но уже не делится. А потом срабатывает программа самоуничтожения. Начинается быстрый распад ядра клетки: весь процесс апоптоза длится от пятнадцати минут до двух часов. И всё.

– Не всё, – подала голос Чэнь. – Вы почему-то забыли очень важную, а может быть, и главную часть апоптоза. Слушателям за пределами этого зала не мешает знать, что взрослый человеческий организм содержит около ста триллионов клеток. И, несмотря на любовь моих коллег к усреднению, эти клетки сильно различаются как по функциям, так и по длительности жизни…

Китаянка рассказала, что клетки волокон скелетных мышц живут практически столько же, сколько и весь организм. А клетки головного мозга после двадцати пяти лет начинают отмирать – по сто тысяч в день. Ежедневно в крови человека гибнут два миллиарда эритроцитов. Меньше всех живёт кишечный эпителий: каждый день апоптоз уносит семьдесят миллиардов его клеток.

– Это больше восьми миллионов мёртвых тел в секунду, причём только в кишечнике, – говорила Чэнь. – Трупы клеток имеют микроскопические размеры, но таят в себе смертельную опасность. Если они начнут разлагаться, возникнет воспалительная реакция, которая уничтожит весь организм. Чтобы уберечь его, гибнущая клетка выделяет особые химические соединения. Они служат сигналом к немедленной переработке продуктов распада и выводу их из организма. Таким образом жизнь продолжается.

– Спасибо за важное уточнение, – сказал блогер.

– Я просто не стал вдаваться в лишние подробности, – проворчал уязвлённый индус. Владелец чёток солидно кивнул в знак согласия, а пламенеющий бакенбардами англичанин добавил:

– Мне показалось, мы ушли от темы.

– Вам показалось, – подтвердила Чэнь. – Мы никуда не уходили. Темой был обмен веществ Уоррена Баффета. До ста двадцати пяти лет ему ещё далеко, но и нынешний почтенный возраст – свидетельство прекрасного метаболизма. Для меня очевидно, что мистер Баффет компенсирует ущерб от употребления сахара и жиров не только внутренними ресурсами. Выходя на публику, он пьёт колу и ест фастфуд, но в остальное время наверняка придерживается совсем другой диеты. Повторю, что мы ничего не знаем ни про его питание, ни про специальные препараты, которые он употребляет. А в этом нет ни малейших сомнений. Я упомянула механизм апоптоза, чтобы привлечь внимание к биохимической составляющей…

Чэнь продолжила говорить о химических реакциях, которыми беспрерывно регулируется всё, что происходит внутри человека. Даже головной мозг, состоящий из нейронов, использует электрические сигналы лишь для части взаимодействий. В первую очередь связь между нейронами поддерживают особые вещества – трансмиттеры. Клетки мозга словно погружены в бульон из десятков таких веществ. Трансмиттеры управляют чувствами, мыслями и действиями: эндорфины облегчают боль, энкефалины воздействуют на эмоциональную память, дофамин сигналит об удовольствии, серотонин – это эмоциональный стабилизатор, и так далее. Радость, гнев и страх, перепады настроения, концентрация внимания, разнообразные пристрастия, бдительность, аппетит, сон – результаты химических реакций.

– Помня об этом, мы легко можем перейти от частной темы метаболизма Уоррена Баффета к общей теме нашего конгресса – омоложению и продлению жизни, а в конечном счёте – к бессмертию, – заключила Чэнь. – Биохимия сигналит клеткам, что их время истекло. Умирающие клетки при помощи специальных веществ напоминают здоровым, что надо спасать организм. В какой-то момент комбинация химических соединений командует умереть самому организму. Поняв эту химию, мы научимся управлять процессом и разработаем вещества, которые отменят смерть.

После дискуссии Ева, Одинцов и Мунин собирались познакомиться с Чэнь Юшенг в надежде обсудить Моретти, чтобы выведать что-то новое. Они ждали маленькую китаянку на выходе из конференц-зала, но Чэнь была не в настроении. Она скользнула взглядом по троице и на вопрос Евы о диете ответила сухо:

– Вряд ли вам будут интересны мои соображения на этот счёт.

– Нас интересует не только диета, – вступил в разговор Одинцов. – Говорят, вам нет равных в области чжэнь-цзю.

Он специально щегольнул китайским термином, намного более ёмким и лучше подходящим к случаю, чем иглоукалывание или акупунктура. Наградой за хитрость стала едва заметная усмешка Чэнь – первое проявление эмоций: во время дискуссии точёное лицо маленькой китаянки сохраняло непроницаемое выражение.

– Позвольте взглянуть. – Чэнь обратила внимание на бейдж участника конгресса, прицепленный карабином к широкой ленте на шее Одинцова, и прочла вслух: – Карл Майкельсон, эксперт по безопасности… У вас непрофильная специальность. По-моему, сюда приглашали только медиков и биологов.

– Я не претендую, – скромно потупился Одинцов.

Чэнь спросила у Евы с Муниным:

– Вы работаете все вместе?

Компаньоны кивнули.

– Чжэнь-цзю я рекомендовала бы в первую очередь вам, – обратилась Чэнь к Мунину. – Иглы хорошо помогают справиться с последствиями лихорадки. Видимо, вы совсем недавно перенесли тяжёлый приступ… А вам сейчас надо быть особенно осторожной и с диетой, и с иглами, – продолжила она, глядя в глаза Еве. – В вашем положении лучше не экспериментировать и во всём слушаться врачей. Это ведь первая беременность?

Ева онемела от удивления. Одинцов заполнил возникшую паузу ёрнической просьбой:

– Доктор, поставьте и мне какой-нибудь диагноз, а то перед коллегами неудобно.

– Межпозвоночные грыжи, – сказала Чэнь. – Но это не диагноз, это догадка. Я вижу, что вы много лет занимаетесь спортом, и этот спорт – не шахматы. Для точного диагноза нужен осмотр.

Одинцов отреагировал мгновенно.

– Готов предоставить себя в распоряжение науки. Командуйте, когда и где.

Сама того не желая, проницательная китаянка своим советом насчёт иглотерапии надоумила Мунина.

– Миссис Чэнь, – сказал он, – в программе заявлен ваш мастер-класс по чжэн-цзю. Для демонстрации вам понадобится ассистент. Покажите своё искусство на мне. И вам удобно, и мне полезно.

– Классический еврейский подход. Браво, молодой человек, – оценила Чэнь, а Ева спросила:

– Если мне запрещено предлагать себя для опытов, могу я хотя бы поддержать просьбу моего коллеги?

– Можете. – Чэнь смерила Мунина оценивающим взглядом. – Для мастер-класса вы не нужны. Но я поработаю с вами сегодня вечером, через два часа после ужина. Много не ешьте, но и голодать не надо. А насчёт осмотра… – Китаянка снова усмехнулась. – У вашей компании своеобразная манера приглашать в гости. Видимо, вы особенно эффективны именно втроём. И я догадываюсь почему.

– Почему же? – спросила Ева.

– Разные типы личности. Вы прекрасно дополняете друг друга.

Глава XVIII

Дефорж застрял в полиции надолго.

Утром его люди с такой скоростью эвакуировали троицу с места убийства Моретти, что корректировать планы пришлось уже днём по телефону.

– Не привлекайте к себе внимания, – требовал Дефорж. – Впитывайте информацию, изучайте персонажей моего списка, думайте. Встретимся – обсудим. Никаких контактов, никаких активных действий. Это понятно? Без меня ничего не предпринимать!

Инструкции были продиктованы не заботой о безопасности Евы и Мунина с Одинцовым, а желанием ревнивого начальника контролировать каждый шаг самостоятельных подчинённых…

…поэтому троица с лёгким сердцем нарушила приказ.

– Действуем по обстановке, – в привычной военной манере распорядился Одинцов. После знакомства с Чэнь он похвалил Мунина: – Молодец, Конрад Карлович! Схватываешь на лету.

Возможно, историк не стал бы торопить события, но его подстегнул разговор с Кларой. Она жаловалась на ухудшение самочувствия. Симптомы были знакомые – озноб, изжога… Мунину с помощью Евы удалось убедить подружку, будто всему виной нервотрёпка из-за родителей. При этом троица понимала, что инъекция Cynops Rex Gabrielle уже действует. И никто не знал, как отреагирует на препарат Клара: как отец, как мать или по-своему.

Мунин не мог дожидаться распоряжений Дефоржа, компаньоны разделяли его нетерпение, и троице снова повезло. Появилась возможность спокойно переговорить с Чэнь: иглоукалывание не терпит суеты.

Весь день Ева, Мунин и Одинцов продолжали слушать участников конгресса из списка Дефоржа. После ужина они делились впечатлениями в номере Мунина до тех пор, пока Одинцов не объявил, что два часа прошли. Историк позвонил Чэнь…

…и вскоре она появилась на пороге. Спортивный костюм облегал её подтянутую миниатюрную фигуру, добавляя сходства с куклой. Увидев, что Чэнь пришла налегке, Одинцов спросил:

– Вас не устраивает этот номер? Хотите пригласить нас к себе?

– Зачем? – не поняла китаянка.

– Чтобы провести процедуру.

– Всё необходимое у меня с собой. – В руках у Чэнь блеснула элегантная сумочка вроде театрального клатча, и Ева отметила про себя, что лакированный аксессуар возмутительно диссонирует с трикотажным костюмом.

– Проходите, располагайтесь, – тоном гостеприимного хозяина заговорил Мунин. – Что я должен делать? Лечь?

– Только не на кровать, – распорядилась Чэнь. – Там слишком мягко. Снимайте рубашку и ложитесь на пол.

Сама она первым делом подожгла добытую из клатча благовонную трубочку вроде сигары в специальном зажиме. Номер наполнился горьковатым травянистым ароматом.

– Полынь? – определила Ева, потянув носом воздух.

– Полынь, цветы эдельвейса, можжевельник и мята, – уточнила Чэнь. – Такой сбор полезен всем. Вам в особенности. Успокаивает, восстанавливает иммунитет, нормализует гормональный фон…

Она разложила на салфетке с изображением драконов содержимое клатча: плоский флакон с пульверизатором, пригоршню крохотных серебристых конвертиков и запаянные пластиковые упаковки с иглами.

– Спасибо, что согласились помочь, – сказал Одинцов. Он потрепал по плечу Мунина, который уже снял рубашку.

– Не стоит благодарности, – ответила Чэнь, – я делаю это для себя.

Ева вскинула брови:

– В каком смысле?

– В самом прямом. Я следую мудрости Лао-цзы. В трактате «Дао дэ цзин» он дал четыре духовных правила: уважать все формы жизни, оставаться самим собой, принимать людей такими, какие они есть, и помогать другим.

– Сложная задача, – усмехнулся Одинцов, а Чэнь возразила:

– Вовсе нет. Когда эта мудрость проникает в открытое сознание, она становится естественной. А следовать своему естеству не только просто, но и приятно. Поэтому я говорю, что делаю это для себя.

– Всё равно спасибо, – сказал Мунин, лёг на живот посреди номера, вытянул руки вдоль тела и прижался щекой к полу.

– Есть ещё одна причина, по которой я здесь, – добавила Чэнь. – Как раз её в самом деле объяснить сложно. У нас в Китае говорят: «Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвётся». С вами я почувствовала эту связь.

Озадачив троицу откровением, Чэнь опустилась на колени возле Мунина, взяла его левую руку и стала сгибать пальцы. Одинцов с любопытством наблюдал за ней, а Ева спросила:

– Вы что-то измеряете?

– Цунь, – ответила китаянка.

– И как он у меня? Нормальный? – осторожно поинтересовался Мунин. Он чувствовал происходящее, но видеть не мог, даже скосив глаза изо всех сил.

– Если днём вы внимательно меня слушали, – сказала Чэнь, – то должны были обратить внимание на мысль об индивидуальности любого человека. Это касается, в том числе, анатомических пропорций. Цунь у каждого свой. У женщин определяется по правой руке, у мужчин – по левой. Сгибаете средний палец и смотрите на расстояние между складками средней фаланги. Это один цунь. Ширина большого пальца – тоже один цунь. Ширина указательного и среднего пальца вместе – полтора цуня. Ширина четырёх пальцев, от указательного до мизинца, – три цуня… Индивидуальная мера длины.

– Это мы поняли. – Одинцов по совету китаянки разглядывал свою левую руку и сгибал пальцы. – А вам зачем нужен его цунь?

– Чтобы определить биологически активные точки, а не втыкать иглы наугад. Точки у каждого тоже расположены индивидуально, – пояснила Чэнь и принялась за работу.

Она опрыскала спину историка дезинфицирующим раствором из пульверизатора и дополнительно протёрла её спиртовыми салфетками из серебристых конвертиков. Мунин продолжал косить глазом, безрезультатно пытаясь хоть что-то высмотреть. Чэнь распечатала пластиковую упаковку и показала ему иглу – тонкую, как волос, но длиной почти в ладонь.

– Есть девять видов игл, – сказала она. – Это хао чжэнь. Я хочу отрегулировать циркуляцию вашей жизненной энергии ци, поэтому другие сегодня не понадобятся.

– Игла металлическая? – спросил Мунин. Чувствовалось, что ему страшно.

– Металлическая. И стерильная. Вам не о чем беспокоиться. Пять тысяч лет назад она была бы выточена из кварца. Можете себе представить качество, размер и свои ощущения. Позже научились делать иглы из бамбука, ещё позже – из кости… А современные иглы идеальны.

Ногтем большого пальца левой руки Чэнь надавила на кожу рядом с нужной точкой – и правой начала вертикально вводить иглу, держа её за длинное утолщение в верхней части, которое оканчивалось небольшой петлёй. По движению петли Одинцов и Ева поняли, что китаянка слегка вращает иглу вправо-влево. Войдя в тело Мунина, игла остановилась.

– Кончик не слишком острый, поэтому я не травмирую, а раздвигаю ткани, – продолжала говорить Чэнь. – Игла непосредственно воздействует на организм и активизирует все основные системы – сосудистую, нервную, лимфатическую, эндокринную, иммунную… Для идеального эффекта надо совмещать чжэнь-цзю с физиотерапией, минеральными ваннами и массажами. Я напишу вам рекомендации.

За разговором она снова принялась осторожно вращать иглу, ввела её на нужную глубину и взяла из упаковки следующую со словами:

– Жизненная энергия ци у всех прибывает по-разному. Быстрее, медленнее… Всё очень индивидуально.

Мунин лежал без движения.

– Что чувствуешь? – чуть погодя полюбопытствовал Одинцов.

– Чёрт его знает, – ответил историк, прислушиваясь к ощущениям. – Тяжесть небольшую… Там, где игла. Как рыба на крючке. То потянет, то отпустит…

– Вы сейчас ослаблены, – напомнила Чэнь, – поэтому ци запаздывает. Но ненамного, и это хороший знак. Выздоровление будет скорым.

Комментируя каждое действие, она установила семь игл и взяла в руки последнюю.

– Восемь точек – максимум для такого сеанса… Как вы думаете, почему я всё время говорю?

– Репетируете мастер-класс? – предположила Ева.

Губы Чэнь дрогнули в улыбке.

– Нет. Это психотерапия. Пациент сосредоточен на своих ощущениях. Какой бы тонкой ни была игла, она причиняет боль. От волнения пациенту делается ещё больнее. А мастер чжэнь-цзю должен работать так, чтобы боли не было. Поэтому я отвлекаю вашего товарища.

– Теперь понятно. – Одинцов тоже улыбнулся. – Я думал, это простая коммуникабельность… У меня как раз есть интересная тема. Вам знакомо имя – Алессандра Моретти?

– Это моя ученица. Способная девушка, сильный исследователь.

Одинцов и Ева внимательно следили за Чэнь, которая говорила ровным голосом и манипулировала восьмой иглой так же спокойно, как предыдущими. Проникновение сквозь кожу, недолгое ожидание, лёгкие вращательные движения с небольшим нажимом, чтобы игла вошла глубже…

– Сегодня утром Алессандра Моретти погибла, – сказал Одинцов.

Мунин вскрикнул. Видимо, у Чэнь дрогнула рука. Совсем немного – так, что со стороны этого было не заметить, – но достаточно для того, чтобы игла причинила резкую боль.

– Простите. – Закончив устанавливать иглу, китаянка подняла глаза на Одинцова: – Что произошло с Алессандрой?

– Её убили. Выстрел в голову.

– Бедная девочка… – Чэнь прикоснулась к спине Мунина. – Ещё раз прошу прощения. Полежите, пока я не выну иглы.

Маленькая китаянка сидела рядом с Муниным, поджав под себя ноги и сложив ладошки на коленях. Ева опустилась напротив неё в такую же позу со словами:

– Миссис Чэнь, нам очень важно услышать всё, что вы знаете о Моретти.

– При чём тут эксперты страховой компании? – спросила Чэнь. – Разве расследованием убийства занимается не полиция?

Одинцов подтвердил:

– Убийство расследует полиция. Но мисс Моретти – наш клиент… была нашим клиентом. Мы обязаны выяснить, из-за чего она погибла. Очевидно, убийство связано с её работой. Над чем она работала? Кому могла так сильно помешать? Что хотели скрыть убийцы? Чего боялись?

– Очень много вопросов, – произнесла Чэнь и замолчала надолго.

Глава XIX

Перед тем, как встретиться с Чэнь, компаньоны проанализировали ситуацию.

Они были согласны с Дефоржем: создатель препарата Cynops Rex – один из участников конгресса. Для того, чтобы объединить полтора десятка тончайших технологий, надо разбираться в них на уровне авторов. Значит, речь идёт об учёном, который много лет изучает продление жизни и, вероятнее всего, достиг в своей области заметных успехов. Кроме того, в основу ноу-хау наверняка легли его собственные разработки, то есть создатель препарата сам участвует в его производстве.

Дефорж установил всю цепочку из полутора десятков производителей. Среди них – именитые учёные, выступления которых троица слушала для знакомства. Любой мог оказаться тем, кого искал «Чёрный круг». Среди прочих наиболее подходящими кандидатурами выглядели Шарлемань, Кашин и Бутсма. Чэнь возглавляла список подозреваемых из-за связи с Моретти, которая проводила эксперименты с полноценным препаратом Cynops Rex, а не с его составляющими.

После того как Одинцов сообщил Чэнь об убийстве и забросал её вопросами, китаянка сидела молча и неподвижно – до тех пор, пока не пришло время вытаскивать целебные иглы из спины Мунина. Никто из троицы тоже не проронил ни слова. Закончив процедуру, Чэнь опять приняла прежнюю позу статуэтки – с поджатыми ногами, сложив ладошки на коленях, – и заговорила:

– Алессандра отличалась редким качеством, которое необходимо врачу в первую очередь. Она умела чувствовать чужую боль и переживала её, как свою. Знания, профессиональные навыки, ответственность и прочее – всё это важно, всё это у неё тоже было, но без сочувствия к чужой боли невозможно исцелять…

Чэнь рассказала, что Моретти слушала её лекции в Европе, а в Юго-Восточную Азию отправилась не из интереса к восточной экзотике или молодёжного авантюризма. Девушка по-своему понимала знаменитые слова Киплинга о бремени белого человека и мучилась виной за раны, оставленные колониальными войнами. Многие годы местным жителям доставалось от французов, от англичан, от русских, от американцев… Корея, Вьетнам, Камбоджа и сопредельные страны стали полигоном не только для политических технологий.

– Вы же помните, что сказал Клаузевиц? Война есть продолжение политики другими средствами, – говорила Чэнь. – Здесь эти другие средства применялись без оглядки. Любые средства! Их опробовали на живых людях, как в лаборатории. У человечества короткая память. Атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки вспоминают хотя бы изредка. Об остальном все давно забыли…

Чэнь имела в виду химическое и бактериологическое оружие. Над Вьетнамом американцы распыляли боевую отраву миллионами литров. Травили джунгли, травили людей, и последствия сказываются до сих пор. К этому прибавляются болезни более мирные, но не менее опасные: малярия, отравление ядами, чума, кустарниковый тиф, гепатит А, японский энцефалит, вирусные геморрагические лихорадки – вроде той, что подкосила Мунина… По словам Чэнь, в её лаборатории Моретти с головой ушла в работу, занималась клиническими исследованиями, собирала биологический материал в отдалённых деревнях, практиковала как врач – и чувствовала себя без пяти минут матерью Терезой.

– Но со временем наши пути стали расходиться, – говорила Чэнь. – Меня интересовало, как вирусы изменяют человека и как можно поставить их себе на службу. Алессандра оставалась европейской девочкой с левыми убеждениями, для которой важно искупить вину белых людей в Индокитае. В какой-то момент Бутсма воспользовался этим и переманил её к себе.

Чэнь в своём рассказе не противоречила тому, что успела рассказать Моретти. Молодая итальянка призналась, что Абрахам Бутсма выигрывал у китайской учёной по всем статьям. Он сам пострадал от последствий войны во Вьетнаме: лишился друзей, погибших на старом минном поле, и остался жить с искалеченными ногами. Он был понятнее для Моретти как носитель европейского менталитета, бросивший скучную Европу ради загадочной Азии. Он занимался исследованиями, более близкими к тому, ради чего Алессандра перебралась в Камбоджу. Наконец, Бутсма очаровал её как мужчина.

– То есть последнее место работы Моретти – лаборатория Бутсмы? – уточнил Одинцов. Он знал ответ, но хотел проверить Чэнь.

– Не могу сказать, – ответила китаянка. – Бутсма сделал её своей ассистенткой, но около полугода назад… Видите ли, мы с Алессандрой сохранили добрые отношения и время от времени общались. У нас не принято делиться подробностями работы: это профессиональная и коммерческая тайна. Но спросить совета по теоретическому вопросу или посплетничать насчёт личной жизни – в порядке вещей. Несколько месяцев назад Алессандра написала мне, что уходит от Бутсмы, потому что ей предложили участвовать в масштабном полевом исследовании.

Мунин тут же вскинулся:

– Кто предложил?

– Кажется, ваша энергия ци быстро прибывает, – заметила Чэнь. – Алессандра не упомянула имени, а я не стала спрашивать.

– Если Моретти ушла от Бутсмы – значит, новым нанимателем был не он, – подала голос Ева. – Почему вы в этом сомневаетесь?

– Потому что Бутсма – хитрый лис и вполне мог устроить так, чтобы девочка ушла от него к нему же, сама об этом не зная. Он же видел, что Алессандра теряет интерес к работе…

Чэнь считала разочарование Моретти вполне закономерным. У неё молодая коллега совмещала исследования с врачебной практикой и помогала множеству пациентов, которых видела собственными глазами. А Бутсма сосредоточил усилия новой ассистентки на лабораторных опытах. Постепенно Моретти заскучала, расставаться с ней он не хотел – и ловким трюком вовлёк в новый проект. Чэнь подозревала, что компания, которая наняла итальянку для полевых исследований, тоже связана с Бутсмой, но эта связь не афишировалась. В таком случае Моретти по простоте душевной продолжала работать на прежнего хозяина.

Трое слушателей переглянулись. Чэнь впрямую не ответила, у кого работала Моретти, чем она занималась и кому могла быть выгодна её смерть, но ясно намекнула, что спрашивать надо Бутсму. И пойди догадайся: сводит она счёты с конкурентом, пытается отвести от себя подозрения или в самом деле хочет помочь?

В ночном разговоре с Дефоржем и троицей Моретти не смогла назвать имени своего нанимателя. Детали контракта с ней обсуждал менеджер. Встречу с владельцем новой компании переносили несколько раз, и знакомство не состоялось. Подпись на контракте поставил директор, а не владелец. Контракт вместе с другими документами остался на острове, его детали не восстановить. Рабочие инструкции Моретти получала от анонима в чате на корпоративном сервере и туда же пересылала файлы с результатами работы. Сотовой связи в пиратском лагере не было. Для выхода в интернет Лок подключал спутниковый телефон и следил за тем, чтобы пленница вела только служебную переписку. Ей всё же удалось тайком отправить письмо Чэнь…

…но компаньоны не могли признаться китаянке, что её почтовый ящик взломан и письмо прочитано. Ева вышла на интересующую тему с помощью расчётливого блефа.

– Миссис Чэнь, – вкрадчиво начала она, – вы говорите, что Моретти разорвала отношения с Абрахамом Бутсмой и никогда не обсуждала свою работу, но это не так. Накануне гибели ваша подруга прислала Бутсме несколько личных фотоснимков и файлы с последними результатами исследований. Вы могли бы это прокомментировать?

Компаньоны посмотрели на Еву с восхищением, а Чэнь спросила:

– Бутсма сам рассказал вам о письме?

– Не нам, а нашим коллегам, – на всякий случай уточнил Одинцов.

– Я получила такое же письмо, – призналась Чэнь. – Судя по его содержанию, Алессандра была в полном замешательстве, поэтому принципы могли отступить на второй план.

Мунин подхватил игру компаньонов:

– Зачем ей понадобилось рассылать такие письма?

– Я не готова отвечать за Алессандру. – Чэнь пожала плечами. – Думаю, она пыталась разобраться в странностях своей работы и спрашивала совета у более опытного коллеги. Может быть, она писала ещё кому-то, а не только нам с Бутсмой, если хотела сравнить несколько мнений или получить ответ как можно быстрее.

– Вы ответили? – спросила Ева.

– Не успела. Я работала на выставке в Тайбэе, потом летела сюда, и здесь, как видите, у меня тоже пока нет времени на переписку.

– Не могли бы вы ответить сейчас? – попросил Одинцов. – Нам известно содержание письма, но мы плохо разбираемся в биологии. Какие странности имела в виду Моретти?

– Вряд ли вы это поймёте, если плохо разбираетесь в биологии, – сухо сказала Чэнь.

– Вы прекрасный лектор и можете объяснить что угодно, как сегодня за круглым столом, – польстил ей Мунин. – Расскажите хотя бы в общих чертах. Задайте направление, а дальше мы станем думать сами.

Помолчав, Чэнь спросила:

– Вы знаете, что такое ретровирусы?

– Вирусы старого образца? – попытался угадать Одинцов.

Китаянка вздохнула и действительно разразилась небольшой лекцией, по мере сил упрощая материал для неподготовленных студентов.

Начала она с того, что вирусы существуют на границе между живой и неживой природой. Шесть тысяч изученных вирусов и сто миллионов неизученных – это самая многочисленная биологическая форма на Земле, непохожая ни на одноклеточные микроорганизмы, ни на многоклеточные бактерии. У вируса вообще нет клеток – по сути он представляет собой белковую программу, которая способствует эволюции весьма жестоким способом: организм, атакованный вирусом, либо гибнет, либо перепрограммируется и приобретает новые полезные свойства.

– ДНК содержит образцы генетической информации, – говорила Чэнь. – По этим образцам происходит синтез белков, из которых строится организм. Но копирование ведётся не напрямую с ДНК. Сперва надо перенести геном на РНК, и уже оттуда, как с матрицы, организм штампует всё новые и новые кирпичики для своего строительства…

Рассказ Чэнь вызывал в памяти троицы меморандумы Дефоржа, но был конкретнее и обстоятельнее.

По словам китаянки, долгое время считалось возможным только одно направление переноса генома – с оригинала ДНК на копию РНК. Этот процесс назвали транскрипцией.

В 1970 году американские учёные открыли обратную транскрипцию – с копии на оригинал. Это работа вирусов: они проникают в матричную РНК, изменяют записанную там информацию, копируют её на собственную вспомогательную ДНК и переносят в святая святых – исходную хромосомную ДНК организма.

С тех пор как шимпанзе и далёкий предок человека пошли разными путями эволюции, больше ста тридцати вирусов внесли в наш геном около ста тысяч изменений. Каждое изменение закрепила обратная транскрипция. Дальше образцы изменённого генома копировались уже в прямом направлении – с ДНК на РНК, и организм веками штамповал свои белковые кирпичи, используя как образец матрицу с вирусными вставками.

– «Ретро» здесь означает движение в обратную сторону, – пояснила Чэнь. – Поэтому вирусы, которые запускают процесс обратной транскрипции, называются ретровирусами. При определённых условиях они могут увеличивать время жизни клеток. В моей лаборатории Алессандра с помощью ретровирусов лечила людей от неврологических нарушений – опухолей головного мозга, болезни Паркинсона, последствий инсульта…

Из меморандумов троица помнила гуманные установки Чэнь: продлевать жизнь старикам хотя бы на несколько лет, потом ещё и ещё – до тех пор, пока не будет найден радикальный способ, который сделает жизнь бесконечной.

Чэнь обмолвилась о том, что Бутсму тоже интересовали ретровирусы, но совсем с другой целью. По его мнению, генетическое подавление иммунной системы способствует развитию механизма регенерации. Бутсма пытался вернуть человеческому организму способность к восстановлению тканей, конечностей и органов. Его лаборатория исследовала ретровирусы, отключавшие иммунитет.

Наконец, Чэнь попыталась объяснить компаньонам, почему Моретти оказалась в тупике. Минувшей ночью итальянка говорила об этом, но Дефорж постоянно уводил разговор от биологии – его больше интересовала организационная сторона дела и конечный эффект препарата, а не то, как работает Cynops Rex. Стоило бы напомнить французу, что знание основных принципов часто избавляет от необходимости знать детали…

– Миссис Чэнь, поправьте меня, если я ошибусь, – заговорил Одинцов, когда теоретическая часть лекции была окончена. – У вас в лаборатории Моретти применяла вирусы для укрепления иммунитета и борьбы с серьёзными болезнями. В лаборатории Бутсмы, наоборот, с помощью вирусов она подавляла иммунитет. От чего может растеряться исследователь с таким богатым и разносторонним опытом?

Моретти сама успела ответить на этот вопрос, но троица ждала ответа китаянки.

– Алессандра увидела чудо, – просто сказала Чэнь. – Целый вирусный комплекс действовал одновременно – и в противоположных направлениях. Здесь, – она сжала правый кулачок, – иммунитет усиливался, но в то же время здесь, – маленькие пальчики левой руки собрались вместе, – он ослаблялся. Я не сумею вкратце объяснить вам подробности. Более того, мне пока вообще непонятно, как добиться такой тонкой настройки процессов…

Судя по данным, которые Моретти прислала в письме, у подопытных увеличивалась продолжительность жизни клеток, ткани стремительно регенерировали, уходила генетическая предрасположенность к тяжёлым болезням, а показатели работы органов приближались к идеальным – несмотря на частично подавленный иммунитет.

Это в самом деле было настоящее чудо. Только длилось оно недолго.

Глава XX

В последние часы своей жизни Моретти рассказала троице и Дефоржу, что появилась на острове, когда лаборанты уже делали анализы крови всех вьетнамских рабочих с плантации. Результаты отправлялись нанимателю, в материнскую лабораторию. Ничего подозрительного в этом не было. Сотня-другая не очень здоровых людей, живущих в спартанских условиях и занятых тяжёлым трудом, – безусловная группа риска.

– Научный эксперимент идеально сочетался с практической медициной, – говорила Моретти. – Множество проб – это богатейший материал для исследований. Рабочие скрывали недомогания, потому что боялись лишиться заработка. Но анализы позволяли мгновенно выявить любую болезнь и любую инфекцию. Больных переводили на карантин в отдельный барак. Я устроила там лазарет и лечила их по самым современным методикам. Мне доставляли лучшие лекарства…

О том, что рабочие на плантации – нелегальные мигранты без медицинской страховки и вообще каких-либо прав, Моретти сперва не знала, иначе задумалась бы о причинах такой заботы об их здоровье.

– Но я всё равно продолжила бы делать то, что делала, – добавила она твёрдо.

Когда общая аналитическая часть исследования подошла к концу, лаборанты уехали. Моретти осталась на острове единственным специалистом. В случае необходимости ей ассистировали коммандос из отряда Лока, имевшие квалификацию военных санитаров. Эти же бойцы охраняли лазарет. Благодаря Моретти работы там было немного…

…но дел заметно прибавилось, когда наниматель прислал медицинские карты нескольких десятков рабочих. К удивлению Моретти, мигрантов обследовали с исключительной дотошностью – вплоть до тестов ДНК и составления психологических портретов. Оказалось, эти рабочие за скромную доплату дали согласие участвовать в медицинских экспериментах.

– Вам наверняка известно, как проводятся легальные опыты на людях, – заметил Дефорж. – Вы понимали, что нарушаете закон?

Моретти возразила:

– Я работала во благо, а не во вред. Пациенты подписали добровольное согласие. Мне этого достаточно. На тот момент эксперименты не представляли опасности. Я не чиновник и не юрист, я медик и биолог. Помощь нужна, когда людям плохо, а не когда разрешат помогать. И я помогала. Результаты экспериментов были не просто положительными, они были феноменальными…

Чудеса, о которых говорила Моретти, происходили благодаря инъекциям. Ампулы регулярно доставляли на остров с материка. Моретти собственноручно делала пациентам уколы и при помощи автоматики проводила анализ крови по инструкциям, полученным из материнской лаборатории.

Дефорж показал итальянке снимки пистолетов для инъекций Cynops Rex, и она подтвердила, что пользовалась такими же.

– Вы знали, какой препарат колете? – спросил Мунин.

– Четыре модификации одного препарата, – уточнила Моретти. – Пациенты были разделены на четыре группы. Для каждой в специальном кейсе присылали свою модификацию и свой пистолет. Обычно в таких случаях образцы просто нумеруют, но здесь кто-то проявил фантазию. Образцам дали не номера и даже не названия, а женские имена: Габриэль, Анна-Мария, Изабель и Доминик. Судя по результатам анализов, материнская лаборатория постоянно дорабатывала составы, и я мечтала, что когда-нибудь к именам прибавится Алессандра…

Она невесело вздохнула, вспомнив о своём тщеславии, а на вопрос Евы о цвете растворов ответила:

– «Габриэль» фиолетовая, «Анна-Мария» красная, «Изабель» голубая, «Доминик» зелёная. Очень яркие, перепутать или забыть невозможно.

Троица обрадовалась и огорчилась одновременно. С одной стороны, теперь было известно, что модификаций Cynops Rex минимум четыре, а не три. С другой, не выдержала проверки версия о том, что имена идут по алфавиту и в соответствии с цветами радуги. Моретти подтвердила цвета уже известных вариантов препарата, но из-за голубой «Изабель» стройная схема нарушилась.

Имена, скорее всего, действительно были женскими, как и предполагал Дефорж, но не могли однозначно указать на создателя препарата. Шарлемань – француз, Кашин и Бутсма работали во Франции, Чэнь – профессор тамошнего университета. Другие подозреваемые вроде бы не знали французского, но язык и не нужен для того, чтобы дать разноцветным растворам имена француженок. Мало ли какие у кого ассоциации… Ева пока не могла понять алгоритм, по которому названы модификации Cynops Rex, чтобы с его помощью вычислить автора ноу-хау.

– Короче говоря, в первые месяцы результаты вакцинации были впечатляющими, – подвёл итог Одинцов, выслушав историю Моретти уже во второй раз, только более подробно. – Расскажи, что случилось потом и почему ты написала Чэнь.

Итальянка, с воодушевлением вспоминавшая свои чудесные успехи, сразу сникла.

– Все участники эксперимента заболели почти одновременно. Четыре группы целиком отправились в лазарет на карантин. Симптомы напоминали отравление: изжога, судороги, озноб… Я проверила кухню и ничего подозрительного не нашла. Остальные рабочие ни на что не жаловались. Их анализы были в норме. Я предположила, что отравление вызвано конфликтом привычной пищи с препаратами, которые получали пациенты…

Моретти сообщила о случившемся в материнскую лабораторию. Там должны были всё проверить и выдать протокол для лечения.

– Протокол в доказательной медицине – это строго определённый порядок действий, – пояснила Моретти. – Единая схема: таблетки, уколы, капельницы и так далее. Эксперты разрабатывают протокол для конкретного диагноза, и врачи применяют его ко всем без исключения пациентам. Индивидуальные особенности не учитываются. Протокол – очень спорная вещь, даже, можно сказать, дикая, но в моём случае он давал хотя бы мизерную надежду на спасение десятков людей.

– Вы не могли самостоятельно что-то предпринять? – спросила Ева.

– Первый закон врача – не навреди. Я мало знакома с лечением отравлений, а медицинского справочника в таких случаях недостаточно. К тому же я не знала состава и особенностей препаратов, которые колола пациентам. Я видела только их действие и догадывалась, что болезнь как-то с ними связана. Но мне и в голову не приходило экспериментировать на больных, которым становится всё хуже и хуже…

Эксперты ответили не сразу. Тем временем у пациентов начались кошмары. Из лазарета были слышны крики ужаса. Это сильно беспокоило здоровых рабочих. Пришлось выставить вокруг барака дополнительное оцепление из простых охранников. Они чувствовали себя неуютно и жаловались. Коммандос тоже всё громче заявляли, что не желают быть санитарами в клинике для буйных.

– Лок задобрил своих солдат и охранников, – говорила Моретти. – Раньше на острове действовал «сухой закон», а теперь все они могли пить. Местный виски «Меконг» знаете? Жуткое пойло! Его привозили с материка ящиками. Пьяные охранники осмелели. Пьяные солдаты перестали роптать. И главное – у них притупилась бдительность. До тех пор за мной постоянно следили, когда я выходила в интернет через спутниковый телефон. А тут начали оставлять одну. Я собрала самые важные материалы, улучила момент и отправила их в письме Чэнь. Но до того…

До того пришёл ответ экспертов. Вместо протокола они прислали рекомендации по лечению, причём разные для каждой группы и едва ли не для каждого пациента индивидуально. Впору было радоваться, но эти рекомендации оказались всего лишь небесспорными предположениями: можно лечить так, можно попробовать эдак… Моретти поняла, что эксперты в замешательстве, а её вынуждают делать именно то, чего она избегала, – проводить медицинские эксперименты на умирающих.

– У меня не осталось выбора, – всхлипывала Моретти. – Я не могла сама разработать протокол. Но если и разработала бы, всё равно с материка мне присылали только те лекарства, которые рекомендовали эксперты. Я не могла сбежать с острова. Но даже если обмануть охрану и найти лодку – нельзя бросить пациентов… Мне пришлось выполнять приказы. И я утешала себя тем, что хотя бы какой-то протокол сработает. Со мной у больных появлялась надежда…

К сожалению, эта надежда таяла на глазах. Рекомендации не действовали: улучшение Моретти заметила в единственной группе. Слабеющие пациенты стали всё чаще впадать в безумную ярость. Наконец, один из них насмерть забил соседа жестяной «уткой». Сбежалась охрана, убийцу пристрелили. Другой пациент бросился на солдата из команды Лока, откусил ему ухо – и тоже получил пулю в голову. Привязанный к лежанке пожилой вьетнамец, у которого не было сил на драку, дождался, пока ему принесут на обед лапшу в миске с палочками для еды, вставил эти палочки себе в ноздри, ударил миской по торцам – и проткнул свой мозг. Обитатели лазарета будто соревновались, выдумывая самые изощрённые способы убийства или самоубийства.

– Вы не представляете, в каком ужасе я жила всё это время, – говорила Моретти. – Ведь я не могла тупо напиваться, как охранники. Это было бы равносильно бегству, даже хуже. Я работала круглыми сутками, до потери сознания, и пыталась спасти хоть кого-то из этих несчастных, но они по-прежнему гибли. Когда Лок узнал о письме Чэнь, он жестоко избил меня, а я испытала облегчение, потому что больше уже ни на что не могла повлиять…

Всего этого Ева, Мунин и Одинцов не рассказали Чэнь. Им было важно, как она прокомментирует исследования своей коллеги, чтобы сделать вывод о том, причастна китаянка к событиям на острове – или нет.

– Думаю, Алессандру потрясла неожиданность пагубных изменений в организмах пациентов и скорость, с которой происходили эти изменения, – говорила Чэнь, сидя на полу в номере Мунина. – Сперва на её глазах сложнейший комплекс вирусов позволил добиться чудесного эффекта омоложения и регенерации. Но дальше чудо вдруг начало так же стремительно само себя уничтожать. Вероятно, создатели препарата одновременно создали или нечаянно включили какой-то смертельный биологический механизм… Попробуйте представить, что творится в душе у медика, когда пациенты гибнут, а он не в силах им помочь. Алессандра была мужественной девочкой. Она продолжала фиксировать клиническую картину и динамику в анализах. Прислала эти материалы мне в надежде, что я смогу интерпретировать их более успешно и предложу какое-то новое решение…

Чэнь повторила, что из ста миллионов вирусов учёными описаны всего шесть тысяч – крошечные доли процента, капля в море. И даже в этой капле немногие угрожают человеку. Но люди со временем изменяются. В том числе физиологически. Вирус, ещё вчера не представлявший опасности, завтра может вызвать эпидемию.

– Фукидид писал об эпидемии чёрной оспы, – встрял Мунин с исторической справкой. – Вирус возник словно ниоткуда в четыреста тридцатом году до нашей эры и уничтожил часть населения Древней Греции. Потом он пропал – и снова объявился через шестьсот лет уже в Древнем Риме. У Галена сказано, что тогда погибли несколько миллионов человек…

Чэнь смерила Мунина долгим взглядом.

– Фукидид? Гален?.. Ваши познания не совсем обычны для специалиста по безопасности, – заметила она, но согласилась: раньше та же оспа не представляла заметной угрозы для человечества. В Библии и других древнейших источниках она не упомянута, хотя их авторы тщательно фиксировали каждую эпидемию, а вирус оспы образовался от четырёх до шестнадцати тысяч лет назад. Или другой пример – многообразные коронавирусы, которые веками убивали только свиней, птиц, летучих мышей и прочую подобную живность, пока не добрались до человека.

– Люди постоянно адаптируются к окружающему миру, а вирусы адаптируются к людям, – продолжала Чэнь. – Пациенты Алессандры стали жертвами инфекции, других причин я не вижу. Какой-то новый вирус атаковал их центральную нервную систему, и она дала патологический иммунный ответ. Организм не успел выработать защиту, потому что из-за препарата перестраивался слишком быстро. У медиков этой защиты тоже нет, они её и не искали: если до сих пор вирус не причинял вреда человеку, зачем от него защищаться? Но теперь он умеет запускать механизм, который поражает головной мозг…

Что это за вирус или комплекс вирусов, Чэнь определить не взялась.

– Судороги и приступы агрессии характерны для бешенства, – рассуждала она. – Но тогда в анамнезе должна быть водобоязнь, а её Алессандра не отметила. Вирусы кори и краснухи могут спать в клетках мозга многие годы и внезапно активизироваться, вызывая изменения личности и слабоумие. Но тогда у пациентов должен возникнуть паралич всей поперечнополосатой мускулатуры, а об этом у Алессандры тоже ни слова… Я изучу материалы, которые она прислала, и позже попробую ответить более подробно.

– Давайте вернёмся к другому вопросу, – предложил Одинцов. – Кто настоящий убийца? Не стрелок, не исполнитель, а заказчик. На кого могла работать Моретти? Кто создатель препарата? Только ему была выгодна её смерть.

На кукольном лице Чэнь промелькнуло недоумение.

– В чём выгода? Алессандра уже рассказала всё, что могла, и даже разослала основные материалы исследования. Зачем её убивать?

– Месть, – коротко бросила Ева.

– Она могла дать свидетельские показания в суде, – добавил Мунин…

…и поперхнулся минеральной водой, когда Одинцов неожиданно заявил, обращаясь к Чэнь:

– Логика убийцы известна вам намного лучше, чем любому из нас.

Некоторое время китаянка осмысливала услышанное. Потом вскинула голову и переспросила:

– Хотите сказать, Алессандру убила я?!

Одинцов неопределённо двинул полуседой бровью.

– Вы или кто-то из ваших коллег – пусть разбирается полиция. Моретти убил крупный учёный. Может быть, даже гениальный. Это ваш круг общения и ваш уровень, а не наш. Вам намного проще поставить себя на место убийцы, чем нам, я только это имел в виду.

– Миссис Чэнь, – вмешалась Ева, – вы всячески подчёркиваете, что Алессандра – близкий вам человек. Но у меня почему-то нет ощущения, что вы её жалеете.

Чэнь, просидевшая весь разговор на полу с поджатыми ногами, поднялась легко, как девочка, и со странными нотками в голосе повторила за Евой:

– Жалею?!.. Нет. Конечно же, нет! Я ей завидую.

– В каком смысле? – не понял Мунин.

– На этом конгрессе собрались лучшие мировые специалисты в области продления жизни. – Продолжая говорить, китаянка складывала в сумочку всё, что принесла для процедуры чжэнь-цзю. – Но когда они узнают об Алессандре, поверьте, каждый будет ей завидовать. Она видела то, о чём все мы пока только мечтаем. Она держала в руках вакцину от старости, она с ней работала… Настоящий учёный готов на любые жертвы ради победы над смертью. На любые! Отдать собственную жизнь за великую идею – это не наказание, это награда.

– Погибшие мигранты думали иначе, – не сдержался Мунин.

Чэнь молча пошла к выходу, даже не взглянув на него, но обернулась, когда Ева спросила вдогонку:

– И что вы будете делать, когда победите смерть?

– Маленькая улитка ползла вверх по склону большой горы, – сказала Чэнь. – Над ней смеялись: «Предположим, случится невозможное и ты доползёшь до самой вершины. Что дальше?» Улитка отвечала: «Я ползу не вверх, я ползу в себя, а я бесконечна».

Глава XXI

Дефорж ворвался в номер вскоре после ухода Чэнь.

– Какого хрена?! – рявкнул он, плечом едва не сбив с ног Мунина, который открыл ему дверь.

– Выбирай выражения, – строго потребовала Ева, но француз яростно бушевал:

– Какого хрена здесь делала Чэнь Юшенг? Я велел не привлекать к себе внимания. Какого хрена вы полезли к Чэнь? Какого хрена притащили её в свой номер? И она-то какого хрена сюда пошла?

– Вы покраснели, – ухмыльнулся Мунин. – Между прочим, когда Юлий Цезарь отбирал воинов для самых ответственных заданий, он приказывал выпустить на них львов и смотрел, кто краснеет, а кто бледнеет. Стресс! Бледнеющие умеют в нужный момент собрать волю в кулак. А краснеющие превращаются в студень.

Историк не простил Дефоржу выходку с Кларой. Ева закряхтела от удовольствия. Одинцов тоже поддел француза:

– Чэнь встретила тебя в коридоре и похвастала, что идёт от нас? Или за нами следят?

– Вас охраняют, – угрюмо проворчал Дефорж и плюхнулся в кресло.

– Чэнь приходила, чтобы поставить иголки, – миролюбиво сказал Одинцов. – Здесь это делать удобнее, чем в ресторане или в парке. Ну, а раз уж миссис Чэнь оказалась у нас в гостях, неловко было молчать. Мы поговорили…

– О чём? Докладывай, – сквозь зубы велел Дефорж.

Одинцов легко согласился:

– Докладываю. Хороший вопрос: какого хрена она пошла на контакт?

– Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, – напомнила Ева слова Чэнь.

– Вот именно! – подхватил Одинцов. – Она хотела прощупать нас, пока мы прощупываем её. А вариантов два. Либо вакцину, остров и всё остальное придумала Чэнь, либо она – просто звено в цепочке производителей.

– В обоих случаях ей незачем вас прощупывать, – буркнул Дефорж.

– Незачем только в первом случае, – возразила Ева. – Ей действительно нет смысла лично тратить на нас время, если она – создательница препарата и вообще Большой Босс, которого мы ищем. Но если она – просто звено, это другое дело. Вся цепочка наверняка предупреждена, что ими заинтересовался «Чёрный круг». Возможно, Чэнь посчитала нас агентами «Чёрного круга», проявила ответный интерес и теперь сообщит о результатах Большому Боссу.

Компаньонам понравилось новое имя изобретателя препарата – Большой Босс, а Ева добавила, что за сотрудниками агентства следят гораздо внимательнее, чем думал Дефорж. Очевидно, квартиру его людей в Сиануквиле сразу взяли под наблюдение. И как раз поэтому обнаружили Моретти, а не потому, что искали её на фешенебельном курорте. А когда Большой Босс узнал, что у агентов «Чёрного круга» объявилась беглая итальянка, он без колебаний приказал её ликвидировать.

– Смерть Моретти целиком на твоей совести, – заявила Ева, в упор глядя на Дефоржа.

Возразить было нечего. Дефорж понимал, что девушку, вывезенную Одинцовым с острова, станут искать, и подготовил прикрытие для неё и для троицы, но не ждал, что её найдут настолько быстро и в таком неожиданном месте, и тем более не ждал такой беспощадной развязки. Он слишком понадеялся на своих людей, а противника сильно недооценил. Создатель препарата – или Большой Босс, как назвала его Ева, – представлялся Дефоржу лишь блестящим учёным и удачливым бизнесменом. После убийства Моретти выяснилось, что на службе у него стоят не только биологи, медики, охранники и подкупленные полицейские.

Одинцов заступился за Дефоржа:

– Снайпер – профессия редкая. Это лишний довод в пользу того, что Большой Босс в Сиануквиле. Простые группы наблюдения не комплектуют снайперами. Понадобится – вызовут. Но у самого главного под рукой должны быть все специалисты. Похоже, ты прав, Большой Босс участвует в конгрессе. Осталось его вычислить, и дело в шляпе.

– Его – или её, – подал голос Мунин. – Чэнь – фанатичка. Такие борцы со смертью, как она, командовали «Отрядом семьсот тридцать один».

Историк имел в виду особое подразделение японской армии времён Второй мировой. «Отряд 731» проводил чудовищные опыты над живыми людьми, которых называли «брёвнами». Подопытных высушивали в специальных камерах, травили газом, обмораживали, резали без наркоза, обваривали кипятком, били током, заражали смертоносными бактериями…

– Кстати, «Отряд» базировался в Китае, недалеко от Харбина, – добавил Мунин. – Опыты ставили на военнопленных или похищенных. Исследовали пределы возможностей человеческого организма, чтобы спасать японцев от смерти. Благородная задача, правда? Ради неё можно запросто уничтожить тысяч десять «брёвен». От них не осталось даже имён, никто не выжил. Японцы замучили всех: китайцев, русских, евреев…

– Откуда в Китае евреи? – усомнился Дефорж.

– Из провинции Кайфын. Хотя евреи есть везде. Потому что, если их нет, – кого-нибудь назначают евреем, чтобы не жалко было. А русские в Харбине жили с конца девятнадцатого века. Это же главный город нашей Китайско-Восточной железной дороги, классическая русская провинция, только в Китае. И после Гражданской войны там ещё эмигранты собрались… – Историк тряхнул головой, чувствуя, что его по обыкновению уносит в сторону, и вернулся к теме: – Чэнь такая же, как садисты из «Отряда семьсот тридцать один», она сама сказала. Ну, погибло сколько-то подопытных вьетнамцев. Подумаешь! Ведь они отдали жизни за великую идею!

– Всё так, но это не доказывает, что Чэнь – Большой Босс, – заметила Ева.

– Она через подставную компанию отправила Моретти на остров, – упирался Мунин. – Чэнь хорошо знала её со всех сторон и специально выбрала не просто сильного учёного, а идеалистку, которой плевать на юридические формальности… Идём дальше. У Моретти начались проблемы. Кого попросить о помощи? Чэнь для неё – учитель и главный авторитет. Ещё она могла вспомнить свою вину за то, что сбежала к Бутсме… Короче говоря, Чэнь заранее всё рассчитала, и Моретти переслала ей секретные файлы, не догадываясь, что на самом деле пишет Большому Боссу. – Мунин взглянул на Еву. – Ты здорово придумала насчёт второго письма. А не скажешь, почему Чэнь совсем не удивилась?.. Потому что уже знала про нападение на остров! И от тебя узнала, что утечка информации произошла через Бутсму, когда он получил такое же письмо.

– То есть Чэнь теперь уверена, что Бутсма работает на «Чёрный круг»? – спросил Дефорж, силясь по диалогу троицы восстановить их разговор с китаянкой.

– Конечно, – сказал Мунин.

– Вряд ли, – возразил Одинцов. – Смотрите, что получается. Допустим, Бутсма выдал координаты острова. «Чёрный круг» сразу направил бы туда десант, чтобы захватить лабораторию и забрать Моретти. Но даже если Лок успел связаться с Большим Боссом, он мог сообщить только про яхту и двух безоружных туристов. Маловато для десанта. Не было его. И лаборатория осталась на месте, на неё никто не покушался. Пропала Моретти. Всё. Две задачи из трёх – мимо. Очень похоже на случайный побег из плена и совсем не похоже на спланированную операцию. «Чёрный круг» ни при чём, Бутсма тоже. По-моему, так.

– Если Чэнь – Большой Босс и Лок успел с ней связаться, – она знает, что ты – тот самый Майкельсон с яхты, – сказала Ева, и Дефорж добавил:

– Вашу троицу видели со мной и с моими агентами, когда… хм… когда убили Моретти. В любом случае, для Большого Босса вы связаны с «Чёрным кругом», это больше не секрет… Доложите, что вам рассказала Чэнь.

– Что французы здорово нагадили в Индокитае и следы остались до сих пор, – ответил мстительный Мунин. – А так ничего особенного. Лекцию хорошую прочитала по вирусологии. Хотите, перескажу? Даже до вас дойдёт.

В отличие от историка Ева держалась в служебных рамках.

– Чэнь обещала изучить материалы из письма Моретти и подробно прокомментировать. Но если она – Большой Босс, мы вряд ли что-то узнаем.

– Она не Большой Босс, – опять возразил Одинцов.

– Откуда такая уверенность? – поинтересовался Мунин.

– Бутсма – один из производителей препарата. Зачем Большому Боссу его подставлять?.. Чэнь явно намекала, что перед смертью Моретти работала на Бутсму, – пояснил Одинцов для Дефоржа. – Если бы Чэнь была Большим Боссом и хотела отвести от себя подозрения, она могла назвать владельцем лаборатории на острове кого угодно из тех, кто не входит в цепочку, – здесь полно учёных. И самое главное: она не знала, что Моретти убита.

Одинцов рассказал Дефоржу, как у китаянки дрогнула рука с иглой.

– Кстати, в этом месте ноет до сих пор, – пожаловался Мунин.

– Она сыграла, а вы поверили, – хмыкнул Дефорж.

– Нет, – уверенно сказала Ева, – она не играла. Но дело в другом. Мы обсуждаем два варианта: либо Чэнь – Большой Босс, либо нет. А вариантов три.

Дефорж бросил недоумённый взгляд на компаньонов Евы, которые тоже были удивлены. Мунин склонялся к первому варианту, Одинцов – ко второму. Третий никому в голову не приходил, и Еве пояснила: если Чэнь – всего лишь звено в цепочке производителей, она действительно могла попытаться подставить Бутсму, когда узнала об убийстве Моретти. Мало ли какие счёты были у двух выдающихся учёных? Это не важно, если они – простые производители. Для расследования важен только Большой Босс.

– Чэнь слишком настойчиво указывала нам на Бутсму, и как раз поэтому можно подумать, что Большой Босс – она, – рассуждала Ева. – Разве Чэнь его подставила? Ни разу! Мы не узнали от неё ничего нового. Моретти ушла к Бутсме, а потом в какую-то новую компанию? Об этом известно от самой Моретти. Если Большой Босс называет Бутсму владельцем новой компании – это гарантия того, что в документах нет никаких следов Бутсмы. «Чёрный круг» зря потратит драгоценное время на поиски, потому что Большому Боссу известно, как оформлены документы и на кого в действительности работала Моретти. Словом, не было никакого риска в том, чтобы указать на Бутсму. Это лишь способ отвлечь наше внимание и ресурсы. И заодно ответ на вопрос, почему Чэнь пошла на контакт.

– Я не понимаю, – признался Дефорж. – Ты хочешь доказать, что Большой Босс – это Чэнь?

– И да, и нет. Это как раз третий вариант. Мы зациклились на одном человеке. А если их двое?

По версии Евы, кто-то из учёных застрял в одном шаге от создания препарата Cynops Rex, после множества безуспешных попыток понял, что самому этот шаг не сделать, и призвал на помощь коллегу. То есть автор и владелец ноу-хау – не один учёный, а два. И Большой Босс – они оба.

– Два Больших Босса? – усомнился Дефорж. – Почему два? Почему не три, не пять? Почему не весь мой список?

Мунин опередил Еву и ответил цитатой:

– Потому что трое неспособны договориться даже о том, в какое время ужинать, а шестеро вообще ничего не могут решить… Это Роберт Хайнлайн. – Он демонстративно отвернулся от Дефоржа к Еве и, не желая расставаться со своей версией, сказал: – Первый босс у нас есть. Чэнь Юшенг. А кто второй?

– Кто угодно. Со вторым она могла работать в совершенно разных областях, как с Кашиным. Или двигаться параллельными курсами, как с Шарлеманем. Или занимать противоположные позиции, как с Бутсмой. И так далее по всему списку: двое учёных в любых комбинациях, потому что Чэнь – совсем не обязательно первый босс.

– С точки зрения конспирации Чэнь и Бутсма – идеальное сочетание, – заметил Одинцов. – Она за иммунитет, он против… Кошка с собакой. Никто не заподозрит, что они сговорились.

Дефорж не поспевал за троицей.

– Если Чэнь – это первый босс, как она могла не знать, что Моретти убили? – спросил он.

– Второй босс принял решение без неё, – ответил Одинцов, которого заинтересовала версия Евы. – Смотрите, что получается. После заварушки на острове оттуда сообщили, что я увёз Моретти. Очевидно, сообщили обоим боссам. В это время Чэнь ещё работала на выставке в Тайбэе со включённым телефоном. А ночью в самолёте она его выключила. Поэтому не могла узнать о том, что Моретти засекли с нами, и дать команду на ликвидацию. Это сделал второй босс, который уже был здесь.

Мунин оживился.

– Он мог быть где угодно, лишь бы на связи.

– Он был здесь, – повторил Одинцов, – иначе откуда взялся снайпер? Второй босс и его люди прилетели раньше.

– Абрахаму Бутсме даже лететь не пришлось. Выставку он пропустил, а лаборатория и офис у него – прямо в Сиануквиле, – мрачно сообщил Дефорж.

– Оп-па, – вырвалось у Мунина.

Компаньоны помнили, что Бутсма давным-давно работает в Камбодже, но где именно – не выясняли. Теперь пасьянс идеально сошёлся. Бутсма решил судьбу Моретти в одиночку, и утром, когда Чэнь прилетела, ничего ей не сказал. Для этого пришлось бы встретиться, но конкурирующая парочка не могла мило беседовать на глазах у всех. Наоборот, Чэнь и Бутсма демонстративно держали дистанцию. Обсуждать убийство по телефону – тоже не вариант. А потом начался конгресс, и стало совсем не до разговоров.

– Мог бы сказать после ужина, – пожал плечами Мунин.

– Представь себя на его месте, – посоветовал Одинцов. – Ты ловишь момент, втайне от всех встречаешься с Чэнь и объявляешь: «Эй, партнёр, пока тебя не было, я убил твою подругу»… Тут главное – сразу отпрыгнуть подальше, а у Бутсмы проблема с ногами.

Еве такие шуточки не нравились. Она сердито глянула на Одинцова и спросила Дефоржа:

– Думаешь, теперь Чэнь захочет выяснить отношения?

– Нам же лучше. Они начнут нервничать, мешать друг другу и делать ошибки, а мы сможем к ним подобраться, – успокоил Дефорж.

– Ты не боишься, что… – Не договорив, Ева прицелилась в него тонким указательным пальцем и показала, как спускает курок пистолета. – Бэнг!

– Личные обиды смывают кровью на родине Моретти, – ухмыльнулся Дефорж. – Эти двое всё-таки учёные и бизнесмены, а не мафиози. Главное для них – наука и выгода.

– Какая жалость, что Моретти об этом так и не узнала! – съязвил Мунин, и французу снова пришлось оправдываться:

– Её убийство было вынужденным. Что называется, ничего личного, только бизнес… Хм… Про двух боссов – хорошая версия. Но работает в единственном случае: если оба нужны для выпуска препарата и каждый хранит в секрете свою часть технологии. Тогда они точно не станут друг друга убивать.

– Тебе видней, станут или нет, но я подстраховался бы, – посоветовал Одинцов.

– Merci bien, – кивнул Дефорж. – Большое спасибо за напоминание. Чэнь проследили до номера. Выход из отеля под контролем. Если бы она куда-то пошла, мне сообщили бы… Сейчас уже ночь. Бутсма – человек семейный, к тому же биохакер, соблюдает режим. Звонить ему Чэнь, конечно, не станет. А завтра мы их обоих внимательно послушаем. И насчёт Моретти, и насчёт вьетнамских мигрантов…

– А с ними что не так? – насторожилась Ева.

– Убиты. Все до единого. И больные, и здоровые… Все. Вместе с охранниками. Базы на острове больше нет, лаборатория сгорела.

Мунин задохнулся от возмущения.

– Так что же вы молчали?!

– Слушал твои рассказы про Юлия Цезаря, – съехидничал Дефорж и поднялся из кресла. – Мои люди контактируют с полицией. Что узнают – сообщат. Но народ здесь неторопливый. Хорошо, если к обеду раскачаются… Всё. Вы – как хотите, а я – спать. Завтра тяжёлый день.

Он оказался прав даже больше, чем предполагал.

Глава XXII

Лёгкий завтрак был не в обычаях Евы.

Постояльцы Xihu Resort Hotel, входя ранним утром в зал ресторана, удивлённо косились на темнокожую женщину за столом, чуть не половину которого занимали тарелки с едой. Обильная трапеза выглядела странно в сочетании с модельной внешностью красавицы – тем более на контрасте со второй половиной стола, где сдержанно завтракали Одинцов и Мунин.

Ева начала с поджаристой яичницы-глазуньи. На закуску она взяла пару тостов из цельнозернового хлеба, покрытых нежно-розовой ветчиной. Соседнюю тарелку украшал крупно нарезанный пунцовый помидор в лоскутках базилика. Рядом в креманке дожидалось очереди пюре из авокадо с хлопьями перца чили. Кружка кофе американо со сливками тоже стояла наготове.

Плотно завтракать Ева привыкла давно – ещё в пору первых шагов на подиуме. Долгие переезды, бесконечные репетиции и утомительные многочасовые фотосессии научили её заряжаться энергией с самого утра: в течение дня на еду могло просто не остаться времени. Вдобавок Ева совмещала работу манекенщицы с учёбой в колледже – и быстро убедилась в том, что на пустой желудок ей не видать успехов ни в модельном бизнесе, ни в науках.

Она позировала для журнальных обложек и блистала на модных показах знаменитых брендов, но выбор сделала всё же в пользу математической аналитики, а полезная привычка сохранилась. Встав утром из-за стола, Ева могла целый день работать за компьютером, не поднимая головы, в то время как её коллеги уже через часок-другой снова вспоминали о еде.

Калорийный завтрак не создавал Еве проблем с фигурой. Кроме природы, за это стоило благодарить разгрузочные дни, когда на отдыхе она ела совсем немного, и ещё одну привычку: поддерживать организм в постоянном тонусе несложными упражнениями гимнастики тай-чи. Для того, чтобы в течение дня время от времени напрягать и расслаблять мышцы, вообще не обязательно подниматься с рабочего места или с дивана.

Беременность добавила Еве аппетита. С тарелки вскоре исчезла яичница – из двух яиц, а не из одного, как обычно. Тосты и помидор постигла та же участь. Когда настал черёд авокадо, Одинцов предложил:

– Давай я схожу за десертом.

– Не трудись, – ответила Ева.

«Мы теперь прямо как Чэнь с Бутсмой, – подумал Одинцов. – Скучно будет». Ещё на рассвете он связался по телефону с Леклерком; узнал, что яхта свободна, и спросил, не пропало ли у капитана желание возить опасного пассажира.

– Ты же Рэмбо! – хохотнул обрадованный Леклерк. – С тобой – когда угодно и куда угодно. Командуй!

Сейчас «Принцесса» полным ходом шла из Трата в Сиануквиль. Одинцов решил снова наведаться на пиратский остров, чтобы собственными глазами взглянуть на последствия зачистки, которую устроил Большой Босс – кем бы он ни был.

За завтраком Одинцов листал в интернете сайты в поисках квадрокоптера с приличной видеокамерой. Остров наверняка оцеплен, а среди развалин лаборатории работают следователи. Посторонних вряд ли пустят на место преступления. Если высадка на берег окажется невозможной, Одинцов планировал изучить остатки пиратской базы с воздуха. Но ему не хотелось одалживать технику у Дефоржа. Француз или навяжется руководить, или вообще не пустит на остров. «Разберёмся!» – сказал себе Одинцов.

Разбираться предстояло вместе с Муниным и Евой. Одинцов считал, что им тоже не мешает увидеть место, где Большой Босс проводил эксперименты руками Моретти, а потом уничтожил всех подопытных и свидетелей. Тамошняя обстановка могла подсказать компаньонам толковую мысль.

Мунин уже чувствовал себя вполне сносно. Усилия врачей в тайской клинике и вчерашний сеанс чжэнь-цзю не прошли даром. Похоже, историк всё ещё переживал свой конфуз, когда перепутал банан с пальмой, и решил отомстить растениям. Он пренебрёг блюдами шведского стола, нагрёб на тарелки разнообразных диковинных плодов и обратился к Одинцову:

– Ну, рассказывайте. Вы же знатный ботаник и в здешних краях уже бывали. Что здесь что?

Красочный натюрморт источал благоухание.

– Желудок побереги, – предупредил Одинцов. – Лучше на кокосы налегай. Ты в Камбодже. Здесь кокос – всему голова!

Он знал, что говорит. Камбоджийская кухня отличается от индийской или китайской как раз благодаря кокосам. Питательные и полезные плоды едят свежими, стружку подмешивают к рису и добавляют в любые блюда, а кокосовое молоко пьют и готовят на нём всевозможные супы, включая знаменитый том-ям. Завершить завтрак Мунин вполне мог десертом из кокоса в сиропе.

Историк капризно сморщил нос и поддел на вилку изумительно жёлтый сочный кубик.

– Кокосов не хочу. Ананасы – ещё куда ни шло…

– Мудро, – согласился Одинцов. – Они здесь, по слухам, лучшие в мире. Растут без химии, сами по себе. Антиоксиданты, опять же… Кстати, гуаву попробуй.

Он указал на разрезанное вдоль зелёное яблоко с сердцевиной, напоминающей дыню и усеянной мелкими жёлтыми косточками. Плод немного не дозрел – мякоть была зеленоватой и плотной. В своей тарелке Одинцов посыпал гуаву солью и специями, хотя богатый вкус прекрасно сочетался и с сахаром: кому что нравится. Мунин выбрал сахар.

Историку пришлась по вкусу и сладкая саподилла, похожая на небольшое манго, – коричневое яичко с жёлто-бурой мякотью и крупными чёрными косточками. В сентябре как раз начался сезон: первые созревшие плоды саподиллы уже подавали к столу.

Сезон лангсата, наоборот, заканчивался, но Мунину повезло попробовать его маленькие круглые плоды с мягкой охристой кожицей. Лёгкая кислинка делала сладкий лангсат похожим на рамбутан, который тоже был представлен в натюрморте. Круглые ягоды, покрытые тонким ярко-розовым панцирем со множеством упругих иголок, напоминали репей – или морского ежа размером с грецкий орех.

Очищенный сладкий мангостин выглядел, как головка чеснока. Кисловатая зелёная груша почему-то называлась «розовым яблоком», а болотно-зелёное сахарное яблоко походило на нераскрывшуюся сосновую шишку-переростка.

Глядя, как историк наслаждается сладкой и ароматной молочной мякотью, Одинцов пообещал:

– Где-нибудь в городе угощу вас мороженым из сахарного яблока. Пальчики оближете… В следующий раз нóни попробуй обязательно.

Этого плода в тарелке не было.

– Тоже полезный? – поинтересовался Мунин.

– Чёрт его знает. Но жутко популярный. А ещё его запретил олимпийский антидопинговый комитет. На всякий случай. Может, потому и здесь не подают.

Заинтригованный Мунин продолжил вкушать плоды, а Ева потянулась через стол к его тарелке, зацепила вилкой и уволокла к себе несколько тонких ярко-рыжих ломтиков папайи. Перед тем, как съесть, она сдобрила их перцем чили.

– Я дуриáн хочу попробовать, – объявил Мунин, смакуя фрукты под немногословные комментарии Одинцова. – Столько про него пишут! Ад снаружи, рай внутри… Тухлая селёдка с чесноком из канализации…

Одинцов ухмыльнулся.

– Заманчиво, да? С дурианом просто: где купил, там и съел. От людей подальше. И не вздумай его в гостиницу тащить. Оштрафуют сразу или вообще вышибут. С нами заодно.

– Теперь он точно не успокоится, – предупредила Ева, а Мунин спросил Одинцова:

– Вы же пробовали дуриан?.. И как?

– Нормально. Вкусный. А запах пережить можно. Воняет, но не так, чтобы прямо ужас-ужас.

Ева много путешествовала и представляла себе смертоносную вонь дуриана.

– Интересно, что тогда, по-твоему, ужас-ужас?

Одинцов на мгновение задумался.

– Хм… Ну, например, сидишь ты в джунглях, среди мангровых деревьев, по пояс в жиже. Кругом всё цветёт и как раз таки пахнет. Вонища жуткая, но вылезать нельзя, потому что враги только этого и ждут. На третий день ты уже, кажется, готов сожрать что угодно. Тут приходят партизаны. Маленькие такие – жижа по грудь. Протягивают что-то – один банановый лист сверху, другой снизу: «На!». Поднимаешь верхний лист, а на нижнем стоит кусок черепа. Вот эта часть, – Одинцов похлопал себя по макушке, – как миска. И в ней вражеская кровь. Не очень свежая: долго несли. Сороконожки туда уже набились, вообще всякая живность… Одним словом, тюря. Шевелится. И её положено выпить, потому что это святое. А партизаны торчат вокруг из болота, смотрят и ждут. Человек десять – пятнадцать. Лица можешь себе представить. И у каждого мачете…

В середине семидесятых годов в Камбодже установился режим «красных кхмеров». Вожди переименовали страну в Кампучию. Уничтожили треть или четверть населения. Оставшихся довели до полной нищеты – и додумались напасть на Вьетнам. В той войне вьетнамцы победили, их войска потом ещё лет десять стояли в Камбодже. Под конец восьмидесятых солдат пришлось вывести, но гражданская война продолжалась. «Красные кхмеры» при секретной поддержке китайцев удерживали провинции на границе с Таиландом, а Советский Союз помогал Вьетнаму. Одинцов под видом военного советника в восемьдесят девятом году оказался почти в тех же краях, что и сейчас, а Ева, сама того не желая, разворошила опасный муравейник воспоминаний.

– Короче говоря, еда всякая бывает, – закончил Одинцов.

Есть компаньонам расхотелось. Мунин дожевал последний фрукт через силу. Ева сделала глоток американо и проворчала:

– Умеешь ты аппетит испортить.

– А чего я такого сказал? – искренне удивился Одинцов.

Но и он отодвинул тарелку, когда к столу подошёл Дефорж. Раннее появление француза не сулило ничего хорошего. К тому же, судя по мятому лицу и красным глазам с припухшими веками, он почти не спал.

– Заканчивайте, надо ехать, – без предисловий скомандовал Дефорж.

– Куда? – спросил Мунин, манерно промокая усики салфеткой.

– Тут недалеко. Увидишь.

Микроавтобус доставил троицу с французом от прибрежного отеля в один из кварталов Сиануквиля, к безликой коробке пятиэтажного здания.

– Первые два этажа – офис и лаборатория, – сказал Дефорж. – На третьем тоже лаборатория и квартира, на четвёртом склад, пятый – технический.

Под утро случайные прохожие заметили лежавшего перед домом крупного чернокожего мужчину в светлой одежде. Тело выглядело неестественно, как у тряпичной куклы без костей; череп лопнул, вокруг расплылось кровавое пятно… Прохожие вызвали «скорую», и парамедики подтвердили, что мужчина погиб, упав с высоты.

Погибшим был Абрахам Бутсма – он много лет арендовал всё здание целиком.

Ко времени появления троицы покойника уже убрали: на тротуаре остались только следы засохшей крови и контур тела, обведённый мелом. За минувшие сутки Дефорж через руководство «Чёрного круга» успел наладить отношения с местной полицией. Теперь его и троицу беспрепятственно пустили за пёструю ленту полицейского ограждения.

– Дверь не взломана, – говорил Дефорж. – Открывается сканером отпечатков пальцев. Днём в офисе и в лабораториях работают сотрудники. Сейчас их проверяют. Не трогайте там ничего.

Компания беспрепятственно вошла в дом: распахнутую стальную дверь подпирал булыжник.

– А где жена, дети? – спросила Ева. Из вчерашнего разговора с Дефоржем она помнила, что Бутсма семейный.

– Детей у них нет. Жена принимает снотворное. Когда нашли тело, полиция еле достучалась.

Бутсма был женат на местной. Жену – теперь уже вдову – привели в чувство и увезли на допрос в полицейское управление.

– С ними поехал мой человек, – говорил Дефорж. – Будет сообщать новости. Пока со слов жены мы знаем, что Бутсма вернулся с конгресса, проверил дневные результаты своих лаборантов и так далее, как обычно. Ближе к полуночи она оставила мужа в кабинете, приняла снотворное и пошла спать. Всё. Дальше её разбудили полицейские. Как Бутсма оказался на улице, жена не знает.

Вслед за Дефоржем троица поднялась по ступеням лестницы вдоль полозьев электрического подъёмника. Из-за покалеченных ног Бутсма пользовался креслом, закреплённым на специальной платформе, которое доставляло его наверх или вниз.

На втором этаже Мунин хотел сунуться в лабораторию, но полицейский преградил ему путь и сердито промяучил что-то по-кхмерски.

Дверь в квартиру с лестничной площадки третьего этажа тоже открывал сканер отпечатков пальцев.

– Никаких следов взлома, – сказал Дефорж. – Там сейчас работают криминалисты. Мешать не будем.

Компания поднялась выше.

– С первого этажа Бутсма упасть не мог, это понятно, – рассуждал француз. – На окнах второго этажа и в квартире на третьем – решётки. Теперь четвёртый…

Они осмотрели склад. У стен просторного бетонного помещения стояла старая офисная мебель и какие-то коробки – ничего примечательного. В аккуратных стальных шкафах, по-видимому, хранились химические реактивы. Вдоль фасадной стены тянулись узкие окна-бойницы. Мунин подошёл к одному из окон и попробовал бочком высунуться наружу.

– Могу пролезть, но еле-еле, а Бутсма был раза в два больше меня во все стороны.

– Кстати, подъёмник заканчивается на третьем этаже, – добавила Ева. – Сюда уже надо идти пешком.

Дефорж согласился:

– Вот именно. А выше – ещё интереснее.

К инженерному оборудованию на пятом этаже вела узкая лестница вроде приставной, сваренная из металлических труб. Взбираться по скользким округлым ступеням без перил неудобно и здоровому человеку, а для калеки в ортопедических ботинках такое восхождение – настоящий подвиг.

– Тем не менее упасть он мог только отсюда, – сказал Дефорж, когда компания убедилась, что выход с этажа на крышу заблокирован. – Размеры проёмов позволяют, окна не заперты.

– Камеры наблюдения есть? – спросил Одинцов.

– В лабораториях. Считай, что нет. В соседних домах изъяли записи, будут изучать. Но полицию вполне устраивает версия самоубийства, и всё к тому идёт.

– Результаты вскрытия и анализов достанешь?

Дефорж мрачно усмехнулся.

– Само собой. А что там смотреть? Всё понятно. Бутсма биохакер. Десятка три препаратов каждый день. Витаминные комплексы, магний, цинк, литий, аскорбиновая кислота, трибулус какой-то, модафинил – язык сломаешь, у меня есть список. Амфетамин, кстати…

– Выдающемуся борцу за продление жизни незачем себя убивать, – сказала Ева, спускаясь по лестнице к выходу.

– Он мог сломать себе шею ещё по пути сюда, – заметил Одинцов. – Какой смысл карабкаться на пятый этаж, когда под рукой снотворное жены и гора всякой химии?

– Такие люди не умирают просто так! – многозначительно произнёс Мунин.

Ева взглянула на Дефоржа.

– Ты по-прежнему уверен, что это не разборка внутри Большого Босса?

– Не уверен, – признался Дефорж.

Глава XXIII

Из дома Бутсмы компания собиралась вернуться в отель, чтобы обсудить дальнейшие планы, но на выходе Дефоржу позвонили. Он слушал собеседника не больше минуты, каменея лицом, и в конце разговора бросил несколько фраз по-французски.

– Мы куда-то летим? – предположил Одинцов. В быстрой речи на незнакомом языке он сумел разобрать слово hélicoptère – «вертолёт».

– Лечу только я, – отозвался Дефорж. – Давайте все в машину.

Микроавтобус был припаркован поодаль от дома, за полицейским оцеплением.

– А что случилось? – на ходу спросила Ева.

– Ещё один остров. Та же история. Убиты рабочие-мигранты и охранники, административное здание сгорело…

– Лаборатория, как у Моретти? – догадался Мунин, а Одинцов добавил:

– Похоже, Большой Босс начал тотальную зачистку.

Компания подъехала к посадочной площадке возле отеля, прямо у берега моря. Оттуда Дефоржа должен был забрать вертолёт.

– Сделайте одолжение, – сквозь зубы попросил француз, выйдя из машины, – займитесь наблюдением и анализом. Без лишней активности. Пока я не вернусь, в контакт ни с кем не вступать. Особенно с Чэнь. Это ясно?

Ева, Мунин и Одинцов кивнули для виду, но, как только вертолёт с Дефоржем взмыл над морем, историк заявил:

– Он думает, что Чэнь – это Большой Босс, мы её спугнули, и теперь она уничтожает следы.

– Вчера ты сам уверял, что Чэнь – это Большой Босс, – напомнила Ева.

– Ты не возражала, – огрызнулся Мунин. – И Бутсму тоже записала в боссы.

– Теряем время, – прервал пикировку Одинцов. – Чэнь и остальные, скорее всего, ещё не знают о Бутсме. Расскажем и поглядим на реакцию.

Они ждали возле конференц-зала, где Чэнь должна была делать доклад. Учёные постепенно заполняли прилегающие коридоры и другие залы. Вчера они ещё смотрелись однородной толпой, а сегодня компаньоны примечали знакомые лица фигурантов списка Дефоржа и тех, кого видели среди публики на вчерашних выступлениях. Некоторые общались друг с другом, некоторые держались особняком, как проплывшие мимо Кашин и Шарлемань…

…а миниатюрная китаянка в строгом брючном костюме появилась минут за десять до начала своего доклада и, увидав троицу, спросила Мунина:

– Как вы себя чувствуете?

– По сравнению с Бутсмой неплохо, – ответил молодой историк, перефразируя цитату из фильма ещё советских времён, и заслужил удивлённо-уважительный взгляд Одинцова.

Ева внимательно следила за тем, как Чэнь отреагирует на имя Бутсмы. Китаянка пропустила странную реплику мимо ушей и вынула из сумочки сложенный бумажный лист.

– Я обещала вам рекомендации по восстановлению здоровья.

Теперь удивилась уже вся троица. После вчерашнего разговора Чэнь должна была жалеть о том, что помогала Мунину. А она не поленилась, написала обещанное и носила с собой в ожидании встречи. Похоже, китаянка упоминала мастера Лао-цзы не ради красного словца: она действительно следовала его духовным правилам.

Впечатлённый Мунин с благодарностью принял записку, и Чэнь уже отступила на шаг, чтобы уйти, но тут заговорил Одинцов:

– Миссис Чэнь, вчера вы дали нам совет – разобраться в отношениях Абрахама Бутсмы с Алессандрой Моретти. К большому сожалению, мы не успели это сделать, потому что мистер Бутсма умер.

Китаянка поджала губы и, вскинув голову, холодно произнесла:

– Вы могли бы догадаться, что шутки на тему смерти в нашем кругу особенно некорректны. Мистер Бутсма жив, я разговаривала с ним всего несколько часов назад.

– Видимо, он умер после вашего разговора, – предположила Ева.

– Мистер Бутсма не просто умер, а погиб, – добавил Мунин. – Выпал из окна собственного дома. Там сейчас полно полицейских.

Чэнь в растерянности стиснула маленькими пальцами вчерашний лакированный клатч.

– Но как?! Это невозможно…

– Когда вы ему звонили? – быстро спросил Одинцов.

– Я не звонила… Я была у него дома…

Ева и Мунин обменялись многозначительными взглядами, а Одинцов продолжал спрашивать в том же темпе:

– Кого-нибудь ещё там видели?

– Никого… Жена уже спала… Мы говорили с глазу на глаз…

– Где? В лаборатории?

– Нет, в квартире, в кабинете.

– О чём?

– Вас это не касается. – Китаянка сумела взять себя в руки. – У нас был сугубо профессиональный разговор.

– Ночью? – с некоторым сарказмом в голосе уточнил Мунин.

Чэнь исподлобья взглянула на него.

– Простите, я сейчас должна выступать, а мне ещё надо прийти в себя.

Когда китаянка скрылась за дверью зала, Ева заявила:

– Если она врёт, то врёт очень натурально.

– Я другого не пойму, – сказал Мунин. – Зачем она призналась, что побывала в доме Бутсмы перед самым убийством?

– Затем, что умная, – ответил Одинцов. – Понимает, что её наверняка засекли камеры наблюдения – или внутренние, или соседские. Отпечатки пальцев, опять же… В любом случае выяснится, что она приезжала к Бутсме. Поэтому Чэнь показывает, что ей нечего скрывать.

– Никто не заподозрит её в убийстве, – сказала Ева, вспомнив маленькие пальчики Чэнь. – Она физически не могла затащить Бутсму на пятый этаж и выбросить из окна.

– Достаточно было открыть входную дверь. Остальное сделали профи. Мы же знаем, что у Большого Босса они есть… Сейчас не так важно, кто убил Бутсму и даже за что его убили. Меня больше другое интересует.

Одинцову вспомнилась Россия 1990-х. Когда после краха СССР начался разгул дикого капитализма, бандиты всех калибров и мастей стали делить рынки. Убивали много, сообщения об очередной кровавой расправе появлялись каждый день. Массмедиа смаковали подробности, и всё было понятно: торговца нефтью убили за нефть, владельца портового терминала – за терминал, знаменитого телеведущего – за длинный язык, популярного политика – за политику, хозяина металлургического комбината – за металл… Обывателям даже в голову не приходило, что убить могли за старую обиду, за карточный долг, за невыполненные предвыборные обещания, за публичное неуважение – или, в конце концов, за то, что увёл чужую бабу.

Баба и деньги казались Одинцову достаточно вероятными причинами убийства жизнелюбивого весельчака Бутсмы. И ещё наркотики: Дефорж обмолвился о том, что биохакер принимал амфетамин с ещё какой-то дрянью. Бутсма вполне мог наладить серьёзное производство в своей лаборатории и схлестнуться с местными наркобаронами. Способ убийства сложноват, но мало ли какие экзотические обычаи существуют в Камбодже. Мало ли кто был заказчиком. Мало ли что и кому заказчик хотел показать или доказать этим убийством…

За гибелью Моретти точно стоял Большой Босс. А вот насчёт его причастности к убийству Бутсмы у Одинцова были сомнения. Он собирался обсудить их с компаньонами, но не успел из-за звонка Леклерка.

– Я на том же месте, – сообщил капитан. Яхта ждала у причала, где меньше двух суток назад Леклерк расстался с Одинцовым. От Xihu Resort Hotel дотуда было рукой подать.

Ева и Мунин с энтузиазмом отнеслись к предложению заехать на остров, который упомянул Дефорж. Правда, эти два пассажира омрачили радость капитана: он ждал только Одинцова, поскольку его спутников невзлюбил ещё в прошлую поездку. И всё же Леклерк обрадовался встрече со своим спасителем больше, чем огорчился из-за появления Евы и Мунина.

– Как наша девушка? – спросил он после приветствий, имея в виду Моретти. – Добралась до полиции?

– Добралась. – Одинцов не стал уточнять, что итальянка попала к полицейским упакованной в чёрный пластиковый кофр для трупов. Маршрут он скорректировал, но легенда для капитана осталась прежней: троицу экспертов по безопасности, которые участвуют в научном конгрессе, попросили помочь в расследовании происшествия на одном из камбоджийских островов. Изменилось только название острова, которое Дефорж упомянул в разговоре.

Пока Одинцов потчевал Леклерка незатейливыми байками, Мунин признался Еве, что переслал Кларе кое-какую информацию. Позапрошлой ночью Моретти рассказывала об улучшении состояния пациентов, пострадавших от Cynops Rex Gabrielle. Такой же препарат агенты «Чёрного круга» вкололи Кларе и её родителям. Мунин запомнил протокол успешного лечения и через Клару отправил его врачам в Зимбабве. Для убедительности он сослался на знаменитостей, которые представляли на конгрессе свои новейшие разработки, – мол, рекомендации получены от них. Зимбабвийские специалисты не могли похвастать собственными идеями такого уровня, а Клара с отцом подписали стопку документов о том, что принимают на себя ответственность за возможный риск, – и лечение началось.

– Сутки, представляешь?! Всего сутки прошли, а у них уже заметна ремиссия! – говорил счастливый Мунин. Об этой новости ему только что написала Клара. Ей и отцу стало чуточку легче, состояние матери стабилизировалось… Когда речь идёт о смертельной угрозе здоровью, даже призрачный намёк на улучшение придаёт сил для борьбы с болезнью.

Ева радовалась вместе с Муниным, подбадривала его – и думала о том, что ещё совсем недавно в активном лексиконе троицы не было слова «ремиссия» и что за каких-то пару недель они не только усвоили тучу специальных терминов, но и открыли для себя целый мир, о существовании которого почти не задумывались.

Ева воспринимала происходящие события острее, чем компаньоны-мужчины. Беременность сделала её особенно чувствительной. Все трое пользовались гигантским объёмом одних и тех же сведений. Но Мунин с Одинцовым смотрели на организм как в кино – со стороны, а Ева заглядывала в себя, и перед её внутренним взором разворачивалась фантастическая картина.

Миллиарды пар нуклеотидов, закрученных в двойные спирали ДНК, с сумасшедшей скоростью передавали генетическую информацию на матрицы РНК. С этих копий организм столь же стремительно штамповал кирпичики-белки, из которых строил будущего ребёнка Евы. У неё мороз побегал по коже при мысли о том, что неизвестно, как переплелись отцовские и материнские гены. Неизвестно, где молниеносный конвейер допускал ошибки, изменяя геном на миллиардную долю. Неизвестно, к чему это может привести. Неизвестно, какие вирусы и как перепрограммируют её собственную ДНК – и ДНК ребёнка. Неизвестно даже, мальчик это или девочка…

Господи, она же ничего не знает! То, что творится у неё внутри – с ней самой и с крохотным сгустком белков, которому ещё только предстоит стать человеком, – всё это чистая лотерея. Игра в чёт-нечет, пари Паскаля, где можно сделать умозрительную ставку, но нельзя ни на что повлиять…

…или повлиять всё-таки можно? Учёные пытались разобраться, как работает микроскопическая фабрика космических масштабов, в которую вглядывалась Ева. Они пытались усовершенствовать эту фабрику на ходу и взять её под контроль. Законы природы незыблемы, но если изменить способы применения этих законов, человеческий организм станет совершенным – и бессмертным…

…а пока Ева наблюдала за изменениями в самой себе. Она стала иначе есть и спать. Другой стала пластика движений во время занятий гимнастикой тай-чи. Другой – более нежной и чувствительной – стала кожа. По-другому вились и расчёсывались волосы. Настроение стало другим… Еву это радовало – и в то же время пугало. Ей казалось, что она глупеет. Раньше вся мощь её изумительного мозга могла сосредоточиться на поставленной задаче – здесь и сейчас. Но во время беременности, чем бы она ни занималась, часть сознания отвлекалась на калейдоскоп новых ощущений и мыслей, устремлённых в будущее – её собственное и ее ребёнка.

Ева не привыкла делиться своими переживаниями: с детства она разбиралась в себе сама. Теперь возникла нужда в собеседнике, но взять его было неоткуда. Мунин и тем более Одинцов не годились на роль задушевной подружки. Справиться с этой ролью могла бы Клара, но стараниями Дефоржа её унесло в Африку, и ей совсем не до того…

На подходе к острову «Принцессу» остановил патрульный катер. После переговоров сперва с полицейскими, а потом – по рации – с неприятно удивлённым Дефоржем капитану велели оставаться на яхте, а троицу приняли на борт катера, доставили на остров и отвезли через джунгли к развалинам базы.

Глава XXIV

База оказалась больше той, где недавно побывал Одинцов.

Гарь пропитала сырой воздух и вытеснила все прочие запахи, но Ева с Муниным бессознательно трепетали ноздрями, ловя запах смерти…

…потому что на вытоптанном квадратном плацу, по трём сторонам которого тянулись бараки, рядами лежали десятки трупов. Их неторопливо упаковывали в чёрные пластиковые кофры люди, похожие на космонавтов, – в защитных белых скафандрах с облегающими капюшонами, в больших очках и медицинских масках, целиком закрывавших лица ниже очков. Кофры с покойниками увозили к берегу на раздолбанном дизельном грузовичке: видимо, раньше он обслуживал плантацию. Грузовичок сновал туда-обратно, а космонавты продолжали выносить из бараков всё новые тела.

Территорию базы и прилегающие джунгли обследовали кинологи с собаками, тут и там копошились эксперты-криминалисты, щёлкали камерами полицейские фотографы… Работа кипела – особенно вокруг сгоревшего административного здания. Вероятно, раньше оно выглядело так же, как знакомый Одинцову штаб Лока, но теперь об этом оставалось только гадать.

Компаньонам выдали одноразовые медицинские маски. Ткань из полимера не защищает от вирусов – это всё равно что ловить мух волейбольной сеткой, – но на пожарище через маску дышится легче. Такая же маска была на Дефорже…

…который в ярости сорвал её, подойдя к троице.

– Почему вы здесь, а не в отеле? – рявкнул он. Выяснять это по рации при полицейских француз не стал, но теперь дал себе волю.

– Ты приказал ни с кем не говорить, – ответил Одинцов. – А без этого в отеле особенно делать нечего. Здесь гораздо интереснее.

– Вы должны быть там, где приказано!

– Знаете, что?! – Мунин тоже сорвал маску и засопел, раздувая ноздри. Одинцов положил руку ему на плечо и мирно сказал Дефоржу:

– Давай кое в чём разберёмся. У нас в Советском Союзе все такси были одной марки и с шашечками вдоль борта. Человек вызвал такси. Пришла машина другой марки без шашечек. Он возмутился, а таксист ему говорит: «Вам надо шашечки или ехать?» Ты тоже реши для себя: тебе надо шашечки или ехать?

– Тебе что важнее – процесс или результат? – поддержала компаньонов Ева. – Если процесс – мы будем сидеть и ждать указаний. А если результат – не мешай нам работать.

– Для нас результат важнее, чем для некоторых, – сквозь зубы процедил Мунин.

Одинцов перешёл к делу:

– Кто-нибудь выжил?

– Нет, – буркнул Дефорж, понимая, что собеседники правы. – Убитых человек триста. Их ещё считают. Похоже, все отравлены. Пациентов карантина и охранников добили для верности. Судя по гильзам, из пистолетов. Полная экспертиза будет нескоро, трупов слишком много.

– Боже мой… Как можно отравить сразу триста человек? – Ева обхватила себя за плечи и поёжилась.

– Можно сделать ядовитую прививку, – недобро зыркнув на Дефоржа, предположил Мунин. – Объявить, что в лагере зараза, и – по уколу каждому… Тем более, в карантине действительно были заражённые. Все об этом знали. А укол такой, чтобы не сразу подействовал.

– Проще отравить питьевую воду: она-то уж точно для всех общая, – сказал Одинцов. Перед каждым бараком стоял тысячелитровый полиэтиленовый куб, в каких держат воду российские дачники.

– Подождём результатов экспертизы, – повторил Дефорж. – Укол или отравленная вода – какая разница?

– Мы не знаем какая, – сказала Ева. – Если возник вопрос, надо искать на него ответ, а не выяснять, откуда он взялся.

Дефорж поиграл желваками и взглянул на Одинцова.

– Очевидно, зачистку проводили наёмники вроде тех, которых ты видел на своём острове. С ними пусть разбирается полиция. А нам важен тот, кто отдал приказ. Большой Босс.

– Верно, – согласился Одинцов. – Только наверняка он хотел точно знать, кáк их убьют. Это же не одна Моретти, с ней всё понятно, – это триста человек! Ему нужна была железная уверенность в том, что свидетелей не останется… Кстати, он мог сам приказать, чтобы людей убили именно так, а не иначе. Большой Босс – медик или биолог. Значит, разбирается в уколах и ядах.

– Я не верю, что медик или биолог мог отдать такой приказ. – Мунин едва шевелил побелевшими губами, глядя на людей в скафандрах. Космонавты укладывали в кузов грузовичка очередную партию кофров с покойниками – буднично, как мешки с картошкой.

– Ты же сам рассказывал про врачей-садистов из «Отряда семьсот тридцать один», – напомнил Одинцов, но Мунин помотал головой:

– Это не одно и то же. Мы считаем, что Большой Босс много лет работает над продлением жизни. Понимаете? Жизни! Он не может, он не убийца… И ещё. В истории есть примеры, когда такие лаборатории уничтожали, чтобы скрыть следы преступлений против человечности. Но приказы на ликвидацию всех подопытных отдавали военные, а не врачи.

– По-твоему, Большой Босс – военный? – спросил Дефорж.

Мунин молча пожал плечами.

– Тот, кто ставит опыты на людях, уже перешагнул грань, – сказала Ева. – Они для него не люди, а лабораторные мыши. Это билет в один конец.

– Пойдёмте на лабораторию взглянем, – предложил Одинцов.

– Не на что там смотреть, – отозвался Дефорж. – Всё выжжено, как напалмом. Постарались. Может, эксперты что-нибудь раскопают, но точно не сегодня.

Компаньоны всё же подошли к сгоревшей лаборатории, которая занимала бóльшую часть административного здания. Дефорж сказал правду: здесь осталось только покорёженное металлическое оборудование, спёкшиеся провода и битое стекло. Всё было покрыто слоем копоти.

Одинцов потянул носом – запах гари отдавал бензином. То ли наёмники в самом деле использовали напалм, то ли не пожалели запасов топлива. Одинцов достал смартфон, чтобы сфотографировать пожарище, но успел щёлкнуть всего пару раз. Рядом тут же возник хмурый полицейский и выкрикнул что-то резкое на своём языке.

– Сотри, – велел Дефорж. – Нельзя снимать.

Одинцов понял без перевода. Он дружелюбно улыбнулся полицейскому, показал ему экран смартфона и демонстративно стёр снимки.

Начал накрапывать дождь. Дефорж раздобыл у полицейских полиэтиленовые накидки для себя и троицы. В этом камуфляже чужаки перестали выделяться среди камбоджийцев и по сырой тропинке добрели до карантинного барака, стоявшего поодаль от остальных.

– Вы что, всё равно снимаете?! – шёпотом по-русски спросил Мунин, заметив, как Одинцов возится под накидкой.

– Конечно. – Одинцов аккуратно водил камерой смартфона через проделанную щёлочку в полиэтилене. – Там, где запрещают, надо снимать обязательно.

Шедший первым Дефорж сообщил через плечо:

– Четыре секции с отдельными входами… Вернее, раньше было четыре секции. А сейчас просто месиво. Тоже не на что смотреть.

От обугленных остатков барака тянуло бензиновым душком и палёным деревом в смеси с тошнотворным запахом горелого мяса. Убийцы постарались уничтожить не только пациентов карантина, но и тела со следами экспериментов. Одинцов посоветовал Еве и Мунину:

– Ребята, вы лучше идите отсюда, я догоню.

Внутри вытянутого закопчённого прямоугольника взгляду открывалось то страшное месиво из человеческих останков и лежаков, о котором говорил Дефорж. Там, где когда-то был вход в последнюю секцию барака, лежала железная дверь, а на ней – полусгоревший труп. Видимо, кто-то из подопытных остался в живых даже после яда и пуль. Когда барак заполыхал, он в отчаянном броске вышиб дверь, но на большее сил уже не хватило.

Двое в скафандрах пытались отделить покойника от двери. Это было непросто: тело припеклось к поверхности. Покричав друг на друга сквозь маски, космонавты нашли решение. Они поставили дверь на ребро, несколько раз с силой ударили ею о землю – и зловонный бесформенный труп, оставляя на металле куски то ли одежды, то ли плоти, сполз на носилки.

Одинцов услышал за спиной сдавленный звук и обернулся. Ева, зажав рот руками, бежала прочь. Мунин просто упал на колени – его рвало.

– Я же говорил – нечего вам здесь делать, – с досадой буркнул Одинцов.

На обратном пути к берегу он попытался ободрить компаньонов, съёжившихся в кузове раздолбанного грузовичка:

– Эти подонки, которые убили и сожгли людей… Просто чтобы вы знали: они уже наверняка получили своё. Большой Босс убирает всех свидетелей, и этих тоже убрал.

Бледный Мунин, стиснув зубы, зажмурился и помотал головой, а Ева через силу выдавила:

– Помолчи лучше.

Патрульный катер доставил на яхту троицу и Дефоржа – он тоже решил вернуться в Сиануквиль морем.

Леклерк истомился в ожидании за кордоном полицейских катеров и сгорал от любопытства.

– Ну, что там? – нетерпеливо спросил он, принимая на борт пассажиров.

Первым ответил Дефорж – по-французски. Леклерк насупился, занял место за штурвалом и включил двигатели. Мунин с подозрением спросил Одинцова:

– Они что, знакомы?

– Ага, – подтвердил Одинцов. – Дефорж через него нашёл нас, когда ты с лихорадкой слёг.

Оставив расстроенного Леклерка править яхтой, компания спустилась на нижнюю палубу.

– Я сказал вашему капитану, чтобы он не совал нос в закрытую информацию и занимался своим делом, – объяснил Дефорж. Его взгляд скользнул по дубовому столу, белым диванам и упёрся в бар. – О! Какой комфорт… Приятно посмотреть! А бутылки декоративные или в них действительно алкоголь?

Выпить после увиденного не мешало всем. Одинцов приготовил для компании тот же крепкий коктейль из апельсинового сока с водкой, которым совсем недавно потчевал Моретти. Водки он не пожалел, рассудив, что чем крепче, тем лучше. «Отвёртке» предстояло перебить привкус гари, просочившийся даже сквозь маски.

Сделав несколько глотков, Дефорж вытянул губы трубочкой, причмокнул и сказал:

– Вряд ли Чэнь – Большой Босс. Я не представляю себе, как в её положении можно руководить массовым убийством на острове. Даже на двух островах: давайте не забывать первую базу. Чэнь живёт в гостинице, выступает на конгрессе, ассистентов при ней нет, по телефону такие дела не делаются…

– Ночью она была у Бутсмы, – перебил Одинцов.

– Откуда ты знаешь?

– Сама сказала. Незадолго до убийства она приходила к нему домой.

Дефорж гулко ляпнул пятернёй по столу.

– Я же запретил с ней разговаривать!

– Мы тут ни при чём, – вмешалась Ева. – Чэнь сама подошла, и дальше – слово за слово… Кстати, ты опять краснеешь.

– Это из-за водки, – угрюмо проворчал Дефорж и, помешкав, снова глотнул коктейль. – О’кей, зачем ей понадобился Бутсма?

– Узнайте у неё сами, нам же нельзя, – съехидничал Мунин. Алкоголь сделал его дерзким и разговорчивым. Он взглянул на компаньонов и заявил: – Приказ об убийстве отдал военный, точно вам говорю. Надо хорошенько проверить Чэнь…

– Ты на ней зациклился, – вставила Ева, но Мунин продолжал:

– …потому что в Китае сейчас любой серьёзный бизнесмен или учёный связан с правительством. А если его работа имеет какое-то стратегическое значение, он связан ещё и с армией и со службой госбезопасности. Надо под Чэнь копнуть поглубже.

– Да вроде копали уже, – Одинцов глянул на Дефоржа. – Насчёт Китая не знаю, но у нас в России всё именно так. Поэтому первым делом надо копнуть под Кашина. Знаменитый физик, ионы-протоны, своя лаборатория, а по сути – завод под Москвой, высокие технологии двойного назначения… Если не он, то кто?

– Шарлемань, – сказал Дефорж.

Глава XXV

«Принцесса» возвращалась в Сиануквиль.

Дождь лил сильнее, и по морю, которое прежде радовало глаз оттенками лазури, желваками катились двухметровые серо-зелёные валы. Леклерк нарочно вёл яхту так, чтобы пассажиры чувствовали тяжёлые удары стихии по корпусу «Принцессы». Это была его маленькая месть за неудовлетворённое любопытство насчёт сгоревшей базы.

– Почему Шарлемань? – спросил Одинцов.

– Я поговорил со своими людьми… – начал Дефорж, но Мунин перебил его:

– Как это, интересно, вы поговорили, если на острове мобильной связи нет?

– Да, со связью проблема, – притворно посетовал Дефорж. – Но здешние полицейские используют особое устройство. Называется – коротковолновая радиостанция. Кое-где работает лучше телефона. В море, на острове…

Мунин прикусил язык, а довольный француз обратился к Еве и Одинцову:

– Мои люди оперативно подняли данные по Бутсме. Очень общительный был учёный, контактировал буквально со всеми коллегами, но с Шарлеманем у него сложились особые отношения. Вообще говоря, Бутсму в Индокитай заманил отец Шарлеманя.

Мунин чуть не поперхнулся коктейлем и отреагировал на неожиданную новость традиционным «оп-па!».

– Почему в ваших меморандумах об этом ни слова? – возмутилась Ева, но Дефорж претензию не принял:

– Потому что я постепенно вводил вас в курс дела и не хотел сразу хоронить под горой информации. На тот момент связь между Бутсмой и старшим Шарлеманем представлялась малозначительной. Мир учёных в любой узкой области довольно тесен, сама знаешь. – Глянув на Мунина, он сжалился: – У историков, которые занимаются родственными темами, наверняка всё так же. Все со всеми знакомы. Кто-то у кого-то учился, кто-то с кем-то работал… Они публикуются в одних и тех же журналах, регулярно встречаются на конференциях и конгрессах вроде нашего… Шарлемань-старший пригласил Бутсму в свою клинику.

– До того, как он подорвался на мине, или после? – уточнил Одинцов.

– До. Бутсма поехал во Вьетнам, когда уже работал у Шарлеманя. И лечился в его клинике после ранения.

Ева поинтересовалась:

– А ушёл почему?

– Потому же, почему Моретти ушла от Чэнь. Сотрудничество себя исчерпало. Шарлемань держал клинику. Дорогую. Настоящие чудеса творил. Но любые исследования представляли для него интерес только в той степени, в которой могли быстро принести пользу бизнесу. Это прикладная наука, тактический уровень. А Бутсма интересовался наукой стратегического уровня. Начинал с выращивания тканей – и пришёл к подавлению иммунитета для усиления регенерации. Вы же читали.

– Наверное, ноги новые хотел себе отрастить, – предположил Мунин. Реплика получилась в духе казарменных шуток Одинцова, и Ева сердито посмотрела на обоих компаньонов.

– Само собой, хотел, а как же? – согласился Дефорж, заслужив следующий сердитый взгляд Евы. – На этом их пути разошлись. Шарлемань смертельно обиделся…

Ева кивнула:

– Чёрная неблагодарность.

– Чёрная неблагодарность, потеря ценного специалиста, ревность… Всё сразу, – подтвердил Дефорж. – Бутсма где-то разжился деньгами, организовал собственную лабораторию и процветал… До вчерашнего вечера.

Одинцов забрал у Евы коктейль, который она едва пригубила, и, наливая ей чистого сока, спросил у Дефоржа:

– Младший Шарлемань как-то участвовал в конфликте?

– Никак. Старик прекратил всяческое общение с Бутсмой, а младший вообще появился в Камбодже только после того, как отец умер. Лет пять назад. Он работал в Европе. Здешние дела его мало интересовали.

– Ты сказал, что у младшего Шарлеманя были особенные отношения с Бутсмой, – напомнила Ева. – В чём это выражалось?

– Они как будто не замечали друг друга, хотя регулярно оказывались рядом, и не только на конференциях или конгрессах. Шарлемань реорганизовал клинику, перенёс туда свою лабораторию и продолжил исследования, которыми занимался в Европе. В меморандумах есть подробности, я присылал… Клиника и лаборатория расположены недалеко от Сиануквиля. Направления работы у них с Бутсмой тоже близкие, поэтому оба оказались в цепочке производителей «Кинопса». Шарлемань-младший вообще человек своеобразный. Коллеги его недолюбливают. А Бутсму любили. Эти двое плохо сочетались друг с другом и вдобавок держали дистанцию из-за того давнего конфликта.

– Короче говоря, Шарлемань-младший с Бутсмой не могли быть Большим Боссом и вообще не могли ничего делать вместе, – подвёл итог Одинцов. – Поэтому ты считаешь, что Шарлемань – единственный босс, и он убил Бутсму.

Дефорж жестом остановил Одинцова:

– Момент! Я не считаю, что убийца – Шарлемань. Ты спросил, кто мог убить Бутсму, кроме Чэнь и Кашина. Я выдвинул гипотезу. Мы всё равно не можем выбрать и разрабатывать кого-то одного, потому что ничего не знаем про мотив убийства.

– Как это – не знаем?! – удивился Мунин. – У Большого Босса есть мотив. Ему нужно провести зачистку, как вы говорите.

– Зачистка – не мотив, – строго поправил Одинцов. – Это цель. Мотив убийства и цель убийства – разные вещи, хотя и связанные. Цель Большого Босса – замести следы своих экспериментов. А мотивом Шарлеманя может быть, например, месть за папину обиду.

Дефорж хмыкнул.

– Смешно. Бутсма обидел папу больше десяти лет назад. Старик мог сам отомстить, если бы хотел. Сын уже лет пять живёт и работает по соседству. Возможностей наверняка было предостаточно, а убили Бутсму почему-то именно сейчас.

– Я объяснял, что такое мотив, – парировал Одинцов, – и не утверждал, что Бутсме мстили – Шарлемань или кто-нибудь ещё. Потому что пока я так не думаю. Но совсем другое дело, если Бутсма знал что-то важное про Большого Босса и собирался дополнить показания Моретти. Тогда понятно, почему его тоже убили вслед за ней.

Эту мысль компания обсуждала весь остаток пути до Сиануквиля. Разговор снова и снова возвращался к Чэнь. Ей первой сообщили о гибели Моретти, она тут же забыла свои разногласия с Бутсмой, побывала у него дома – и после встречи Бутсма сразу погиб.

– Не исключено, что всё произошло бы точно так же, если бы на месте Чэнь оказался Шарлемань, Кашин или другие производители «Кинопса», – справедливости ради заметила Ева, и остальные с ней согласились. Дефорж пообещал озадачить аналитиков «Чёрного круга» вопросом о том, был ли связан с Моретти ещё кто-то из участников производственной цепочки, кроме Бутсмы.

Яхта тяжело переваливала волны. Ева морщилась от подступавшей тошноты, но всё же свела накопленные соображения в логическую последовательность.

Во-первых, обе базы ликвидировали ещё вчера. О массовом убийстве на втором острове Дефоржу сообщили утром: потребовалось время на то, чтобы информация дошла сперва до полиции, а потом до «Чёрного круга». То есть убирать свидетелей начали ещё до встречи Бутсмы с Чэнь: их ночной разговор с этим никак не связан. Зачистка стала следующим шагом Большого Босса после убийства Моретти.

Во-вторых, итальянка рассекретила только свою базу, но Большой Босс немедленно уничтожил ещё одну. Похоже, он заметает следы не выборочно, а тотально. Известий о новых убийствах – на третьем острове, на четвёртом и так далее – больше не поступало. Значит, эксперименты проводились всего на двух базах.

В-третьих, свидетелей опытов на людях больше нет. Сотрудники материнской лаборатории, которые получали от Моретти сырые данные анализов для обработки, наверняка работали втёмную. Их не касалось – где, как и у кого взят биологический материал.

В-четвёртых, минувшей ночью Чэнь пришла на встречу с Бутсмой, чтобы обсудить убийство Моретти. Маловероятно, чтобы двум противникам, тесно связанным с погибшей итальянкой, настолько срочно понадобилось встретиться по другому поводу.

В-пятых, узнав об убийстве своей подруги, Чэнь откровенно намекнула троице, что Бутсма – владелец базы на первом острове или связан с её владельцем. О второй базе она ничего не сказала. Почему? Не знала или предпочла умолчать? Так или иначе, судя по намёку, Чэнь либо считала, что Бутсма и есть Большой Босс, либо предполагала, что ему известно, кто это…

Тут Ева перевела дух, залпом выпила стакан сока, смочив пересохшее горло, и продолжила.

Пункт шестой: если бы Чэнь пришла с обвинениями в убийстве Моретти к Большому Боссу, он убил бы её, а не погиб сам. То есть Бутсма не был Большим Боссом, но вполне мог назвать его имя Чэнь. Поэтому, как только станет известно о ночном разговоре, её тоже убьют. Времени прошло достаточно: скорее всего, приказ уже отдан. Значит, Дефоржу надо ещё внимательнее присматривать за Чэнь, чтобы она не повторила судьбу Моретти.

Пункт седьмой: если Бутсма знал или хотя бы догадывался, кто такой Большой Босс, – можно предположить, почему его убили. Узнав о гибели Моретти, он вышел на связь с Большим Боссом; возможно, даже угрожал его разоблачить – и подписал себе смертный приговор, который был немедленно приведён в исполнение.

Пункт восьмой: существует вероятность, что Бутсма – рядовой производитель препарата, который ничего не знал о Большом Боссе. Тогда тем более надо выяснить, почему Чэнь обсуждала убийство Моретти именно с ним, а не с Шарлеманем, Кашиным или другим фигурантом списка Дефоржа: все они живут в отеле, у неё под боком.

Пункт девятый: если Бутсма был простым звеном в производственной цепочке, зачем его убивать? Каждый учёный уникален и отвечает за свою составляющую препарата. Когда выпадает хотя бы одно звено, цепочка разрывается. Технология нарушена – производство встало. Чтобы заменить убитого, Большому Боссу потребуется найти специалиста такого же высочайшего уровня, работающего в том же направлении и обладающего такими же возможностями. Задача почти нерешаемая. А ведь ещё необходима уверенность в том, что новый участник будет соблюдать строжайшую секретность и не попытается неожиданно выйти из игры, снова разрывая цепочку…

– Для замены сейчас самый подходящий момент, – сказал на это Дефорж. – Можно перестрелять всех или заменить только неудобных. Пока «Кинопс» не лечит, а убивает, в его производстве нет смысла. И продавать некому: большинство пациентов – уже отработанный материал, надо искать новых.

С этим троица согласилась, и Ева закончила перечень десятым пунктом для ровного счёта.

Cynops Rex губил пациентов не потому, что так было запланировано. Препарат вышел из-под контроля. В тончайшем сплетении биотехнологий обнаружилась брешь, которую проморгал автор ноу-хау. Большой Босс пытался справиться с проблемой и снова обуздать Cynops. На острове, где работала Моретти, он воспроизвёл клиническую картину болезни, одновременно поразившей пациентов по всему миру. Очевидно, на второй базе происходило то же самое.

Теперь базы уничтожены, но вряд ли Большой Босс остановится. Скорее, наоборот: он поспешит форсировать события и довести работу до конца любой ценой. Уже понятно, что человеческие жертвы его не смущают. Значит, появятся новые базы с людьми вместо лабораторных мышей. И от того, как скоро троица отыщет Большого Босса, зависят уже не только жизни Клары с её родителями, но и жизни сотен других подопытных.

– Не сотен, а миллионов. Болезнь косвенно бьёт по всему человечеству. – Дефорж снова поправил Еву и поделился соображениями аналитиков «Чёрного круга»: – Препарат истребляет верхушку общества, но не в одной стране и даже не в одном регионе, а повсюду. Гибнут не отдельные лидеры, а лидирующая прослойка. Из-за этого рвутся глобальные деловые связи, рушится политическое устройство, разваливается мировая финансовая система и так далее. В каждой конкретной области можно что-то подхватить и наладить заново, но удары одновременно по всем болевым точкам грозят всеобщей катастрофой и полным хаосом…

На инфернальную картину, которую рисовал француз, Одинцов откликнулся по-русски:

– Начали за здравие, кончили за упокой.

Попытка победить смерть поставила под угрозу жизнь огромного числа людей – можно сказать, жизнь всего человечества. Cynops Rex продолжал делать своё дело. Времени на то, чтобы что-то исправить, оставалось всё меньше. Надо было срочно найти Большого Босса.

– Среди всех производителей самая выигрышная позиция – у Кашина, – рассуждал Одинцов. – Биологи могут дублировать друг друга. Но оборудование для инъекций «Кинопса» производит он один. Если убрать Кашина – препарат превратится в цветную водичку.

Ева склонялась к той же мысли.

– Оборудование Кашина объединяет разрозненные ингредиенты в действующий препарат. Технология Большого Босса объединяет разрозненные технологии в производственную цепочку. Алгоритмы во многом общие…

– Да Кашин это! Кашин – Большой Босс, – нетерпеливо прервал её Мунин с той же уверенностью, с которой ещё недавно утверждал, что Большой Босс – это Чэнь.

В одном из меморандумов Дефоржа содержались фотоснимки, чертежи и подробное описание кейса со шприц-пистолетом для инъекций. Устройства походили на реквизит голливудского фильма об инопланетянах. Формы сияющих деталей из титана и алюминия завораживали совершенством: дизайн соответствовал заоблачному статусу клиентов и, несомненно, заоблачной цене препарата…

…но по-настоящему потрясала сверхсовременная электронная начинка кейса, подпитанная необычными аккумуляторами повышенной ёмкости. Она обеспечивала идентификацию пациента, корректирующее магнитное поле, поддержание строго заданной температуры ампул и множество других функций. Технические эксперты «Чёрного круга» головы сломали, пока хотя бы в общих чертах разобрались, как всё это работает. При большом желании можно было скопировать устройство, но на создание аналога требовались годы.

Cynops Rex, по-видимому, существовал в четырёх модификациях. К трём, известным Дефоржу, – Anna-Maria, Dominique и Gabrielle – прибавилась Isabelle, о которой рассказала Моретти. Барак для подопытных на втором острове состоял из четырёх секций, как и на первом. Картина постепенно прояснялась, но принцип выбора той или иной модификации для конкретного пациента оставался неизвестным.

– Разберёмся, – в который раз повторил Одинцов свою мантру, когда Леклерк доставил троицу с Дефоржем обратно в Сиануквиль.

Глава XXVI

Дождь хлестал немилосердно.

В пути от причала к отелю компаньонов спасали полицейские накидки, полученные на острове, но в раскисшей обуви хлюпала вода и джинсы до колен промокли так, что хоть выжимай.

– Полетели бы лучше в Южную Америку или вообще в Израиле остались, – ворчал Одинцов.

Чёрт дёрнул его спутников выбрать для отдыха Юго-Восточную Азию! И ведь было это всего три недели назад. Одинцов тогда предупреждал насчёт сезона дождей, но его не послушали. Хотя шторм и потоки воды с неба оказались далеко не самой большой проблемой…

Придя в свой номер, Ева долго плескалась под душем. Её не оставляло чувство, что запах горелой человечины въелся в кожу, в волосы и даже в язык. Ева вылила на себя полбутылки шампуня, дважды почистила зубы, а снятую одежду без колебаний сгребла в полиэтиленовый пакет, чтобы выбросить.

Мунин отмокал в горячей ванне. Он ещё не избавился от слабости после недавней лихорадки: поездка вымотала его морально и физически. Закрыв глаза, историк листал в своей феноменальной памяти меморандумы Дефоржа – страницу за страницей, – и пытался найти то, что ускользнуло от внимания, но теперь могло помочь в расследовании.

Дефорж успел только переодеться. Ещё на подходе к Сиануквилю, поймав телефоном сотовую сеть, он объявил общий сбор агентов «Чёрного круга» для инструктажа. Теперь им предстояло следить за всеми производителями препарата: любой мог стать следующей жертвой Большого Босса.

Одинцов наскоро принял душ, спустился в торговую галерею цокольного этажа и купил пригоршню сувенирных флешек в форме разных экзотических плодов. Снова поднявшись в номер, он раскрыл макбук и записал на каждую флешку данные анализов, которые Моретти отправила Чэнь. К файлам с таблицами были добавлены фотографии кейса и шприц-пистолета для инъекций, последние селфи Моретти и ещё кое-какая информация. Флешки предназначались всем фигурантам списка Дефоржа: в этом состоял план, который компаньоны разработали по пути с острова.

Идею Одинцов почерпнул из восточных боевых искусств. Сильного противника не атакуют – его ловят на контратаке: ставят блок и наносят ответный удар. Но Большой Босс не просто силён, он вдобавок невидим. Бесполезно гадать – когда, откуда и как он ударит; защищаться можно только наобум, а бить – разве что в пространство. Единственный способ хоть немного уравнять шансы – это подставиться. Открыть слабое место, чтобы именно туда получить следующий удар, блокировать его – и ответить.

Мунин подкрепил соображения Одинцова исторической справкой.

– Знаете, что такое Сталинград? – обратился он к Еве с Дефоржем. Ева неуверенно кивнула, а француз вдруг оскорбился:

– Что значит – знаете?! У нас в каждом большом городе есть улица Сталинград или площадь Сталинград. А в Париже ещё и станция метро «Сталинград». Мы чтим память русских героев.

– Сталинградская битва переломила ход Второй мировой войны, – продолжал воодушевлённый Мунин. – В феврале сорок третьего года наши взяли в плен триста тысяч гитлеровцев и командующего, фельдмаршала фон Паулюса. Триста тысяч, представляете?! Ничего подобного мир ещё не видел…

Сталинградская битва началась летом 1942 года, когда оккупанты подошли к Волге. Сдерживать их удавалось ценой огромных потерь. Красной Армии не хватало сил, и тогда пригодилась военная хитрость.

– У немцев был в Советском Союзе супершпион по кличке Макс, – говорил Мунин. – Он сообщил, что русские собираются наступать в районе Ржева. Фюрер перебросил туда часть войск от Сталинграда и резервы…

Пятнадцатого ноября гитлеровцы втянулись в страшную мясорубку под Ржевом. А через четыре дня Красная Армия пошла в контрнаступление за тысячу километров – под Сталинградом. Гитлеровцы уже не могли помочь группировке фон Паулюса, проиграли битву и, в конечном итоге, всю войну.

– Макс был двойным агентом, – объявил Мунин. – У нас носил кличку Гёте. С его помощью наши заманили врага в ловушку и сломали ему хребет.

Одинцову аналогия понравилась, а Дефорж хмуро спросил:

– И кого вы хотите назначить Максом… или Гёте? Кого хотите подставить?

– Всех, – неожиданно сказала Ева. – Всех из твоего списка и нас тоже. Но на самом деле – никого.

Ева помнила о своей беременности и не собиралась играть в опасные игры. По её мнению, троице стоило сообщить о себе производителям препарата; передать информацию, полученную от Моретти, а дальше играть в открытую и ждать реакции. Один из производителей – Большой Босс. Он отреагирует не так, как другие коллеги, и выдаст себя.

– Это не опасно, – уверяла Ева. – Наоборот, мы снимаем напряжение. У Большого Босса пропадает смысл кого-то подозревать и ликвидировать, если все знают одно и то же.

Дефорж задумался. Специалисты «Чёрного круга» ищут связи фигурантов его списка с Моретти, чтобы по ним вычислить Большого Босса. Но найдут ли? Вычислят ли? И когда это произойдёт? Ожидание съедало драгоценное время.

– О’кей, действуйте. С отчётом каждый час, – неохотно согласился Дефорж, и Одинцов удовлетворённо кивнул компаньонам:

– Действуем по обстановке.

Обстановка располагала. Флешки были готовы, а Ева с Муниным вернулись в рабочее состояние как раз к последней кофейной паузе между событиями очередного дня конгресса. Учёные потянулись в фуршетный зал, и троица приступила к выполнению плана.

– Могу поспорить, все уже знают про Бутсму, – сказал Мунин.

Ева спорить не стала.

– Это хорошо, меньше придётся объяснять.

– И от дождя есть польза, – философски заметил Одинцов, похлопывая по карману с флешками. – Гарантия, что эта публика не расползётся по пляжам или на экскурсии. Все здесь, все под рукой.

Первым персонажем списка Дефоржа, который попал в поле зрения троицы, был Шарлемань. Он шествовал по коридору, держась особняком среди коллег. Ева попросила компаньонов обождать и двинулась ему наперерез со словами:

– Простите, можно задать вам пару вопросов?

Шарлемань скользнул по Еве взглядом кинозвезды, которую преследует назойливый папарацци. Красивая темнокожая женщина в облегающем платье не заинтересовала учёного.

– Если всего пару – можно, – без охоты сказал он. – Только, наверное, ваши друзья тоже захотят участвовать в беседе.

Шарлемань жестом пригласил Мунина с Одинцовым подойти ближе.

– Привет, – сказал Одинцов и приподнял повыше бейдж, висевший на шее, чтобы показать имя. – Мы сотрудники страховой группы…

– Я знаю, кто вы, – ухмыльнулся Шарлемань. – Видел недавно на входе в отель. Дождевик с надписью «полиция» гораздо более информативен, чем бейдж.

– Дождевики нам подарили, – буркнул раздосадованный Мунин.

Биолог пожал плечами.

– Меня это не касается. Что вы хотите?

Одинцов протянул ему на ладони несколько флешек, а Ева сказала:

– Выбирайте любую. Мы просим вас взглянуть на материалы, которые здесь записаны, и дать экспертное заключение.

Шарлемань взял наугад ярко-рыжую флешку в форме разрезанной папайи.

– Не обещаю, что это будет скоро, – предупредил он.

– Просто полистайте файлы на досуге, – решил настоять Мунин.

– Видите ли… – Шарлемань обратился к нему тем высокомерным тоном, который так раздражал его коллег. – Полагаю, вам по службе положено возить с собой компьютер. А у меня его нет. Мне вполне хватает смартфона и планшета. Но флешку к ним не подключить.

– Компьютеры есть в бизнес-центре, – подсказала Ева, и учёный ответил, не меняя тона:

– Сидеть с вашими документами в бизнес-центре – уже не досуг, а работа. За работу мне платят и, если я соглашаюсь, платят много. Вам это не по карману.

– Как же вы без компьютера? Здесь ведь научный конгресс. На охоту собрались, а ружьё не взяли? – вдруг улыбнулся Одинцов.

Его попытка изменить ход разговора оказалась удачной. Губы Шарлеманя дрогнули в ответной улыбке.

– Главный инструмент учёного – не компьютер, а кофемашина. Лучшее средство для конвертации молотых зёрен в передовые научные идеи. Если у вас ещё есть ко мне вопросы – пожалуйста, но продолжим там, – сказал биолог и, не дожидаясь ответа, двинулся в сторону ресторанного зала.

За столом с кофемашинами официантки в смокингах наливали гостям кофе в картонные стаканы с логотипом Xihu Resort Hotel. Канапе из всевозможных даров моря и фруктов, ощетиненные тонкими бамбуковыми шпажками, живописно пестрели на одноразовых тарелках. Организаторы конгресса учли популярную экологическую тенденцию, несмотря на высокий статус отеля.

– Ну, и что вам рассказали обо мне мои коллеги? – спросил Шарлемань, когда сырьё для идей было добыто. Собеседники отошли в угол зала и обступили небольшой круглый фуршетный столик.

– Разве вас это интересует? – почти искренне удивился Мунин.

Одинцов пригубил горячий напиток.

– Мсье Шарлемань, я слушал ваше выступление, и мне показалось, что мнение коллег вам безразлично.

– Их мнение небезразлично вам. – Учёный тоже глотнул кофе. – Но вы правы, я не вижу смысла тратить время и силы на то, чтобы кому-то понравиться. Я ведь не женщина, – Шарлемань красноречиво взглянул на Еву, – не актёр и не политик. У меня есть единственная задача – поиск истины. Остальное не имеет значения.

– Даже человеческая жизнь? – спросила Ева.

– Всё, что я делаю… – Биолог осёкся и обвёл рукой зал с участниками конгресса. – Всё, что мы делаем, делается ради жизни. Ради того, чтобы человек жил как можно дольше и при этом был как можно более здоровым.

Мунин бросился в бой.

– Вы так высоко цените коллег… А они вас не любят и говорят за вашей спиной, что это вы убили Бутсму, чтобы отомстить за отца. Вы же знаете, что Бутсма погиб?

Шарлемань спокойно отправил в рот нежно-розовую креветку с подпалиной от гриля, приколотую шпажкой к жёлтому кубику манго, и ответил:

– Да, нам объявили утром. Обсуждать идиотские сплетни я не намерен. Или вы меня подозреваете?

– Мы не полиция, – терпеливо повторил Одинцов. – Мы не ищем убийцу, мы пытаемся разобраться, почему талантливые учёные гибнут один за другим.

Шарлемань перестал жевать.

– Я знаю только про Бутсму. А кто ещё?

– Алессандра Моретти, но её убили раньше. Вам знакомо это имя?

– Хм… Моретти…

Ева обратила внимание на то, что Шарлемань управляется с кофе и канапе левой рукой. Пальцы у биолога были очень длинными и подвижными, как у пианиста. В правой руке он продолжал крутить рыжую флешку.

– Нет, – дожевав канапе, покачал головой биолог. – Талантливых учёных в своей области я знаю. Моретти мне неизвестна.

– На флешке записаны материалы её последнего исследования. Мы очень просим вас на них взглянуть, – сказала Ева.

– После того, что я узнал, взгляну обязательно, – пообещал Шарлемань, убирая флешку в карман.

Мунин расправился с багровым ломтиком тунца на чём-то зелёном и сделал второй заход:

– Вы знакомы с исследованиями Бутсмы? За что его могли убить?

Взгляд и тон учёного снова стали снисходительными.

– Не имею ни малейшего представления, за что. Но уж точно не за ссору с моим отцом в те времена, когда вы ещё учились в начальной школе. Отчего-то мне кажется, что для убийства нужны намного более веские причины.

– О’кей. А над чем он работал? – напомнил Мунин первую часть вопроса.

– Мы с Бутсмой не общались. Он был неприятен мне как человек – очевидно, вы это хотели услышать? – сказал Шарлемань. – Я не стану изображать великую скорбь, которой не испытываю. Но в нашей области принято следить за работой друг друга. И об успехах Бутсмы мне было известно так же, как и об успехах любого… – Он опять небрежно шевельнул длинными пальцами в сторону зала, наполненного учёными. – Любого из тех, кто может представлять интерес и у кого действительно есть успехи. Собственно, поэтому меня и не любят.

– Почему? – недоумённо переспросила Ева.

– Зависть, мадам…

Ева поправила его:

– Мадемуазель, – но лишь Одинцов обратил на это внимание, а Шарлемань продолжал:

– Обыкновенная человеческая зависть. Я намного умнее большинства присутствующих. Я намного талантливее и намного успешнее, в том числе как бизнесмен. Вы же не думаете, что здесь собрались альтруисты?.. Все они очень хорошо умеют считать деньги. Но им приходится правдами и неправдами искать финансирование, а у меня есть собственная клиника, которая позволяет ни от кого не зависеть.

– Про клинику мы наслышаны, – заметил Одинцов. – Говорят, вы там чудеса творите.

Шарлемань не стал скромничать.

– О да! Приглашаю вас троих в гости. Если найдёте время, добро пожаловать. Чудес не обещаю, но ничего подобного вы точно не видели. – Он мельком взглянул на часы. – Если не секрет, почему вы передали файлы этой женщины именно мне?

– Не вам одному, – ответила Ева. – Точно такую же флешку получат ваши коллеги. Мы ничего не смыслим в биологии, а у исследований Моретти была определённая специфика. Начальство распорядилось обратиться к экспертам…

Ева перечислила всех фигурантов списка Дефоржа, кроме Бутсмы и самого Шарлеманя. Выслушав их имена, учёный приподнял брови.

– Это будет весьма странная экспертиза. – Он запил остатками кофе последнее канапе и снова взглянул на часы. – Прошу меня простить. Хочу подготовиться к семинару. Если интересно, заходите, послушайте. А после конгресса жду вас у себя в клинике.

Шарлемань кивнул троице и величественно удалился.

– Если мы будем гробить столько времени на каждого, нам суток не хватит, – по-русски сказал Одинцов. – Давайте пошевеливаться.

Глава XXVII

Опасения Одинцова не оправдались: дело шло довольно живо, и к ужину троица успела передать информацию всем, кому надо. Бóльшую часть кофейной паузы занял разговор с Шарлеманем, но компаньоны встретили на фуршете ещё двоих производителей препарата. Остальных пришлось подкарауливать возле конференц-залов и в кулуарах: Большой Босс выбрал для работы лидеров научной области – они были нарасхват.

Урок Шарлеманя не прошёл даром. Обращаясь к учёным с просьбой об экспертизе, троица теперь не только вручала флешку, но и предлагала загрузить материалы с облачного сервера. Для этого Ева оставила полную копию сборки Одинцова на бесплатном файлообменнике. Вместе с флешкой очередной биолог получал ссылку на этот ресурс и уже не мог отвертеться. Файлы загружались на любое устройство из интернета в один клик.

Многие собеседники интересовались подробностями убийства Бутсмы и секретами его интимной жизни. Обладатели уникальных знаний о геномах, вирусах, гормонах, иммунитете и регенерации; интеллектуалы, способные на нескольких языках обсуждать хитросплетения человеческого устройства; учёные, вплотную подошедшие к открытию тайны бессмертия, – все они за пределами профессии превращались в рядовых обывателей и сплетников.

Одинцова, далёкого от научной среды, это покоробило, и Ева даже удивилась:

– А чего ты хотел? Если я расскажу про фотомоделей, какие они на самом деле – не в кадре, а в жизни, – тебя стошнит от обложки любого модного журнала. Лошади красиво бегают, но смотреть на них надо на ипподроме, а не в ресторане…

Из всех, с кем встретились компаньоны, трое знали Моретти. Одна из этих троих – стриженная ёжиком сухопарая дама средних лет из Нидерландов – тут же сообщила, что у Бутсмы с Моретти был роман.

– Мы с Абрахамом выросли по соседству и учились вместе. Вы видели его жену? Местная обезьянка, не на что смотреть. А Моретти – симпатичная и молодая, не старше тридцати, верно?.. Пару лет назад Абрахам прилетал к нам, в Маастрихтский университет, читать лекции по системной биологии. Моретти его сопровождала. Жили вместе… ну, вы понимаете.

Вслед за ней ещё один коллега, получая флешку, подтвердил, что Бутсма сумел заинтересовать свою итальянку не только вирусами.

Ева поддела Одинцова:

– Ты же полночи провёл наедине с Моретти. Чем вы там занимались? Расспросил бы, почему она ушла от Чэнь к Бутсме.

– Да кто вас, женщин, поймёт? – с досадой пробормотал Одинцов и не стал напоминать, что вторую половину ночи они расспрашивали Моретти все вместе.

– Точно! – вскинулся Мунин. – Она хотела выгородить Бутсму, поэтому говорила только то, что мы и без неё узнали бы. Да, ушла от одного руководителя к другому. Но почему ушла, только ли из научных соображений?.. Кстати, Моретти могла рассказать Бутсме что-то такое, что вывело его на Большого Босса. Чэнь ещё что-то добавила, и…

– Гадать будем потом, – оборвал его речь Одинцов.

Разговор с Кашиным у троицы не сложился. К нему обратились по-русски. Учёный с непроницаемым рябым лицом прочёл иностранные имена компаньонов на бейджах и тоже заговорил на родном языке – такими же короткими рублеными фразами, как во время вчерашнего выступления на английском. От предложенной Одинцовым флешки он отказался.

– Спасибо, не надо.

– Я пришлю вам ссылку на файлообменник, – предложила Ева, но Кашин повторил:

– Спасибо, нет.

– Почему? – спросил Одинцов.

– Мне ваши файлы не нужны.

– Мы просим всего лишь взглянуть на результаты исследований Алессандры Моретти и дать своё заключение, – сказала Ева по-английски. – Это важно. Исследования привели к смерти двух учёных. Вполне возможно, счёт жертвам уже идёт на сотни.

– Соболезную, – по-русски отозвался Кашин. – Но это важно для вас, а не для меня. В любом случае я не смогу помочь.

– Почему? – спросил уже Мунин.

– Я не биолог. Я физик. Исследования биологов находятся за пределами моей компетенции.

– Биологи могут пропустить что-то такое, на что вы обратите внимание, – сказал Одинцов. – Взгляните хотя бы из любопытства.

– Я удовлетворяю любопытство другими способами.

Бледный насупленный Мунин предположил:

– Может быть, у вас уже есть эти файлы и вы поэтому отказываетесь их брать?

Вопрос прозвучал как скрытое обвинение. Данные исследований Моретти были только у Чэнь, у десятка биологов, которым только что вручили флешки, – и у Большого Босса.

– У меня нет этих файлов. Мне они не нужны, – повторил Кашин, глядя сквозь Мунина.

– А если понадобятся? – не сдавался историк.

– Тогда я найду способ их получить, но для этого не нужны вы. – Кашин сухо кивнул на прощанье и ушёл.

Ева повернулась к компаньонам:

– Вы заметили, какой у него макияж?

Одинцов удивлённо вскинул брови, а Мунин переспросил:

– Макияж – в смысле, косметика?

– Всё лицо в тональном креме, – подтвердила Ева. – Фу. Смотреть противно.

Когда троица докладывала Дефоржу об успехах, историк злился и утверждал, что странное поведение Кашина – это и есть особенная реакция на материалы Моретти, ради которой затевалась провокация с флешками.

– Большой Босс выдал себя! Он старался выглядеть абсолютно спокойным, но на самом деле нервничал и поэтому отказался брать флешку.

– А как же Чэнь? Она уже не Большой Босс? – насмешливо спросил Одинцов.

– Кашин был спокоен, – сказала Ева. – Если бы он хотел раствориться среди других производителей – повёл бы себя так же, как и они. Взял бы флешку, спросил или сам рассказал про любовниц Бутсмы… Тот, кто хочет спрятаться, не ведёт себя, как белая ворона. А Кашину безразлично, что мы о нём подумаем.

Мунин гнул свою линию.

– Кашин и есть военный, который отдавал приказы об убийствах. Надо выяснить, какое у него звание. Генерал, наверное. Вы же слышали, как он говорит!

Историк ждал поддержки от Одинцова, но тот снова усмехнулся:

– Много ты генералов слышал? Военный… Тогда уж не он, а Шарлемань. Обратили внимание, как он часы носит?

За разговором Шарлемань поглядывал на часы, надетые циферблатом внутрь. Ева с Муниным отметили эту маленькую странность, но не придали ей значения. А для спецназовца Одинцова циферблат на внутренней стороне запястья говорил о многом. В полевых условиях часы, надетые традиционным образом, выдают человека даже в идеальном камуфляже. Днём хорошо заметны блики стекла, ночью предателем становится люминесцентная подсветка…

…зато циферблат, обращённый внутрь, виден только владельцу. Он постоянно перед глазами: чтобы узнать время, не приходится выпускать из рук или отводить оружие, которое направлено в сторону противника. На него можно бросить взгляд, не отрываясь от руля или штурвала боевой машины… Словом, привычка Шарлеманя вполне могла выдавать военного, да ещё с опытом.

Мунин с Евой оживились, послушав Одинцова, но Дефорж возразил:

– Так носят часы врачи, чтобы видеть секундную стрелку, например, когда по-старинке проверяют пульс у пациента. Часы – не показатель. Теперь что касается Чэнь…

Сотрудники «Чёрного круга» изучили записи с видеокамер, установленных по соседству с домом Бутсмы. Входная дверь и место падения ни с одной из них не просматривались – камеры снимали прилегающие улицы. За время от момента, когда жена биолога ушла спать, до обнаружения тела там не проехало ни одно такси. Пассажирами тук-туков, которые попали в кадр, были подгулявшие туристы, но не Чэнь. При этом в кабинете Бутсмы нашлись отпечатки её пальцев: криминалисты использовали образцы дактилоскопии, полученные при въезде китаянки в США и в Камбоджу.

Видимо, Чэнь очень старалась попасть в дом незамеченной. Понятно было, почему, и не очень интересно – как ей это удалось. Гораздо больший интерес для дела представляли подробности разговора двух учёных.

– У вас вроде уже наладился контакт с Чэнь, – через силу признал Дефорж. – Помогите мне её разговорить.

Дефорж хотел начать разговор за ужином. Ева сразу возразила: Чэнь придерживается особой диеты, поэтому вряд ли ходит в рестораны. Караулили её по обыкновению на выходе из зала, где она проводила последний семинар. Компания дождалась, пока Чэнь ответит на дополнительные вопросы слушателей, обступивших трибуну. Но китаянка при виде троицы заявила ледяным тоном:

– Прошу вас уйти. Вы меня обманули. Бутсма не получал от Алессандры никаких писем. Он в этом поклялся.

Все трое оценили её последовательность. Выполняя своё обещание и врачебный долг, утром Чэнь передала Мунину рекомендации по лечению, хотя уже знала про обман. Правила мастера Лао-цзы продолжали действовать…

…а китаянка, сама того не желая, уже ответила на главный вопрос Дефоржа: о чём говорили ночью двое учёных? Этот успех стоило как можно скорее закрепить, а не разбираться, кто же всё-таки её обманул – Ева или Бутсма.

Дефорж заслонил собой троицу и начал с извинений.

– Миссис Чэнь, возможно, мои коллеги не вполне корректно выразились. Прошу простить, мы не учёные и не сильны в формулировках… Но согласитесь, что письмо существовало, Моретти погибла, и после разговора с вами о письме Бутсма тоже погиб. Связь несомненная. Что ещё он успел вам рассказать? Поверьте, это очень и очень важно. В том числе потому, что под угрозой может оказаться уже ваша жизнь.

– Вы сами говорили, что принципы Лао-цзы велят принимать людей такими, какие они есть, и помогать, – напомнила Ева.

Чэнь посмотрела на неё исподлобья.

– Принимать и помогать, но не общаться. – Она перевела взгляд на Дефоржа. – Я готова уделить вам немного времени и ответить на какие-то вопросы. Вам одному.

Француз воспрял духом. Победоносно глянув на троицу, он вышел из зала вслед за Чэнь.

– Мы ей не нравимся, с нами она говорить не желает, зато теперь всё выложит Дефоржу, – ухмыльнулся Мунин. – Добрый следователь и злой следователь. Классика!

– Добрый стоматолог и злой стоматолог, – проворчал Одинцов, который не разделял энтузиазм историка. – Выложит или нет – будет видно. Давайте делом заниматься.

Мунин с Евой сели в её номере – заново раскладывать пасьянс из претендентов на роль Большого Босса. Одинцов ушёл к себе, перегрузил в компьютер снимки, сделанные тайком на острове с уничтоженной лабораторией, и принялся их изучать. Большинство фотографий были неудачными, но его взгляд задержался на полицейских, которые стряхивали с двери барака обгорелый труп. Вернее, интерес вызвала сама дверь. Одинцов увеличил изображение и потянулся за блокнотом.

Дефорж тем временем беседовал с Чэнь, удобно расположившись в больших мягких креслах за одним из журнальных столиков холла – между высоченной вазой и каменным Буддой. Он решил для первого раза не тянуть собеседницу за язык и предоставил ей самой выстроить рассказ, лишь изредка задавая наводящие вопросы…

…но ничего нового не узнал. Правда, Чэнь подтвердила, что её разговор с Бутсмой касался именно письма Моретти. У несчастной итальянки не было оборудования, которое позволило бы ей самостоятельно найти причину внезапной массовой болезни. Воспользоваться интернет-справочниками она тоже не могла: охрана строго следила, чтобы Моретти получала информацию только с корпоративного сайта и не переключалась на другие ресурсы. Она проводила анализы, но их интерпретацией занимались эксперты в материнской лаборатории. Ей присылали уже готовые протоколы лечения и не позволяли влиять на выбор лекарств.

– Очевидно, вы читали письмо Алессандры, как и ваши коллеги, – говорила Чэнь. – Там сказано, что она всё больше сомневается в объективности некоторых выводов и рекомендаций, поэтому просит меня о независимой экспертизе. Но массив данных огромный: пациентов не один десяток. Болезнь показана в динамике, и даже на беглый взгляд заметно, что при схожей клинической картине процессы в организмах разных пациентов существенно различаются. Потребуется много времени на изучение и осмысление. А пока скажу честно: я в замешательстве.

Чэнь повторила, что Бутсма не получал письма от Моретти. Ночью он впервые просмотрел файлы, которые передала ему Чэнь, и тоже очень удивился.

– Почему вы обратились именно к Бутсме? – осторожно спросил Дефорж. – Почему не к другому специалисту прямо здесь, в отеле?

– Это спонтанное решение, – призналась Чэнь. – Я хотела сперва сама во всём разобраться, и потом уже… может быть… Но меня совершенно выбило из колеи сообщение ваших коллег о гибели Алессандры. А она была связана с Бутсмой. И ещё эта ложь насчёт письма, которое Алессандра якобы послала нам обоим…

Слово за слово Дефорж выведал, как после встречи с троицей Чэнь отправилась на позднюю пробежку – приводить мысли в порядок привычным способом. Агенты «Чёрного круга» следили за главным вестибюлем и лифтами, а она спустилась по лестнице.

– Нелогично ездить на лифте, когда занимаешься спортом, – пояснила Чэнь.

В сосредоточенных размышлениях она выбежала из парка при отеле, и спустя какое-то время ноги сами принесли её к дому, где жил и работал Бутсма. Путь лежал через узкий пешеходный проулок. «В котором нет камер», – мысленно добавил Дефорж.

Невнимательность его сотрудников уже стоила жизни Моретти, а теперь от них запросто ускользнула Чэнь. Агенты наверняка заметили китаянку в спортивном костюме, которая покинула отель через служебный выход, но приняли её за кого-то из местного персонала.

«Обленились! Накажу», – решил Дефорж…

…но не успел.

Глава XXVIII

Одинцов изучал снимок двери сгоревшего барака. Человек, объятый пламенем, бросился на неё изнутри и вышиб наружу. Сторона, которой дверь упала на песок, выглядела так же, как до пожара: огонь её не тронул, и на крашеной поверхности отчётливо читалась короткая надпись, сделанная кхмерскими буквами.

Одинцов тщательно перерисовал непонятные закорючки в блокнот с логотипом отеля на каждом листке и вышел из номера. У лифтов ему встретилась горничная из местных.

– Скажите, пожалуйста, что здесь написано? – спросил он, показывая блокнот.

Женщина забавно склонила голову набок, разглядывая надпись.

– Я плохо говорить английский. У нас нет эта буква. – Она ткнула пальцем в первый значок на листе. – Спросите ресепшн.

Одинцов туда и направлялся. Он поехал вниз, а на полпути от лифта к стойке регистрации услышал прерывистый сигнал сирены. Из потайных динамиков зазвучал мягкий женский голос, повторяющий на нескольких языках одну и ту же фразу:

– Дамы и господа, пожарная тревога! Пожалуйста, соблюдайте спокойствие. Лифты заблокированы. Воспользуйтесь лестницами для спуска в цокольный этаж. Дамы и господа…

Одинцов круто развернулся, на ходу вырвал из блокнота лист с надписью и, бросив блокнот на ближайший журнальный столик, рванул бегом вверх по лестнице. Навстречу ему тянулись встревоженные постояльцы отеля.

Лампы на этаже горели вполнакала, ярко светились только знаки аварийных выходов. Женский голос по трансляции продолжал призывать к спокойствию. Ева с Муниным выглянули в коридор как раз в тот момент, когда запыхавшийся Одинцов подбежал к номеру.

– У вас… всё… в порядке? – спросил он.

Ева думала, что тревога учебная, и Мунин тоже не поверил:

– Они что, серьёзно?

– Разберёмся! – бросил Одинцов. – Документы взяли?

Троица вместе с другими постояльцами спустилась по лестнице в холл. Прежде он выглядел бескрайним, но теперь здесь яблоку негде было упасть: кресел и диванов на всех не хватало – люди расселись прямо на полу. Пёстрая толпа гудела разноязыким хором голосов. Где-то плакал маленький ребёнок. Сотрудники отеля в ярких жилетах поверх униформы раздавали питьевую воду и терпеливо успокаивали самых нервных. Мимо троицы промаршировали парамедики в голубых балахонах, с фонендоскопами на шее и медицинскими чемоданчиками в руках. Снаружи лил дождь, и желающих выйти в парк нашлось немного…

…но именно туда, под тенты с ночной иллюминацией, растянутые у бассейна, Одинцов увлёк своих спутников, приговаривая:

– Пожар к пожару… Не нравится мне всё это.

Закурив, он вытащил из кармана смартфон, позвонил Дефоржу и слушал гудки до автоматического отбоя. Следующие вызовы дали тот же нулевой результат.

– И Дефорж куда-то пропал. – Происходящее нравилось Одинцову всё меньше.

– Может, пойдём поищем? – предложил Мунин.

Ева съёжилась на пляжном шезлонге и неласково взглянула на историка.

– Где ты хочешь его искать?.. У него есть люди. Пусть ищут сами.

– Болит? – спросил Одинцов, и Ева поняла, что непроизвольно всем телом и руками прикрывает живот. Она молча разогнула спину и принялась поправлять волосы.

Пожарные сирены не умолкали. Постояльцы, которые прятались под тентами, выглядывали оттуда в надежде сквозь дождь увидеть в окнах многоэтажного здания признаки пожара.

Перед компаньонами возникла сотрудница отеля в мокром дождевике и резиновых сапогах. Она принесла упаковку пластиковых бутылок.

– Вода, пожалуйста. Не волнуйтесь, мы делаем всё возможное… Желаете ещё что-нибудь?

– Может быть, вина? – игриво поинтересовался Мунин, который не мог упустить такой случай.

Ева закатила глаза, фыркнула и открыла бутылку с водой. Одинцов достал из кармана сложенный листок и показал кхмерке:

– Что здесь написано? Мне сказали, что в вашем языке нет первой буквы.

Женщина взяла листок мокрыми пальцами, уронив на бумагу несколько капель с капюшона.

– «Беатрис», – прочла она. – Всё правильно, эту букву придумали для чужих слов. Тайских, французских… Беатрис – похоже на имя.

– Женское имя на двери карантина в лазарете, – объявил компаньонам Одинцов, когда сотрудница отеля ушла. – Что это нам даёт?

– Ничего хорошего, – пробурчал Мунин.

Наконец, пожарные сирены стихли. Возле тента, под которым укрылась троица, снова появилась женщина в дождевике.

– Всё в порядке, – сказала она. – Вы можете вернуться. От имени отеля приношу вам глубочайшие извинения за доставленные неудобства. Мы сделаем всё возможное, чтобы ваш отдых…

– Акун чаран! – поблагодарил Мунин по-кхмерски, не дав закончить официальную речь. – Теперь-то можно вина выпить за наше счастливое спасение?

Выпить ему не довелось.

На входе в людный холл троицу остановил хмурый мужчина европейского вида.

– Вы должны поехать со мной. Мсье Дефорж хочет вас видеть.

– Куда ехать, если он в отеле? Мы виделись незадолго до пожара, – насторожился Мунин.

– Почему он сам не позвонил? – спросила Ева.

Одинцов заслонил её плечом и вынул телефон со словами:

– Сейчас узнаем.

Мужчина молча кивнул. Одинцов огляделся сразу, как только его заметил, – ещё до начала разговора. Если троицу хотели захватить под шумок, рядом в толпе должны были держаться ещё несколько таких же крепких парней. Но хмурого посланца никто не страховал. Впрочем, сообщники могли караулить у выхода или в машине…

– Это я, – сказал Одинцов, когда Дефорж ответил на вызов. – Что случилось?

– Приезжай, расскажу. Мой человек вас отвезёт… – Речь француза прервал сильный кашель.

– Ты где? – спросил Одинцов.

– В клинике… Жду… – Дефорж снова зашёлся в кашле.

– Говори адрес, мы возьмём такси, – возразил Одинцов, и француз просипел, прерывисто дыша:

– Я ценю… твою осторожность… но сейчас это паранойя. Мой микроавтобус… Я возил вас на нём с Моретти… Потом к дому Бутсмы… Приезжайте…

Микроавтобус ждал у парадного входа, с противоположной стороны отеля – единственная гражданская машина среди полицейских и пожарных, которые мигали проблесковыми огнями. Троица действительно узнала автобус и шофёра.

– Почему Дефорж в клинике? – спросил по пути Одинцов у хмурого сопровождающего. – Пострадал на пожаре?

– Пожара не было, – сквозь зубы процедил тот и нахмурился ещё больше.

– Тогда почему?

– Он сам расскажет.

В небольшом аккуратном здании под вывеской CT Clinic у входа в отдельную палату Дефоржа дежурил загорелый европеец – очевидно, из агентов «Чёрного круга». Сам Дефорж полусидел на высокой кровати под капельницей. Лицо его закрывала прозрачная кислородная маска, рядом с кроватью на каталке перемигивались индикаторами несколько медицинских аппаратов. Рукой, свободной от капельницы, француз держал смартфон и листал сообщения. Увидев компаньонов, он взглядом показал сопровождающему на дверь и, когда тот вышел, снял маску.

– Что с тобой? – спросил Одинцов.

– Сердце, – ответил Дефорж сиплым голосом. – До утра побуду здесь.

– Слава богу, – выдохнула Ева. – Мы думали, случилось что-то серьёзное.

– Случилось, – подтвердил Дефорж и рассказал троице о том, что привело его на больничную койку.

Во время беседы с Чэнь на её смартфоне пиликнул будильник. Время приёма снадобий у китаянки было строго расписано. Дефорж хотел задать ещё несколько вопросов и пошёл с Чэнь в её номер.

– Нас ждали. Видимо, прятались в ванной… Чэнь только взяла свои пилюли, когда в нас выстрелили сзади из тазера…

– Из чего? – не понял Мунин.

– Тазер – это пистолет пневматический, – вместо прильнувшего к маске Дефоржа пояснил Одинцов. – По сути электрошокер, только не ручной, а дистанционный. Стреляет электродами на несколько метров. Два электрода, мощный разряд – и ты в отключке… – Он взглянул на Дефоржа. – Чэнь тоже здесь?

– Чэнь пропала. – Француз опять закашлялся, а Мунин предположил упавшим голосом:

– Её… похитили?

– Не знаю. Может, похитили… А может, она сама всё подстроила… Когда мы очнулись, её уже не было.

– Мы – это кто? – спросила Ева.

– Мы с Шарлеманем.

Оказалось, по пути к номеру Чэнь их с Дефоржем догнал Шарлемань, который выглядел взволнованным, хотя держался с обычной надменностью.

«Очень хорошо, что вы вместе, – сказал он на ходу. – Мне нужны вы оба. Я наскоро просмотрел файлы, которые мне передали ваши коллеги, мсье Дефорж. Если всё, что там написано, не шутка, – я понимаю, почему из-за этого могли кого-то убить».

«Я охотно вас послушаю, когда мы закончим беседовать с миссис Чэнь», – ответил Дефорж, но учёный не сдавался. «Сперва я должен задать вам обоим несколько вопросов. Срочно! И если меня устроят ответы, я сделаю важное заявление. Думаю, для вас оно даже важнее, чем для меня, поскольку касается и Бутсмы, и Моретти».

Дефорж обратился к Чэнь: «Вы не возражаете, если мсье Шарлемань сопроводит нас?» Китаянка бесстрастно кивнула, и в её номер они поднялись все вместе.

– Где были ваши люди? – спросил Одинцов. – Охрана где была?

– Их отвлекли, – мрачно признался Дефорж. – Два моих агента держались на расстоянии. Их отвлекли дракой в соседнем коридоре. Якобы один постоялец пронёс в отель дуриан, а другой это заметил. Говорят, вонь и правда стояла страшная. Сцепились человек пять из соседних номеров. Там ещё горничная кричала, мои бросились ей на помощь…

– А вас тем временем вырубили, зато врубили пожарную сигнализацию, – резюмировал Одинцов. – Не слишком изящная работа, но профессиональная.

– Если Чэнь испугалась того, что хотел рассказать Шарлемань, она без труда могла скрыться в суматохе, когда начался пожар, – заметила Ева.

– Или её похитили и вывезли… Например, в каталке с грязным бельём, – добавил Дефорж. – Когда мы шли к номеру, я видел каталку в коридоре… Хотя время для уборки было неподходящее.

– Шарлемань тоже не знает, кто на вас напал? Чтó он собирался рассказать про Бутсму и Моретти? – напирал Мунин, и Дефорж снова просипел с неохотой:

– Понятия не имею. Мои люди нашли нас и привели в чувство… У меня стало плохо с сердцем, а Шарлемань закатил истерику… Что, в общем, неудивительно, если тебя на ровном месте вырубили ударом тока… И сюда ехать он отказался, что тоже неудивительно. Медицина в Камбодже – на уровне сельской больницы… У меня выбора нет, а у Шарлеманя своя клиника класса люкс. Что ему здесь делать?

– То есть его никто не опрашивал? – уточнил Одинцов. – Ты же не обращался в полицию?

– Конечно, нет, – ответил Дефорж. – Только полиции нам сейчас не хватало… Шарлемань уехал сразу, ещё во время тревоги, когда всем было не до него… И вряд ли он теперь согласится разговаривать.

– Блестящий успех, – ехидно заключил Мунин.

– Можно подумать, у вас дела идут лучше, – огрызнулся Дефорж и снова поднёс ко рту кислородную маску.

– Лучше или нет… но есть кое-что.

С этими словами Одинцов передал Дефоржу влажный мятый листок с кхмерскими буквами:

– Это надпись на двери в барак со второго острова. «Беатрис». Мы считаем, что так могла называться пятая модификация «Кинопса».

Пока Дефорж поверх маски разглядывал каракули, Ева пояснила:

– Моретти на первом острове колола пациентам четыре модификации. Мы знаем четыре женских имени: Анна-Мария, Габриэль, Изабель и Доминик. Беатрис – уже пятое. Видимо, имена писали на дверях в отдельные боксы, чтобы местные охранники не путались, где какой карантин. На втором острове было четыре бокса. Четыре двери, на одной написано «Беатрис». Логично предположить, что на остальных написали ещё три имени, а модификаций всего восемь. Если, конечно, эксперименты не пересекались между собой.

– И если Большой Босс держал всего две лаборатории, – добавил Одинцов для порядка, хотя разделял общее мнение: так и есть, ведь сообщений о новых зачистках больше не поступало.

Глава XXIX

После такого насыщенного дня Мунин должен был спать как убитый. И он действительно рухнул на кровать, не раздеваясь, едва вошёл в номер…

…но среди ночи задор исследователя взял верх над сном. Историк справедливости ради помянул Чэнь добрым словом: похоже, она сумела отрегулировать циркуляцию жизненной энергии за один сеанс. Лихорадка отступила, усталости как не бывало. Молодость брала своё – тем более каждая толковая мысль приближала встречу с Кларой. Мунин чувствовал себя достаточно бодрым и, наскоро приняв душ, раскрыл макбук.

Он обещал компаньонам покопаться в биографии Шарлеманя-старшего: «Чёрный круг» предоставил обширный материал, за справками недолго заглянуть в бескрайние просторы всемирной паутины, а работать с информацией Мунин умел.

История учёного – медика и биолога – поначалу развивалась без особых неожиданностей и представляла разве что познавательный интерес.

В метрической книге записан как Филипп де Бриссар. Выходец из аристократической семьи, потомок древнего рода. Родился в Лионе под конец Первой мировой войны. Вскоре после начала Второй мировой – в 1940 году – с отличием окончил медицинский факультет Лионского университета.

Когда Франция была оккупирована гитлеровскими войсками, вступил в движение «Свободная Франция» генерала Шарля де Голля и оказался в Северной Африке. Служил военным врачом под командованием своего дальнего родственника, генерала Филиппа де Отклока. Подобно ему и многим другим участникам Сопротивления, чьи родственники оставались на территории оккупированной Франции, взял себе псевдоним – Шарлемань, в честь императора франков Карла Великого (Charle Magne).

В составе французских войск совершил зимний поход 1942-1943 годов от озера Чад к Триполи. Воевал в Тунисскую кампанию против гитлеровцев генерала Роммеля. В 1944 году высадился в Нормандии с десантом англо-американских союзников. Сопровождал де Голля и де Отклока в торжественном шествии, когда первая бронетанковая дивизия освободителей вступила в Париж. Поскольку некоторые члены семьи де Бриссар запятнали себя сотрудничеством с германскими оккупантами, официально взял фамилию Шарлемань.

Мунин как историк оценил решительность молодого француза. Имея в предках участников Крестовых походов, совсем не просто расстаться со своей родословной!

В 1789 году, после начала Великой французской революции, знаменитый политик маркиз де Мирабó с горьким сарказмом комментировал отмену дворянских титулов: «Завтра вся Франция будет гадать, что за птица такая – Рикети́». Это была его фамилия, которой никто не знал: титулованное дворянство пользовалось лишь второй фамилией, указывавшей на земельные владения. А потомок графского рода Филипп де Бриссар по собственной воле взял фамилию Шарлемань – звучную, но и только.

В 1945 году генерал де Отклок принял командование французскими колониальными войсками в Индокитае, и Филипп Шарлемань последовал за ним. Участвовал в войне с японцами на территории Вьетнама. Когда его корпус попал в окружение, оказался в числе счастливчиков, сумевших с кровопролитными боями прорваться на китайскую границу. Покинул страну в 1946 году – после отставки де Отклока, провозглашения Демократической Республики Вьетнам и начала совместных боевых действий вьетнамских и кхмерских партизан против французов.

Шарлемань-старший был близко знаком с американцами благодаря родству с легендарным генералом и совместному десанту в Нормандии. О его сотрудничестве с армейской разведкой и только что созданным ЦРУ Мунин читал наискосок: эта информация скорее предназначалась Одинцову. Но историк сделал охотничью стойку, когда увидел новую фамилию медика и биолога в описании событий, случившихся через несколько лет на юге Франции.

16 августа 1951 года в больницу городка Пон-Сент-Эспри начали обращаться местные жители. Все они жаловались на кошмарные видения: одним казалось, что на них нападают чудовища и драконы, другие чувствовали, что горят в огне. Помимо панических атак, медики наблюдали у заболевших схожие симптомы: изжогу, озноб и судороги.

Болезнь стремительно прогрессировала и в разной степени охватила до трети горожан. Она коснулась даже детей – был случай, когда 11-летний тихоня едва не задушил свою бабушку. Взрослые мужчины и женщины выбрасывались из окон и совершали самоубийства другими способами, а в приступах неконтролируемой агрессии наносили себе и окружающим тяжкие увечья.

Эта картина живо напомнила Мунину историю болезни жертв препарата Cynops Rex, о которых рассказывал Дефорж, и Клары с её родителями. Правда, в середине прошлого века ни о каких инъекциях для элитных пациентов речи не шло. Жертвами стали самые обыкновенные жители разных возрастов из провинциального городка, расположенного в полутора сотнях километров от Марселя. Часть пострадавших со временем сами вернулись к обычной жизни. Тяжелобольных пришлось долго лечить в психиатрических клиниках.

Медики предположили, что причиной трагедии стало массовое отравление алкалоидами спорыньи – грибка-паразита, который заражает рожь и пшеницу. Однако последний такой случай во Франции был зарегистрирован в 1816 году. Пробы, взятые в единственной пекарне Пон-Сент-Эспри, не выявили нарушений. Также не подтвердилась версия об отравлении ртутью с похожими симптомами. Истинные причины болезни остались невыясненными, хотя ответственность за неё возложили на владельца пекарни.

Результаты экспертизы вызвали сомнения у независимых специалистов по двум основным причинам. Первая: в пробах из пекарни не были обнаружены следы ртути, хотя в то время именно ртутью дезинфицировали зерно. И вторая: исследования проводила фармацевтическая компания Sandoz, которую подозревали в сотрудничестве с ЦРУ.

Мунин усмехнулся, подумав, что не только в современной России, но и во Франции середины ХХ века хватало желающих списать свои проблемы на коварство ЦРУ и козни Госдепа. Правда, дым без огня случается редко, а жителям Пон-Сент-Эспри в самом деле было не до смеха.

В начале 1950-х годов американские разведчики проводили в Европе секретные опыты над людьми. В рамках программы MK-ULTRA они изучали свойства ЛСД и других психотропных веществ для манипуляций человеческим сознанием, в первую очередь, при допросах и вербовке.

Действие ЛСД не вызывает симптомов, наблюдавшихся в Пон-Сент-Эспри. Однако военные биологи США параллельно разрабатывали и применяли в экспериментах самые разнообразные психотропные вещества, которые по отдельности или в комбинации вполне могли дать описанную картину. Распыление боевых аэрозолей над большой территорией с военного самолёта не представляло технической проблемы. Американцы отрабатывали этот способ на протяжении многих лет, в том числе, во время войн в Индокитае.

Дальше меморандум сообщал, что Шарлемань-старший оказался в щекотливом положении, поскольку одновременно сотрудничал и с ЦРУ, и с американскими военными на базе поблизости от Пон-Сент-Эспри. Более того, он был связан с компанией Sandoz, а незадолго до трагедии проезжал через городок в обществе неизвестного иностранца.

К тому времени о боевых заслугах Шарлеманя уже не вспоминали, а генерал де Отклок погиб в авиакатастрофе. Прикрыть родственника стало некому. Следователи проявляли к Шарлеманю повышенный интерес, и биолог принял самое разумное решение. Он снова надел погоны, записался во Французский иностранный легион и в статусе военного врача улетел в Индокитай.

– По местам боевой славы, значит! – Мунин оживлённо потирал руки, стремительно впитывая новую информацию. Всё же он специализировался на более давней истории Европы и России, а события новейшей истории Азии знал пусть и лучше, чем компаньоны, но для своего уровня – только в общих чертах.

Причин для оживления Мунину хватало. Крах колониальной системы – это переломный момент истории. Как раз на таких переломах происходит самое интересное. Франция пыталась удержать под контролем владения в Индокитае. На фоне геополитических событий Шарлемань переживал крутые повороты собственной судьбы. Смена фамилии в конце мировой войны выглядела сознательным выбором – и ярким знаком начала новой жизни.

История щедра на психологические этюды с неожиданными сюжетами. Мунин даже слегка отвлёкся от своей задачи, чтобы посмаковать приключения Шарлеманя. Сбежав из Франции, учёный рассчитывал вернуться в привычные края, в привычную армейскую обстановку, но попал в самое пекло – и в неожиданную компанию.

Прадедушка Клары был в Легионе далеко не единственным немцем. После войны эмигрировать в Парагвай или Аргентину смогли только высокопоставленные и состоятельные нацисты. Часть военных попроще нашла приют у генерала Франко в Испании. А тысячи немецких солдат и офицеров завербовались легионерами в Индокитай, так что Шарлеманю пришлось врачевать вчерашних врагов.

Мало того, в рядах Легиона оказались и русские сразу с обеих сторон фронта. По законам СССР, не было существенной разницы между теми, кто служил у немцев, и военнопленными из гитлеровских концлагерей: тех и других на родине ждала ссылка в Сибирь. Многие предпочли не отправляться за решётку, а стать псами войны. Французскому правительству срочно требовалось пушечное мясо, поэтому русских – в нарушение международных договоров – принимали в Легион под видом болгар, югославов, поляков, чехов… Мунин с большим удивлением читал, как два героических русских легионера – бывший лейтенант войск НКВД и бывший цугфюрер казачьей кавалерийской дивизии СС – плечом к плечу друг с другом и с немцами громили армию Вьетнама и погибли в Индокитайском Сталинграде.

Связь времён и событий завораживала. Мунин совсем недавно упоминал Сталинград в разговоре с Дефоржем, а оказалось, что всего через десять лет после битвы на русской Волге так же назвали Дьен Бьен Фу – вьетнамскую Долину Глиняных Кувшинов. И Шарлемань-старший, скрываясь от преследования вдали от Франции, нежданно-негаданно угодил в настоящую мясорубку.

20 ноября 1953 года началось самое известное сражение Вьетнамской войны, которое предрешило её исход. Парашютный десант из 9’000 легионеров под командованием полковника Кристиана де ла Круа-де-Кастри в течение трёх дней высадился в горной долине Дьен Бьен Фу и захватил хорошо оборудованный японский аэродром времён Второй мировой войны. Вскоре транспортными самолётами туда были переброшены дополнительные части, состоявшие из вьетнамских и тайских наёмников, алжирских арабов и немецких легионеров. Численность группировки Легиона достигла 15’000 человек…

Мунин вынужденно оторвался от увлекательной биографии Шарлеманя и смог перевести дух, когда позвонила Клара.

– Любимый, всё круто! – щебетала она, захлёбываясь от восторга. – Круто, круто, круто! Мы с папой уже почти в порядке, и маме стало чуточку лучше. Врачи обалдевают. Протоколы лечения, которые ты прислал, – это круто! Реально круто! В посольстве давно мечтают от нас избавиться. Врачи не против… Ты понял, да? Сюрпра-а-айз! Мы получили разрешение. Оформляем документы и летим домой, в Германию! Я так счастлива, ты себе не представляешь. Здесь уже ночь, а я уснуть не могу… Любимый, бросай всё к чёрту и срочно прилетай. Господи, как же я соскучилась! Даже не верится, что мы опять будем вместе… А почему ты молчишь?

Мунин многое отдал бы за то, чтобы действительно бросить всё к чёрту и улететь к своей Кларе – в Германию, в Зимбабве или куда угодно, хоть на край света. Но ему пришлось мямлить что-то насчёт контракта со страховой компанией, ответственную работу, жёсткие обязательства, необходимость сперва закончить все дела, и уж потом…

– Это недолго, ещё максимум неделя-две, – говорил он, переполняясь ненавистью к себе, к Дефоржу, к биологам и даже к Одинцову с Евой.

– У тебя кто-то есть? – с металлом в голосе перебила Клара.

Мунин опешил:

– В каком смысле?

– Ты нашёл себе другую… девушку?

– Клара, я… – начал историк, но Клара его не слушала.

– Кто она? Медсестра из больницы? Или эта… тайская жена, чтобы всегда под боком? Их же можно взять сразу двоих или даже троих… Scheisse! Ну, конечно, при чём тут Клара… У тебя полно денег, шикарное бунгало, пляж, вино… Scheisse! Scheisse! Scheisse! Я тебе только мешала! Ты врал мне! Врал! И всё, что у нас было, было не по-настоящему!

– Да что за хрень?! – возмутился Мунин. – Как ты могла подумать?!

– Ты… меня… не любишь!

В трубке послышались рыдания, связь оборвалась. Мунин сразу набрал номер Клары, чтобы хоть что-то объяснить и ради такого случая выболтать некоторые секреты троицы, но её телефон больше не отвечал.

Глотая слёзы, историк с размаху лупанул кулаком в подушку. Ну почему, почему всё складывается так по-дурацки?! Почему нельзя рассказать Кларе, что ради её спасения он с компаньонами торчит в Камбодже, а совсем не в Таиланде, и что вокруг убивают людей, и что не только Клара со своими родителями, но и многие-многие другие – тысячи, миллионы, а может, даже всё человечество – зависят сейчас от того, как скоро троица разгадает новую тайну?!

Мунин всхлипнул, бросил бесполезный телефон и попытался читать дальше – о том, как подчинённые полковника де ла Круа-де-Кастри выстроили в долине оборонительный лагерь…

…как вьетнамцы тайком на руках перетащили через горы полторы сотни пушек, сотню тяжёлых пулемётов и установки «Катюша», полученные от Советского Союза;

…как за три месяца стянули к Дьен Бьен Фу восемьдесят тысяч солдат;

…как вьетнамские зенитки начали сбивать самолёты, взлетавшие с аэродрома или державшие курс в окружённый лагерь, и легионеры остались без поддержки;

…как после изнурительной осады и мощнейшего артиллерийского обстрела 13 марта 1954 года вьетнамские войска начали штурм сразу всего плацдарма в долине Дьен Бьен Фу;

…как Легион ожесточённо сопротивлялся ещё полтора месяца и устроил вьетнамцам настоящий Сталинград, а в ночь с 7 на 8 мая оставшиеся в живых пошли на прорыв из окружения;

…и как из пятнадцатитысячной группировки полковника де ла Круа-де-Кастри к своим сумели выйти всего семьдесят три человека, одним из которых был военный врач Филипп Шарлемань.

Мунин за чтением пытался по привычке обдумывать новую информацию, но она лишь занимала новые и новые полочки в его феноменальной памяти: это происходило независимо от сознания. А сознание отключилось. Строчки плыли перед глазами, и мысли уносились прочь от похождений давно умершего легионера.

В ушах историка весело журчал голос почти детский, искренний смех Клары. Мунин вспоминал забавно сморщенный конопатый нос хохочущей девушки; вспоминал её румянец, жемчуг зубов – и снова глотал слёзы.

Он читал о том, как Шарлемань чудом выжил и после госпиталей в 1955 году вернулся на службу в самое элитное подразделение Легиона – заново созданный Первый парашютный полк…

…но думал о коротко стриженном Кларином затылке: она собиралась выкрасить рыжие волосы в какой-нибудь кислотный цвет, но так и не собралась, а от нежного поцелуя в ямку под затылком вздыхала, млела и закрывала глаза.

Он читал о том, как Шарлемань служил в Алжире и после путча генералов Легиона в 1961 году, когда его полк был распущен, не стал искушать судьбу и возвращаться во Францию, а снова отправился в Индокитай…

…но вспоминал молочно-белую кожу Клары – особенно белую там, где её не касался загар, – и сплетение затейливых татуировок в самых укромных местах сдобного Клариного тела, и пирсинг, знать о котором никому не полагалось.

Меморандум о личной жизни Шарлеманя-старшего, поздней женитьбе, смерти жены при родах сына, создании клиники и начале успешного медицинского бизнеса историк пролистал, бездумно хлопая влажными ресницами. Он совсем пал духом…

…и даже в кои-то веки обрадовался раннему звонку Одинцова. Неутомимый майор скомандовал: «Подъём, Конрад Карлович! Вставайте, граф: нас ждут великие дела!»

Когда-то Мунин сам рассказал Одинцову, что с похожей фразой просыпался юный граф де Сен-Симон, а двумя тысячами лет раньше, по свидетельству Плутарха, напоминанием о великих делах слуга будил персидского царя.

Ночные мучения Мунина закончились. Он снова нырнул под душ, почистил зубы, оделся – и в предвкушении великих дел нога за ногу побрёл на завтрак.

Глава XXX

Владельцы отеля постарались компенсировать гостям вчерашнее происшествие особенным разнообразием шведского стола, но ресторанный зал с утра наполнялся медленнее обычного. Гости снимали пережитый стресс крепким сном и завтракать не торопились.

Одинцов из-за стола шутливо приветствовал Мунина:

– Бодрое утро, Конрад Карлович! Как дела, какие новости?

– Будет день – будет и пища, – библейской формулой отозвался историк и принялся угрюмо тыкать вилкой в тарелку с экзотическими фруктами. Сейчас их яркость не радовала, а раздражала. Не хотелось даже для порядка рассказывать о Шарлемане-старшем, и тем более – о телефонном разговоре с Кларой. Хотя Одинцов понял бы Мунина, если бы тот признался, как провёл ночь.

В основе спартанских привычек Одинцова лежали расхожие старые сентенции. Александр Македонский научил его неприхотливости в еде: «Лучший повар для завтрака – ночной переход, а для обеда – скудный завтрак». Гастрономическую мудрость великого полководца предваряла мысль Наполеона Бонапарта. «Мужчине достаточно спать четыре часа в сутки, – вроде бы говорил император всех французов. – Женщине нужны шесть часов. Больше спят только дети, беременные и дураки».

На протяжении даже не веков, а тысячелетий бесчисленные политтехнологи сочиняют бесчисленные мифы о вождях и героях. Исторические анекдоты подменяют собой реальную историю, начиная со школьной программы. «История как наука – это анализ и сопоставление первоисточников, а шаблонные мифы нужны для управления сознанием толпы», – утверждал Мунин вслед за Умберто Эко и другими авторитетнейшими историками…

…но даже если Наполеон не говорил ничего про сон, или говорил что-то другое, или спал больше, чем принято считать, – Одинцову вполне хватало четырёх-пяти часов. Он просыпался отдохнувшим, хотя сны видел редко, и к тому времени, когда другие только начинали продирать глаза, успевал многое.

В последние дни Одинцов спал даже меньше обычного – пообещав себе, правда, хорошенько выспаться, когда нынешние приключения будут позади. За несколько месяцев он отвык спать без Евы, и теперь, когда она жила отдельно, Одинцов задолго до рассвета утыкался в компьютер. Читал он медленнее и усваивал информацию хуже, чем Ева с Муниным, поэтому тратил больше усилий и времени, не желая отставать от компаньонов.

Нынешней ночью Одинцов изучал меморандум, посвящённый Кашину. Белые пятна в биографии физика были результатом его многолетнего сотрудничества с военно-промышленным комплексом и участия в секретных проектах. Если даже «Чёрный круг» обладал какими-то сведениями на этот счёт, люди Дефоржа не спешили ими делиться. В меморандуме лишь вскользь упоминались государственные заказы на криогенные телескопы и высокотемпературные сверхпроводники.

Одинцов рассудил, что это даже к лучшему. Недолго утонуть в море узкоспециальной информации, пытаясь для начала разобраться с теорией, а потом ломать голову над тем, как использовать её на практике – и нужна ли эта теория вообще, или время потрачено зря. Допустим, Одинцов усвоил бы о тех же криогенных телескопах всё, на что хватит мозгов. Но вряд ли это могло помочь в расследовании, связанном с препаратом Cynops Rex…

…зато сведения о медицинских разработках физика выглядели гораздо интереснее. Журналистам Кашин заявлял, что не изобретает ничего специально для медиков. И в самом деле, он лишь адаптировал ускорители заряженных частиц для использования в медицине, а потом налаживал их производство. Хотя в случае с чемоданчиком, помеченным буквами CR, и со шприц-пистолетом для инъекций физик лукавил. Они уж точно делались по заказу Большого Босса – если Кашин не сам себе их заказал.

В разговорах Одинцов соглашался с Дефоржем и компаньонами, но всё же сомневался насчёт того, что автор ноу-хау Cynops Rex – обязательно выдающийся биолог. Здесь речь скорее шла о стыковке полутора десятков технологий, придуманных биологами. А такая задача вполне по силам выдающемуся физику, который собаку съел на технологиях.

«Знание базовых принципов избавляет от необходимости знать детали», – повторяла Ева. Кашин знал базовые принципы, поскольку давно трудился на стыке физики с медициной и биологией. Это подтверждали материалы, над которыми в предутренние часы кумекал Одинцов. Оказывается, лет десять назад Кашин переполошил медиков и биологов своими революционными разработками. Направленный пучок протонов для лечения онкологических заболеваний применяли и до него. Но Кашин додумался, как заменить громоздкий циклотрон компактным синхротроном, и создал установку «Вéлес». Лучевая терапия стала намного более доступной, а биологи с медиками отрабатывали на уникальном оборудовании Кашина всё новые методы лечения.

Одинцов не удивился тому, что медицинский ускоритель Кашина сперва оценили не в России, а за границей – в Соединённых Штатах, Израиле, Франции… Это судьба очень многих российских изобретений. Но надо отдать должное Кашину, который продолжал усовершенствовать «Велес». Прежде циклотроны базировались в крупнейших городах и занимали целое здание с отдельной электрической подстанцией. Синхротрону «Велес» хватало большой комнаты, он мог работать даже в провинциальной клинике и позволял применять в лечении не только протоны, но и фотоны или альфа-частицы. Так фундаментальная физика неожиданно проложила медицине путь в глубинку, подарив надежду целой армии больных. Но и это не всё.

За годы службы Одинцов сталкивался с новыми образцами оружия, которые были хороши в конструкторском бюро и на полигоне, но не годились для реальных боевых условий. То же самое происходило с медицинским оборудованием. Учёные редко думают о пригодности своих изобретений к ремонту и забывают об уровнях готовности технологий. В отличие от коллег Кашин быстро доводил свои разработки до четвёртого уровня, когда макет испытывают в лаборатории, но не сбавлял оборотов, стремясь к девятому – высшему уровню готовности, когда устройство запущено в промышленную серию и выходит на свободный рынок. Одинцов справедливо заметил, что лаборатория Кашина – это завод полного цикла, где решались любые технические проблемы…

…и тут идеальная картина давала сбой. Пропускная способность установки за год – от силы полторы сотни пациентов. Если это не миллионеры, готовые заплатить за лечение любые деньги, – «Велес» должен был окупиться чуть раньше, чем никогда. Проект, разработка, создание опытных образцов, девять уровней готовности технологии, юридические и бюрократические процедуры, взятки, выпуск промышленных образцов, преодоление инерции рынка и сопротивления конкурентов, маркетинг, реклама, техническая поддержка, дальнейшая модернизация… Всё это, мягко говоря, очень и очень недёшево.

Одинцов задался классическим вопросом: за чей счёт банкет? Где Кашин нашёл финансирование для своего грандиозного проекта? Никакой государственный фонд столько не даст – и даже все фонды вместе. Может, физик создавал криогенные телескопы или высокотемпературные сверхпроводники, а прибыль реинвестировал в медицинское оборудование? Вряд ли. Прибыль от государственного заказа – курам на смех: чиновники воруют больше, чем зарабатывают учёные…

Собственных знаний Одинцову не хватало, но в экономике Кашина имело смысл покопаться. Физик явно не бедствовал и мало походил на бескорыстного слугу науки. Накануне Ева опытным глазом оценила не только его макияж, но и костюм, и обувь. Кашин одевался не просто дорого, а вызывающе дорого, хотя ни участие в конгрессе, ни тем более курортный Сиануквиль этого не требовали.

– Есть такой невроз, – пояснила Ева компаньонам. – Болезненная потребность всегда и во всём выглядеть на миллион долларов.

Основой благополучия и процветания учёного вполне мог быть тайный бизнес на препарате Cynops Rex. Но тогда Кашин и есть Большой Босс.

Этими соображениями Одинцов неторопливо делился с Муниным во время завтрака. Историк слушал вполуха, занятый мыслями о Кларе, хотя запоминал всё, что сумел услышать.

Ева проспала не больше времени, чем Наполеон отводил женщинам, и появилась в ресторане, когда компаньоны ещё сидели за столом. Советы Александра Македонского её не интересовали: она по привычке завтракала плотно, заряжаясь энергией на целый день.

Одинцов заканчивал излагать свои мысли насчёт Кашина, когда физик сам подошёл к столу компаньонов. Несмотря на ранний час, он был одет, как на королевский приём, и в соответствующей церемонной манере обратился к Одинцову:

– Господин Майкельсон, прошу вас выйти со мной на два слова.

– У меня секретов нет, присаживайтесь, – Одинцов указал на свободное место, но физик словно не слышал.

– На два слова, – повторил он и двинулся к выходу.

– Пусть говорит здесь. Не позволяй собой манипулировать! – велела Ева.

Одинцов задумчиво посмотрел на неё, залпом допил кофе, а через полминуты уже беседовал с Кашиным в фойе.

Двумя словами разговор не ограничился. Ева успела доесть богатырский завтрак, а Мунин вливал в себя третий стакан сока, когда Одинцов снова показался в дверях ресторана. Его догнал Кашин, произнёс пару фраз и вышел.

Одинцов присел к столу.

– Когда гонят крысу, она бежит вниз, кошка – вверх, собака – прямо. А мы побежим на тех, кто гонит, – сказал он и добавил: – В смысле, прокатимся с Кашиным в клинику Шарлеманя.

Компаньоны потребовали объяснений. Вчера Шарлемань действительно приглашал троицу в гости, но ещё до того, как на него и Дефоржа напали неизвестные. После нападения он спешно уехал и сейчас вряд ли был расположен принимать гостей. Тогда почему, несмотря на это, поездка состоится и при чём тут физик?

Оказалось, Кашину приглянулась яхта Леклерка, которую он заметил у причала по соседству с отелем и пожелал арендовать. Погода стала лучше: дождь ещё моросил, но море почти успокоилось. Узнав у капитана, что «Принцесса» нанята Майкельсоном, физик вызвал Одинцова в фойе.

– Я хочу, чтобы вы уступили мне яхту, – заявил он.

– С какой стати? – поинтересовался Одинцов.

– Она мне нужна.

В памяти Одинцова всплыла его самодовольная фраза: «Если мне понадобятся файлы Моретти, я их получу». Похоже, Кашин действительно привык получать всё, чего хотел. Избаловали… Таким полагается щелчок по носу: много хочешь – мало получишь. Нельзя было упускать возможность сблизиться с Кашиным, но для начала Одинцов сказал:

– В чём проблема? Наймите другую яхту, интернет в помощь, здесь ходят ещё штуки три-четыре таких же.

– Другие меня не интересуют. Мне нужна «Принцесса». Она лучшая.

– А меня не интересуют ваши желания. Что будем делать?

– Договариваться. Сколько вы хотите за яхту?

– Хм, сколько… Думаю, порядка трёхсот тысяч евро, – продолжил Одинцов дразнить физика.

– Вы прекрасно поняли, о чём я говорю. – Кашин уже злился, но держал себя в руках, и голос его звучал по-прежнему бесстрастно. – Сколько вы хотите за отказ от яхты?

– Предлагайте, – великодушно разрешил Одинцов.

– Я компенсирую то, что вы заплатили капитану, и дам ещё столько же сверху.

Одинцов показал, что впечатлён:

– Ого! А зачем вам так нужна «Принцесса»?

– Этот вас не касается. Назовите сумму, – потребовал Кашин, но ему в собеседники достался крепкий орешек.

– Я жду ответа.

– Какая вам разница?

– Я жду.

– Мне надо съездить в клинику Шарлеманя, – после паузы нехотя признался Кашин.

– При чём тут яхта?

– Клиника на острове. Что вас удивляет?

Одинцова удивляла внезапная удача. Бутсма погиб, Чэнь исчезла, троице ещё предстояло сообразить, как подобраться к Шарлеманю и Кашину, – а тут оба сами шли в руки.

Одинцов быстро перебирал в уме последние события. Вчера вечером после нападения Шарлемань скрылся в своей клинике. Сегодня утром Кашин едет к нему в гости. С чего вдруг такая спешка? Видимо, эти двое связаны ещё чем-то, кроме участия в конгрессе.

О дружбе речи нет: в меморандумах говорилось, что Кашин и Шарлемань вообще ни с кем не общаются близко. Кашин мог сразу ответить, зачем ему понадобилась яхта, и упирался из принципа. Если поездка к Шарлеманю – не тайна, значит, у них есть деловые связи, которыми можно обосновать срочную встречу. Либо эти связи настоящие, либо они служат прикрытием, а в действительности учёных связывает Cynops Rex…

– Для поездки к врачу шикарная яхта не нужна, – сказал Одинцов. – Хотите подороже продать свою установку?

Кашин гордо выпятил подбородок.

– Шарлемань уже её купил. Вчера доставили прямо с выставки. «Велес» пятого поколения. Уникальный экземпляр… А вы довольно проницательны.

– Спасибо, это моя работа. – Одинцов коснулся бейджа с надписью «Эксперт по безопасности». – Вам повезло. Мы с коллегами как раз едем в гости к Шарлеманю, он приглашал. Можете составить нам компанию.

– Я не пою хором, – заявил физик.

– Дело хозяйское, – пожал плечами Одинцов. – Будем рады оказать услугу мировой знаменитости. Если надо, Шарлеманю скажем, что это вы нас привезли, а не мы вас. Капитан – мужик надёжный, в Иностранном легионе служил, так что с ним договоримся без проблем. – Он посмотрел на часы. – Моё предложение в силе до девяти утра. В девять старт… Или найдите себе персональную яхту из тех, что остались. Кстати, сэкономите кучу денег. Всего доброго.

Одинцов развернулся и пошёл обратно в ресторан.

Трюк с манипуляцией вернулся Кашину бумерангом. Физик догнал Одинцова.

– Я еду с вами, – буркнул он, сдаваясь, но последнее слово оставил за собой: – Только после завтрака у меня семинар. Старт не в девять, а в одиннадцать.

Троицу отсрочка вполне устраивала.

– Круто, – сказал Мунин, выслушав Одинцова, и поймал себя на том, что говорит в манере Клары. Он ждал, когда в Зимбабве тоже наступит утро. Надо было дозвониться до Клары и всё ей объяснить.

– Круто, – согласилась Ева, – но Кашин теперь злится на нас ещё больше.

– Не проблема. Есть кое-какие мысли, – загадочно произнёс Одинцов. Он позвонил Дефоржу, чтобы сообщить о новом плане, и тот распорядился:

– Обязательно дождитесь меня! Сердце в порядке, я потороплю врача с выпиской… Обязательно дождитесь!

Он приехал без четверти одиннадцать, когда троица уже погрузилась на яхту. С верхней палубы сквозь мокрое стекло за пеленой дождя Одинцов разглядел знакомый микроавтобус «Чёрного круга»…

…а когда Дефорж поднялся на борт, лимузин с золотыми логотипами Xihu Resort Hotel доставил к причалу Кашина. Шофёр обежал машину и распахнул дверцу перед пассажиром в тёмно-синем клубном пиджаке и белых брюках с идеальными стрелками. Кашин прошествовал на яхту в сопровождении шофёра, который прикрывал его от дождя огромным зонтиком и нёс на плече портплед – очевидно, со сменным костюмом.

Троица и Дефорж переглянулись. Физик был верен себе.

Глава XXXI

– Почему мне две рюмки? – строго спросил Кашин.

– Традиция, – сказал Одинцов. – Капитан – француз. А во Франции при встрече целуются дважды. Вы же знаете, наверное.

Леклерк стоял перед Кашиным, держа на блестящем подносе две запотевшие длинноногие рюмки с водкой и тарелку с десятком аппетитных канапе. Собеседники говорили по-русски, но капитан понимал, о чём речь: Одинцов его проинструктировал.

– Почему мне две, а остальным по одной? – продолжал спрашивать физик, с подозрением оглядывая компанию, но рюмку держала даже Ева.

– Мы уже ходили на «Принцессе», а вы здесь в первый раз.

Судя по меморандуму «Чёрного круга», физик был не дурак выпить, всем крепким напиткам предпочитал водку и после пары рюмок становился более коммуникабельным. Утром Ева сообразила, как этим воспользоваться. Мунин добавил пару ключевых соображений. Компаньоны наскоро составили план. Дефорж сделался участником заговора, а Леклерк – невольным орудием.

Одинцов продолжал настаивать:

– Первая колóм, вторая соколóм… Уже одиннадцать, нам пора. Но мсье Леклерк не двинется с места, пока мы не исполним ритуал. Тут я бессилен. Моряки – народ суеверный.

Леклерк пробасил что-то по-французски. Одинцов языка не знал и сказанного не понял, а Кашин посмотрел на бывшего легионера снизу вверх и аристократичным жестом взял рюмку с подноса.

– Наздров’е, – тщательно выговорил Леклерк.

Кашин пил маленькими глотками, слегка отставив мизинец. Рюмка была полноценная: не барный шотик на сорок граммов, а в доброй русской традиции – минимум граммов семьдесят, от души. Одолев первую порцию, физик шумно втянул носом воздух и потянулся за второй.

Манера Кашина смаковать водку покоробила Мунина. Кто ж так пьёт?! Сам он опрокинул напиток в рот единым духом и тут же закусил. Вся компания последовала его примеру. Когда Кашин справился с ритуалом, на тарелке лежало последнее маленькое канапе. Одинцов загодя напомнил компаньонам, что закуска градус крадёт, а у физика должен был развязаться язык.

– Что сказал Леклерк? – тихо спросила Ева, усаживаясь рядом с Дефоржем на диван, который опоясывал палубу.

– Что если бы он был из Парижа, гостю пришлось бы выпить четыре рюмки, – так же тихо ответил Дефорж. – В Париже целуются не два раза, а четыре.

Ева прыснула в кулак. Дефорж продолжал что-то нашёптывать, она смеялась и отвечала милой болтовнёй. Оба выглядели чуть навеселе, хотя беременной Еве подменили водку водой – как и Дефоржу, только-только перенесшему сердечный приступ. По-настоящему выпили только Одинцов и Мунин, который в ожидании Кашина заявил:

– Мне для куражу надо!

Одинцов согласился, видя, что историк с утра не в духе.

Леклерк занял капитанское место. Слева через проход, в почётном кресле, где прежде любила сидеть Ева, устроился Кашин…

…а Мунин с Одинцовым сели на диван прямо позади него и заговорили по-русски.

– Название должно соответствовать, – сказал Одинцов.

– Чему соответствовать? – спросил Мунин.

– Предмету… объекту… Короче говоря, тому, что названо. Фильтр для очистки воды «Росинка» – нормально. Авианосец «Росинка» – нет.

– А крейсер «Аврора»?

– Крейсер «Аврора» – нормально. Потому что богиня. В той же серии был ещё крейсер «Паллада». Тоже богиня, тоже нормально.

– Не самый удачный пример, – заметил Мунин. – Если уж на то пошло, Аврора – римская богиня, а Паллада – греческая, это прозвище Афины. Правильная пара – Аврора и Минерва. Или наоборот – Эос и Паллада.

Одинцов нахмурился:

– Ты «Аврору» не трогай, это святое! А «Велес»… Что такое Велес? При чём тут Велес?

До сих пор Кашин не обращал особого внимания на голоса за спиной, но знакомое название заставило его прислушаться.

– Велес – бог у древних славян, – говорил Мунин. – Отвечал за человеческое благополучие. Таскал с неба всякую нужную всячину для людей, чтобы они лучше жили. Вообще говоря, его история очень похожа на миф о Прометее.

– Велес тоже небесный огонь украл?

– Странно, что древнегреческого Прометея вы знаете, а древнерусского Велеса – нет…

Кашин расстегнул пуговицы пиджака, ослабил шейный платок и повернул голову, чтобы лучше слышать.

– У Велеса с Прометеем очень много общего, – продолжал Мунин. – Оба учили людей сельскому хозяйству, оба имели отношение к золоту – и вообще ко всяким полезным ископаемым. Оба несли людям культуру и были покровителями искусства. На Руси самого знаменитого сказителя Бояна называли Велесовым внуком. А Прометей научил древних греков читать, писать и считать… Чувствуете связь? Велес постоянно конфликтовал с Перуном. Это славянский аналог Зевса, тоже громовержец. Там и кончилось всё довольно похоже: Зевс приковал Прометея к скале, а Перун поразил Велеса каменными молниями. Если искать имя, которое по смыслу объединяло бы заботу о людях и борьбу с тёмными силами природы, то для европейцев подошёл бы Прометей, а для русских исторически правильно выбрать Велеса…

– Браво! – Кашин развернулся к собеседникам и ещё больше ослабил шейный платок. – Именно поэтому я назвал свой синхротрон «Велесом». Хотя маркетологи пытались меня убедить, что как раз «Прометей» звучит лучше.

Физик с утра затаил обиду на Одинцова, поэтому говорил только с Муниным.

– Интересуетесь историей?

– Ага, интересуюсь, – подтвердил Мунин. – В свободное от работы время. Столыпин ведь как сказал? «Народ, не имеющий национального самосознания, есть навоз, на котором произрастают другие народы». А национальное самосознание начинается с истории.

– Пётр Аркадьевич Столыпин был великим премьер-министром, – важно кивнул Кашин, напоминая о своём академическом статусе. – Когда общаешься с нынешними министрами, понимаешь, насколько великим. Приятно видеть единомышленника вашего возраста.

Составители меморандума из «Чёрного круга» не обманули: физик, подогретый водкой почти без закуски, сделался благодушным и снизошёл до беседы. На это и была рассчитана импровизация с названием синхротрона.

– Если вы оба так любите историю, объясните мне: как сохранилась клиника Шарлеманя? – подал голос Одинцов. – В рекламе пишут, что ей шестьдесят лет. А я видел, что творилось в Камбодже при «красных кхмерах».

– Видели? – переспросил Кашин, наконец-то удостоив Одинцова взглядом.

– Видел. Бывал здесь в молодости. Военным советником у вьетнамцев.

– Интересно. – Кашин поднялся с кресла и перешёл на диван. Ему хватило места, чтобы свободно сесть посередине между парами: по правую руку оказались Ева с Дефоржем, по левую – Одинцов с Муниным. – И что же вы видели?

– Нам тоже интересно, – оживилась Ева, караулившая момент. – Говори по-английски. Только не про еду. – Она брезгливо наморщила нос, вспомнив партизанскую тюрю в черепе врага.

– О’кей, – согласился Одинцов. – Я сюда попал в восьмидесятых и застал последствия. Голод, перепуганные нищие люди, города пустые… А в семидесятых «красные кхмеры» уничтожили всю местную интеллигенцию под корень. Учителей, врачей, журналистов, священников, инженеров, учёных – всех. Убивали лопатами, чтобы патронов не тратить.

– Ад, – коротко сказала Ева, но Дефорж поправил:

– Пещерный коммунизм.

– Людская масса должна быть серой и однообразной. Кто хоть немного выделяется, тому лопатой по голове, – буркнул Мунин.

– Кхмеры убили каждого третьего, – продолжал Одинцов. – Осталось только покорное стадо. У врача и к тому же белого не было никаких шансов. А клиника работает с конца пятидесятых. Как старший Шарлемань сумел её сохранить?

– Очень просто, – сказал Кашин и умолк, раскрывая карманный пенал крокодиловой кожи. Компания наблюдала за его манипуляциями. Из пенала физик достал сигару и, не спрашивая разрешения у Евы, закурил. Остеклённое со всех сторон, укрытое люком от дождя пространство верхней палубы наполнилось богатым запахом.

– Куба? – с видом знатока спросил Дефорж.

Ответ Кашина испортил Мунину настроение, вернув к мыслям о Кларе.

– Зимбабве. Кубинские сигары на слуху потому, что были под запретом в Соединённых Штатах. Там их только показывали в гангстерских фильмах, а к нам в Советский Союз везли пароходами. Раскрутили довольно средний продукт. У африканцев табак намного интереснее и лучше: им приходится внимательно следить за качеством. Зимбабве и Мали, рекомендую.

– Ещё по рюмке? – мрачно предложил Мунин, поднимаясь, чтобы взять бутылку из ведра со льдом.

– Пожалуй, – согласился Кашин, и Одинцову пришлось поддержать затею. Дефорж отрицательно мотнул головой, а Ева напомнила:

– Так что там с клиникой?

– Я же говорю: всё просто. – Физик причмокнул сигарой. – Все вожди во все времена очень любят роскошь и неустанно заботятся о своём здоровье. Здесь иностранный владелец клиники мог или потерять бизнес и погибнуть – или обслуживать местную элиту и жить как у Христа за пазухой. – Кашин убрал сигарный пенал обратно во внутренний карман пиджака, похлопал себя ладонью по груди около сердца и принял у Мунина наполненную рюмку. – Несложно догадаться, какой выбор сделал Шарлемань.

– А вы откуда это знаете? – спросил Одинцов, когда они с Кашиным и Муниным выпили.

– От младшего Шарлеманя. Хотя достаточно просто увидеть клинику. Вы сказали, что в Камбодже убили каждого третьего. Данные разнятся: каждого третьего или каждого четвёртого. Но счёт всё равно идёт на миллионы. Нация, которая частично истребила сама себя и минимум лет пятнадцать погружалась в первобытное состояние, – это в любом случае больная нация. Тем более когда в стране уничтожены врачи. А у вождей «красных кхмеров» был полный порядок со здоровьем. – Кашин сложил губы трубочкой и выдул длинную тонкую струю дыма. – Они благополучно пережили семидесятые годы, восьмидесятые, девяностые, двухтысячные… Трибунал начал их судить только в две тысячи шестом году. Как видите, Шарлемань десятилетиями сохранял вождей в прекрасном состоянии.

– А потом передал сыну клинику с технологиями, – продолжил Дефорж. – Тогда понятно, почему к Шарлеманю-младшему так относятся на конгрессе и почему он так относится к своим коллегам.

Кашин, окутанный облаком дыма, ткнул сигарой в сторону Дефоржа.

– Совершенно верно. Шарлемань знает об омоложении и продлении жизни несоизмеримо больше, чем кто-либо из его коллег. Я не биолог, я физик, но на биологов насмотрелся. Они работают с предыдущими модификациями «Велеса». Шарлемань выше любого на голову. Даже на две головы. А клинику вы сейчас увидите и сами всё поймёте.

Яхта доставила компанию на остров. Снаружи он выглядел вполне обыкновенно: без высоких гор, от края до края поросший джунглями, которые отделяла от моря полоса сырого песка – дождь моросил и здесь. В миле от берега «Принцессу» встретил скоростной патрульный катер. Он сделал вираж вокруг яхты и сопроводил её к марине с тремя широкими бетонными пирсами, выдвинутыми в море. По периметру марины располагались щиты с надписями о том, что это частная территория и швартовка без разрешения запрещена.

На центральном пирсе компанию ждали крытые электрокары. Когда яхта замерла у бетонной стенки, двое юрких служащих в блестящих дождевиках закрепили на чугунных кнехтах причальные концы. Из головного электрокара, укрываясь большим зонтиком, вышел сам Шарлемань – и стало понятно, что Кашину было важно появиться перед хозяином острова во всём великолепии. Он уже привёл в порядок пиджак и заново перевязал шейный платок, вернув себе безукоризненный вид.

Шарлемань поднялся на борт «Принцессы» и приветствовал гостей. Леклерк собирался остаться на яхте, но Шарлемань сказал ему что-то по-французски, а для остальных перевёл:

– Капитан поедет с нами. Это требование службы безопасности. Мои пациенты имеют весьма высокий статус. Марина – охраняемая территория, здесь нельзя находиться посторонним.

Шофёры электрокаров, тоже одетые в одинаковые дождевики, под зонтиками проводили гостей к машинам. Широкие резиновые колёса проутюжили мокрый бетон пирсов и загудели по грунтовой дороге.

Джунгли, через которые она змеилась, напоминали картинку из рекламного буклета. Над деревьями, кустами и цветами явно поработали ландшафтные дизайнеры. За считаные минуты пути в поле зрения Одинцова несколько раз мелькнули охранники…

…а вскоре джунгли расступились, и компаньоны действительно поняли, что имел в виду Кашин, когда говорил: «Увидите клинику и сами всё поймёте».

Глава XXXII

Чуть больше суток спустя, когда троица оказалась в плену у Большого Босса и медленно приходила в себя, Ева и Мунин проклинали Одинцова за слова, сказанные в отеле после завтрака: «Когда гонят крысу, она бежит вниз, кошка – вверх, собака – прямо. А мы побежим на тех, кто гонит».

«Бежать надо куда подальше», – разумно возразил тогда Мунин.

«Вообще-то нас пока не гонят», – заметила Ева.

«Вопрос времени. Сыграем на опережение», – объявил Одинцов.

Надо отдать должное проницательности Чэнь: три компаньона с тремя разными типами личности реагировали на стресс тремя разными способами. «Бей, беги или замри», – командуют человеку древние инстинкты. Одинцов бил. Мунин предпочитал бежать. В его голове неотвязно крутилась мысль: если он прямо сейчас отправится из Сиануквиля в международный аэропорт Пномпень, то через сутки встретит Клару в Кёльне, и всё снова станет хорошо. Для Евы привычнее было замереть, обдумывая следующий шаг…

…но тут Одинцов проявил особенную настойчивость, и компаньоны его послушали. В конце концов, им всем хотелось как можно скорее расправиться с тайной препарата Cynops Rex и вздохнуть свободно. Это желание заставляло торопить события – и привело на остров к Шарлеманю.

Выезд из джунглей обозначали ворота: высокая арка из массивных каменных блоков, покрытых богатой резьбой в кхмерских традициях. Рельефные изображения танцующих богинь, письмена и орнаменты побурели от потёков дождя. Ажурные кованые створки ворот были распахнуты навстречу гостям. Ковка изображала стилизованные латинские буквы MLLC – аббревиатуру полного названия Methuselah Limited Liability Company или ООО «Мафусаил», в переводе Евы.

За воротами простирался ухоженный зелёный луг, через который вела идеально прямая дорога. Кортеж электрокаров прокатился по ней до такого же прямого моста через ров, заполненный водой.

Проезжая по мосту, Одинцов на глаз прикинул ширину рва: метров шестьдесят, настоящая река – многовато для декорации, зато в самый раз для охраны. Он утвердился в этой мысли, когда заметил на берегу крокодила. Из воды, побитой рябью дождя, тоже местами выглядывали тёмные крокодильи спины. Сто раз подумаешь, прежде чем лезть в воду – хоть с той стороны, хоть с этой. Можно было не сомневаться: ров опоясывает всю территорию самой клиники, образуя остров посреди острова.

За мостом последний короткий отрезок прямой дороги стрелой пронзал небольшой парк, стелился мимо идеальных клумб в окружении замысловато подстриженных кустов и приводил к воротам стеноподобного трёхэтажного здания, выстроенного на высоком цоколе. Мокрый бурый камень облицовки, как и арку при выезде из джунглей, сплошь покрывала искусная кхмерская резьба. Здание тянулось вправо и влево на добрую сотню метров. Весь первый этаж занимала галерея из множества арок, опиравшихся на стройные колонны. Грандиозное сооружение можно было принять за памятник древнего зодчества, но памятник обитаемый, судя по стёклам в узких оконных проёмах второго и третьего этажей.

Кашин оказался прав: клиника Шарлеманя производила впечатление задолго до въезда на её внутреннюю территорию.

Кортеж миновал ворота, в которые упиралась дорога, и за стеной гости увидели пять многоэтажных корпусов – четыре по углам квадрата и один, самый высокий, в центре. Здания, стилизованные под буддийские ступы, формой напомнили Одинцову остроконечный артиллерийский снаряд. У подножия корпусов зеленел парк, а стена охватывала его справа и слева, служа границей комплекса циклопических размеров.

– Ангкор, – сказал Одинцов. Через много лет после военных командировок ему доводилось приезжать в Камбоджу обычным туристом, и он, конечно, побывал в главном храме страны.

– Ангкор-Ват, – эхом откликнулся Мунин, который во время переезда из Таиланда в Камбоджу внимательно изучил путеводитель.

Ангкор-Ват – крупнейший в мире храм, посвящённый верховному индуистскому божеству Вишну. Строился в древней столице империи кхмеров на протяжении 30 лет при короле Сурьявармане Втором между 1113 и 1150 годами. Общая территория храма в три раза превышает площадь Ватикана с собором святого Петра. Ангкор-Ват был заброшен после захвата и разграбления тайцами в 1431 году, когда кхмерам пришлось перенести столицу из Ангкора на юг, в район Пном-Пень…

Ева ещё не бывала в Камбодже, но и ей клиника показалась уменьшенной копией знаменитого храма: пятиглавое изображение Ангкор-Вата украшает камбоджийский флаг и символизирует пять небесных пиков центра мироздания – священной горы Мéру.

Вслед за электрокаром Шарлеманя весь кортеж объехал вокруг четырёх корпусов клиники, чтобы закрепить в памяти гостей произведённое впечатление. Тур закончился у пятой, центральной башни.

– Вы правы, архитектура клиники навеяна храмом Ангкор-Ват, – подтвердил Шарлемань, когда компания расселась на кожаных диванах в холле размером с теннисный корт и безмолвные стюарды в тёмно-лиловой униформе подали бокалы с шампанским. – Конечно, мы не соревнуемся с оригиналом или с Ватиканом. У нас всё гораздо скромнее. Но и о традициях забывать нельзя. Кхмерские храмы никогда не были предназначены для того, чтобы в них собирались толпы верующих. В храмах обитали боги! А мы здесь пытаемся приблизить людей к богам, сделать их бессмертными и для начала продлить жизнь хотя бы раз в десять. Антураж в таком случае играет не последнюю роль.

– Буквы тоже имеют отношение к антуражу? – спросила Ева, имея в виду логотип MLLC на кованых воротах. Тем же логотипом из букв, напечатанных белым рубленым шрифтом по красному полю, были помечены дверцы электрокаров, дождевики служащих и униформа стюардов. – Если читать Эм-Эл-Эл-Си не как название, а как римские числа, взятые по отдельности, в сумме получается тысяча двести…

Компаньоны безнадёжно отстали от Евы в комбинаторике, хотя Мунина кольнула ревность, ведь и он мог догадаться насчёт латинских букв и римских чисел. М означает тысячу, L – пятьдесят, С – сто, а тысяча двести – предельный библейский срок жизни человека, увеличенный в десять раз.

И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет.

Так сказано в Торе и Ветхом Завете, в шестой главе книги «Бытие», а в пятой упомянут Мафусаил, который прожил девятьсот шестьдесят девять лет и подарил клинике своё имя.

Шарлемань с удивлением посмотрел на темнокожую гостью.

– О! Вы первая, кто без подсказки сумел разгадать этот забавный старый ребус. Признаться, не ожидал…

Он добавил, что все сакральные сооружения на планете воспроизводят один из участков Млечного Пути. Египетские пирамиды принято связывать с небесной картиной созвездия Ориона. Расположение строений храма в Ангкоре повторяет рисунок созвездия Дракона, и здешние строители сохранили этот принцип.

– Что ж, догадливая леди и присутствующие джентльмены, – продолжал Шарлемань, – давайте составим программу действий. В моей клинике принято заниматься делом, это место для сосредоточенной целенаправленной работы. Мсье Кашин прибыл, чтобы помочь в настройке синхротрона и обучить персонал. – Шарлемань обвёл троицу рукой с бокалом: – Вас я приглашал на экскурсию. Капитану предстоит коротать время…

– Меня зовут Лёклéр, – сказал капитан, не желая оставаться безымянной прислугой.

Шарлемань слегка поднял брови:

– Хм… Вот как?

– В Иностранном легионе любили звучные имена, – ухмыльнулся Кашин, который к трём большим рюмкам водки, выпитым на яхте, добавил столько же бокалов шампанского и пребывал в отменном расположении духа.

Одинцов удивился тому, что физик запомнил брошенную мимоходом фразу о Легионе. В сознании Мунина, занятом Кларой, шевельнулась информация о легионерском прошлом Шарлеманя-старшего, а Шарлемань-младший окинул капитана задумчивым взглядом.

– Каждый, кто служил в Легионе, без труда вспомнит… например, вторую статью Кодекса чести.

– «Все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи», – по-французски отчеканил Леклерк. Он хотел было спросить, чем вызван такой странный интерес, но Шарлемань уже в упор смотрел на Дефоржа.

– Позвольте узнать: с какой целью в этой компании оказались вы?

– Нашу вчерашнюю беседу грубо прервали. Без сомнения, вы помните, как и на чём именно. Я хотел бы закончить важнейший разговор не откладывая, – сказал Дефорж.

– Степень важности здесь определяю я, – в привычном тоне заявил Шарлемань и добавил: – Но желание гостя – закон. В порядке приоритетов программа следующая…

Самым важным делом владелец клиники считал работу с Кашиным на синхротроне и повёл гостей к «Велесу». По пути Дефорж спросил:

– Ваш отец похоронен здесь? Клиника напоминает Ангкор-Ват, а храм был усыпальницей кхмерских царей…

Шарлемань презрительно усмехнулся.

– Профессиональный интерес?.. Не трудитесь искать могилу. По завещанию прах отца развеян с вертолёта. Всё, что вас окружает на этом острове, и сам остров – это единый мемориал великого человека и великой идеи.

Одинцов мысленно окрестил центральную высотку на буддийский лад – ступой. Хозяйская ступа действительно была центром всего комплекса. В том числе – мозговым центром. Здесь располагался головной офис, здесь установили синхротрон Кашина, и здесь работал сам Шарлемань. По его словам, остальные четыре корпуса занимали лаборатории, процедурные кабинеты и тренажёрные залы – с таким расчётом, чтобы исключить возможность встречи высокопоставленных клиентов, даже если они окажутся в клинике одновременно. В стене общей протяжённостью больше километра и в зданиях внутри периметра хватило места для суперсовременного санатория, грязелечебниц, бассейнов и технических служб.

Необъятный холл центрального корпуса, широкие коридоры, переходы и даже фойе у входа в лифты были декорированы аквариумами – разными не только по форме, но и по размеру. Те, что поменьше, напоминали жилище аксолотля, которого кормил Одинцов на стойке регистрации в тайском отеле, и выглядели скромно рядом с многометровыми толстостенными бассейнами. За стеклом в голубоватой подсвеченной воде и на островках суши кипела жизнь: кроме саламандр и прочих земноводных, в каждом аквариуме обитали кораллы, рыбы или моллюски, но хорошенько рассмотреть их на ходу не удавалось.

– Позже у вас будет достаточно времени, – пообещал экскурсантам Шарлемань.

Синхротрон располагался посреди просторного зала, хотя занимал не больше места, чем томограф. Обычно медицинское оборудование делают белым, но обтекаемые формы «Велеса» матово поблёскивали нежнейшей зеленью. Установка походила на гигантскую и при этом изящную настольную лампу. От края мощного основания поднималась изогнутая станина. Её увенчивал плоский овальный колпак. Под ним – на полозьях, проложенных вдоль основания, – стояло кресло космического вида, с пологой спинкой, подлокотниками, платформой для ног и подголовником со сложными фиксаторами.

– Это самое совершенное устройство из всех, которые мне известны, – без обычного высокомерия, со странным торжеством в голосе произнёс Шарлемань. Он обращался не только к гостям: на стульях, расставленных вдоль стены в несколько рядов, уже сидели два десятка сотрудников клиники, одетых в халаты того же фисташкового цвета, что и установка. У каждого на груди пламенела красная плашка с белыми буквами MLLC.

Кашин с видом триумфатора осмотрел установку, а когда гости и Шарлемань уселись, подошёл вплотную к своему детищу и заговорил:

– Я рад, что число медицинских физиков растёт. Слишком долго представители моей науки были отодвинуты от медицины. Биологи и врачи доверяли в первую очередь химикам. Но фармацевты не в состоянии справиться с целым рядом актуальных проблем. Позвольте представить вам синхротрон «Велес» пятого поколения. Это революционная установка, которая выводит лучевую терапию на принципиально новый уровень…

Казалось, лицо Кашина даже чуть порозовело под слоем тонального крема. Он говорил о том, что «Велес» формирует подробнейшую трёхмерную модель зоны облучения и с хирургической точностью доставляет в нужное место пучок протонов, фотонов или альфа-частиц. Один из его секретов – сверхкороткий импульс. Это флеш-терапия, когда сеанс длится не пять или десять минут, а доли секунды, и продолжительность лечебного курса снижается на порядок: считаные дни вместо прежнего месяца. Синхротрон многократно повышает разовую дозу облучения цели, но окружающие ткани сохраняются нетронутыми. По сути, сфокусированный пучок заряженных частиц действует лишь в нужной точке, производя там крошечный и очень эффективный взрыв.

Не удержавшись, учёный кончиками пальцев погладил кресло установки – предмет своей особенной гордости. Прежние устройства облучали только голову и шею. Новый «Велес» распространил терапию на любые участки тела.

– Человеческие органы движутся при дыхании, – говорил Кашин, – их конфигурация непрерывно изменяется в процессе собственной работы. Даже такое незначительное движение может быть губительным для пациента, поскольку любой промах луча вызывает намного более серьёзные последствия, чем промах скальпеля. Но мы не просто сделали кресло анатомическим и нашпиговали его датчиками. С помощью системы фиксаторов наш «Велес» полностью обездвиживает пациента…

По словам Кашина, любая погрешность при этом сводится не к минимуму, а к нулю. Кресло идеально повторяет форму тела пациента. Синхротрон сканирует заданный участок, на трёхмерной модели рассчитывает внутренние движения органов и, выбрав момент, ударяет пучком частиц точно в нужное место.

– В принципе это кольцевой магнит. – Кашин указал на колпак над креслом. – Частицы в нём ускоряются по пути от центра до внешней границы. Там они набирают энергию порядка двухсот пятидесяти мегаэлектронвольт, и только тогда пучок стреляет в пациента. Мы с вами знаем, что микроскопическое отклонение такого луча способно убить, но «Велес» действует безошибочно и дарит человеку жизнь…

Кашин говорил о поглотителях частиц, которые приходится устанавливать на ускорители старых моделей, и о замедлителях, долгое время сохраняющих остаточную радиацию.

– «Велес» безопасен и для пациента, и для персонала. – Кашин снова указал на колпак со скрытым излучателем. – Он вырабатывает ровно столько энергии, сколько нужно. Весь тщательно рассчитанный и ускоренный пучок направляется точно в цель. Надобность в поглотителях и замедлителях отпала. Отказ от них позволил максимально облегчить конструкцию. Здесь использован только тонкий кожух, но никакой угрозы нет, и вы сейчас в этом убедитесь…

– Прошу прощения. – Шарлемань остановил Кашина, который уже манипулировал с кожухом. – Думаю, нашим гостям не очень интересны технические детали устройства и особенности эксплуатации. Это дело специалистов. Мы переходим к практике, а им придётся подождать в холле. Для прогулки сейчас не самая подходящая погода… Мисс Квон!

Кореянка изумительной красоты проводила троицу и Дефоржа с Леклерком обратно в холл. По пути она останавливалась возле аквариумов, источавших голубое сияние, и заученно, как экскурсовод, перечисляла тамошних обитателей. По её словам, все они участвовали в научных экспериментах, которыми занимались лаборатории клиники.

– Вскоре вас пригласят на ланч, – пообещала мисс Квон в конце экскурсии. – Могу ли я быть ещё чем-то полезна?

Мисс Квон спешила вернуться к Шарлеманю, своим коллегам и установке Кашина, но Леклерк всю дорогу с аппетитом поглядывал на прелестную девушку и, не желая с ней расставаться, тут же задал первый вопрос, который пришёл в голову. К его неудовольствию, Дефорж топтался рядом.

Ева со смартфоном в руках прилегла на мягкий кожаный диван. Сотовой сети не было, но Wi-Fi работал без пароля, давая возможность листать интернет-страницы в поисках связи между лучевой терапией и генетическими экспериментами.

Размеры холла позволяли Мунину чувствовать себя в одиночестве. Он отошёл подальше от компаньонов и попробовал созвониться с Кларой через мессенджер…

…а Одинцов застыл перед аквариумом. В голубоватой подсвеченной воде по дну неторопливо ступало перепончатыми лапками знакомое пузатое существо величиной с небольшую кошку. Жёлто-розовый, покрытый тёмными пятнами аксолотль таращил бессмысленные глаза-бородавки. Сплюснутая морда с широченным ртом напоминала приоткрытую косточку фисташки. Высокий полупрозрачный плавник от загривка до кончика хвоста едва заметно колыхался в такт малиновым рогам с густой бахромой, которые загибались вверх из жаберных щелей – по три с каждой стороны.

Одинцов щёлкнул ногтем по стеклу и негромко сказал:

– Привет, бедолага!

Глава XXXIII

Долго скучать гостям не пришлось. Ланч для них сервировали в уютном зале для банкетов рядом с холлом. Под конец трапезы туда наведался Шарлемань.

– Мы с мистером Кашиным будем заняты до ужина, – сказал он и неожиданно добавил: – А вы пока можете удовлетворить своё любопытство и взглянуть изнутри на работу моей клиники. Если, конечно, не побоитесь пройти обследование.

Дефорж отнёсся к предложению скептически:

– Хотите знать о нас всё?

– Так же, как и вы обо мне, – парировал Шарлемань. – Только вы интересуетесь чужими секретами, чтобы их рассекретить, а я умею хранить врачебную тайну. Иначе мои клиенты не были бы моими клиентами… Впрочем, я не настаиваю. Если передумаете, обратитесь к любому стюарду.

– Я согласен! – тут же заявил Леклерк.

– В течение часа, – кивнул ему Шарлемань и вышел.

Когда дверь за учёным закрылась, Одинцов спросил Дефоржа:

– В чём дело? Мы затем и приехали, чтобы посмотреть на всё изнутри, а не саламандрами любоваться.

– Мы для него морские свинки, – проворчал Дефорж. – Или те же саламандры. Животные для опытов. Я против.

– А я за, – подал голос Мунин. – Не вижу проблемы. Интересно будет сравнить эту клинику с тайской… А ты сравнишь с израильской, – предложил он Еве.

– Не думаю, что можно быстро провести полное обследование, – ответила Ева. – Тем более после еды. А так, по верхам, они не узнают ничего секретного. Чэнь вообще определила всё на глаз.

Одинцов насмешливо посмотрел на Дефоржа.

– Ты в меньшинстве. Зря упираешься. Когда ещё будет шанс попасть в такую клинику? Сюда же, наверное, очередь на полгода вперёд.

– На год минимум, и не для нищих вроде нас, – продолжал ворчать Дефорж. – Здесь принимают клиентов, у которых под задницей хотя бы сотня миллионов… Ладно, уговорили, чёрт с вами. Давайте удовлетворять любопытство.

Стюард сообщил Шарлеманю, что гости решились на обследование. Им дали час отдыха, чтобы усвоился ланч, и взяли в оборот.

Ни Ева в одной из лучших клиник Израиля, ни Мунин в тайской больнице, ни тем более Одинцов, который мог сравнить клинику Methuselah только с военными госпиталями, – никто из троицы ещё не видел ничего подобного.

Гостей развели по индивидуальным боксам, переодели в свободные длинные рубахи из тончайшего хлопка на голое тело, и каждым занялась небольшая фисташковая армия сотрудников Шарлеманя.

Чёткие слаженные действия персонала напоминали балет на идеальном конвейере. Дефорж был прав, когда говорил о подопытных животных, – именно так и чувствовали себя компаньоны. Им не давали ни минуты покоя: тестировали, укладывали на каталки, перевозили между процедурными кабинетами, поднимали, снова тестировали, снова укладывали… Обследования проводились либо бесконтактно, как на томографе, либо с помощью датчиков, молниеносно установленных и так же ловко снятых. Из медицинской техники Одинцов узнал только фонендоскоп, пульсоксиметр и разноцветные присоски кардиографа. Остальное оборудование выглядело футуристичными диковинками под стать шприц-пистолету Кашина. В каждом тесте участвовала нейросеть: порой казалось, что медики уделяют мониторам компьютеров больше внимания, чем пациенту. Офтальмологический комплекс убедил недавнего очкарика Мунина в том, что сверхсовременные аппараты клиники куплены прямо с выставочных стендов, как «Велес». Разве что кровь для анализа у всей компании взяли привычным способом – при помощи вакуумных контейнеров с иглой.

Лица персонала скрывались под масками, расчётливые прикосновения успокаивали, а бесстрастные голоса произносили только самые простые просьбы – повернуться, расслабить руку, приподнять голову – и задавали самые простые вопросы. Ни слова лишнего. Ева женским чутьём улавливала в кабинетах едва заметный аромат амбры. Брезжили там и другие запахи, но настолько тонкие, что распознать их не удалось.

– Это было круто, – выдохнул Мунин через несколько часов, когда ошалевшая компания получила назад одежду и смогла снова собраться в холле.

Ева согласилась:

– Насчёт осмотра по верхам беру свои слова обратно.

Медицинские заключения всем обещали прислать немного позже. Дефорж потирал руки.

– В каждом файле они укажут аппаратуру, на которой проводилось обследование. Теперь Шарлемань знает почти всё про нас, а мы – про его клинику и про путь, которым проходят клиенты. – Именно поэтому Дефорж согласился подпустить к себе местных врачей.

– Как дела, капитан? Ты в порядке? – окликнул Одинцов притихшего Леклерка. Тот помолчал, глядя в сторону, и нехотя признался:

– Comme ci, comme ça… Есть проблема. Тромбы. Сказали, это опасно.

– С тромбами шутки плохи, – посочувствовал земляку Дефорж.

К ужину гостей пригласили в зал на последнем этаже центральной башни, где к ним присоединились Шарлемань и Кашин. Тьма за панорамными окнами почти без остатка поглощала свет луны, просеянный сквозь ночные облака…

…и всё же Ева заметила, что бледное пятно медленно переползает стык стеклянных панелей.

– Мы вращаемся?!

Мужчины дружно уставились в ночь, а Шарлемань с нарочитой небрежностью подтвердил:

– Вращается этаж целиком. Отсюда прекрасно виден весь остров. Посмóтрите за завтраком, с утра обещали хорошую погоду.

– При чём тут завтрак? – нахмурился Дефорж.

– У нас дела в Сиануквиле, – добавил Мунин. Связи с Кларой так и не было, поэтому он твёрдо решил, что по возвращении объяснится с компаньонами и тут же улетит в Кёльн.

– Вынужден вас огорчить, – развёл руками Шарлемань. – Во время обследования мсье Лёклеру провели экспресс-процедуру, после которой противопоказано управлять яхтой. Для вашей безопасности лучше дождаться, пока он придёт в себя.

Под взглядами гостей Леклерк смутился:

– Я не знал, честное слово…

Капитан и правда выглядел растерянным. Похоже, он здорово переживал из-за внезапных проблем со здоровьем. Одинцов уже имел возможность убедиться в том, что толку от Леклерка в таком состоянии немного. А если к растерянности, по словам Шарлеманя, прибавилось действие медикаментов, пускать капитана за штурвал точно не стоило.

– Ваш отъезд отложен по моей вине, – сказал биолог. – Я не предупредил сотрудников об особенном статусе мсье Лёклера, и они работали с ним на общих основаниях, в соответствии с протоколом. Аналогичная процедура в случае необходимости была бы проведена любому из вас.

– Я надеюсь… – начала Ева, и Шарлемань успокоил:

– Она совершенно безобидная, но в вашем случае, конечно, мы сперва получили бы согласие. – Он оглядел сидящих за столом. – Я понимаю, что задержка нарушает ваши планы. В мои планы она тоже не входила, но я хотел бы компенсировать возникший дискомфорт. Вас ждёт особенный ужин, а после ужина – лучшие апартаменты, предназначенные для самых дорогих гостей.

Леклерк внезапно зевнул с хрустом, не успев прикрыть рот.

– Простите, – смущённо сказал он, утирая слезу здоровенным кулаком, – глаза слипаются. Боюсь уснуть лицом в тарелке. Если никто не возражает, я пойду в номер прямо сейчас.

Никто не возражал. Шарлемань поднял руку и щёлкнул пальцами. Стюард в лиловой униформе, возникший в дверях зала, с поклоном пригласил капитана следовать за собой. Когда Леклерк вышел, несколько стюардов принялись накрывать на стол. Их балет был таким же слаженным и беззвучным, как у медиков на обследовании.

– Водка есть? – осведомился Кашин. – Мы с коллегой очень удачно начали эту поездку под исторические разговоры… Не желаете закрепить успех?

Он смотрел на Мунина, и тот угрюмо кивнул:

– Желаю.

Вынужденная ночёвка в гостях отодвигала и объяснение с компаньонами, и перелёт в Кёльн, а значит, и телефонный разговор с Кларой. Мунин собирался назначить ей встречу через сутки. Если он снова начнёт мямлить, что задерживается, будет только хуже.

– Водки нет, есть изумительная настойка, – сказал Шарлемань. – Здесь все продукты домашние, я ничего не покупаю на материке.

– Жаль, я выпила бы французского вина, – притворно вздохнула Ева, рассчитывая хоть немного смутить Шарлеманя, но напрасно.

– Вино доставляют с моего собственного виноградника в долине Луары. – Он сверкнул улыбкой. – Сухое «шенéн блáн» вас устроит? Рекомендую к блюдам с травами.

Дефорж тоже выбрал вино, а Одинцов – настойку в компании любителей истории.

Стюард предъявил Еве и Дефоржу длинногорлую бутылку тёмного стекла. Этикетка была маркирована всего двумя словами – Chenin blanc: вино не предназначалось для продажи, а было сделано для себя. Цифры, размашисто написанные от руки под названием, сообщали год, партию и номер бутылки.

Другой стюард вынес к столу пузатую бутыль с деревянной затычкой, чтобы гости увидели, на чём настаивался местный самогон. Светло-янтарная жидкость в бутыли омывала клубок сплетённых змей.

– Гадюки? – поинтересовался Одинцов.

– Не только. – Шарлемань сделал знак стюарду, и тот отошёл с бутылью в угол к небольшому столу, чтобы наполнить рюмки. – Змей опускают в дистиллят живыми. Они могут прожить ещё многие месяцы. Бывали случаи, когда змея из бутылки кусала дегустатора. Не хотелось бы вами рисковать.

Одинцов кивнул на стюарда:

– А этого парня не жалко? Или у него иммунитет?

– У него опыт. – Шарлемань поджал губы, а Мунин усмехнулся по-прежнему мрачно:

– Хех… Не знал о змеях. Теперь знаю. Должна же быть хоть какая-то польза от всего этого.

Шарлемань с неожиданной серьёзностью подхватил:

– Вот именно. Любая ситуация, любое действие не имеет смысла, если вы не узнаёте чего-то нового. Нет смысла читать книгу, которая вас ничему не научит. Нет смысла смотреть фильм, в котором нет новой информации. Нет смысла вести разговор, после которого вы останетесь прежним. Даже еда…

– Это философия, – прервал его Кашин. – А русский человек, пока не выпил, не ведёт разговоров – ни философских, никаких.

Вскоре Ева, Шарлемань и Дефорж получили от расторопных стюардов по бокалу вина. На столе перед Кашиным, Одинцовым и Муниным появились маленькие запотевшие рюмки с маслянистой янтарной настойкой.

– Её надо пить очень холодной, – объяснил Шарлемань.

– А как же яд? – Ева опасливо взглянула на рюмку Мунина, сидевшего рядом.

– У змеиного яда белковая основа, крепкий спирт её нейтрализует, – успокоил Шарлемань и, когда все выпили, напомнил: – Я остановился на том, что даже еда должна привносить в жизнь что-то новое.

По его знаку повар-китаец выкатил к столу тележку с подносом, на котором лежала скульптура из обожжённой глины размером с арбуз. Терракотовую поверхность покрывали архаичного вида рельефные рисунки с иероглифами. Шарлемань дождался, пока гости хорошенько всё рассмотрят, и снова сделал знак повару.

В руке у китайца появился молоток на длинной деревянной рукояти.

– Цайцú! – тонким голосом крикнул повар и аккуратно ударил обухом по скульптуре. Глина треснула.

– Фуцú! – Он ударил ещё раз. Трещины разошлись по всей терракотовой поверхности.

– Юньцú!

Очевидно, каждый удар был рассчитан по силе и приходился в нужное место. После третьего скульптура раскололась на куски. Внутри полого глиняного панциря лежало нечто, завёрнутое в побуревшие жирные листья. Над столом поплыл изысканный пряный аромат. Ева поняла, почему Шарлемань рекомендовал вино к блюду с травами, а сам он сказал с довольной ухмылкой:

– Это цзяо хуа цзи, «курица нищего». Рецепту то ли триста лет, то ли тысяча. Мне больше нравится тысяча.

Пока повар, откатив тележку в сторону, разделывал блюдо, Шарлемань поделился с гостями легендой о том, как оно появилось.

Некий китайский император любил путешествовать инкогнито и смотреть, как живут его подданные. Однажды, переодевшись простолюдином, он целый день ходил по своим владениям, а к вечеру набрёл на костёр. У огня сидел нищий бродяга, который позволил усталому путнику обогреться и разделил с ним последний глоток рисовой водки.

Под впечатлением от щедрости бродяги император дал ему немного денег на еду для двоих. Нищий не пошёл в лавку: деньги он припрятал, а императора угостил краденой курицей.

Посуды у бродяги не было, поэтому он завернул тушку в листья лотоса, обмазал глиной и завалил раскалёнными углями. Курица нищего оказалась настолько вкусной, сочной и ароматной, что император по возвращении во дворец велел придворному повару сделать это блюдо украшением своего меню.

Конечно, для императорского стола рецепт многократно усложнили. С тех пор и до наших дней блюдо подают в лучших азиатских ресторанах по предварительному заказу, но основа неизменна: это тушка птицы, обёрнутая листьями лотоса и запечённая в глине.

Одинцов не стал подначивать Шарлеманя и воздержался от вопроса о том, что сказано в рецепте о происхождении курицы: обязательно ли надо её украсть?

Мунину незамысловатая легенда напомнила истории об индийском падишахе Акбаре Великом, багдадском правителе Гаруне ар-Рашиде, османском султане Сулеймане Великолепном и русских царях Петре Первом и Николае Первом – все они были большими любителями переодеваний и хождений в народ.

Ева на всякий случай обмолвилась о том, что предпочла бы перед сном что-нибудь более лёгкое и диетическое.

– Курица вам не повредит, – уверил её Шарлемань. – К тому же я не думаю, что вы скоро ляжете спать. Это блюдо – чистое удовольствие. А без удовольствий живут только немцы.

Мунин обиделся за немцев, снова подумав о Кларе.

Компания выпила ещё и приступила к трапезе. «Курица нищего» в самом деле оказалась выше всяких похвал.

Дефорж молча жевал, карауля момент, чтобы задать свой вопрос, а Ева за едой поинтересовалась:

– Что кричал повар?

– Цайцú, фуцú, юньцú, – ответил Шарлемань. – Это ритуал. Надо стукнуть три раза: на богатство, на удачу в жизни и на счастье.

– Похоже, помогает, – сказал Одинцов, смакуя ломтик, таявший на языке. – М-м-м… Я имею в виду клинику. Тут у вас всё сразу. Давно стучите?

Шарлемань подтвердил:

– Давно. И регулярно… Насчёт богатства и удачи вы правы. А до счастья осталось совсем немного.

– Мой синхротрон поможет сделать последний шаг, – заявил Кашин. Как и Шарлемань, он не страдал от избытка скромности.

– Какой шаг? – насторожился Дефорж.

– После ужина я отпущу персонал и буду в вашем полном распоряжении, – осадил его Шарлемань. – Тогда вы сможете задать любые вопросы. А пока… – Он заметил, что Кашин сделал стюарду знак снова наполнить рюмки. – Великий Парацельс говорил: «Всё яд и всё лекарство, то и другое определяет доза». Вы рискуете превратить целебную настойку в отраву. Не рекомендую.

Глава XXXIV

После ужина гости вслед за Шарлеманем перешли в соседний сектор этажа. Их ноги утонули в мягком густом ворсе ковра, устилавшего пол. Тёплый приглушённый свет заливал широкие диваны со множеством расшитых узорами подушек. Вдоль внутренней стены отсвечивали стеклянные дверцы винных шкафов, между которыми в дощатых стеллажах покоились штабеля бутылок.

Мунин окинул взглядом этот живописный уют, на время позабыл о своих горестях и посетовал:

– Жаль, что мы с крепкого начали.

– Правильно начали, – возразил разрумянившийся Кашин.

– Градус понижать нельзя, – вздохнул историк.

– Кто вам сказал такую глупость? – удивился Шарлемань. – Пить можно любые напитки в любой последовательности, это лишь вопрос вкуса. Просто не стоит забывать о том, что действуют они по-разному и на разные органы. При неумеренном потреблении это разнообразие наносит серьёзный удар по всему организму, особенно если алкоголь низкого качества. Но здесь вы можете быть спокойны.

Ева скинула туфли, с ногами устроилась на приземистом диване и обложила себя подушками. Кашин сосредоточенно изучал коллекцию напитков. Одинцов тоже присматривался к богатому ассортименту на стеллажах.

– Леклерка жалко, – сказал он Шарлеманю. – Остался без удовольствий…

Шарлемань по-хозяйски махнул рукой в сторону винных шкафов:

– Можете выбрать для него любую бутылку. С таким именем он это честно заслужил.

– При чём тут имя? – не поняла Ева.

– Хм… Я думал, что вы по роду деятельности хоть немного знакомы с историей моей семьи. В Иностранном легионе мсье Лёклер выбрал себе имя по названию лучшего французского танка. Танк был назван в честь героя Второй мировой войны генерала Лёклера. Но это псевдоним времён Сопротивления. В действительности генерала звали Филипп де Отклок, и он мой родственник.

– Командующий французскими войсками сперва в Африке, потом при высадке в Нормандии, а потом здесь, в Индокитае, – через плечо дал справку Мунин, мигом вспомнив ночной меморандум о Шарлемане-старшем.

– Тогда понятно, – кивнул Одинцов и медленно пошёл вдоль стеллажей, разглядывая бутылки.

Шарлемань двинулся было следом, но путь ему преградил Дефорж.

– По-моему, теперь никто и ничто не мешает вам ответить на мой вопрос.

– Какой именно? – переспросил Шарлемань, испытывая терпение Дефоржа.

– В отеле вы обещали сделать важное заявление насчёт убийства Бутсмы и Моретти. Что вы собирались сказать?

– Я ничего не обещал. Мне надо было задать пару вопросов миссис Чэнь и вам. В зависимости от ваших ответов я, возможно, сделал бы заявление. Но вы же помните, что случилось дальше.

– То есть ответа не будет?

Шарлемань только пожал плечами.

– И кто напал на нас, вы тоже не знаете? – сквозь зубы предположил Дефорж.

– Знаю совершенно точно. На нас напал кто-то, кого миссис Чэнь интересовала гораздо больше, чем вы и я.

Доверительный тон звучал издевательски. Дефорж покраснел от злости, но сказать ничего не успел, потому что у него за спиной Кашин добыл из шкафа початую бутылку и произнёс несколько слов по-французски. Шарлемань перевёл для троицы:

– «Коньяк французы подарили миру, арманьяк оставили себе». Достойный выбор, мсье Кашин! Три сорта винограда, три года в новой бочке из гасконского дуба и пятнадцать лет в старой бочке из чёрного дуба…

Физик приземлил хозяйский пафос.

– Да, неплохая замена водке, – сказал он, вынул из подвесного держателя в соседнем шкафу коньячную рюмку и бросил рыбий взгляд на Мунина. – Рад знакомству, молодой человек. Жаль, что ваш разговор вышел далеко за рамки моих интересов. Доброй ночи.

Бутылку арманьяка и рюмку Кашин прихватил с собой в номер, очевидно, решив закрепить алкогольный успех в одиночку.

– А как же неумеренное потребление? – спросил Одинцов у Шарлеманя, провожая физика взглядом.

– Надеюсь, к утру мсье Кашин будет в форме, как всегда, – ответил Шарлемань. – Выбор действительно достойный. Уверен, вы оцените.

Он шагнул к винным шкафам, заставив Дефоржа отступить в сторону, и достал похожую бутылку.

Ева смотрела на необычно длинные пальцы Шарлеманя, которыми он ловко держал на весу сразу три рюмки, наливая арманьяк. Тонкие хрустальные ножки были пропущены между пальцами, а в горсти тёплым янтарём светились три порции ароматного напитка.

– Прошу!

Шарлемань передал рюмки Одинцову и Мунину, которые расселись по диванам, а сам занял место на диване напротив Евы. Дефоржа он словно не замечал. Ева сжалилась над беднягой и попросила бокал вина. Дефорж с готовностью исполнил просьбу и снова налил ей и себе домашнего «шенен блан».

– Если у вас нет желания говорить о вчерашнем дне, – обратился он к Шарлеманю, – может, вы ответите на несколько вопросов о более давнем прошлом?

– Я уже понял, что вы не успокоитесь, – сказал Шарлемань и посмаковал арманьяк. – В моих правилах держать слово. Я в вашем распоряжении. Но не пытайтесь отыскать интригу на пустом месте. Если у меня есть ответ – я отвечу. Если ответа нет – его просто нет.

– Прекрасно!

Дефорж садиться не стал. С бокалом в руке он прошёлся взад-вперёд вдоль шкафов с бутылками, остановился и, с прищуром глядя на Шарлеманя, спросил:

– Что вы знаете об инциденте в Пон-Сент-Эспри летом пятьдесят первого года?

Шарлемань вскинул брови от удивления таким неожиданным поворотом, а Ева с Одинцовым взглянули на Мунина: только он читал меморандум о Шарлемане-старшем.

– Пять-шесть тысяч горожан с теми же симптомами, что и у наших жертв, – негромко сказал историк по-русски.

– Об инциденте в Пон-Сент-Эспри я знаю всё, – ответил Шарлемань и тут же пояснил: – Всё то же самое, что знаете вы. Массовое отравление, разнообразные агрессивные психозы, слухи об американских экспериментах с ЛСД, бестолковое расследование ваших коллег…

Дефорж продолжал буравить его взглядом.

– А на самом деле?

– А на самом деле, видимо, произошёл несчастный случай из-за редчайшего стечения обстоятельств.

Одинцов заинтересовался датой и решил кое-что уточнить:

– Это ваше мнение или мнение вашего отца?

– Наше общее, – усмехнулся Шарлемань, поняв, к чему вопрос. – Меня тогда ещё на свете не было, а отцу не дали возможности участвовать в расследовании. Наоборот, его вынудили срочно покинуть Францию… О чём он, правда, никогда не жалел. – Учёный с удовольствием глотнул из рюмки. – У вас наверняка больше источников информации, чем было у нас. Но постепенно многое рассекретили. Из того, что удалось узнать, мы с отцом сделали вывод, что в Пон-Сент-Эспри произошёл несчастный случай.

– То есть ваш отец, а потом и вы десятилетиями собирали сведения о давнем инциденте и вместе пытались в нём разобраться? – Дефорж снова двинулся вдоль шкафов, в такт рассуждениям плавно жестикулируя рукой с бокалом. – Значит, события представляли для вас исключительную важность. Почему?

Шарлемань опустошил рюмку и поднялся.

– Во-первых, потому, что из-за них круто изменилась жизнь семьи. – Он подошёл к винному шкафу. – Во-вторых, потому, что некоторые проявления в анамнезе у пострадавших попадали в сферу нашего профессионального интереса, которого вам не понять. И в-третьих… – Налив себе новую порцию арманьяка, Шарлемань с неприязнью посмотрел в глаза Дефоржу. – Не кажется ли вам странной эта ситуация? Вы без приглашения являетесь в мой дом и устраиваете мне допрос, для которого нет оснований даже у полиции!

Дефорж слушал, глядя исподлобья, и Ева постаралась разрядить обстановку.

– Это не допрос, – мягко сказала она. – Нас интересуют мнения всех, кто может пролить свет на гибель Бутсмы и Моретти.

– Не понимаю, как эта парочка может быть связана с Пон-Сент-Эспри, – проворчал Шарлемань, возвращаясь на место.

– Когда возникает вопрос, надо искать на него ответ, а не обсуждать, откуда он взялся, – повторил Дефорж недавние слова Евы, и она поспешила привлечь внимание Шарлеманя, пока учёный снова не вспылил.

– У пациентов Моретти были похожие симптомы. Она мечтала создать препарат из особенного сочетания вирусов и дать ему своё имя – Алессандра. Вы ведь до переезда в Камбоджу работали во Франции?.. Видимо, ваши сотрудницы были француженками. Они могли мечтать о том же. Кто-нибудь из них носил имя Беатрис, Изабель, Анна-Мария, Доминик или Габриэль?

Брови Шарлеманя снова удивлённо поползли вверх.

– Интересная логика… Конечно, у меня были такие сотрудницы. Но закон запрещает разглашать личные данные. Если вам нужна эта информация, потрудитесь получить её официальным путём. Полицейский запрос, постановление суда… Не представляю себе, как это делается. Вам виднее.

– Как складывались ваши отношения с Бутсмой до тех пор, пока вы не переехали в Камбоджу? – вступил в разговор Одинцов.

– Никак. Мы не были знакомы.

– Странное дело. Он знаменитость, работал на вашего отца, но вы его не знали? Верится с трудом.

– Вы невнимательно слушаете. – К Шарлеманю вернулось обычное высокомерие. – Я знал о существовании Бутсмы, следил за его исследованиями, но мы не были знакомы, поскольку при жизни отца я не бывал в клинике.

– Зато Бутсма часто появлялся в Европе, – заметил Мунин. – Читал студентам лекции, выступал на конференциях… Неужели вы с ним ни разу не столкнулись?

– Мсье Шарлемань до переезда в Камбоджу не участвовал в конференциях, – сообщил троице Дефорж.

Все вопросительно взглянули на Шарлеманя, который любовался рюмкой, вертя её в длинных пальцах.

– Верно, – кивнул он. – Я только публиковал результаты своих исследований и не выступал публично.

– Ну да, вы же не нуждаетесь в публике, потому что не артист и не женщина, – улыбнулась Ева. Она повторила фразу, оброненную Шарлеманем во вчерашнем разговоре, и учёный улыбнулся в ответ.

– А вы злопамятны… Мой отец был блестящим лектором. Он увлёк своими идеями добрую половину тех, кого вы видели на конгрессе. Двадцать пять, тридцать, сорок лет назад… Представьте себе, это последователи отца, хотя идут очень разными путями. А он в последние годы жизни стал уставать от дальних перелётов, от суеты – и сосредоточился на работе в клинике. Если бы я поспешил занять его место, у нас возникла бы странная конкуренция. Мы работали в близких направлениях и обменивались результатами. Отец использовал их для решения прикладных задач, а я занимался фундаментальными… Большинству исследователей приходится часто напоминать о себе, чтобы не лишиться финансирования и получать новые гранты. Мне денег хватало. Я просто публиковал результаты, когда считал нужным.

Мунин продолжал держаться своей темы.

– Вы говорите, что следили за исследованиями Бутсмы. Почему? Он тоже работал в близком направлении?

– И да, и нет, – пригубив напиток, ответил Шарлемань. – Бутсму по понятным причинам интересовала регенерация за счёт подавления иммунитета. Он хотел вернуть себе ноги. Не копию на биопринтере напечатать, а восстановить настоящие. Мы оба экспериментировали с саламандрами, но круг моих интересов намного шире. К примеру, меня очень занимает изумрудная элизия. Видели в аквариумах? Такой зелёный моллюск, вроде древесного листочка размером с половину ладони…

– Универсальный солдат, – поддакнул Одинцов.

– Почему солдат?

На лице Одинцова отразилось лёгкое смущение.

– Я точно не запомнил… По-моему, элизия умеет заряжаться энергией от солнечного света, ей корм не нужен.

– Ах, вот вы о чём… Да, элизия добывает из водорослей хлоропласты. По сути, она встраивает гены растений в свою ДНК и за счёт этого получает способность к фотосинтезу. Солдат, говорите? Хм… Никогда не задумывался.

– Зря, идея лежит на поверхности, – осмелел Одинцов. – Солнце встало, бойцы зарядились – и в атаку. Если взрывом оторвёт ноги – не проблема, новые вырастут. Если кишки вывалятся – их просто сгребают обратно…

Ева поморщилась:

– Можно без натурализма?

– Это профессиональная деформация, – успокоил её Шарлемань. – Военные видят мир по-своему… Но всё не так просто даже в теории. Новая генетика подразумевает новые отношения с окружающей средой. Новые участки ДНК могут оказаться беззащитными перед вирусом, который не представлял угрозы для организма со старым набором генов. Заранее угадать слабое место невозможно, а когда оно само проявит себя, приходится искать защиту.

– И роль Всевышнего уже не выглядит такой соблазнительной, – язвительно добавил Дефорж, тоже перешедший под шумок на крепкие напитки.

Шарлемань взглянул на него с презрением.

– Я не претендую на роль Всевышнего. Уровень возможностей человека – демон Дарвина.

Глава XXXV

– Демон… У этого демона профессиональная деформация покруче моей, – ворчал Одинцов себе под нос, когда после затянувшихся посиделок стюарды проводили компаньонов к апартаментам.

Он не стал осматривать номер. Какая разница, как выглядит жилище на одну ночь? Хотя Шарлемань и правда принимал дорогих гостей по высшему разряду: кроме ванной комнаты, в апартаментах уместились гостиная с барной стойкой, кабинет и спальня. Одинцов прихватил из холодильника в баре бутылку минеральной воды, для порядка отправился в кабинет, сел в глубокое кожаное кресло на колёсиках, подкатился к массивному столу, пахнущему тиковым деревом, включил настольную лампу в форме танцующего божества с абажуром в поднятой руке, вытащил из дорожного рюкзачка макбук и, закурив, поинтересовался у всезнающего интернета, что это за зверь такой – демон Дарвина.

Совокупность генетической информации человека (геном) записана в двойной спирали ДНК, которая представляет собой определённую последовательность из 3.1 млрд пар нуклеотидов.

Как и любое живое существо, человек мутирует, чтобы наилучшим образом приспособиться к среде обитания. Каждая мутация – это изменение в геноме.

Все мутации равновероятны, то есть организму необходимо перебрать 3.1 млрд вариантов, прежде чем он закрепит в ДНК единственную «нужную» мутацию. Но каждый вариант даёт 3.1 млрд вероятных продолжений; у каждого такого продолжения есть ещё 3.1 млрд вероятных продолжений, и т. д. Для простого перебора всех вариантов уже на первой сотне мутаций не хватит времени существования Вселенной.

Поскольку человеческий вид существует несоизмеримо меньший срок и при этом благополучно приспосабливается к окружающей среде, очевидно, что некий механизм разрешает лишь «нужные» мутации и отсекает миллиарды миллиардов остальных.

В 1963 году знаменитый писатель-фантаст, по специальности биохимик, выдающийся популяризатор науки Айзек Азимов объяснил это с помощью мысленного эксперимента. Разрешительный механизм, определяющий стратегию развития человеческого вида и вообще любых живых существ, Азимов назвал «демоном Дарвина» в честь автора теории естественного отбора.

Демон умеет определять наилучшую мутацию и позволяет ей изменить геном, не тратя время на перебор неудачных вариантов.

Короткая заметка о чёртике-вахтёре, который пропускает отдельные мутации, но задерживает квадриллионы других, не удовлетворила Одинцова. Он принял душ, вернулся к компьютеру и нашёл в сети книгу самого Азимова. В оригинале рассуждения автора уже не выглядели детским лепетом, а приближались к тому, что говорили на конгрессе Шарлемань и Кашин.

Живые организмы используют солнечную энергию, чтобы поддерживать своё существование и размножаться. При этом повышается энтропия – мера хаоса Вселенной.

Живые клетки передают свои свойства из поколения в поколение, копируя гены. Копирование должно происходить с идеальной точностью. Однако ДНК состоит из миллиардов пар нуклеотидов, а клетки с момента их возникновения на Земле продолжают непрерывно делиться миллиарды лет. При таком колоссальном числе повторов копирования неизбежно возникают случайные ошибки – мутации.

Столь сложное химическое соединение, как ДНК, имеет гораздо больше возможных путей для упрощения, чем для усложнения. Поэтому любая мутация за редчайшим исключением ведёт не к лучшему результату, а к худшему. Новая клетка, где произошла ошибка хотя бы в одной паре нуклеотидов, теряет какую-то способность, которая была у родительской клетки.

Азимов сравнивал мутации с попыткой ремонтировать часы при помощи молотка. Скорее всего, хрупкий механизм от ударов будет безнадёжно повреждён, а не вернётся в рабочее состояние.

Мутация к худшему повышает энтропию. Беспорядок растёт. С каждой ошибкой первоначальный геном стирается всё больше. Копии клеток всё меньше похожи на оригиналы. Состоящий из них организм с каждым поколением всё сильнее отдаляется от родительского. Это путь вырождения, который ведёт к смерти.

Приток солнечной энергии только ускоряет мутации. Однако живые организмы, в том числе человек, не погибают – и наоборот, становятся всё более сложными и адаптированными. Жизнь развивается от одноклеточных существ к многоклеточным и так далее. Это – эволюция, которая препятствует росту энтропии, отодвигая момент наступления генетического хаоса и гибели жизни.

Чарльз Дарвин считал, что эволюция – результат естественного отбора. А на помощь Азимову пришёл демон Дарвина, способный выбирать из всех возможных мутаций только те, что ведут к расцвету вида – и помогают оптимальным образом приспособиться к среде обитания. Одинцов оценил шутку писателя насчёт верблюда, которому не нужны лучшие в мире плавники: такая мутация бесполезна.

Демон Дарвина мешает развиваться мутациям, которые ухудшают способности живого существа к защите, борьбе за пищу и продлению рода, – то есть демон отдаляет его гибель. Таким образом, естественный отбор мутаций постоянно повышает жизнеспособность организма.

Однако в этом таится подвох. Чем лучше существо приспособлено к определённой среде, тем больше оно зависит от изменений этой среды. Малейший сдвиг может привести к вымиранию вида. Как остаться в живых? Либо выбрать особенно устойчивую среду обитания, не подверженную изменениям, либо стать универсальным. То есть адаптироваться, но не бесповоротно, – и сменить среду на новую, если в старой что-то пойдёт не так.

«Человек приспособлен к своей среде и успешно конкурирует в ней с другими видами, – рассуждал Шарлемань за очередной рюмкой арманьяка. – Но наша среда недостаточно стабильна, поэтому… Помните эпизод с Негоро у Жюля Верна? Он сообразил, как отклонить стрелку компаса, и незаметно для всех провёл корабль другим путём. – Учёный мельком взглянул на Дефоржа. – Бог знает, куда ведёт эволюция, мне это неизвестно. Я знаю другое: человек по-прежнему очень уязвим и в первую очередь – смертен. Меня не устраивает маршрут, выбранный демоном Дарвина. Я вижу другой путь развития человечества, поэтому манипулирую с компасом, как Негоро…»

Сейчас Одинцов припомнил эти слова, и его мысль плавно скользнула с научных абстракций на земную конкретику. Шарлемань привёл пример из «Пятнадцатилетнего капитана». Книга стала причиной обиды Леклерка на Еву и Мунина, которые говорили об авторе без должного уважения. Одинцов мог понять, почему два француза с трепетом относятся к Жюлю Верну: это их литературный классик, они росли на его романах. Непонятным оставалось повышенное внимание Шарлеманя к Леклерку.

Они соотечественники, но Дефорж тоже француз, а его учёный едва терпел. И даже с французскими коллегами Шарлемань держался высокомерно. Капитан яхты для него – всего лишь таксист, который доставил пассажиров. Обслуживающий персонал. Непохоже, чтобы Шарлемань и Леклерк были знакомы раньше. Капитан попал в клинику случайно. Тогда в чём причина внезапной симпатии? Для неё маловато имени, которое к тому же взято не в честь генерала Леклерка, а в честь боевой машины. Шарлемань предложил Одинцову выбрать бутылку для капитана не из сентиментальности: это старинный господский обычай – награждать смышлёного слугу. Но почему вдруг такой сноб отправляет Леклерка на дорогущее обследование и тем более приглашает за свой стол? Не мог Шарлемань унизить себя и гостей. Тогда почему он повысил статус Леклерка?

Капитану не позволили остаться на яхте и перевезли в клинику вместе с пассажирами. Это понятно: причал – охраняемая территория и так далее, уровень пациентов требует соответствующего уровня безопасности. Но знаменитые политики, звёзды эстрады, министры и владельцы транснациональных компаний не путешествуют в одиночку ни по воде, ни по суше, ни по воздуху. Их сопровождают личные пилоты, водители, секретари, менеджеры, повара, охранники… Для приезжего персонала на острове предусмотрена жилая зона. И Леклерку тоже полагалось дожидаться в этой зоне своих пассажиров. «Капитану предстоит коротать время…» – начал говорить Шарлемань при встрече, однако запнулся, когда Леклерк назвал своё имя, и проявил неожиданный интерес при упоминании Иностранного легиона.

Более того, учёный тут же попросил капитана вспомнить конкретную статью Кодекса легионера – то есть он хорошо знал, о чём спрашивает. Одинцов напряг память: «Все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи». После этих слов Леклерка отношение Шарлеманя к нему резко переменилось. Из обслуживающего персонала капитан превратился в одного из гостей.

Что-то было не так с учёным, который строит козни демону Дарвина, изменяет направление эволюции человека и при этом связан с Иностранным легионом. Одинцов потянул из пачки очередную сигарету и открыл в компьютере сборник меморандумов.

– Демон, говоришь? – обратился он к портрету Шарлеманя на мониторе. – Сейчас поглядим, какой ты демон.

Глава XXXVI

Ева нежилась в ванне.

Выезжая из Сиануквиля, она не предполагала где-то ночевать и оставила сумку-несессер в отеле: каждый из троицы обычно держал при себе только документы, телефон и компьютер. Но в апартаментах для дорогих гостей Шарлеманя было предусмотрено буквально всё.

Ева первым делом обследовала свой номер, в отличие от нелюбопытного Одинцова. Особенное впечатление произвела на неё ванная комната: вычурные золотые светильники на матово-розовых мраморных стенах, резные каменные рамы огромных зеркал, пол в древнеримской мозаике и чуть выступающая над его поверхностью овальная чаша ванны, а вдоль стены – многоярусный стеллаж, прозрачные полки которого были уставлены всевозможными шампунями, гелями, муссами, притираниями, маслами, лосьонами, желе, скрабами, кондиционерами, ароматическими бомбочками…

Добрых полчаса ушло на то, чтобы опытным взглядом изучить этикетки. Ева не стала сопротивляться соблазну и наполнила ванну водой – из-за беременности сделав её холоднее обычного; растворила выбранные снадобья, погрузилась в благоухающую чашу и расслабленно закрыла глаза.

Ева занималась математикой, но благодаря многолетнему сотрудничеству с биологами была знакома с демоном Дарвина и гораздо лучше Мунина с Одинцовым понимала, куда метит Шарлемань.

С тех пор, как на Земле зародилась жизнь, на одной и той же территории за одни и те же ресурсы постоянно конкурировали существа нескольких видов. Когда кто-то из них побеждал в борьбе, среди победителей начинала распространяться вирусная инфекция. Вид погибал целиком или частично, и доминирующая позиция доставалась конкурентам. Потом их тоже одолевал вирус, а преимущество опять переходило к следующему виду – или к предыдущему победителю, выжившие особи которого успели выгодно мутировать. Цикл повторялся снова и снова – таким образом достигалось биологическое разнообразие и происходило развитие жизни.

Несколько лет назад Ева летала по работе в Уругвай. На набережной тамошней столицы Монтевидео ей показали необычный памятник. Монумент был посвящён годовщине грандиозного события: миллиард триста миллионов лет назад на Земле возникли многоклеточные организмы, которые в конце концов эволюционировали до человека. Уругвайские остряки хохотали над шуткой, но плохо разбирались в биологии. Авторы монумента здорово напутали с датой – Ева обратила внимание на ошибку, хотя знала предмет лишь по верхам.

Многоклеточные организмы появились не меньше миллиарда семисот миллионов лет назад. Первые клетки с ядром возникли ещё раньше, поскольку использовали в обменных процессах кислород, а механизму кислородного фотосинтеза уже около двух с половиной миллиардов лет…

…но когда бы ни зародилась на Земле клеточная жизнь, к этому времени уже больше миллиарда лет существовали вирусы: они обходятся без клеток.

Вид, который в конце концов стал современным человеком, появился сто тысяч лет назад, или двести тысяч, или триста – учёные продолжают спорить, но в любом случае это смехотворный срок по сравнению с возрастом вирусов.

Три с половиной миллиарда лет вирусы приспосабливаются к среде обитания, изменяются и совершенствуют свои защитные системы. Они старше человека минимум в десять тысяч раз. Их способности к мутации минимум в десять тысяч раз лучше. Вирусы научились рекомбинировать генетический материал: они разрывают молекулы ДНК и создают новые последовательности нуклеотидов. А за время совместной эволюции с человеком вирусы приобрели способность заимствовать человеческие гены.

Ева понимала, что Шарлеманя и его коллег интересует встречный процесс – использование генетического материала вирусов для усовершенствования человека. Они хотят освоить биологический инструментарий, накопленный вирусами за три с половиной миллиарда лет выживания, чтобы сделать людей способными доминировать в любой среде.

Демон Дарвина регулирует земную жизнь с помощью вирусов. Человек для него – лишь одно из проявлений этой жизни. Одна из множества форм, один из множества видов. Демон, как пятнадцатилетний капитан, ведёт корабль эволюции по заданному маршруту. А Шарлемань, как Негоро, пытается изменить курс при помощи тех же вирусов, чтобы внешне стрелка компаса смотрела в прежнем направлении, но при этом указывала новый путь – к сверхчеловеку. К бессмертному совершенному существу, раз и навсегда победившему любые другие виды.

Выходит, учёный скромничал насчёт того, что уровень его возможностей – демон Дарвина. Обманутый капитан корабля в книге Жюля Верна сделался пленником хитроумного Негоро. Обманутому демону предстоит стать слугой Шарлеманя и поддерживать доминирующую позицию человека в дальнейшей эволюции. Язвительное замечание Дефоржа насчёт роли Всевышнего выглядело теперь близким к истине.

Ева думала о том, что Шарлемань вполне мог быть Большим Боссом. Такие, как он, уверенно идут к цели, невзирая на препятствия. Доверяют разуму, а не чувствам. Подчиняют окружающих своей воле и заставляют работать на себя, ведь только сильные личности добиваются настоящего успеха…

…и тут расслабленной Еве пришла в голову мысль, которая заставила её открыть глаза и сосредоточиться.

Мунин тоже обдумывал историю человечества и качества личности, бродя по своему просторному номеру. Его окружали не современные поделки в экзотическом азиатском стиле, а предметы искусства. Мебель, вазы, скульптуры, картины на стенах – всё выглядело подлинным, дорогим и несло на себе благородную печать времени. Мунин щёлкал камерой смартфона, рассчитывая показать снимки Кларе. Даже после ссоры, после всех обидных слов он был уверен, что вскоре они опять будут вместе, а пока мысленно с ней разговаривал.

Особого внимания Мунина удостоилась широченная кровать, занимавшая половину спальни, – высокий подиум из тёмных брусьев, который покоился на толстых ногах. Брусья и ноги из цельных стволов дерева хранили нарочито грубые следы топора. Изголовьем служил массивный деревянный щит выше роста Мунина, покрытый рельефами в азиатском стиле: боги, животные, герои, растительные орнаменты… С ними перекликались рисунки золотом на красном одеяле – с контурами, вышитыми то ли бисером, то ли мелким жемчугом.

Мунин заплатил бы сейчас любую цену, чтобы Клара оказалась рядом и разделила с ним это грандиозное ложе. Но пока их разделяли десять тысяч километров, а до того, как лечь с Кларой в постель, ему предстояло многое ей объяснить. Мунин сделал несколько снимков, тяжело вздохнул, усилием воли запретил себе приближаться к бару, сбросил одежду и, раскинув руки, упал навзничь поперёк кровати.

Через потолок от стены до стены тянулись выступающие декоративные балки из таких же грубо тёсаных древесных стволов, как в основании кровати. Пространство между балками занимали зеркала. Мунин мечтал мгновенно уснуть, а вместо этого в тусклом свете ночной лампы разглядывал в зеркалах себя – маленького и несчастного, лежащего в одиночестве посреди бескрайнего красно-золотого поля. Настроение сделалось до невозможности паршивым…

…и заметная роль в этом принадлежала Шарлеманю. На протяжении дня он постоянно задевал Мунина – возможно, даже сам того не желая. Историк всю жизнь терялся перед сильными личностями: он чувствовал себя беззащитным и принимал на свой счёт любую двусмысленность.

Дополнительные страдания доставляло Мунину то, что французы, благодаря философу Дидро, называют «лестничным остроумием». Однажды в светском салоне Дидро не сумел достойно возразить едкому собеседнику, расстроился, вышел на лестницу – и придумал блестящий ответ. Но время было упущено: не возвращаться же в салон ради того, чтобы бросить с порога запоздалую реплику!

Мунина не радовала общая проблема с выдающимся учёным. Всю жизнь он мучился, потому что наедине с собой после неприятного разговора придумывал хлёсткие ответные выпады. Лестничное остроумие било через край, но – слишком поздно.

За ужином Шарлемань обронил пренебрежительную фразу – мол, немцы в отличие от французов живут без удовольствий. Тогда Мунин обиделся за Клару, а теперь сообразил, что мог тут же воткнуть учёному шпильку насчёт его псевдонима, ставшего фамилией. На стороне Германии во время Второй мировой воевала французская пехотная дивизия СС «Шарлемань». Вот и надо было сказать, что эти эсэсовцы, по-видимому, защищали Берлин и сдавались в плен американцам с удовольствием – они ведь не немцы…

Одна из тирад Шарлеманя задела не только Мунина. После рассказа об изумрудной элизии, которая ворует гены у водорослей, учёный переключился на асцидию.

«Это такое примитивное морское животное, – пояснил он. – Похоже на небольшую банку: сверху два раструба, снизу – присоска, чтобы крепиться ко дну. У асцидии феноменально развита регенерация. Она может восстановить себе всё, что угодно, любую часть организма. И вот что интересно. У молодой асцидии есть головной мозг, как у человека. Использует она его тоже схожим образом. Сперва с помощью мозга путешествует, ориентируется в пространстве, анализирует окружающую среду и подыскивает наиболее подходящее место для жизни. Когда место найдено, асцидия присасывается к нему… – Шарлемань ухмыльнулся и глотнул арманьяка. – Присасывается намертво, а потом сжирает свой мозг. Он уже не нужен: асцидия больше никогда не сдвинется с места. Согласитесь, очень человеческая модель поведения».

Мужчины не нашли что сказать, а Ева заметила: «Вы не любите людей».

«Любить можно кого-то конкретного, но не всех поголовно, – возразил Шарлемань. – Скажем так: я объективно оцениваю людей. И оценка невысокая, согласен».

«Если так, зачем вы для них работаете?» – спросил Одинцов.

«Я работаю для себя», – сказал учёный…

…и Мунин тогда снова обиделся. Мозг был его единственной гордостью. Феноменальная память хранила огромные массивы информации. Но дело даже не в том, что Мунин почувствовал себя одним из тех, кого не любит и не ценит Шарлемань. Он и правда сжирал свой мозг, думая сейчас только про Клару. Прочие мысли отступили куда-то на границу сознания, и собрать их воедино не удавалось.

Мунин лежал посреди кровати, смотрел на себя в зеркала под потолком, а видел примитивное существо вроде асцидии. Что он сейчас может? Заглатывать пищу одним раструбом, а через другой выбрасывать продукты жизнедеятельности. Вот и всё… Достойный финал для эрудита и умницы! Ни на что не годный, отвратительный кусок плоти – с кучерявой бородкой, которую заставила отпустить Клара…

Мунин шмыгнул носом и резко сел.

– А вот хрен вам! – сообщил он в пространство, одной рукой вытирая мокрые глаза, а другой нашаривая телефон. Хватит быть бесхребетной размазнёй! Надо позвонить Кларе, заставить её слушать – и рассказать всё. Тогда мозг снова заработает, а чем лучше он будет работать, тем скорее случится встреча, которая занимает сейчас все мысли. Лишь бы Клара не выключила телефон.

Телефон работал, и Клара ответила почти сразу. Мунин заговорил громко, стараясь подражать уверенной манере Одинцова:

– Значит, так. Слушай меня внимательно! Это не просьба, это приказ. Не перебивай и не смей бросать трубку…

– Я сама собиралась тебе звонить, – сказала Клара.

Мунин обрадовался.

– Правда?!

– Расставаться надо по-хорошему, – продолжала Клара. – Прости, что я на тебя накричала.

– Подожди! – крикнул Мунин. – Слышишь? Не надо расставаться! Наоборот, надо…

– Это ты подожди, – скомандовала Клара. – Нам было хорошо вместе. Пусть недолго, но хорошо. И я хочу, чтобы в памяти осталось только хорошее…

Мунин попытался перехватить инициативу:

– Мы скоро увидимся, и всё будет ещё лучше!

– Ничего не будет, – отрезала Клара. – Всё кончено. Ты сделал выбор. Я тебе не нужна.

– Подожди! – снова крикнул Мунин. – Дай сказать!

Экран смартфона ещё светился, но связь уже оборвалась. Мунин бросил бесполезный гаджет на кровать и, неслышно ступая по ковру, побрёл из спальни в гостиную. Там он наугад вытащил из бара бутылку, налил полный стакан…

Смартфон блямкнул несколько раз подряд. Мунин втянул носом густой алкогольный дух, поднимавшийся от стакана, и вернулся в спальню.

Сообщения пришли от Клары. Это был многократный повтор одного и того же рисунка: на фоне старой географической карты – надпись жирными буквами «СЕКС-ТУРИСТ» с частоколом восклицательных знаков.

– Психанула, – покривился Мунин. Он уселся на кровать и хотел уже опрокинуть стакан в глотку…

…но вдруг замер, вгляделся в рисунок на экране смартфона, поставил на пол стакан с нетронутым напитком и увеличил масштаб. Центр карты занимала схема укреплений Иностранного легиона в Дьен Бьен Фу с фортами, один из которых защищал прадед Клары. Она выбрала единственную достопримечательность Индокитая, которую хорошо знала.

Мунин заорал:

– Умница! – и принялся судорожно натягивать штаны.

Глава XXXVII

Дефорж до отказа вывернул рукоятки кранов горячей и холодной воды. Струя ударила в ванну, наполняя комнату басовитым гулом.

– Думаешь, нас прослушивают? – спросил Одинцов.

– Всё может быть, – отозвался Дефорж и вдобавок пустил воду в душевой кабине.

– Тогда от этого немного толку.

– Лучше, чем совсем ничего.

Когда Дефорж позвонил с просьбой о ночной встрече, Одинцов читал меморандум про Шарлеманя-старшего и добрался до бегства в Индокитай после трагедии в Пон-Сент-Эспри.

Придя к Одинцову в номер, Дефорж сразу кивнул на ванную комнату, а там негромко сказал:

– Есть новая информация. Коллеги прислали кое-что. Всё сходится.

«Чёрный круг» продолжал сотрудничать с полицейскими Камбоджи. Специалисты агентства получили доступ к личному компьютеру Бутсмы и взломали секретные файлы. Сюрпризов было много.

– Во-первых, Моретти совсем не та невинная овечка, за которую себя выдавала, – говорил Дефорж под гул воды. – Они с Бутсмой здорово поимели всех, и нас в том числе. Их расставание – спектакль, чтобы Моретти могла устроиться в лабораторию Большого Босса и принять участие в исследованиях «Кинопса».

– То есть Бутсма знал, кто такой Большой Босс? – предположил Одинцов, усаживаясь на край ванны.

– Знал или догадывался. – Дефорж сел напротив. – Но его интересовал именно «Кинопс». О препарате он точно знал многое, а хотел знать всё. Моретти должна была собрать недостающую информацию.

– Почему тогда она отправила письмо Чэнь, а не ему? Чэнь тоже в деле?

– Нет, её использовали втёмную. – Дефорж показал смартфон. – Наши головастики нашли инструкцию Бутсмы для Моретти. Учёные – народ систематичный, всё пишут. Пункт за пунктом: как может развиваться ситуация и что делать в том или ином случае. Он делал всё, чтобы скрыть свою связь с Моретти, а для этого просчитал реакцию Чэнь.

– Рыбак рыбака видит издалека, – согласился Одинцов, понимая логику Бутсмы.

Моретти – лучшая кандидатура для экспериментов с «Кинопсом». Она хорошо знакома и с разработками Бутсмы, и с разработками Чэнь. К тому же у неё большой опыт полевых исследований в местных условиях. Уникальный специалист, единственная в своём роде. Большой Босс должен был клюнуть на такую приманку – и он клюнул.

Бутсма не сомневался, что сведения о препарате попадут к нему только по окончании эксперимента: до тех пор Моретти предстояло работать в изоляции. Тем не менее он велел связаться с ним при первой возможности, но не напрямую, чтобы Большой Босс не вычислил того, кто подослал к нему шпионку, если перехватит письмо. Для связи Бутсма придумал остроумный трюк с участием Чэнь.

Никто не смог бы заподозрить его в сговоре с китаянкой: учёные конфликтовали задолго до того, как Бутсма переманил к себе Моретти. Но девушка училась у Чэнь, продолжала с ней общаться и вполне могла задать профессиональный вопрос, приложив к письму собранную информацию.

Бутсма чётко просчитал следующие ходы. Из письма Чэнь узнает, что в препарате одновременно действуют взаимоисключающие механизмы. Первый – усиление иммунитета по её системе. Второй – подавление иммунитета для развития регенерации по системе Бутсмы. Эта новость заставит Чэнь растеряться, ради науки забыть многолетний конфликт и показать письмо своему противнику. Так информация попадёт к Бутсме, но сам он при этом останется вне подозрений Большого Босса.

– Твоя троица только ускорила события, – сказал Дефорж. – Чэнь действительно растерялась. Может, она ещё думала бы – показывать или не показывать Бутсме письмо, но когда вы намекнули, что Моретти написала и ему тоже, Чэнь тут же бегом побежала на встречу.

– Хотела узнать, кто соединил их технологии? Кто такой Большой Босс? – снова предположил Одинцов.

– Может быть, но во вторую очередь. Потому что первым делом её тоже интересовал препарат. И здесь начинается самое интересное. – Дефорж смахнул страницу на экране смартфона. – Знаешь, кто накачал Бутсму деньгами, чтобы он мог уйти от Шарлеманя-старшего и работать самостоятельно?.. Кашин!

Имя русского физика произвело должный эффект.

– Уверен? – спросил Одинцов для порядка.

– Наши не ошибаются. Они прошли по финансовым схемам всей цепочки производителей «Кинопса». Клиенты платили Большому Боссу криптовалютой, а учёные-то получали реальные деньги. Бухгалтерия хитрая, завязанная на Россию. Возни много, в каждом случае есть нюансы, но удалось найти общий принцип. Файлы Бутсмы очень помогли.

– Бутсма ушёл из клиники лет пятнадцать назад. – сказал Одинцов. – «Кинопс» начали делать так давно?

– Пока не знаю. Нынешняя технологическая цепочка работает всего пять лет. И уже для неё придумали финансовую схему. Поэтому с Бутсмой и Кашиным всё ясно, как день… По крайней мере, ясно нашим экспертам. Легальные контракты, авансы, обязательства и так далее – не было смысла задним числом что-то менять или прятать по новой схеме. Вообще Кашин напрямую связан с большинством производителей. Он давным-давно разрабатывает и поставляет уникальное оборудование под заказ.

– В эту клинику тоже?

– Угу. Минимум лет двадцать пять, со времён Шарлеманя-старшего. Можно сказать, Шарлемань-младший получил Кашина по наследству.

Одинцов пытался уложить в голове неожиданную информацию.

– Красавец, – наконец, произнёс он. – Делает вид, что занят физикой, «Велесом», протонами-нейтронами и от остального держится в стороне. А сам сидит в самом центре паутины… Красавец, мать его!

Дефорж зачерпнул полные ладони воды, умылся, обильно смочил короткую стрижку и продолжил. Кашин сотрудничал со многими биологами. Он мог спокойно выбрать кандидатов для создания цепочки производителей «Кинопса» и связать в единую технологию нестандартное оборудование, которое сам же и производил. Наконец, Кашин разработал сложнейший инженерный комплекс, который умещался в чемоданчике и превращал набор ампул с ингредиентами в модификацию препарата, необходимую каждому конкретному пациенту.

– Стоп, – сказал Одинцов. – Тормози. Кашин мог придумать технологию, но не мог создать препарат. Он физик, а не биолог. Откуда ему знать, чтó необходимо пациентам?

– От Шарлеманя.

Дефорж покрутил краны над ванной, снова смочил череп холодной водой и пожаловался:

– Голова трещит. Не надо было пить арманьяк после белого вина.

– Белое вино в нашем возрасте вообще не надо пить. Там смолы, а смолы – это спазм сосудов. Пей крепкий алкоголь, не ошибёшься, – авторитетно посоветовал Одинцов.

– Ты вроде тоже не биолог, – проворчал Дефорж. – О‘кей, вот что я думаю. В начале девяностых Кашин преподавал во Франции, в Лионском университете. У вас в России тогда работы не было, и лучших специалистов запросто сманивали к нам. Очевидно, в университете Кашин познакомился с Шарлеманем…

– Со старшим?

– Со старшим, конечно. Младший в то время интереса ещё не представлял. А старший – сам выпускник Лиона и читал там специальный курс одновременно с Кашиным. Они познакомились и о чём-то договорились. Потому что Кашин не стал продлевать хороший контракт с университетом, вернулся в Россию, создал своё предприятие, и дела у него сразу пошли в гору.

Одинцов этому не удивился:

– Само собой. Валюта, зарубежные контракты… Золотой дождь. Со связями на Западе наши люди тогда очень быстро поднимались, это правда. Особенно если чиновников брали в долю… Значит, не младший Шарлемань получил Кашина по наследству, а наоборот, старший оставил младшего своему партнёру?

Дефорж утёр мокрый лоб и кивнул.

– Ева отчасти права. Изначально Большой Босс – это Шарлемань-старший и Кашин. Шарлемань – первый номер, Кашин – второй. Так было раньше. Но теперь первого нет, и Большой Босс – это Кашин.

– Почему ты думаешь, что младший не стал Большим Боссом вместо старшего?

– Потому что младший никогда не появлялся в клинике, мои люди проверили. Он прилетел в Камбоджу впервые, когда отец умер. А получить секреты «Кинопса» он мог только здесь. И как, по-твоему, старший передал их младшему?.. Не знаешь? Я тебе скажу. Никак.

Одинцов сразу согласился.

Во-первых, чем выше ценность информации, тем более тщательно её хранят. Как специалист в области безопасности он это хорошо понимал. «Кто владеет информацией, тот владеет миром», – говорил банкир Натан Ротшильд, из-за потомков которого троица недавно рисковала жизнью в Лондоне. А информация о лекарстве от старости – бесценна. Большой Босс никогда, ни за что и никаким способом не стал бы её пересылать даже по частям, а тем более целиком.

Во-вторых, Cynops Rex – не просто набор формул и не рецепт, который достаточно рассказать по телефону или отправить в письме. Это результат гигантского комплекса исследований и тончайших технологий. Создание препарата – живой, ещё не законченный процесс. Чтобы подхватить эстафету, Шарлеманю-младшему требовалось провести с отцом в лабораториях клиники не день-два и даже не месяцы, а годы. Перенять всё от и до, усвоить все тонкости…

…но теперь тайну Большого Босса, видимо, знал только Кашин – и манипулировал новым владельцем клиники. Правда, и доверия к сыну партнёра он испытывал больше, чем к другим участникам цепочки производителей препарата.

Косвенно в пользу этой догадки говорила внезапная болезнь пациентов. Кашин – действительно не биолог и наверняка что-то упустил, работая без первого номера. Ошибки копились пять лет. Наконец, количество перешло в качество: возникла очень серьёзная проблема. Шарлемань-младший не сумел быстро с ней справиться, поскольку Кашин не посвятил его в тайну целиком, а часть консультаций получал у своего должника Бутсмы. Вот откуда Бутсма так много знал о препарате и об исследованиях.

– Когда Чэнь рассказала Бутсме об убийстве Моретти, он попытался шантажировать Кашина, и его тоже убили, – продолжал Дефорж. – А Шарлемань, видимо, что-то заподозрил. Помнишь, в отеле он хотел, чтобы Чэнь ответила на его вопросы? Кашин этому помешал. Чэнь похитили, чтобы выяснить, какие секреты сообщил ей Бутсма. Меня убивать не стали, чтобы не ссориться раньше времени с «Чёрным кругом». А в Шарлеманя тоже всадили заряд, чтобы он предпочёл поскорее уехать.

Телефон Одинцова зажужжал. На экране высветился номер Мунина. Одинцов коротко переговорил с историком по-русски, упомянул Еву и пояснил Дефоржу, которого насторожил ночной звонок:

– Грустит парень без подружки, выпить зовёт. Я его к Еве отправил, она хорошо умеет мозги на место ставить… О’кей, что дальше?

Дефорж с силой помассировал виски.

– Смотри, что сделал Кашин. Первое… – Он оторвал от головы одну руку, растопырил пятерню и стал загибать пальцы. – Спровоцировал тебя, чтобы ты взял его на яхту и привёз всех нас в клинику. Второе – использовал Лёклера, чтобы напомнить Шарлеманю о знаменитом родственнике и службе отца в Иностранном легионе…

– Это невозможно подстроить, – возразил Одинцов, и Дефорж снова вцепился в голову обеими руками.

– Кашин и не подстраивал. Я же говорю: использовал возможность. Не было бы Лёклера, придумал бы что-нибудь ещё… Шарлемань приглашал вас на экскурсию. Эта красотка… как её, в халатике?.. мисс Квон показала бы аквариумы, лаборатории, может, санаторий – не знаю, что ещё здесь полагается показывать… И всё. Посмотрели – и домой. А Кашин сделал так, что Шарлемань пригласил всех на ужин – даже меня, и говорил с нами до ночи.

– Хочешь сказать, что Кашин подставил Шарлеманя? – усомнился Одинцов. – Зачем?

– Чтобы мы пошли по ложному следу.

– По ложному следу мы должны были уйти как можно дальше, а не торчать под боком у Кашина.

– Ты рассуждаешь так, словно мы воюем в джунглях. Но здесь не джунгли, здесь чем ближе, тем спокойнее. Мы у него под присмотром. Поэтому третье… – Дефорж снова растопырил пятерню и продолжил загибать пальцы. – Кашин выманил нас из отеля. Мы оставили в покое всех участников цепочки. Четвёртое: теперь мы должны взяться за Шарлеманя и о других производителях вообще забыть. Но Шарлемань – крепкий орешек, у него серьёзные связи. Потеряем ещё неделю-другую. А счёт идёт на дни…

С этим Одинцов тоже согласился. И дело даже не в том, что Кашин сам упомянул о скором окончании работы. Уничтожены обе полевые лаборатории. Первая была рассекречена, там Большой Босс замёл следы. Убийство нелегальных мигрантов, разгром плантации кампотского перца – всё это полиция охотно спишет на войну между пиратами. Но вторая лаборатория могла продолжать исследования. Значит, в ней уже нет надобности: нужные результаты получены, Кашин с Шарлеманем доводят их до ума в клинике.

– Наши дальнейшие действия? – по-военному спросил Одинцов.

– Утром возвращаемся в отель. Я со своими людьми подробно раскладываю историю с Кашиным. Ты со своими пишешь отчёты – и всё. – Дефорж поднялся. – Дело сделано, вы мне больше не нужны.

Одинцов напомнил:

– Мы не решили поставленные задачи. Неизвестно, почему заболели пациенты и как их вылечить.

– Кашин расскажет. Нажмём посильнее – никуда не денется.

– Времени мало. – Одинцов тоже встал. – Будешь брать его прямо здесь? Или всё-таки в отеле?

– Это уже тебя не касается. Своим скажи, чтобы с утра помалкивали. Быстро завтракаем и уезжаем.

Одинцов закрыл краны с водой, а Дефорж, поворачивая дверную ручку, неохотно добавил:

– У меня нет полномочий брать Большого Босса. Приказано только найти и доложить. Будет команда – возьму… Чёрт, голова сейчас лопнет. Спать!

Дефорж ушёл. Он был уверен, что тайна раскрыта и Большой Босс – это Кашин. Одинцов этой уверенности не разделял. И ещё его беспокоила судьба Клары, которую Дефорж так легко выбросил из больной головы…

…а ещё в апартаментах Евы его ждал Мунин с какой-то важной новостью.

Глава XXXVIII

Ева плотнее запахнула банный халат фисташкового цвета, который придавал её бронзовой коже оттенок патины. Уютное гнездо из подушек в углу дивана, поджатые ноги, минеральная вода на расстоянии вытянутой руки… Ева не изменяла своим привычкам.

Мунин впустил Одинцова в номер и, когда тот занял кресло напротив Евы, торжественно заявил:

– Мы знаем, как назывались все модификации «Кинопса», сколько их было и почему.

– Я вас поздравляю. Наливай, отпразднуем. Только это уже не важно. Дефорж дал отбой.

– Что?! – хором изумились компаньоны.

– Сядь, не маячь, – велел историку Одинцов и пересказал версию Дефоржа насчёт Кашина.

Уводить Еву и Мунина в ванную он не стал. Если номера для самых дорогих гостей всё же прослушивали, звуки льющейся воды – слабая помеха для современной техники. Одинцов рассудил, что Шарлемань или установил здесь оборудование высшего класса, будучи перфекционистом, или – из уважения к гостям – не ставил никакого. В обоих случаях прятаться не имело смысла.

Компаньоны сидели молча, только Мунин разок встал с дивана, чтобы подлить Еве в бокал минералки, а себе и Одинцову – ледяного апельсинового сока.

– Утром без лишних разговоров двигаем отсюда, днём заполняем бумажки, вечером свободны, – заключил Одинцов.

– Свободны – значит, можно улетать? – на всякий случай переспросил Мунин, показывая большим пальцем куда-то за спину, – видимо, в направлении Кёльна.

– Можно, – подтвердил Одинцов. – Клара тебя заждалась.

Ева внимательно смотрела на Одинцова.

– Почему ты такой? Дефорж сказал всё правильно. Он заставит Кашина говорить, вакцина должна быть здесь… Какая проблема?

Одинцов помедлил с ответом. Неудивительно, что компаньоны обрадовались. Дефорж больше не держит их на крючке. Можно забыть ужасы последних дней – Моретти с пулей в голове, расплющенного об асфальт Бутсму, смердящие гарью трупы вьетнамских мигрантов…

Ева мечтает убраться отсюда поскорее и подальше, чтобы родить здорового ребёнка. Мунин спешит на встречу с Кларой. Одинцову тоже ничто не мешает согласиться с Дефоржем, отойти в сторону и ждать, пока «Чёрный круг» вытряхнет из Большого Босса вакцину от неизвестной болезни: тогда операция действительно будет завершена. Ничто не мешает, кроме интуитивного чувства, из-за которого совсем недавно, в день приближённого значения числа пи, Одинцов отказался помогать Дефоржу – ещё до того, как узнал подробности дела.

– Какая проблема? – повторил он вслед за Евой. – Не нравится мне всё это.

Мунин мысленно был уже на полпути к своей Кларе и встал со словами:

– Ладно, спокойной ночи.

Но теперь Ева, потемнев синими глазами, скомандовала:

– Сядь!

Мунин без охоты повиновался её властному жесту и занял прежнее место на диване, а Ева перевела взгляд на Одинцова.

– Ты должен объяснить. Мы команда. Или все согласны, или все не согласны. Ты думаешь, Большой Босс – не Кашин?

– У меня не было времени думать, – ответил Одинцов, умолчав насчёт интуиции. – Как Дефорж ушёл, я сразу к вам. И вообще думать – это по вашей части…

Но соображениями он всё же поделился.

Когда повар за ужином расколол «курицу нищего» и выкрикнул три заклинания – на богатство, на удачу и на счастье, – Шарлемань обмолвился, что счастье уже совсем рядом, в одном шаге. А Кашин добавил, что синхротрон поможет сделать этот последний шаг. Очевидно, оба говорили об одном и том же: счастье для них – получить вакцину от смерти, обновлённый Cynops Rex.

Большой Босс понимает, что гости могли догадаться об истинной причине уничтожения второй лаборатории: эксперимент окончен, необходимые данные получены, и препарат почти готов. Если это Кашин – ему стоило пустить Дефоржа и троицу по ложному следу, а не признаваться в том, что синхротрон тоже важен для лечения.

– Какой-то здесь есть подвох, – сказал Одинцов.

– Это не довод, – заметил Мунин.

– Не довод, – поддержала Ева. – Кашин даёт ложный след. Как будто Шарлемань – Большой Босс, а он занимается только своим крутым аппаратом и больше ничего вокруг не видит. Мы сами эвакуировали его из Сиануквиля. Теперь мы вернёмся туда, а он останется здесь работать в безопасности.

Мунин прибавил:

– Кашин – мужик циничный. Он мог просто издеваться. Уверен, что намного умнее нас, и сказал правду, ведь мы всё равно ничего не поймём. Хочет посмотреть, как «Чёрный круг» будет обкладывать Шарлеманя. А сам использует клинику вместо ширмы и закончит проект под носом у Дефоржа.

– Всё проще. Синхротрон удлиняет ложный след, – возразила Ева. – Проверка любой информации – потеря времени. А Кашину остался последний шаг.

– Хорошо, тогда что для вас довод? – спросил Одинцов.

Мунин покосился на Еву.

– Есть хороший пример. После сражения Наполеон спросил у генерала: «Почему ваши солдаты перестали стрелять?» Генерал ответил: «Сир, я могу назвать шестнадцать причин. Во-первых, закончился порох…» И Наполеон оборвал его: «Не продолжайте». Вот что-то такое.

Ева не смогла удержаться от улыбки. Одинцов хмыкнул:

– Наполеон, значит… Ладно, смотрúте. Допустим, в начале девяностых Шарлемань-старший и Кашин объединились в Большого Босса. Старик – номер первый, Кашин – номер второй. Биолог создал «Кинопс», физик – оборудование. Это логично. Теперь старика нет, а Кашин на его место не тянет. – Одинцов взглянул на Мунина. – Как устроена войсковая операция? Генералы занимаются тактическими задачами. Наступают, отступают, занимают оборону, форсируют реки… А командует ими Наполеон, которому известна стратегическая задача. – Одинцов перевёл взгляд на Еву. – Стратегия даёт синергетический эффект. Результат стратегии больше, чем простая сумма тактик. У стратега мозги другие. Наполеон и генерал – это разные уровни понимания. «Кинопс» и синхротрон, или даже самый навороченный шприц в крутом чемоданчике – это разные уровни понимания. Кашин – генерал, но не Наполеон. Вот что-то такое, – закончил Одинцов, подражая Мунину.

– Наполеон тоже сперва был генералом, а ещё раньше – лейтенантом, и пытался поступить на службу в русскую армию, – пробубнил Мунин для порядка…

…потому что понимал: Одинцов прав. Физик не мог занять место биолога и довести до конца грандиозный замысел. Уровень Кашина – блестяще решённая тактическая задача по созданию оборудования. Но это лишь часть стратегической задачи по созданию эликсира бессмертия.

– Я сварю кофе, – объявила Ева.

Кофемашина в баре была заряжена молотыми зёрнами, оставалось только подставлять чашки и нажимать на кнопку.

– Лучшее устройство для конвертации кофе в передовые научные идеи, – сквозь зубы процитировал памятливый Мунин давешние слова Шарлеманя.

– Будем конвертировать, – согласился Одинцов, принимая у Евы чашку.

Дивный густой аромат заставлял трепетать ноздри и будоражил сознание. Кофе давно прижился в Камбодже. Очевидно, его тоже не везли с материка на остров, как и остальные продукты, а выращивали прямо здесь, у Шарлеманя, и обжаривали по местному обычаю на кокосовом масле: поверхность напитка в чашке подёрнулась радужной плёнкой.

Когда машина заурчала, готовя вторую порцию, Мунин вдруг хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся.

– Всё, с меня хватит! – заявил он. – Я не хочу ничего конвертировать. Не хочу и не буду.

– Бунт на корабле? – осведомился Одинцов, приподнимая полуседую бровь.

– Никакой не бунт… А хотя бы и бунт! – Мунин выставил вперёд плечо и храбро посмотрел на Одинцова. – Вам же ясно сказали: отбой! Всё закончилось. Дальше Дефорж действует сам, а мы свободны. Чего ещё? Хватит! Хватит обращаться со мной как с мальчиком. Конрад Карлович то, Конрад Карлович сё, встань туда, сядь сюда… Надоело!

– Я не дам тебе кофе, – решила Ева. – Ты очень возбуждённый.

– Вот! – Мунин ткнул в неё пальцем. – Как раз об этом я и говорю. Вам плевать, а у меня жизнь рушится! Делайте, что хотите, а я…

Одинцов громко кашлянул в кулак, и Мунин запнулся.

– А ты? – переспросил Одинцов. – Продолжай, продолжай. Что ты собираешься делать?

– Что надо. Завтра вернусь в Сиануквиль, напишу отчёт, ночью – в Пномпень, утром – первым рейсом в Германию и к вечеру буду в Кёльне у Клары.

Историк старался говорить прежним нахальным тоном, но уверенности в голосе поубавилось. Настораживало спокойствие Одинцова, который кивнул:

– Главное, не тяни. Сдашь отчёт – и езжай. Тут каждый день на вес золота… Знаешь, что? Ты сразу двигай в Пномпень. Сутки сэкономишь. Отчёт мы как-нибудь без тебя осилим. Пусть лучше Клара у тебя на руках умрёт, чем не пойми у кого.

Мунина передёрнуло, когда Одинцов сказал про смерть Клары. Сам он все последние дни даже думать об этом себе запрещал. Его девушка будет жить!

– Почему это Клара… умрёт? – Страшное слово историк произнёс через силу.

– Обязательно умрёт, – сказала Ева по-английски таким же спокойным тоном, что и Одинцов. – А как ты думал? Даже если Кашин – Большой Босс и даже если он выдаст вакцину от старого «Кинопса», никто не бросится сразу колоть её Кларе. Найдутся люди поважнее. Но ты всё равно не узнаешь, выдал он вакцину или нет. И если не выдаст, или Дефорж ошибся и Большой Босс – кто-то другой, а у Кашина нет вакцины, – у Клары тем более нет шансов.

– У неё ремиссия, – упавшим голосом произнёс Мунин.

– Красивое слово, – глотнув кофе, заметил Одинцов, – мне тоже нравится.

– Ремиссия, скорее всего, ненадолго, – продолжала Ева, – иначе Моретти заметила бы ремиссию у всех подопытных, а не только у тех, кому кололи «Кинопс Габриэль». Мы не знаем, полная это ремиссия или какие-то симптомы остались. Наверняка неполная. Мы не знаем, почему исследования на островах посчитали законченными, если у большинства ремиссия вообще не наступила. Кашин сболтнул о синхротроне. Зачем он нужен – мы тоже не знаем. И сколько осталось Кларе – не знаем. Может быть, неделя. Или две. Или даже месяц. Но шансов у неё нет…

Одинцов подхватил, пастырским жестом простирая руку к Мунину:

– …зато будете вместе и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит вас.

– Хватит! – срывающимся голосом крикнул историк. Он упал в кресло и уткнулся лицом в ладони, чтобы спрятать слёзы.

Ева из деликатности отвернулась к Одинцову.

– Ты сказал, Дефорж не может арестовать Кашина?

– Это сам Дефорж сказал. Он ждёт приказа. Правда, нужны основания для ареста. Кроме догадок, предъявить Кашину нечего. Но Дефорж придумает что-нибудь. «Чёрный круг» подружился с местной полицией. Подбросят наркотики, обвинят в изнасиловании, притянут за уши к сгоревшим лабораториям – это массовое убийство, и следователи могут случайно переборщить… Способов много. Главное, чтобы Дефорж получил приказ.

– Вот именно, – подтвердила Ева. Она вернулась на диван, поджала ноги в гнёздышке из подушек и принялась рассуждать.

Дефорж поставил троице три задачи. Даже если Кашин – действительно владелец ноу-хау, из трёх задач решена только первая. Чтобы решить вторую и третью – то есть выяснить причину болезни пациентов и способы их лечения, – надо хорошенько тряхнуть Кашина.

– Дефорж сообщит об этом в агентство, а дальше есть варианты, – говорила Ева. – Допустим, ему не поверят, потому что мало доказательств, и заставят продолжать расследование. Тогда приказа об аресте не будет…

– …а Кашин или другой Большой Босс успеет окончательно замести следы, – согласился Одинцов.

Второй вариант, по мнению Евы, состоял в том, что «Чёрный круг» решит рискнуть. Лаборатории на островах уничтожены, значит, почти не осталось времени разбираться – прав Дефорж или нет. Есть вероятность, что прав? Есть, надо действовать.

– Кашина арестуют, а он откажется говорить, – предположила Ева, и Одинцов её успокоил:

– Вот за это не переживай. Если Кашин попадёт к Дефоржу – расскажет всё, как миленький.

– Расскажет, если что-то знает, – резонно заметила Ева. – А если не знает? Если Дефорж ошибся и Кашин не Большой Босс?.. Но есть вариант ещё хуже.

Глава XXXIX

Не обращая внимания на заплаканного Мунина, который ещё шмыгал носом, Ева продолжала рассуждать вслух.

Дефорж решал тактические задачи, поставленные руководителями агентства «Чёрный круг». Но агентство, по всей видимости, тоже занималось тактикой, а стратегию определял заказчик из страховой группы INSU.

– Не важно, кто у них Наполеон, – говорила Ева. – Главное – он есть. И самое плохое – мы не знаем, какова его стратегия. Нам сказано, что задача – спасти элиту, иначе мир погибнет. А если это не так?

До путешествия в Таиланд компаньоны с риском для жизни разгадывали тайны российских государей и утраченных реликвий. Тогда троица лавировала между стратегами международного уровня и на собственном опыте убедилась, что их не заботят химеры вроде благополучия людей, процветания отдельного народа или всего человечества. Цель хозяев жизни – власть и только власть. Своя собственная.

Властная элита выстроила систему связей, которая позволяет управлять миром. Наконец, представители верхушки общества разных стран воспользовались препаратом Cynops Rex, чтобы достигнуть бессмертия или хотя бы запредельного долголетия – и навечно закрепить свой статус. Теперь связи рвутся, потому что элита гибнет, но должен ли при этом погибнуть весь мир?

– Они хотят, чтобы мы так думали. А мы знаем, что любая система управления – это пирамида. – Ладонями Ева изобразила домик для наглядности. – Верхушка не висит в воздухе. Она опирается на слои, расположенные ниже.

– Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, – кивнул догадливый Одинцов, и Ева подхватила:

– Вот именно! Солдаты мечтают стать генералами, а генералы метят в Наполеоны. Гибель нынешней элиты освобождает им жизненное пространство. Они сами превращаются в элиту. В их интересах сделать так, чтобы заражённые не получили вакцину ни-ко-гда. – Слово прозвучало по слогам. – А для этого её надо найти и взять под контроль.

Ева обмолвилась о том, что группа компаний INSU – крупнейший страховщик здоровья и жизни. Подразделения работают по всему миру. За год клиенты приносят в кассу двести миллиардов долларов – больше валового продукта многих стран. В управлении у владельцев INSU – активы на два триллиона. Деньги вложены в транснациональные банки, в перспективные бизнесы самых разных направлений…

– В интернете можно узнать много интересного, – скромно заметила Ева, когда Одинцов удивился такой осведомлённости. – Достаточно для хорошего экспресс-анализа, даже если пользоваться только официальными данными. Кстати, эти парни спонсируют Всемирную организацию здравоохранения. А насчёт грантов биологам и денег на конгрессы вроде нашего мы уже сами знаем.

Любознательная Ева выяснила, что среди акционеров INSU есть международные фонды-супергиганты, которые контролируют около трети мирового инвестиционного капитала, держат акции крупнейших IT-компаний уровня Microsoft и ведущих фармацевтических компаний уровня Pfizer.

– Треть мирового капитала… Программы и таблетки… М-да… – задумчиво протянул Одинцов. Он припомнил недавние слова Евы о том, что медицина становится информационной технологией, и спросил: – Получается, у всего этого добра не так много владельцев? У компаний, у банков… Фонды – это ведь какие-то конкретные люди? Прости, я в экономике слабо разбираюсь.

– Разбираешься достаточно, чтобы понять, – уверила Ева. – Богатых много. Важных много. Список «Форбс» есть во всех странах. В любом таком списке – несколько сотен фамилий. А реальную власть на самом верху держат две-три сотни человек на весь мир. Не все они числятся в списках «Форбс». Зато страховщики знают каждого вместе с ближайшим окружением.

Одинцов был вынужден согласиться с Евой. Само собой, INSU пристально следит за здоровьем своих клиентов. При этом, конечно, не вся элита мира пользуется услугами группы. Но на страховщиков работает международное агентство «Чёрный круг», созданное экс-министрами внутренних дел и главами спецслужб нескольких стран. Их сотрудники способны раздобыть самые секретные сведения. Более того, спецслужбы тем и заняты: они постоянно собирают досье на сколько-нибудь значительных политиков, бизнесменов и медийных персон. Страховщики отлично знают не только правящую верхушку, но и генералов, которые метят в Наполеоны. Наконец, руководители группы INSU – такие же генералы. Сейчас элита выходит из игры: самое подходящее время для генералов, чтобы занять места на самом верху.

– Вот и стратегическая задача, – подвела итог Ева. – Если взять вакцину под контроль – мир не рухнет, в нём только правители сменятся.

Мунин уже пришёл в себя и, хлюпая носом, подал голос:

– Рухнет. Мы же слушали лекции, и потом Чэнь объясняла… В организме жертвы вирус мутирует, адаптируется к человеку и приобретает способность инфицировать уже не избирательно, а тотально. Защиты как не было, так и нет. Жертв пока немного. Но у каждого из этих… – Мунин по примеру Евы сложил ладони домиком, показывая верхушку пирамиды, – есть охрана, слуги, родственники… Генералы те же самые, в конце концов. Элита проводит совещания, участвует в конгрессах, летает на курорты, бывает в ресторанах, в опере… не знаю… на светских тусовках… «Оскар» там или «Евровидение»… Сколько надо времени, чтобы все окружающие стали сходить с ума?

Мунин снова захлюпал носом. Одинцов поднялся, чтобы сварить ещё кофе, а Ева быстро прикинула развитие событий.

– Пускай первых заражённых – сто человек. Пускай у каждого было сто контактов. Итого на первом круге в группе риска – десять тысяч. У каждого – тоже по сто контактов, значит, на втором круге – миллион. На третьем – сто миллионов. С каждым кругом вирус делается слабее, но минимум четыре-пять кругов он способен убивать. Даже если жертвой станет каждый десятый из группы риска, это эпидемия.

– Даже если каждый сотый, – добавил Одинцов, включая кофемашину; он кое-что понимал в бактериологическом оружии. – Только миллионы заражённых практически одновременно в разных странах – это уже не эпидемия, это пандемия. А где вакцина, мы не знаем. Хорошие дела.

Мунин перевёл взгляд красных глаз с него на Еву и обратно.

– Можно мне тоже кофе? – попросил он. – Простите меня. Это было помутнение какое-то. Клару очень хотелось увидеть… Конечно, я с вами.

– Годзилла возвращается, – великодушно кивнул Одинцов.

– Скоро увидишь свою Клару, – пообещала Ева.

– Тебе надо уехать, – сказал ей Мунин. – Куда-нибудь подальше, где вируса точно нет. Береги ребёнка, а мы тут пока… – Он криво усмехнулся. – В общем, будем спасать мир.

– Ещё один Брюс Уиллис, – передавая Мунину чашку, проворчал Одинцов. Вычурный голливудский дизайн апартаментов Евы вызывал у него киношные ассоциации.

– Я никуда не поеду, – отрезала Ева. – Вакцина здесь. Если что, лучше быть к ней поближе. И команда – это мы трое, а не вы двое.

Одинцов строго взглянул на компаньонов.

– Значит, так. Отсюда уезжаем все. Утром не суетимся, благодарим за экскурсию, за курицу, двигаем в отель, а дальше действуем по обстановке. – Он залпом выпил кофе и звякнул пустой чашкой о блюдце. – Во-первых, Дефоржу могут сразу дать добро на арест Кашина. Во-вторых, не исключено, что Кашин – действительно Большой Босс, а все наши выдумки гроша ломаного не стоят. В-третьих, нельзя никого спугнуть. Мы вне игры. Поэтому пишем отчёты, как приказано, и спокойно разбираемся, что к чему. Вопросы есть?

Мунин, заглаживая недавнюю вину, поспешил ответить:

– Вопросов нет.

– А у меня есть, – неожиданно заявил Одинцов. – Что вы узнали насчёт модификаций «Кинопса»?

– Узнали, как они называются, сколько их всего и почему, – отрапортовал за себя и за Еву повеселевший историк. Он протянул Одинцову смартфон с сообщениями от Клары и смущённо прибавил: – Вы текст не читайте, вы картинку смотрúте.

На экране смартфона желтела схема укреплений Иностранного легиона в Дьен Бьен Фу. По обе стороны реки, которая змеилась через Долину Глиняных Кувшинов, темнели форты легионеров. Рядом с каждым было указано название.

– Клодин, Элен, Доминик, Беатрис, Габриэль, Анна-Мария, Изабель и Хьюгетта, – перечислил Мунин. – Восемь штук. Оборонительный лагерь основал полковник Кристиан де ла Круа-де-Кастри. Говорят, он велел назвать форты именами своих любовниц. Ну, и Клара подколола меня насчёт секс-туризма…

– Умница! – Одинцов поднял на него глаза. – Клара твоя – умница. А сам почему не допёр? Ты же у нас главный читатель меморандума про старшего Шарлеманя.

– Я о Кларе думал. Механическая память работала, но мозги вырубило напрочь, – признался Мунин.

– Хорошо, – сказал Одинцов. – Допустим, Шарлемань вспомнил этот гарем, когда придумывал названия модификаций. Пять имён мы знали. Здесь восемь. Почему вы решили, что их именно восемь?

Ева мотнула головой.

– Это не мы так решили, это Юнг так решил. Карл Густав Юнг.

– По-русски, пожалуйста, – насупился Одинцов. Его злило, когда компаньоны открыто демонстрировали превосходство.

Ева закатила глаза.

– Ой-ой-ой… Помнишь, Моретти удивлялась, что нелегалам на острове проводили психологические тесты? Кстати, нас тоже тестировали, в результатах обследования это есть… А ещё Чэнь говорила, что мы идеальная команда, потому что разные типы личности дополняют друг друга. Помнишь? – И Ева поделилась догадкой, которая осенила её в ванне.

Согласно теории Юнга, у любого человека особенно акцентирована одна из четырёх основных психологических функций: в первую очередь он склонен чувствовать, воспринимать, полагать или думать. При этом каждый человек – либо экстраверт, который охотно взаимодействует с окружающим миром, либо интроверт, который погружён в себя. Из четырёх функций в двух вариантах Юнг составил восемь комбинаций и назвал их типами личности.

Рефлексивный экстраверт – не очень чувствительный, склонный тиранить и манипулировать окружающими, рассудительный и уверенный только в том, что подтверждено серьёзными доказательствами.

Рефлексивный интроверт – интеллектуал, испытывающий трудности в общении с окружающими; зачастую неудачник, интересный и безобидный, но упорный, когда стремится к достижению цели.

Сентиментальный экстраверт – опытный в общении, хорошо понимающий других; выделяется из общей массы и страдает, если к нему проявляют недостаточно внимания.

Сентиментальный интроверт – человек одинокий и малообщительный, поэтому обычно молчит и старается быть незаметным; чувствителен к чужим нуждам.

Восприимчивый экстраверт – выше всего ценит удовольствия, испытывает подсознательную слабость к вещам, которым приписаны магические свойства, и к идеям, воплощённым в таких вещах.

Восприимчивый интроверт – зачастую художник или музыкант, который придаёт большое значение форме, текстуре и цвету; склонен к чувственным переживаниям.

Интуитивный экстраверт – активный и неугомонный, типичный искатель приключений; мало заботится об окружающих, неудержим в стремлении к цели, а достигнув её – теряет интерес и переходит к следующей.

Интуитивный интроверт – мечтатель, идеалист и человек творческий; очень чувствителен к внешним раздражителям и легко угадывает, что чувствуют или чего хотят окружающие.

– Восемь типов личности у Юнга, – сказала Ева. – Восемь дверей в карантинные бараки на двух островах, по четыре на каждом. Восемь фортов Легиона в Индокитайском Сталинграде… Кстати, я – сентиментальный экстраверт. – Она весело помахала компаньонам рукой.

– А я рефлексивный интроверт, – признался Мунин.

Одинцов тоже читал результаты обследования, присланные на почту, и хмыкнул:

– Прямо как на собрании анонимных алкоголиков… Ладно, будем знакомы, я интуитивный экстраверт. Мне теперь о вас надо больше заботиться, или что?

– Это базовая схема, – успокоила его Ева. – Всё не так примитивно, хотя каждому есть о чём подумать… Ты родился собой. Интуитивный экстраверт не сможет стать рефлексивным интровертом. Это на всю жизнь, как группа крови. Твой тип личности записан в ДНК. Помнишь, Чэнь говорила, что людей нельзя усреднять? Очевидно, когда вирус атакует геном, он адаптируется не только к биологии, но и к психологии. Дефорж и Моретти рассказывали, что жертвы «Кинопса» вели себя по-разному. Одни направляли агрессию на себя, а другие – на окружающих. Это интроверты и экстраверты. Даже если они были похожи по возрасту, полу и габаритам, для обладателей разных типов личности понадобились разные модификации препарата. Восемь штук. Всё сходится.

– Сходится, – признал Одинцов, – но толку мало. Это разговоры, а нам нужна вакцина для Клары и её родителей. Причём разные модификации.

Ева обиделась.

– Толку много! Вспомни, сколько данных у нас было вначале – и сколько сейчас. Мы знаем алгоритм, по которому выбраны названия. Это доказывает, что «Кинопс» разработал именно старший Шарлемань…

– Он мог начать работу ещё в Алжире после войны, – перебил Мунин. – А потом попытался проверить первые результаты в Пон-Сент-Эспри. Но что-то почему-то пошло не так.

– Понятно, почему, – заявил Одинцов. – Был случай в семьдесят девятом году в Свердловске. Там делали бактериологическое оружие. Лаборатория – прямо в городе. Разгильдяи не поставили фильтр на вентиляцию, и в жилые кварталы улетели штаммы сибирской язвы. Конечно, не вирус, но всё равно хреново. А другие разгильдяи на складе подорвали снаряд. С чумой, по-моему. И ещё там какая-то третья дрянь была, я деталей сейчас не помню. Но когда по людям одновременно вдарили язва, чума и ещё какая-то дрянь, – такое началось, что мама не горюй. Тоже не как у французов, но вроде того.

– А вы откуда знаете? Советское же время. И что, аварию не засекретили? – усомнился Мунин.

– Засекретили строго. Информация вылезла в начале девяностых, когда Союз рухнул. Собрали экспертов, провели расследование, нашли виновников. КГБ уже не было, военные покаялись, президент публично извинился, даже закон специальный издали о компенсациях пострадавшим и семьям погибших… Денег всё равно никто не получил, но я это к чему? Если Шарлемань заразил народ, например, через пекарню, где водилась плесень, и одновременно американцы распылили над городом галлюциноген, – всё перепуталось, как в Свердловске. Спорынья, вирус, ЛСД, что-то ещё… Жертвы бредят, врачи в ступоре, Шарлемань сбежал, спросить некого.

– Это было давно, – махнула рукой Ева. – А сейчас надо сыграть в цифры. С Дефоржем, с «Чёрным кругом», со страховщиками… Со всеми.

По логике Евы, точное количество модификаций препарата – а значит, и количество вакцин, и особенности распределения жертв по типам личности – не известно никому, кроме троицы. Даже если Дефорж арестует настоящего Большого Босса и выбьет из него признания, – останется вероятность, что выбито не всё. Проверить будет невозможно, а сам Большой Босс – явно не дурак и не станет откровенничать. Кому нужен живым владелец ноу-хау, когда ноу-хау рассекретили полностью?

В этой ситуации Ева предложила обменять информацию о точном числе модификаций Cynops Rex на вакцину для Клары и её родителей:

– Если уж мы собираемся спасать мир, давайте начнём с самых близких.

– Надо их сюда перевезти. Сама же говорила – к вакцине поближе, – добавил Одинцов.

Мунин был счастлив. На радостях от скорой встречи с Кларой хандра улетучилась, мозги заработали, и он поделился с компаньонами свежей мыслью:

– Похоже, Большой Босс – это всё-таки Кашин. Клиника занималась элитными пациентами с начала шестидесятых годов. Потом в семидесятых и восьмидесятых обслуживала вождей «красных кхмеров». Очень может быть, что и других секретных клиентов тоже. Потом старший Шарлемань уже официально снова лечил элиту разных стран, а Кашин познакомился с ним в девяностых, так? В прошлом веке! Но Дефорж говорил, что цепочка производителей, хитрая платёжная схема через Россию и так далее существует всего пять лет. А как раз пять лет назад старик умер. То есть он разработал препарат, с помощью Кашина подготовил всё для производства – и Кашин его убил, чтобы стать номером первым и единственным. Для дальнейшей работы ему вполне хватало младшего Шарлеманя.

– Может, младший как раз об этом и догадался, когда хотел расспросить Чэнь о Бутсме? – предположила Ева.

– Разберёмся! – традиционно пообещал Одинцов. – Давайте всё-таки вздремнём, а то уже вставать скоро.

Глава XL

С утра Мунину и Еве удалось почти невозможное: они смогли удивить Одинцова.

Он спал до раннего подъёма, а когда в условленное время собирался выйти к завтраку, от Мунина пришло сообщение в мессенджере: «Надо срочно встретиться».

Одинцов открыл историку дверь и выглянул в коридор. Возле тамбура с лифтами застыл смуглый стюард, похожий на кхмерского божка в тёмно-лиловой униформе. Божок сложил ладони лодочкой на уровне груди и поклонился, приглашая сопроводить гостей в столовую.

– Мы скоро, – пообещал ему Одинцов.

Войдя, Мунин осмотрел гостиную.

– Не то, что у нас. Обстановка почти спартанская.

Действительно, апартаменты Евы обилием дизайнерских выкрутасов напоминали жилище немолодой кинозвезды. Номер Мунина словно предназначался для новобрачных, которые решили провести первую ночь в экзотической атмосфере. А на долю Одинцова выпал скромный колониальный стиль.

Вслед за Муниным пришла Ева, и как раз тут Одинцов удивился, потому что компаньоны, вопреки обыкновению, спали меньше, чем он, и продолжали ломать головы почти до самого утра.

– В чём не прав Дефорж? – начал Мунин. – Он считает, что за пять лет работы с препаратом накопились ошибки, которые привели к нынешней проблеме. А по-моему, никаких ошибок нет. Всё рассчитано с самого начала.

Историк изложил свою версию событий.

Старший Шарлемань десятки лет обслуживал элиту, совершенствовал омолаживающие процедуры и снадобья, обрастал клиентурой и приобрёл безупречную репутацию. Всё это время он разрабатывал Cynops Rex. Выяснилось, что компоненты необходимо соединять непосредственно перед инъекцией в определённой последовательности, с филигранной точностью отмерять индивидуальную дозу и при определённой температуре тут же вводить её пациенту. Шарлемань понял, что самостоятельно техническую сторону дела не потянет. Гению-биологу понадобился гений-физик, знакомый с медицинским оборудованием.

– Похоже на правду, – согласился Одинцов. – Наверняка старик выбирал из нескольких кандидатур. Это Дефорж проверит. И понятно, почему Шарлемань выбрал Кашина. Наши тогда были неизбалованными, работали за идею и триста баксов. Устроить секретное производство под прикрытием каких-нибудь криогенных телескопов, чтобы о нём в Европе никто не узнал, – тоже не проблема, люди-то советские. Раньше на заводе в Саратове вроде бы холодильники выпускали, а на самом деле моторы для военных самолётов… Да, похоже на правду. И что?

Мунин фыркнул.

– Как это – что?! Кашин не просто получил техническое задание. Он видел весь процесс разработки препарата, он в нём участвовал! Шарлемань передавал ему самую подробную информацию о «Кинопсе» и держал в курсе своих исследований, а Кашин занимался шприцем, кейсом… Ну, всем этим комплексом. Штука сверхсложная: вон, даже спецы из «Чёрного круга» до сих пор так и не сообразили, как она устроена. Понятно, что у Шарлеманя с Кашиным тоже получилось далеко не с первого раза. Метод проб и ошибок…

Ева пожалела, что пока не может прикинуть затраченное время и объём информации, которым владел Кашин. «Но это мы тоже выясним», – подумала она. Модификаций восемь, то есть пробы и ошибки продолжались много лет, а клиенты в очереди за бессмертием терпеливо ждали результатов – таких же безупречных, как репутация Шарлеманя.

Когда Шарлемань с Кашиным убедились, что идеал достигнут, и убедили в этом клиентов, индустрия омоложения перешла на следующий уровень. Не все одновременно начали курс инъекций. Но когда большинство стартовало и процесс встал на поток, Шарлемань сделался ненужным.

– Кашин убил его и сговорился со страховщиками, – продолжал Мунин. – Вернее, сперва сговорился, а потом убил. Потому что убийство наверняка организовали страховщики, не сам же Кашин его убивал. Мы видели, как это делают… И финансовую схему для производителей, скорее всего, тоже выстроил не он: у страховщиков бизнес по всему миру, свои банки, свои люди везде… Они обеспечили работу без Шарлеманя, а Кашин чуть-чуть изменил устройство кейса или шприца. Может, какие-то настройки подправил… Он ведь прекрасно знал «Кинопс», но сделать с ним ничего не мог, потому что физик, а не биолог. Изменения сработали, у элиты началась эпидемия, а для генералов освободились места… Ну, что скажете?

Мунин и Ева вопросительно посмотрели на Одинцова.

– Нет, – сказал Одинцов. – Придумано хорошо, но нет.

У него минувшей ночью мелькнула похожая мысль, когда Ева предположила, что эпидемия – это заговор вроде дворцового переворота. А теперь о том же говорил Мунин.

Одинцов отказался принять его версию, потому что, в отличие от компаньонов, хорошо знал, как работают службы безопасности верхушки общества. Ему доводилось общаться на профессиональные темы с офицерами Девятого управления КГБ СССР, которые занимались охраной первых лиц государства, и с продолжателями их дела из ФСО России. Спецназовская школа Одинцова была покруче университета, и там объясняли, как организована такая охрана, чтобы искать способы её обойти. В Михайловском замке, где до недавних пор он отвечал за безопасность, год за годом проводились мероприятия самого высокого уровня…

Одинцов пояснил:

– Чем выше уровень, тем тяжелее паранойя у охраны. Когда серьёзный перец куда-то приезжает, за ним чайник электрический с водой и чашки носят проверенные, чтобы чаю попить с простыми людьми. Бумагу туалетную специальный человек подаёт. Да что там – за первыми лицами даже дерьмо и мочу в туалете собирают, чтобы врагу не достался биологический материал. А ты говоришь, левые инъекции… Я не знаю, сколько раз перепроверяют и шприц, и препарат перед тем, как сделать укол. Но всё строго: есть малейшее отклонение – нет никакого укола.

Напрасно Мунин рассчитывал на поддержку Евы.

– Я тоже думаю, что дело не в накопленных ошибках и не в Кашине, – сказала она. – Знаете, откуда могла взяться проблема?

Всё же Ева была математиком, и уснуть минувшей ночью ей не удалось из-за логической нестыковки. Если определённому типу личности строго соответствует определённая модификация препарата и, допустим, восприимчивому экстраверту вроде Клары полагается колоть Cynops Rex Gabrielle, – ошибке места нет. Каждый получает именно то, что ему назначено. Тогда почему пациенты стали жертвами?

– Мы знаем, что в препарате использованы вирусы, которые переносят звенья ДНК саламандры в ДНК человека, – говорила Ева. – У пациента появляется способность к регенерации, к подзарядке от солнечной энергии и так далее. В геноме три миллиарда звеньев. Вирусы изменяют или заменяют всего несколько штук, микроскопическую часть. Но в этой части пациент становится саламандрой. Чэнь рассказывала, что вирусов – сто миллионов. Описаны из них всего шесть тысяч, изучено ещё меньше, вдобавок они постоянно мутируют. При этом учёные занимаются в первую очередь вирусами, которые опасны для человека и полезных животных. У саламандр есть свои вирусные инфекции, но их никто вплотную не исследовал, потому что незачем. Один из таких неизвестных вирусов атаковал часть генома пациентов, которая взята от саламандры.

Мунин ахнул.

– Точно! Шарлемань ведь сам вчера признался, что новая генетика – это новые отношения с окружающей средой. Человеку со старым набором генов вирусы саламандры не угрожают. Они атакуют новые участки ДНК, и невозможно заранее предусмотреть, где окажется слабое место…

– Препарат безупречен, а человек – нет, – кивнула довольная Ева. – Пока пациенты проходили курс инъекций, какой-то вирус мутировал достаточно для того, чтобы вредить людям с изменённой генетикой. Заговор появился, когда началась эпидемия элиты. Большой Босс предложил генералам занять места Наполеонов, и они, конечно, согласились. Тем более, никто не мог знать, как быстро удастся сделать вакцину. А теперь страховщики хотят взять её под контроль.

– И производство тоже, – добавил Одинцов. – Страхуют сами себя от этой заразы и от будущих.

Он вспомнил аксолотля в аквариуме на стойке регистрации отеля в Таиланде. Вспомнил слова портье-трансвестита о том, что земноводная живность сейчас популярна во всём мире. Вспомнил аквариум в ресторане на крыше в Бангкоке и в каждом свободном углу клиники… Ну конечно! Если жертвы даже не сами контактировали с саламандрами, они могли подцепить вирус у переносчиков со старым набором генов, которым вирус пока не угрожал. Пока – потому что мутация вируса продолжалась…

Троица вышла из номера, но вместо поездки на лифте Одинцов попросил стюарда проводить их по лестнице.

– Утренняя разминка, – объяснил он, и Ева с Муниным после почти бессонной ночи вынуждены были считать ступени до вращающегося верхнего этажа.

Стол для завтрака накрыли в новом зале, который в более северных краях мог бы называться зимним садом. Стены укрывала густая вьющаяся зелень, экзотические цветы наполняли воздух благоуханием. Компаньонам действительно удалось оценить обещанный Шарлеманем роскошный вид из панорамных окон. Утренний бриз растащил облака и не позволял туману подниматься от земли выше деревьев. Солнце освещало верхушки пальм, которые едва выглядывали из седой дымки, и создавалось впечатление, что сад, медленно вращаясь, парит в небесах.

– Долго спите, – сказал Шарлемань вошедшей троице после обмена приветствиями.

– Они ждали меня, – улыбнулась ему Ева, защищая компаньонов, а Одинцов спросил у Леклерка:

– Ты как, выспался? Рулить можешь?

Капитан выглядел отдохнувшим и молча кивнул, не переставая жевать, – мол, всё в порядке.

Кашин, судя по зеленоватому цвету лица, успешно справился с бутылкой, которую захватил вчера из бара в номер, и не нанёс обычный макияж. Впрочем, одет он был по обыкновению безупречно, и Мунин подумал: не иначе, репетирует участие в банкете с королём Швеции по случаю вручения Нобелевской премии. А что? Теперь лекарство от старости попало Кашину в руки, он Большой Босс и, если Дефоржу не удастся его остановить, сможет потребовать чего угодно. Премию – для начала разговора.

Дефорж хрустел круассаном у дальнего от Шарлеманя края длинного стола и с напускным безразличием смотрел в окно. Похоже, он уже не маялся головной болью. Одинцов подумал, что Дефоржу специально указали место, чтобы подчеркнуть отношение к ищейке…

…хотя Шарлемань выглядел гораздо более раскрепощённым, чем в Сиануквиле. Он явно чувствовал себя дома, держался как гостеприимный хозяин, а не как неприступный гений, и указал вошедшим на стол:

– Фрукты свежайшие. Их у меня собирают на рассвете, очень рекомендую.

– Нóни есть? – тут же вспомнил Мунин запретный плод из давешнего рассказа Одинцова.

Стюард подал историку тарелку с дольками длиной в палец. Зеленоватая полупрозрачная кожура окружала мякоть янтарного цвета, из которой выглядывали мелкие семечки. Мунин в недоумении потянул носом: фрукт распространял сырный запах.

– На вкус он тоже вроде сыра. Острого. С плесенью, – предупредил Одинцов и поделился опытом: – Семечки не жуй. Горькие, как перец.

Ева ограничила своё меню фруктовым салатом с креветками, решив, что сразу по возвращении в Сиануквиль устроит второй завтрак и не будет себе ни в чём отказывать.

– Готовят у вас только мужчины? – спросила она Шарлеманя. – Не чувствую женской руки.

– Я смирился с женщинами в лаборатории, – ответил биолог, – но на кухне предпочитаю мужчин.

– Женщина – это канат, по которому мужчина спускается в преисподнюю, – вдруг заявил Кашин: видимо, арманьяк ещё напоминал о себе.

– Не обязательно, – возразил Одинцов. – По канату можно и подниматься.

«Это что-то новенькое», – подумала Ева, но тут внимание переключил на себя Мунин.

– Мсье Шарлемань, – сказал он, доедая сырный фрукт, – я слышал, что нони запрещён Олимпийским комитетом. Из-за наркотиков, допинга или чего-то такого. Это правда?

– Неправда, – ответил Шарлемань. – Всё давным-давно проверили на добровольцах. Напоили соком нони, собрали мочу и не нашли ни наркотиков, ни метаболитов. Глупые сказки.

– Ага, спасибо… Можно, я ещё глупость спрошу? – не унимался Мунин. – Разработка вакцины с нуля занимает много времени?

Дефорж бросил многозначительный взгляд на Одинцова. Договорились же, что троица до отъезда будет помалкивать! Одинцов попробовал перевести разговор в шутку.

– Кажется, допинг в нони всё-таки есть. Вон энергии сколько, – улыбнулся он.

– А что такого? Мне тоже интересно, – поддержала историка Ева.

Шарлемань, вопреки опасениям Дефоржа, не насторожился и отреагировал естественно, как любой специалист, которому задали вопрос на профессиональную тему.

– Во-первых, вакцины редко разрабатывают с нуля. Обычно свойства возбудителя болезни хорошо известны. Например, вирус гриппа постоянно мутирует, но вакцину делают быстро.

– Ага, нас в Легионе кололи от гриппа каждый год, – подал голос Леклерк. – И каждый год чем-то новым.

– В экстренных случаях приходится ускорять процедуру, но всё равно существуют определённые этапы, – продолжал Шарлемань. – И тут вы правы, это дело небыстрое. Конечно, многое зависит от штамма возбудителя, от того, насколько он изучен, от антигенных свойств… В среднем – два-три года базовых исследований. Год или два доклинических испытаний. Потом начинается клиника. Первая фаза – лет пять, вторая – ещё не меньше двух, третья – тоже пять лет или больше.

Ева вскинула брови.

– Вау! Получается лет пятнадцать.

– Пятнадцать лет минимум, – уточнил Шарлемань. – Потому что дальше вакцину запускают в производство и ведут мониторинг на практике.

– Зачем спрашивать глупости? Эта информация есть везде, – хмуро проворчал Кашин, поднимаясь из-за стола. – Идём?

– Пора. – Шарлемань кивнул гостям: – А вы не спешите. После завтрака вас отвезут на яхту.

– Мы можем дойти пешком, – сказал Одинцов.

– Здесь так не принято.

Шарлемань встал и направился к выходу вслед за Кашиным.

– Спасибо! – хором поблагодарили его в спину Ева и Мунин.

– До новых встреч! – не оборачиваясь, приветственно поднял руку Шарлемань.

Компания в сопровождении стюарда вышла из башни в тот момент, когда у крыльца остановились два электрокара. Пассажирами были четверо молодых мужчин в одинаковых лёгких костюмах с галстуками и в тёмных очках – без сомнения, охранники какого-то солидного пациента. Они высадились, встали чуть поодаль и проводили отъезжающих пристальными взглядами.

По дороге через душные влажные джунгли к морю Одинцов сообщил:

– У каждого – камера «гоу-про». И у старшего на плече сумка, там в ремне наверняка тоже камера. Обычное дело.

– Паранойя? – хмыкнул Мунин.

– Вот именно.

«Принцесса» ждала у причала – на месте, где её вчера оставили. А метрах в ста от берега белела трёхпалубная яхта, по сравнению с которой судно Леклерка выглядело скромным катером.

– Посмотрим, кто это? – предложила Ева.

– Пациент, – сказал Одинцов. – Охрана дождётся, когда мы уедем, и только тогда повезёт его на берег.

Леклерк занял место у штурвала и запустил двигатели. Взяв курс на Сиануквиль, «Принцесса» прошла поблизости от большой яхты, но любопытная Ева так и не сумела никого разглядеть даже в капитанский бинокль.

Троица с Дефоржем расположились в салоне на корме. Они не говорили о делах, чтобы не смущать капитана. На море царил почти полный штиль. Через четверть часа, включив автопилот, Леклерк спустился во внутренний салон и вскоре вышел с подносом, на котором стоял стакан с длинными разноцветными трубочками для коктейля в окружении четырёх больших жёлто-зелёных кокосов. Верхушка каждого кокоса была стёсана и открывала доступ к жидкости, наполнявшей скорлупу.

– Из холодильника. Лучшие в Азии! – лаконично похвастал капитан и вернулся к штурвалу.

Одинцов уже рекламировал компаньонам самый знаменитый плод Камбоджи. Солнце припекало даже через пелену облаков – охлаждённый напиток оказался кстати. Пассажиры вооружились трубочками и воздали должное сладковатой воде с нежным кокосовым привкусом.

– Кайф, – сказал Мунин.

– Угу, – согласился Дефорж.

Яд покрывал трубочки изнутри. Он подействовал раньше, чем компания закончила пить.

Леклерк вполоборота наблюдал из своего кресла, как Мунин с Евой обмякли, выронили кокосы на палубу и застыли с полузакрытыми глазами, привалившись к спинке дивана.

Дефорж продержался дольше. Он выпрыгнул со своего места в двух шагах позади Леклерка и вцепился капитану в глотку.

Одинцов успел подумать, что борьба со здоровенным тяжёлым Леклерком – не лучшая идея: таких надо вырубать парой точных ударов. Он, пожалуй, сделал бы это, хотя в ушах басом гудел пчелиный рой, происходящее замедлилось, перед глазами плыло, а от капитанского мостика его отделяла вся длина салона: вот ведь угораздило сесть на самой корме… Одинцов, как Дефорж, рванулся из последних сил, но слабеющие ноги попали в скользкую лужу, которая натекла из упавших кокосов Мунина и Евы. Он потерял равновесие – и, даже не взмахнув руками, как куль рухнул навзничь посреди салона.

С ударом о палубу наступила тьма.

Глава XLI

Гул пчелиного роя в голове Одинцова понемногу затихал, уступая место мужскому голосу. Стихи звенели, словно внутри гигантской цистерны, где звуки отскакивают от металлических стен.

Кто сказал, что бамбук

Гнётся под снегом?

Когда бы коленца гнуться могли,

Разве он зеленел бы зимой?

Верно, в морозы стоек один лишь бамбук,

Непреклонный, духом прямой.

– Древние китайцы? – не открывая глаз и с трудом двигая сухими губами, предположил Одинцов.

– Средневековый кореец, – металлом прозвенел голос. – Вон Чхонсок. Не читали? Словно про вас написано.

Одинцов попробовал пошевелиться. Он смог напрячь мышцы, но руки, ноги и даже шея были надёжно зафиксированы.

– Вы пришли в себя быстрее, чем я ожидал. Это хорошо, – продолжал голос. – Лучше пока обойтись без лишних усилий. Полежите спокойно.

– Человека… с удавкой на шее… не надо уговаривать, – просипел Одинцов. Теперь он чувствовал в носу трубки, из которых под лёгким напором струился прохладный воздух.

– Это не удавка, это воротник Шанца, – возразил голос. – Вы так упали на яхте, что я всерьёз опасался за ваш позвоночник. Вам повезло. На томограмме всё в порядке, только незначительные ушибы. Воротник фиксирует шею на всякий случай. Позже его снимут… Ну, посмотрите на меня!

Одинцов разлепил веки.

Он лежал на широкой медицинской кровати с приподнятым изголовьем, как пару дней назад лежал Дефорж, – которого, правда, не пристёгивали. Помещение, где стояла кровать, напоминало больничную палату…

…и оказалось медицинским боксом в клинике Шарлеманя. Справа от кровати на стуле с колёсиками сидел сам Шарлемань. Он развлекался тем, что медленно ездил вперёд-назад, чуть сгибая и разгибая колени.

Одинцов скосил глаза влево. Там к высокому штативу была подвешена литровая бутыль с изумрудным раствором и капельницей.

– Забочусь о вашем здоровье, – пояснил Шарлемань, заметив, как Одинцов проследил взглядом капельницу до своей вены. – Исключительно полезный состав общеукрепляющего действия. Не жду благодарности, просто информирую.

Тем не менее Одинцов сказал «спасибо» и спросил:

– Где… все?

– Скоро увидите, – бодро пообещал Шарлемань, откатился на стуле к стене, встал и вышел.

Спустя некоторое время, когда Одинцову переменили капельницу, слух вернулся в норму и звуки перестали звенеть металлом, в боксе появились два санитара. Внешне они напоминали тех полицейских-космонавтов, которые собирали трупы на острове со сгоревшей лабораторией. Глаза их были скрыты за дымчатыми очками, волосы убраны под пластиковые шапочки, как в душевой, лица спрятаны под медицинскими масками, ноги – в бесформенных глянцево-белых бахилах до колен. Халаты фисташкового цвета едва сходились на богатырских плечах. Ростом и выправкой эти парни отличались от местных сотрудников, которых успел разглядеть Одинцов со времени приезда в клинику. Кулаки с мозолистыми костяшками выдавали основную профессию санитаров: похоже, тренированные бойцы ненадолго переоделись по приказу начальства…

…и выкатили кровать из бокса в сопровождении медсестры. Перед стартом она сняла с Одинцова датчики медицинских приборов, вынула из его носа канюли кислородного сатуратора и по пути придерживала капельницу в штативе на колёсиках.

Новый бокс, куда перевезли Одинцова, оказался намного больше прежнего. Там на таких же кроватях, в таких же свободных рубахах, как во время недавнего обследования, под капельницами лежали Ева и Мунин. Широкие ремни на запястьях и лодыжках не давали им пошевелиться. В изголовье у каждого дежурила медсестра.

– Привет, – сказал Одинцов по-русски, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Как самочувствие, как настроение?

– Говорите по-английски, – распорядился вошедший следом Шарлемань и показал на своё ухо, заткнутое миниатюрной гарнитурой. – У меня есть синхронный перевод, но это намного упростит общение.

За всех ответила Ева:

– О’кей. Зачем нас пристегнули?

– Для вашей безопасности. Моя клиника дорожит каждым клиентом и своей репутацией.

Кровати поставили в ряд, приподняв изголовья выше: теперь троица почти сидела напротив Шарлеманя, который встал у них в ногах.

– Это клиника не ваша, а вашего отца, – зло сказала Ева. – И мы очень сожалеем о его безвременной кончине.

Шарлемань с улыбкой вскинул брови.

– О, как трогательно! Да, люди приходят и уходят. Всё дело в ногах… Я вижу, вы в хорошем тонусе. Пришло время поговорить. Оставьте нас.

Последнюю фразу он произнёс, не меняя тона и продолжая смотреть на троицу, но спустя считаные секунды медсёстры исчезли. Вместо них появились ещё двое санитаров. У каждого в руках поблёскивало подобие здоровенного пистолета из фильма «Звёздные войны». Кубические набалдашники на толстых удлинённых стволах оканчивались двумя небольшими иглами.

Одинцов чуть повернул голову к компаньонам, насколько позволял жёсткий воротник толщиной в палец, облегавший шею от ключиц до подбородка.

– Вы спрашивали, что такое тазер. Вот, смотрите. Стреляет одновременно двумя электродами на проводах. Провода и аккумулятор – внутри. Разряд мощный… Убить не убьёт, но дураком сделает, – добавил Одинцов по-русски и перевёл взгляд на Шарлеманя. – Дефоржа в гостинице подстрелили ваши люди?

– Мои.

– А вы сделали вид, что вам тоже досталось.

– Конечно. Мои люди не имеют привычки стрелять в босса… Тем более, в Большого Босса, – спокойно добавил Шарлемань, не оставляя сомнений ни насчёт своего статуса, ни насчёт прослушивания разговоров троицы.

– Где Дефорж? – глухим голосом спросил Мунин.

Биолог перестал улыбаться.

– Погиб. Очень глупо и только по собственной вине.

Оказалось, когда Дефорж пытался задушить Лёклера, оба упали в воду. Капитан перетрусил, оторвал от себя Дефоржа и влез обратно на яхту. А Дефорж, как и троица, потерял сознание и пошёл ко дну.

– Мои люди его, конечно, выловили, но уже не смогли откачать, – сказал Шарлемань.

– Убийца, – процедил Мунин, и Шарлемань поморщился:

– Дефоржа никто не убивал. Мне он был нужен живым и здоровым, чтобы кое-что выяснить, но… Расстегните ремни!

Безоружные санитары выполнили команду и освободили Еву с Муниным. После этого настала очередь Одинцова, на которого с разных сторон смотрели два тазера. Шарлемань уселся в офисное кресло на колёсиках.

– Думаю, предупреждения излишни.

– Воротник можно снять? – спросил Одинцов, разминая запястья.

– Я не рекомендовал бы. Потерпите до повторного осмотра. Мне дорого ваше здоровье.

Шарлемань протянул руку в сторону ладонью вверх и, когда санитар вложил в неё тазер, скомандовал:

– Свободны! – Плечистые санитары покинули бокс, а он продолжал, глядя в глаза Одинцову: – Оружие – для спокойствия охраны. Уверен, что оно не понадобится. Тем более, бойцы караулят за дверью, а вы люди умные. Ошибок и без того наделано много. Пришло время их признать, чтобы исправить… Ну, кто начнёт?

– Я напрасно перечислила имена сотрудниц. Анна-Мария, Беатрис, Габриэль и так далее, – нехотя покаялась Ева. – Это нас выдало.

Шарлемань качнул головой:

– Нет, что вы! Всё случилось раньше.

– Я выдал нас перестрелкой на острове, – сказал Одинцов.

– Ближе к правде, но тоже нет. – Шарлемань оживился и закинул ногу на ногу. – Когда вас взяли в плен, имена мне сразу не сообщили, а потом вы перестреляли всех, кто мог это сделать. Подробности ваших подвигов я узнал только вчера от Лёклера. Честно скажу: восхищён. Уничтожить мой спецназ, разгромить пиратскую базу… C’est magnifique! Лёклер считает вас настоящим Рэмбо, и я с ним согласен.

Учёный наконец удостоил Мунина взглядом:

– А вы что скажете? Какую ошибку, по-вашему, совершили вы? В чём виноваты перед коллегами?

– Я должен был сразу догадаться, – сквозь зубы процедил Мунин и снова повторил: – Убийца.

– Вы слишком любите это слово, – усмехнулся Шарлемань. – Ах, да! Вы же историк… Memento mori – помни о смерти…

Мунин ответил с презрением:

– Ничего подобного. Не «помни о смерти», а «вспомни, что будешь умирать». Огромная разница. Когда римский полководец возвращался на родину с победой, во время триумфального проезда на колеснице за спиной у него стоял раб, который повторял: «Мемéнто мóри!» Потому что даже после величайшего триумфа человек не становится богом. Он всё равно смертен и…

– Благодарю за интересную справку, – перебил Шарлемань. – В моём случае тонкости перевода не играют никакой роли. Но если это доставит вам удовольствие – на триумфальных мероприятиях для вас будет оставлено место у меня за спиной. Напоминайте, сколько хотите.

– Я не раб! – крикнул Мунин, дёрнувшись так, что игла капельницы едва не выскользнула из вены. Он чувствовал, что Шарлемань снова его подавляет…

…и тут на помощь пришёл Одинцов:

– О чём спор? У русских есть два главных вопроса: кто виноват и что делать. А у вас есть ответы.

– Подтверждаете репутацию самого прагматичного в этой компании, – заметил Шарлемань. – Да, у меня есть ответы. И, кстати, в том, что я вычислил вашу троицу, виноваты именно вы.

Ева и Мунин в недоумении посмотрели на Одинцова, а Шарлемань признался, что поначалу считал их всех назойливыми ассистентами Дефоржа, не больше. За троицей приглядывали вполглаза, для порядка. Но во время пожарной тревоги в отеле Одинцов бросил блокнот у стойки регистрации, вырвав перед тем первую страницу. Люди Шарлеманя подобрали блокнот. По оттиску на следующей странице удалось восстановить надпись: имя «Беатрис» кхмерскими буквами.

– Я понял, что ваша компания действует самостоятельно и уже далеко зашла. Ну, а выяснить, кто вы такие на самом деле, с моими возможностями несложно. Здесь, после осмотра и прослушивания разговоров, я лишь уточнил последние детали.

– Быстро работаете, – в свою очередь восхитился Одинцов. – Не повезло нам.

Шарлемань его успокоил:

– Очень повезло. Потому что сперва я узнал, какую вы представляете опасность, а опасности я устраняю…

– Мементо мори! – ввернул Мунин.

– …но потом я понял, насколько вы можете оказаться полезны, – невозмутимо продолжал Шарлемань. – А это я умею ценить, как никто.

– Если вам остался всего шаг до триумфа, какая от нас польза? – спросила Ева.

– Терпеть не могу женское кокетство и вечную потребность в комплиментах, – проворчал учёный. – Хотя в эмоциональном отношении мне импонирует ваше сходство с бамбуком и саламандрами. – Он взглянул на Мунина. – Я надеюсь, вам знакома легенда о том, что саламандры не горят в огне?.. Вы упорны и живучи. Но мифология тут ни при чём. Вынужден признать, что заинтересован в сотрудничестве, поскольку считаю вас гениальными. Удивлены? Возьмём для примера обычных муравьёв…

Удивив троицу таким внезапным переходом, Шарлемань рассказал, что в муравейнике живут от нескольких десятков тысяч до двух-трёх миллионов особей. Общественное устройство муравейника – это государство со всеми его признаками. Муравьи – социальные существа с чётко разделёнными функциями: среди них есть строители, солдаты, врачи, няньки, мусорщики…

…но существует особенная категория муравьёв – разведчики, обладающие выдающимися способностями. Они кодируют информацию, умеют считать минимум до двадцати, складывать и вычитать. Это гении коммуникаций. Когда найден путь к еде через лабиринт, разведчики не метят его пахучим следом. Они улавливают закономерность в поворотах и описывают её друг другу как систему – по принципу: налево, два раза направо, и так четыре раза, потом прямо, направо и налево три раза, затем всё повторяется… Определить систему счисления и способ кодирования информации пока не удалось. О языке муравьёв можно судить только по задачам, которые решаются с его помощью.

– Исследования насекомых – совсем не моя специальность, но я внимательно слежу за работой коллег, – развивал мысль Шарлемань. – В человеческой популяции вы стоите особняком – так же, как разведчики среди обычных муравьёв. Мне известны ваши успехи. Всего за полгода разгадать тайну русских царей и библейских пророков, потом тайну Философского камня… Очень впечатляет! Не знаю, как вам удаётся то, что веками не удавалось другим. Правда, судя по вашим разговорам, вы тоже не знаете. Выяснять будем позже. А пока меня интересует ваша гениальность как таковая, и я хотел бы видеть вас в своём ближайшем окружении.

– Короля играет свита? – криво усмехнулся Мунин.

– В том числе и поэтому, – не стал возражать Шарлемань.

Одинцов снова чуть повернул голову в жёстком воротнике и скосил глаза в сторону компаньонов.

– Гениальными муравьями мы ещё не были, – сказал он, а Ева спросила Шарлеманя:

– Ваш отец тоже относился к людям, как к насекомым?

Учёный задумчиво погладил кончиками длинных пальцев тазер, лежащий на колене.

– Хм… Вполне естественно, что беременной женщине близка тема родителей и детей. Вы хотите напомнить мне, что генетика – суровая наука, так? На детях гения природа отдыхает… Правда, Эразм Роттердамский сказал это пятьсот лет назад, когда генетики ещё в помине не было. О’кей, пусть он прав. Отец – гений, сын – урод… Стереотип застрял в подсознании. А сознание ничего вам не подсказывает, господа разведчики? Не хочет обнаружить систему в данных из файла «Шарлемань»?

Одинцов, Ева и Мунин во все глаза смотрели на владельца клиники, который продолжал поглаживать оружие, и лихорадочно перебирали в памяти содержимое досье вместе со всеми своими догадками.

Шарлемань – потомок древнего рода, который взял себе новое имя, чтобы обозначить начало новой жизни.

Шарлемань – солдат, который воевал в Африке, в Европе и в Юго-Восточной Азии: с американцами – против немцев, с вьетнамцами – против японцев и с немцами – против вьетнамцев.

Шарлемань – биолог и врач, подвергший жестокому эксперименту французов из Пон-Сент-Эспри.

Шарлемань – легионер, участник страшной битвы за Дьен Бьен Фу, в которой выжила лишь горстка из пятнадцати тысяч защитников Индокитайского Сталинграда.

Шарлемань – учёный, заслуживший мировое признание благодаря исследованиям последних всплесков жизни у мертвецов.

Шарлемань – автор революционных методик омоложения и регенерации, вдохновитель Бутсмы, Чэнь и множества других коллег.

Шарлемань – создатель закрытой клиники для обслуживания мировой элиты.

Шарлемань – блестящий лектор и спикер всевозможных научных форумов.

Шарлемань – затворник лаборатории, который никогда нигде не выступал и только публиковал статьи о прорывных открытиях.

Шарлемань – объект кривотолков и пересудов, вызывающий открытую неприязнь и бессильную зависть в научном сообществе.

Шарлемань – Большой Босс, который за десятилетия кропотливой работы создал и тщательно законспирировал препарат Cynops Rex.

Шарлемань – Большой Босс, разработавший с помощью Кашина уникальную технологию производства препарата и единственное в своём роде оборудование для инъекций.

Шарлемань – Большой Босс, который умер накануне грандиозного успеха в деле всей своей долгой жизни и чей прах был развеян без следа.

Шарлемань – Большой Босс, заставивший работать на себя выдающихся учёных таким образом, что никто из них об этом не догадывался.

Шарлемань – Большой Босс, который не мог знать секретов технологии Cynops Rex, но при этом уверенно их использовал, продолжал бесчеловечные эксперименты и не остановился перед уничтожением сотен подопытных.

Шарлемань – Большой Босс, практически завершивший создание лекарства от старости…

Шарлемань-отец и Шарлемань-сын. Исчезнувший старик и полный сил мужчина средних лет. Великий учёный и его наследник. Гений, открывший путь к бессмертию, – и хладнокровный циничный упырь, который намерен извлечь из открытия колоссальную выгоду.

Два полюса, два совершенно разных Шарлеманя. Или?..

– Не может быть, – медленно произнёс Мунин.

– Может, – возразил биолог.

Ева облизнула пересохшие губы и спросила:

– Получается, все эти годы вы… ставили опыты на себе?

– Я учёный, – отчеканил Шарлемань. – На себе – в первую очередь. Лучший подопытный – тот, кого контролируешь круглые сутки и о ком всё знаешь. А когда становится понятно, что очередной шаг сделан в нужном направлении, детали можно проверять на ком-то ещё.

– Опасный путь, – заметил Одинцов, осмысливая услышанное, и Шарлемань подтвердил:

– Более чем опасный. Как и в любой игре на максимальную ставку. Зато есть бонус – возможность насладиться эффектом гораздо раньше, чем другие.

Дополнительным бонусом стала возможность насладиться изумлением троих пленников, которые пытались уложить в уме невероятную новость. После паузы Одинцов признал поражение:

– Да уж… Мы догадывались о многом, но только не об этом. Для нас Шарлеманей всегда было двое. Вы нас переоценили.

– Надеюсь, не переоценил, – в который раз ухмыльнулся столетний биолог, выглядевший от силы на пятьдесят. – Но это мы ещё посмотрим. А Шарлемань всегда был только один.

Глава XLII

Яхта возвращалась из Сиануквиля в Таиланд под проливным дождём.

Леклерк делал всё в точности, как велел Шарлемань. Правда, его задержал Дефорж: охрана из клиники, которая догнала «Принцессу» на скоростных катерах, не сразу выловила утонувшего сыщика. Остальных троих пассажиров, потерявших сознание, тут же увезли обратно на остров.

– Мистер Майкельсон спас мне жизнь, – сказал накануне Леклерк, получая инструкции. – Я не хочу, чтобы он пострадал.

– Похвальная забота. Даю слово, вся троица будет в полном порядке, – успокоил его Шарлемань, хотя знал, что капитану безразлична судьба Мунина и Евы после ссоры из-за Жюля Верна.

Одинцов напрасно ломал голову над причиной симпатии Шарлеманя к Леклерку: это была не симпатия, а прагматичный расчёт. Капитан оказался подарком для Большого Босса, искавшего способ захватить компанию так, чтобы не оставить следов.

Для начала Шарлемань воспользовался помощью Кашина. Он просил физика нанять яхту, на которой путешествовала троица, и в случае отказа приехать в клинику вместе с постоянными пассажирами.

– Они сами вам это предложат, – уверил Шарлемань и оказался прав, как обычно.

Необходимость выступать инструментом в руках партнёра ущемляла самолюбие Кашина, но упираться или выяснять подробности очередной затеи Шарлеманя ему в голову не приходило. Кашин давным-давно привык играть роль номера второго при номере первом – ведомого при ведущем. Он ассистировал Большому Боссу не первый десяток лет и был знаком с его биографией. Когда Леклерк назвал свою фамилию, а Шарлемань отреагировал на псевдоним знаменитого родственника, физик обмолвился о службе капитана в Иностранном легионе…

…и Шарлемань тут же проверил того вопросом о второй статье Кодекса чести легионера. Мгновенный чёткий ответ подтвердил, что бывших легионеров не бывает.

Бывших вообще не бывает. Любое профессиональное занятие оставляет в сознании неизгладимый след. Военный, чиновник, учительница, юрист, водитель, проститутка, разведчик, токарь, медсестра, художник, вор – кто угодно может найти себе новое занятие, но до конца дней будет смотреть на жизнь через призму прежней профессии. Опыт и навыки никуда не уходят, вдобавок приходит ностальгия, а психология сохраняется, и манипулировать этой психологией Шарлемань умел блестяще.

«Все легионеры любого гражданства, расы и вероисповедания – братья по оружию и члены одной семьи», – гласила вторая статья Кодекса, которую Леклерк процитировал без запинки.

Можно было не сомневаться, что помнит он и третью статью: «Легионер привязан к своим командирам и уважает традиции». Шарлемань, как боевой офицер Легиона, без труда подчинил себе ностальгирующего солдата Леклерка. Тем более, задача капитана выглядела несложной: всего лишь обычным образом вывезти компанию из клиники, а спустя определённое время предложить освежающие напитки.

Этот сговор вызвал у Леклерка ту растерянность после осмотра, которую заметила троица. Впрочем, известие о тромбах и медицинские процедуры тоже сыграли свою роль. Отоспавшись вместо ужина, ещё до рассвета капитан с людьми Шарлеманя съездил на яхту, чтобы оборудовать её системой скрытого видеонаблюдения…

…а наутро Леклерк помог Большому Боссу сымитировать возвращение Дефоржа и троицы в Сиануквиль.

Отъезд компании подгадали к тому моменту, когда в клинику прибыла передовая группа охранников очередного высокопоставленного пациента. Одинцов был прав, парни в одинаковых костюмах снимали всё на видео, как и охрана гигантской яхты. Шарлемань получил безупречное алиби: посторонние камеры зафиксировали, что капитан и его пассажиры свободно, живыми и невредимыми покинули клинику и отправились на «Принцессе» в сторону Сиануквиля. Очень кстати Ева разглядывала яхту таинственного пациента в бинокль – это придало происходящему естественности. Очевидно, темнокожую пассажирку и её спутников ничто не беспокоило.

Мунин ошибся насчёт Дефоржа, который действительно краснел, а не бледнел от стресса. Случись Юлию Цезарю выпустить на него львов, француз провалил бы экзамен и не удостоился ответственного задания императора. Но после отравления на яхте он успел собрать волю в кулак. Продержаться дольше других помогли укрепляющие лекарства, которыми накануне Дефоржу снимали последствия удара током. Так что полузадушенного Леклерка спасло только падение в воду…

…и капитан продолжил путь, когда бойцы Шарлеманя увезли бесчувственную троицу и тело утопленника. Четыре их телефона остались на борту. Леклерк вёл «Принцессу» достаточно близко к берегу, чтобы станции сотовой мобильной связи непрерывно фиксировали их движение.

Яхта пришла к причалу поблизости от Xihu Resort Hotel. Там посланец Шарлеманя забрал у Леклерка телефоны и раздал четверым промокшим кхмерам, которые покатили на тук-туках в разные стороны. Большой Босс полагал, что через час-другой «Чёрный круг» озаботится молчанием Дефоржа: его и троицу начнут искать. Агенты сделают запрос провайдеру, а биллинг покажет, что владельцы номеров благополучно прибыли в Сиануквиль, сошли на берег, и там компания разделилась. Леклерк при этом будет вне подозрений.

Через систему видеонаблюдения капитан отрапортовал Шарлеманю, что задание выполнено. Последний пункт инструкции требовал уничтожить камеры и спутниковый телефон, который обеспечивал связь с островом. Леклерк послушно выбросил улики в море и взял курс на Таиланд.

Шарлемань был доволен: всё прошло по плану, если не считать гибели Дефоржа. Но с этой потерей он смирился, а рисковать лишний раз не хотел, поэтому накануне подверг Леклерка небольшой процедуре…

…которая дала эффект в назначенное время. Только произошло это не в тайских водах, а ещё до границы. Яхта опаздывала, поскольку график движения нарушился из-за Дефоржа, да и хлынувший дождь заставил капитана дополнительно сбавить скорость.

Неуправляемую «Принцессу» перехватили камбоджийские патрульные катера. За штурвалом пограничники обнаружили тело Леклерка. Ближе к ночи вскрытие показало, что причина внезапной, но естественной смерти – массивная тромбоэмболия. Лёгочную артерию наглухо закупорили сгустки крови, подтвердив диагноз, который капитану поставили в клинике.

Когда полицейский патологоанатом заканчивал свою работу, Шарлемань как раз отвечал троице на вопрос «кто виноват?», но не торопился с ответом на вопрос «что делать?».

У Шарлеманя были большие планы на эту странную компанию. Правда, пленники, которые работают из-под палки, его не интересовали. То, что предстояло троице, невозможно делать по принуждению, и он рассчитывал вскоре превратить их в единомышленников.

– Вы – мои пациенты и гости, – объявил на прощание Шарлемань. – Как пациентам вам придётся соблюдать определённые требования клиники, а в здешнем гостеприимстве вы уже имели шанс убедиться.

Комментировать спорное заявление никто из троицы не стал. После того, как их вернули в отдельные боксы под электронными замками, каждого ждала на прикроватной тумбочке книга Шарлеманя «Восстание приговорённых к смерти». Автор полагал, что Ева, Мунин или Одинцов вряд ли проведут ночь за чтением научно-популярного бестселлера, но всё же заглянут в текст, а там обратят внимание на двойной эпиграф:

«Можно идти наперекор человеческим законам, но нельзя противиться законам природы».

(Жюль Верн «Двадцать тысяч лье под водой»)

«Ненавижу смерть. В наше время человек может пережить всё, кроме неё».

(Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»)

Не надеялся Шарлемань и на то, что его новые читатели оценят соседство французского писателя с британским. А ведь материковая Франция и островная Британия враждовали на протяжении всей своей истории. Так изящно Шарлемань обозначил необходимость объединить усилия для победы над главным врагом человечества…

…и скромным подарком начал программировать троицу на сотрудничество.

Удачно подобранный эпиграф многое говорит о книге ещё до того, как она прочитана. Это – камертон для настройки ума читателя и краткий манифест автора. Центральный персонаж романа Жюля Верна с помощью законов природы попирал законы земных правителей. Главный герой романа Оскара Уайльда нашёл способ избежать старости: он тоже не нарушал фундаментальных законов мироздания, но ставил себя выше законов общества.

Шарлемань чувствовал своё идейное родство с обоими героями, вдобавок его жизненный путь во многом повторял их пути. Однако в отличие от принца Даккара, ставшего капитаном Немо, чтобы встретить смерть на дне морском, и от красавчика Дориана Грея, который погубил себя собственными страстями, Шарлемань собирался жить вечно…

…поэтому тщательно выбирал своё будущее окружение – не на месяцы и даже не на годы, а на века. Избранных следовало подготовить к тому, что их ждёт. Осознание предстоящего бессмертия даётся непросто, не сразу и не всем.

Шарлемань привык действовать без спешки. К тому же, когда речь идёт о вечности, торопиться вообще нельзя. Он начал с малого: с книги. Главное – направить мысль умного человека в нужное русло. А дальше она, как ручей, станет сама пробиваться сквозь неприступные скалы, вбирать в себя множество других ручьёв – и в конце концов сделается полноводной рекой… Впрочем, никакого конца Большой Босс не предполагал: мысли предстояло развиваться вечно.

На следующее утро после процедур и завтрака троице позволили выйти на прогулку. Одинцов наконец расстался с жёстким воротником. Они с Муниным получили свободные полотняные рубахи, украшенные вышитыми вставками в местном стиле, и такие же свободные штаны в крупную разноцветную клетку вроде шотландской. Еве, кроме облегающей бирюзовой блузки с вышивкой и длинной тёмно-синей юбки, достался красный с золотом широкий пояс. К одежде каждого прилагались невесомые кожаные сандалии, идеально подходившие по размеру.

Очевидно, Шарлемань хотел, чтобы компаньоны всегда были у него под рукой и не попадались лишний раз на глаза пациентам или персоналу клиники, поэтому поселил их в центральном корпусе – хозяйской ступе. К ней примыкала лужайка, обнесённая плотной изгородью из трёхметровых кустов пираканты. В густой сочной зелени краснели гроздья мелких яблочек – и таились длинные острые шипы, которые делали изгородь непреодолимой.

Когда утренний дождь стих, санитары-охранники сопроводили компанию к лужайке и остались у единственного входа в пределы изгороди, а невольные гости прошли дальше.

Основную часть лужайки занимала вытянутая прямоугольная площадка, метров тридцать в длину и десять в ширину. Её ровную поверхность в едва заметных крапинах от капель дождя покрывал белый песок, гладь которого то тут, то там нарушали чёрные блестящие валуны разных форм и размеров.

Троица прошлась по каменным плитам, которыми был вымощен весь периметр площадки – от бортика из вулканического туфа до колючей изгороди.

– Намекают, – коротко сказал Одинцов, а энциклопедист Мунин, само собой, не упустил случая дать товарищам более многословную справку, в которой они не особо нуждались.

На огороженной лужайке Шарлемань устроил точную копию знаменитого сада камней из японского храма Рёан-дзи – образцового «сада сухого ландшафта», созданного мастером Соами в 1499 году. Чёрные камни на белом песке – резкий контраст, знак неразрывного единства и вечной борьбы противоположностей инь и ян. Пятнадцать камней расположены особым образом: минимум один из них всегда закрыт другими и остаётся невидимым вне зависимости от того, с какой точки зритель смотрит на композицию. Можно до изнеможения ходить вокруг площадки, но увидеть одновременно все камни не удастся.

Пять столетий назад японский мастер в лаконичной манере проиллюстрировал мысль о том, что человеку недоступно абсолютное знание: хотя бы часть его всегда окутана тайной. Поэтому сад камней – лучшее место для созерцания. Кружить здесь нет смысла, надо неподвижно замереть в медитации. Пятнадцать камней одновременно видны лишь просветлённому, который сумеет силой мысли вознестись над землёй и взглянуть на чёрно-белую картину с высоты…

…и всё же троица обошла площадку, считая камни в поле зрения. Самое большее – четырнадцать: Шарлемань вслед за древними японцами не обманывал. А когда обход закончился, компанию ждал сюрприз.

– Оп-па, – произнёс Мунин.

Больше сказать было нечего, потому что в единственном просвете среди высоких колючих кустов, который снаружи караулили охранники, появилась миниатюрная фигурка Чэнь Юшенг.

Глава XLIII

Чэнь в самом деле похитили и беспрепятственно вывезли из отеля в суматохе, вызванной сообщением о пожаре…

…а в клинике она не заставила себя долго уговаривать. Шарлеманю достаточно было раскрыть принцип действия двух взаимоисключающих механизмов – усиления и одновременного ослабления иммунитета. Потрясённая Чэнь отвлеклась от мыслей о гибели Бутсмы и Моретти, а об уничтожении сотен людей на островах ей никто не сказал. Китаянка продолжала следовать древней мудрости Лао-цзы: будучи собой, она принимала Шарлеманя таким, какой он есть, и согласилась ему помогать.

На днях Чэнь искренне призналась троице, что заплатит любую цену за возможность хотя бы коснуться лекарства против смерти. А Шарлемань пошёл дальше и позволил ей участвовать в работе с препаратом. Пригласил в уникальную команду, которая выведет человечество на новый уровень существования, подарив людям вечную жизнь; сделал своей ближайшей помощницей – и просил возобновить знакомство с его гостями.

– Вы постоянно искали встреч со мной, – промолвила Чэнь, подходя к остолбеневшим компаньонам. – У меня есть немного времени.

Она села прямо на тёплые каменные плиты, как недавно в номере Мунина, поджав под себя ноги и сложив ладошки на коленях. Троим собеседникам пришлось расположиться напротив.

– Почему вы здесь? – спросил Мунин.

– Почему вы с ним? – добавила Ева, имея в виду Шарлеманя.

– Потому что сейчас я должна быть здесь и с ним, – ответила Чэнь. – Это моё предназначение. Мой путь.

– Вас лишили свободы, – напомнил Одинцов.

– Ни в коем случае. Что такое, по-вашему, свобода? – Чэнь указала в сторону зарослей, окружающих сад камней. – Растения свободны. У них есть всё необходимое: земля, воздух, свет, вода… Животным сложнее. Кроме воздуха, еды, питья и света им необходима свобода передвижения. А человек – высшее животное. Ему мало свободы передвижения и материальных ресурсов: ему необходима свобода мысли. Я ещё никогда не была настолько свободна, потому что никогда не ощущала такой свободы мысли, как сейчас.

Мунин глянул на китаянку исподлобья и пробурчал:

– Угу. Шарлемань – ваш Господь Бог, а вы его правая рука.

– Левая, – вырвалось у Одинцова. – Правая – это Кашин.

– Не могу понять, как Шарлемань разглядел у вашей троицы какие-то признаки особенного ума, – поджала губы Чэнь.

Ева вступилась за компаньонов:

– В отличие от вас мы пока не чувствуем себя свободными. И нам не приходит в голову подменять собой эволюцию. Вы не боитесь, что «Кинопс» превратит человека в монстра?

– Мы не подменяем собой эволюцию, – отрезала Чэнь. – Мы лишь многократно ускоряем вполне вероятный и естественный процесс. Никакой опасности нет.

Преодолев неприязнь к собеседникам, малютка-профессор привела пример. У черепахи с уткой был общий предок. Он исчез ещё до появления динозавров. Больше чем через двести пятьдесят миллионов лет, уже в наши дни, учёные снова подсадили утиные клетки в эмбрион черепахи. Но из яйца вылупился не монстр, а обычная черепаха, только с ДНК утки в клетках печени. В целом это ни на что не влияло.

Следующим примером стала чихуахуа – потомок диких волков, обитавших на территории нынешней Мексики. Принято считать, что индейцы-тольтеки одомашнили волка и благодаря многовековой селекции в пору расцвета своей культуры вывели самую маленькую собаку в мире.

– В действительности генетическая мутация, из-за которой появились породы мелких собак вроде чихуахуа или шпица, существует у волков почти шестьдесят тысяч лет, – говорила Чэнь. – Одомашнивать собак начали не больше двадцати тысяч лет назад. По сравнению даже с этим сроком тольтеки жили совсем недавно. Анализ геномных последовательностей у разных видов псовых показал два варианта гена, который отвечает за размер особи…

Чэнь в профессорском тоне продолжала рассказывать, как данные о геномах двухсот современных собачьих пород сравнили с данными древних волков – и у степного волка, который жил в Сибири, обнаружили мутацию, приведшую к появлению в Южной Америке крохотной чихуахуа. Процесс шёл естественным путём тысячи и тысячи лет. Но если воздействовать на нужный ген, результат появится несопоставимо быстрее.

Слушать очередную лекцию можно было долго, поэтому Одинцов спросил напрямую:

– Миссис Чэнь, лично вы здесь чем заняты?

Чэнь скользнула взглядом по саду камней и посмотрела в глаза Одинцову.

– Я решаю задачи, которые ставит доктор Шарлемань, – сухо сказала она, поднимаясь с места. – Всего доброго.

После прогулки компаньонов ещё на некоторое время заняли медицинскими процедурами, а после сопроводили в уже знакомый зал вращающегося этажа центрального корпуса. Три места за столом занимали Шарлемань, Кашин и Чэнь. Они кивнули вошедшей троице и продолжили обедать в тишине.

Гости тоже сели за стол.

– Может, вы всё-таки объясните… – заговорил Мунин, пока стюарды обновляли сервировку.

Одинцов усмехнулся:

– Когда лев молчит, его лучше не перебивать.

– Мудро, – кивнул Кашин, орудуя ножом и вилкой.

– Вы продолжаете мне нравиться, – добавил Шарлемань.

Чэнь отодвинула блюдо, к которому едва притронулась из вежливости, и его мгновенно забрал стюард.

– А я тоже хотела бы, чтобы вы объяснили. Думаю, нам с мистером Кашиным стоит знать причины вашего интереса к этой троице. Я говорила с ними раньше и сегодня снова общалась по вашей просьбе. Не вижу, чем они могут быть полезны.

– Я не трачу время на ненужных людей, – жёстко заявил Шарлемань и, когда стюард унёс его тарелку, промокнул салфеткой губы. – В моей клинике каждый делает то, что умеет делать лучше других, миссис Чэнь. Однако вам придётся работать в общей команде, поэтому кое-что я, пожалуй, объясню, чтобы поняли все… Кто-нибудь из вас бывал на Маврикии?

Ева подняла руку.

– Я там отдыхала. Дважды. Изумительный остров.

– К сожалению, вы не говорите по-французски, – продолжал Шарлемань. – Иначе обратили бы внимание на энтропию языка у местных жителей. Когда-то первые поселенцы привезли туда полноценный французский. Но сотни лет с ним происходило то же, что происходит в природе с генами: язык становился всё проще и проще. Это путь вырождения, который ведёт к смерти…

Биолог развил аналогию. Язык служит для передачи информации, подобно цепочке ДНК, только роль нуклеотидов играют слова. Веками через Маврикий двигались морские караваны. Языки торговцев разных стран атаковали язык местных французов так же, как вирусы атакуют геном. Английский, немецкий, хинди, китайский… Их слова заменили нуклеотиды французского языка и надёжно в нём закрепились, образуя новый язык – маврикийский креольский, на котором до сих пор говорят в провинции.

– Вы никогда не догадаетесь, из какого языка заимствовано слово, которое обозначает, к примеру, человека, – говорил Шарлемань. – И даже если бы вы знали французский, в коммуникации с жителями далёкой деревушки у вас возникли бы проблемы. Энтропия упрощает и убивает язык, но вместо того, чтобы умереть, он из французского стал креольским. А помог ему своего рода демон Дарвина, который пропускал одни изменения и блокировал другие. По мнению французов, язык упрощался, но в действительности он стал сложнее…

Чэнь слушала с непроницаемым видом.

– Вы, – обратился к ней Шарлемань, – в этом смысле слишком хорошо знаете французский и не в состоянии воспринимать креольский. Вы слишком хороший биолог. Вы точно представляете, как энтропия упрощает геном – и как вирусы его усложняют. Вам прекрасно известно, что может быть – и чего не может. А наши новые друзья от этого знания свободны. Им всё равно, креольский язык или французский. Для них не существует невозможного. И значит, они способны разглядеть то, на что вы не никогда не обратите внимания… Мне удалось ответить на ваш вопрос?

– Благодарю, – Чэнь поднялась. – Если не возражаете, пойду делать то, что умею делать лучше других. Пока вы не подыскали мне замену.

Она бросила многозначительный взгляд на троицу и вышла из зала.

– Вы тоже ревнуете? – Шарлемань повернулся к Кашину.

Тот едва двинул бровями:

– Нет. У меня бедная фантазия. Не могу представить, в чём ваши новые друзья способны со мной конкурировать.

Сказав «ваши», а не «наши» друзья, физик этим и ограничился. Его изрытое пóрами лицо скрывало эмоции не хуже кукольного личика Чэнь. К тому же, в отличие от китаянки, Кашин очень давно знал Шарлеманя – и понимал, что Большой Босс никогда ничего не делает просто так.

– Мне тоже пора за работу. – Физик поднялся из-за стола и ушёл, отвесив на прощание два коротких поклона – Шарлеманю и троице.

– Кажется, я перемудрил, а у вас не прибавилось доброжелателей, – сказал повеселевший Шарлемань, оставшись наедине с гостями. – Ничего, привыкайте. У них есть конкретные задачи, в решении которых они недосягаемо хороши. А наше с вами главное занятие пока – разговоры… Продолжим позже. Обед стынет.

Стюарды уже обслужили гостей, но никто из троицы не притронулся к еде.

– Чёрт с ним, с обедом, – заявил Мунин. – Вы и правда считаете нас какими-то… забавными муравьями. Выходит, Чэнь права. Какой от нас толк?

– Кофе! – коротко приказал Шарлемань стюарду. – С муравьями всё не так просто. У них есть рабочие, солдаты, няньки, врачи, мусорщики… А есть матка. Королева. Она образует вокруг себя муравейник и наполняет смыслом жизнь остальных муравьёв. Единственная из всех – с крыльями, и единственная, кто откладывает яйца. Всю жизнь. А самое интересное происходит, когда королева умирает. После этого у многих самок рабочих муравьёв тоже вырастают крылья. Они начинают откладывать яйца, но неоплодотворённые. Тем не менее, чудесным образом из части таких яиц вылупляются трутни, которые оплодотворяют самок. На свет рождаются уже нормальные муравьи. Если кто-то из них станет новой королевой – муравейник будет спасён и жизнь войдет в прежнюю колею. Если нет – муравейнику конец.

– Вы же собираетесь жить вечно. Значит, ваш муравейник в безопасности, – заметил Одинцов, а Ева спросила:

– В муравейнике может быть несколько маток?

Биолог пригубил горячий кофе.

– В больших муравейниках зачастую действительно живут несколько маток, чтобы откладывать больше яиц… Но королева из них только одна.

– И все остальные для неё – просто забавные муравьи, – буркнул Мунин.

– Да, забавных муравьёв у меня в избытке, – не сдержался Шарлемань.

– По-моему, у вашего интереса к нам другая причина. – Ева не сводила с Шарлеманя синих глаз, и он бросил на неё ответный взгляд поверх кофейной чашки.

– Какая же?

– Ваш фанерóн.

Шарлемань замер, а Ева повторила:

– Фанерон. Вы боитесь.

– Так. – Одинцов тяжело опустил ладони на стол. – Я почти всё понял насчёт креольского языка и личной жизни муравьёв. Восхищён вашим кругозором. Но эксперименты закончены. Вот-вот начнётся производство бессмертных людей… Вернее, уже началось. – Он указал на Шарлеманя. – Матки трудятся, королева рулит. О каком страхе речь? И что значит «фанерон»?

– Совокупность того, что присутствует в сознании, – нехотя ответил Шарлемань, возвращая чашку на блюдце. – Не факты, события или понятия, а представление о них. Проще говоря, идея.

– Всё равно не понял, – признался Одинцов.

– Чего тут непонятного? – хмыкнул Мунин. – Вы единорога видели когда-нибудь?

– Живьём? Нет.

– И ДНК не видели. И остров Маврикий, – продолжал историк. – Но при этом знаете о том и другом. Большинство знаний вам принёс не собственный опыт: вы их почерпнули из книг, фильмов, разговоров… Можно сказать, вам их искусственно вложили в голову. О ДНК рассказывала Чэнь, о Маврикии – вот он. – Мунин мотнул головой в сторону Шарлеманя. – Такие знания для вас нематериальны. Это всего лишь образы. Воображаемые копии.

Ева подхватила:

– Это представления, которые живут в сознании, а с реальными вещами могут быть не связаны. Как тот же единорог или плоская Земля на трёх слонах. Фанерон – это именно идея. Сумма индивидуального внутреннего мира.

– Ну, допустим, – кивнул Одинцов. – А почему идею надо бояться?

– О да, великие воины не знают, что такое страх! – с иронией проворчал Шарлемань.

– Только дураки не знают, что такое страх, – возразил Одинцов. – Но бояться можно по-разному.

Стюарды по знаку Шарлеманя быстро убрали со стола и вышли, а он сказал троице:

– Вам накроют заново… Вы правы, бояться можно по-разному. Я боюсь того, что должно пугать любого мыслящего человека. Ваш коллега… к моему сожалению, покойный коллега Дефорж намекал, будто я считаю себя равным Всевышнему. Это не так. Потому что я, как и все мы, ограничен своими представлениями о мире. И в моём случае они далеки от реальности. А кроме того, заметно расходятся с вашими…

Встав из-за стола, Шарлемань шагнул к панорамному окну и посмотрел вниз. У подножия башни, напоминая о том, что зал вращается, медленно проплывала лужайка в кольце колючих кустов. Посреди неё белел прямоугольник с разложенными на песке чёрными валунами. С высоты последнего этажа в саду были видны все пятнадцать камней. «Как просветлённому», – криво усмехнулся Шарлемань и заговорил, стоя спиной к гостям.

– Вы знаете, какую задачу я решал много лет. Работа требовала предельной сосредоточенности. Я окружил себя такими же целеустремлёнными коллегами и создал замкнутый мир – комфортный для концентрации усилий. Теперь задача решена, и герметичная капсула превратилась в ловушку. Я собираюсь распространить решение на мир, который не замкнут. Мой фанерон соответствует ему не больше, чем плоская Земля на трёх слонах. Мой мир – одна идея, реальный мир – другая. Я слишком умён, чтобы ошибаться на этот счёт. Поэтому мне нужны разведчики для исследования реального мира и коррекции фанерона. Мне нужны вы.

Шарлемань оторвал взгляд от окна и повернулся к троице.

– Допускаю, что аналогия с насекомыми кажется вам унизительной. Но у муравьёв разведчики находят систему в том, что их окружает, кодируют информацию и передают остальным. Вы делаете то же самое. Я уже имел возможность в этом убедиться, хотя мы знакомы совсем недавно и мои люди только начали собирать на вас досье.

Француз снова сел за стол.

– Вы взаимодействуете с мирозданием на тонком уровне. Я терпеть не могу эту формулировку, но лучшей нет. – Он стиснул длинные пальцы и захрустел суставами. – У вас есть необъяснимая способность выхватывать из информационного массива нужные данные и соединять их особенными образом. Почему-то именно вам троим этот мир открывает свои тайны. Тайну трёх государей, тайну двух реликвий… Я ещё многого не знаю, но скоро узнаю даже без вашей помощи. А пока мне известно, что вы за неделю сделали то, чего Дефорж со своей командой не мог сделать несколько месяцев. – Суставы Шарлеманя хрустнули в последний раз. – Короче говоря, я намерен использовать ваши уникальные способности.

Молчание троицы нарушила Ева.

– Как долго вы намерены их использовать? – спросила она и Шарлемань ответил:

– Вечно.

Глава XLIV

«В мире, где за каждым охотится смерть, не может быть маленьких или больших решений. Здесь есть лишь решения, которые мы принимаем перед лицом своей неминуемой смерти».

Шарлемань цитировал эти слова Карлоса Кастанеды в своей книге, но решение за троицу принял сам и не оставил пленникам выбора. Как только Ева, Одинцов и Мунин без сознания были эвакуированы с яхты обратно в клинику, им ввели первую дозу препарата Cynops Rex. Все параметры, необходимые для выбора модификации, Шарлемань знал благодаря обследованию. А дальше началась череда интенсивных медицинских процедур, обещавших скорый эффект.

На фоне такого произвола померк фол последней надежды Дефоржа, который грозил троице смертью Клары. Теперь самих компаньонов расчётливо поставили в безвыходное положение.

– Ничего подобного, – возразил Шарлемань в ответ на упрёк Евы. – Из любой ситуации есть выход, просто не все варианты вас устраивают. Смотрите на это иначе. Другие готовы душу продать за бессмертие. Вам я его подарил – и ещё трачу время на уговоры. При этом вы в любой момент можете отказаться. Разве это не выбор?!

Мунин взглянул на него с ненавистью:

– Если мы откажемся, вы прекратите процедуры, а когда вирус начнёт нас убивать, не дадите вакцину.

– Вот здесь вы совершенно правы, – с иезуитской ухмылкой согласился Шарлемань. – Только выбор всё равно за вами. Я просто приму его к сведению.

Прагматику, замкнутому в герметичной капсуле собственной идеи, для баланса требовался обладатель открытого сознания. Шарлемань перебирал кандидатов на эту роль, когда возникли сразу трое, видящие мир с разных сторон и уникальным образом дополняющие друг друга. Это был подарок судьбы…

…и теперь оставалось ждать, пока пленники пройдут пять стадий принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг, депрессию и смирение. Шарлемань рассчитывал, что путь не займёт много времени: бессмертие – слишком соблазнительная штука.

Отрицание и гнев представлялись учёному результатами естественного человеческого страха перед неизвестностью. Одно дело – рассуждать о жизни вечной, и совсем другое – внезапно её обрести. Но компаньоны быстро преодолеют шок и начнут привыкать к новому статусу, а Шарлемань лучше всех на свете знал, как такая привычка изменяет сознание.

Стадию торга он отрепетировал на других сотрудниках ещё до появления троицы. Все старались продать своё согласие за те или иные исключительные возможности. По мнению Шарлеманя, это была двойная глупость. С одной стороны, вечная жизнь исключительна сама по себе. С другой, в бесконечности содержится бесконечное число возможностей. Любых. Проблема в том, что человек неспособен адекватно представить своё место в мире даже лет через десять-пятнадцать, и уж тем более через сто или тысячу. Он просто переносит себя сегодняшнего в далёкое будущее, как в завтрашний день или в следующий год…

…и Шарлеманю это было только на руку. Он обещал исполнить всё, чего у него просили, потому что хорошо усвоил русскую присказку, слышанную от Кашина: «Обещать – не дать, а дураку радость». Циничный физик первым прошёл путь принятия неизбежного, которым шли сейчас трое новичков.

Понятно, как торговаться с каждым из них. Ева беременна – её подкупит гарантия безопасности ребёнка. Цена согласия Мунина – вакцина для девушки. С Одинцовым ясности пока нет, но и он – всего лишь человек со своими слабостями. Ему тоже придётся что-то пообещать, не проблема.

Депрессия, возникающая на четвёртом этапе вслед за торгом, всерьёз грозила только Мунину. Шарлемань рассчитывал, что Ева с Одинцовым сумеют встряхнуться сами и встряхнут историка. К тому же лучшее средство от депрессии – это глубокое погружение в море новых ощущений и новой информации. Троица должна была вынырнуть уже на пятой, последней стадии, осознанно приняв свою миссию.

Тем временем досье на компаньонов пополнялось. Каждый день Шарлемань получал новые подтверждения правильности выбора: эти разведчики – лучшие из всех возможных. Чутьё не подвело, а покойный Дефорж заслуживал благодарности за то, что заставил троицу показать себя в деле. Шарлемань оставался под впечатлением от боевых подвигов Одинцова, памяти Мунина и, конечно, от проницательности Евы, которая раскусила проблему с фанероном.

– Как вам это удалось? – поинтересовался он.

Ева ответила:

– Вы не математик и не привыкли к абстрактным понятиям. А мир – это система уравнений с колоссальным числом неизвестных. Её можно решать разными методами. Подстановку изучают в школе, почленное сложение или вычитание – в колледже; методы Гаусса и Крамера и обратная матрица – это, по-моему, из курса бакалавриата… Не важно. Каждый пользуется тем инструментом, которым владеет. Главное – ваша задача требует безошибочных решений. Вы умный человек и поняли, что не осилите такую систему без посторонней помощи…

Ева привела в пример случай с тремя неизвестными. Когда уравнение одно – решений бесконечно много: если определить значение одного неизвестного, два других могут иметь любые значения. Когда уравнений два, решений по-прежнему бесконечно много, но произвольным останется значение уже только одного неизвестного. А три уравнения с тремя неизвестными имеют единственное решение…

– …которое вам и нужно, – говорила Ева. – Вы рассуждали иначе, но пришли к тому же выводу. Любой фанерон, даже такой богатый и обширный, как ваш, задаёт определённую плоскость. В её пределах вы формировали систему, где число уравнений равнялось числу неизвестных и существовало единственное решение. Но то, что вы задумали, находится вне привычной плоскости, а там вы беспомощны. По-моему, очевидно, что вас это пугает.

Шарлемань был уязвлён и тем не менее слушал очень внимательно.

– Если так обстоит дело с любым фанероном, чем вы отличаетесь от меня? – спросил он.

– По отдельности – ничем. Но нас трое. И у нас принципиально разные плоскости. Можно сказать, они перпендикулярны друг другу, как оси координат.

– Икс, игрек, зет? Хм… Тогда понятно. Три измерения задают объём, и в его пространстве вы находите любые решения.

– Пространство многомерно, – для порядка уточнила Ева. – Но на бытовом уровне смысл примерно такой. А вы с Чэнь, Кашиным и остальными учёными существуете в одной плоскости. Даже если суммировать ваши фанероны – всё равно получится плоскость, пусть и с некоторой толщиной. Формально – тоже объём, но фактически – крайне ограниченный.

Обижаться было не на что, и Шарлемань заключил:

– Именно поэтому вы мне нужны. Говорят, если общаешься с двумя идиотами – станешь третьим. Общаешься с тремя уверенными в себе людьми – станешь четвёртым. Общаешься с четырьмя миллионерами – станешь пятым. А перспективы общения с вами вообще завораживают.

– Мы тоже удачно сюда попали. Вдруг поумнеем или разбогатеем? – встречным комплиментом отозвался Одинцов.

– Действуйте! Всё в ваших руках, – ободрил его Шарлемань. – Удача – это встреча подготовки с возможностью.

– Тоже мне, Сенека, – бросил Мунин в сторону. Он понемногу смелел и уже мог осторожно язвить, потому что первым из троицы заключил сделку с Шарлеманем.

Процедуры для компаньонов проводились индивидуально. Шарлемань использовал это время для беседы с каждым, и в разговоре наедине Мунин признался:

– Я готов принять любые условия, но…

Шарлемань угадал: ценой превращения первого пленника в единомышленника оказалась жизнь Клары.

– Спасите её, и тогда я ваш, – сказал Мунин.

Впору было снова благодарить Дефоржа. Его трюк с инъекцией в Зимбабве избавил Шарлеманя от необходимости что-то изобретать. Препарат вызвал понятные изменения в организме девушки. Вакцина устранит все проблемы. Шарлемань это знал и, чтобы по совету Кашина доставить радость дураку, мог пообещать, что она непременно выздоровеет, однако ответил только:

– Я сделаю всё возможное.

Во-первых, он не считал Мунина дураком.

Во-вторых, он мог вернуть Кларе здоровье так же, как, например, обновить интерьер в боксе, где жил историк: девушка или мебель – разницы никакой. Клара должна поправиться, такова цена сделки. Однако если эта цена будет принята с лёгкостью, Мунин может решить, что продешевил, и, чего доброго, выдвинет новые условия. Пусть верит, что цена высока. Пусть тревожится за успех лечения до тех пор, пока его подружка не выздоровеет полностью. Такая манипуляция удержит Мунина от необдуманных поступков и сэкономит много времени.

Потому что, в-третьих, а на самом деле – именно во-первых, Шарлемань действовал не спеша, но собирался как можно скорее приручить троицу. Ему необходимы все три компаньона – не один и не два. По отдельности они вряд ли представляли бóльшую ценность, чем любые другие подопытные, вроде мигрантов на островах. Бутсма стоил гораздо дороже, однако Шарлемань избавился от него без сожаления.

Мунин в самом деле был далеко не дурак. Он понимал, что жизнь Клары зависит от него, а его собственная жизнь – от того, сможет ли он снова объединиться с Евой и Одинцовым в прежнюю троицу. Или, пользуясь математическими аналогиями Евы, удастся ли компаньонам составить систему из трёх уравнений с тремя неизвестными.

Говоря строго, Мунин перестал быть неизвестным в уравнениях Шарлеманя, когда заключил сделку. Но два его компаньона сохраняли способность принимать любые значения, то есть могли поступать, как угодно.

Ева упоминала, что в корректно составленной системе ни одно из уравнений не должно противоречить остальным и не должно являться их следствием. За второе условие Мунин был спокоен – тоже благодаря Еве. Три оси координат по определению не являются следствием друг друга: каждая из них сама по себе. Но противоречия остались, ведь Ева и Одинцов ещё не приняли предложение Шарлеманя. Значит, корректной и решаемой системы пока нет – компаньоны не готовы работать как единая троица. И потому у Шарлеманя нет причин заботиться о здоровье Клары. Он ведь потому и обещал уклончиво, что сделает всё возможное, а не сказал: «Я вылечу её за столько-то дней».

Время шло, и Мунин торопился склонить компаньонов к сделке с Шарлеманем. Для прогулок троицу регулярно выводили на огороженную лужайку с садом камней. Там, улучив момент, историк произнёс речь в защиту бессмертия.

– Что в нём пугает больше всего? – говорил он. – Постоянное старение. Кому охота жить вечным дряхлым скелетом?.. Но посмотрите на Шарлеманя. Он ведь не стареет, а как раз наоборот! Почему? Потому что научился регулировать возраст по своему усмотрению. Старше, моложе… То есть можно выбрать, какой нравится, – и просто поддерживать. Круто же! А наука не стоит на месте, и Шарлемань скоро придумает ещё что-нибудь такое… эдакое. К тому же никому и никогда еще не бывало двести лет, или триста, или пятьсот. Никто не расскажет, как это вообще – быть пятисотлетним. Но у любого возраста наверняка есть скрытые преимущества, о которых мы даже не подозреваем. А новых возможностей сколько?!

Когда во время круиза они все вместе обсуждали вечную жизнь, её никто не думал примерять на себя – разве что на умерших звёзд эстрады, которых снова хочет видеть публика. Но даже тогда разговор шёл не столько о бессмертии, сколько о его имитации с помощью цифровых технологий.

– Ну, прочёл я пять тысяч книг, – продолжал Мунин, взволнованно размахивая руками. – Ну, прочту ещё десять тысяч. И всё. Когда закончу, не успею даже эту информацию использовать. Потому что состарюсь, потому что мозги перестанут работать и потому что вообще жизнь кончится. Зато если я бессмертный – совсем другое дело! Прочту ещё сто тысяч книг, ещё миллион… Да вообще все, сколько их есть! И на всех языках, потому что у меня будет время эти языки выучить. Даже креольский… И писать сумею на любом языке. И выступать, между прочим! Любой темой, любым проектом смогу заниматься не год, не два, не десять лет, а сколько угодно. Копать, копать и докопаться. Тайна трёх государей или тайна Философского камня – это семечки! Знаете, сколько на свете таких тайн? И не сосчитаешь! Но когда времени навалом, любую тайну разгадать можно. Это же счастье – жить и работать, не глядя на часы! И отдыхать тоже…

Ева и Одинцов молча брели вокруг огромной белой песочницы, а Мунин в восторге приплясывал впереди на несколько шагов – то боком, то задом наперёд.

– Научусь играть на музыкальных инструментах. – Его пальцы шевелились, перебирая воображаемые клавиши. – Я пока ни на чём не умею, а буду – на всём. Как человек-оркестр. Или сад посажу… Нет, не сад! Огромный лес дубовый. А что? Закопаю жёлуди в землю – и стану смотреть, как из них день за днём вырастают тысячелетние дубы… Или можно до любой планеты долететь. Какая разница, сколько времени это займёт? Долететь и посмотреть, что там. А вдруг наши предки как раз оттуда? Или вот…

Историк планировал своими фантазиями раззадорить Еву с Одинцовым и вовлечь их в диалог, а когда несомненные достоинства бессмертия будут перечислены вслух – благополучно подойти к маленькому шагу, отделяющему компаньонов от вечности. Всего-то надо снова сделаться троицей – и дело в шляпе.

– Я никогда не видел своих родителей. Даже рыбу ловить меня учили не они, а вы. – Мунин указал на Одинцова и стукнул себя в грудь. – Но своих детей я научу сам! И внуков, и правнуков, и пра-пра-пра, и остальные поколения, потому что…

– Не-а, – оборвал его речь Одинцов.

От неожиданности Мунин запнулся, но удержал равновесие и встал поперёк дороги. Еве и Одинцову тоже пришлось остановиться.

– Что значит «не-а»? – с подозрением спросил историк.

– То и значит. Не научишь. Забудешь.

– Я никогда ничего не забываю! – возмутился Мунин.

– А Клару забыл, – сказала Ева. – И детей тем более забудешь.

– Я?! Забыл Клару?! – Глаза историка забегали. – Почему? Я не забыл… С чего вы это взяли?

Ева демонстративно покрутила головой по сторонам.

– Действительно, с чего мы это взяли… И где она?

– Вот что, Конрад Карлович, – начал Одинцов, пока Мунин собирался с ответом. – Ты, конечно, взрослый человек и вправе устраивать свою судьбу так, как считаешь нужным…

Историк похолодел. Фразу насчёт права взрослого человека устраивать свою судьбу он заготовил слово в слово на случай, если компаньоны догадаются насчет его сделки с Шарлеманем. А Одинцов продолжал:

– Моралист из меня хреновый. Ещё хуже, чем из тебя агитатор. Но я так скажу. Можешь заниматься вот этим вот… – Он передразнил движения пальцев Мунина, перебирающих клавиши. – Можешь летать к марсианам, жёлуди закапывать, учить креольский и книжки читать. Хозяин – барин. У бессмертного должны быть какие-то маленькие радости. Насчёт себя с боссом договорился? Молодец. А насчёт Клары?.. Если не сумел – дурак. Если не стал договариваться – подонок. А я ни с дураком, ни тем более с подонком дело иметь не хочу.

Одинцов обошёл Мунина, вытаскивая на ходу сигареты. Историк беспомощно хлопал глазами и промямлил в его широкую спину:

– Шарлеманю нужны мы все. Я не знал, как вас попросить…

– Нас не надо просить, – сказала Ева. – Клара ни в чем не виновата. Она умирает из-за нас. Если нужны мы все – значит, нас не трое, нас четверо. И Клара должна быть здесь… Чего ты ждёшь? Иди за телефоном. Звонить буду я.

– Бегом! – рявкнул Одинцов, уселся в тени под кустом и закурил, глядя на сад камней.

Глава XLV

Ева была напугана до смерти – с того момента, как, очнувшись, обнаружила себя пристёгнутой к лежанке под капельницей в медицинском боксе.

– Что с моим ребёнком? – первым делом спросила она у Шарлеманя.

– Срок небольшой, поэтому я предпочитаю говорить не о ребёнке, а о беременности, – ответил биолог. – Всё в порядке, вам не о чем беспокоиться. Вы под присмотром лучших врачей.

Ева интересовала его как часть уникальной троицы. Её беременность – как уникальный эксперимент. Пожилые мужчины и тем более женщины, которым делали инъекции Cynops Rex, стремились не к тому, чтобы дать кому-то новую жизнь, а к тому, чтобы продлить собственную. Именно этой задачей до сих пор был целиком поглощён Шарлемань. Теперь же у него появилась блестящая возможность для нового научного прорыва.

Ева пыталась заглушить страх разговорами с персоналом, но вышколенные сотрудницы клиники отвечали немногословно – и только о том, чем занимались в данный момент. Любой вопрос на постороннюю тему они оставляли без ответа.

В долгих процедурах и обследованиях Евы участвовала Чэнь. Маленькая китаянка провела в клинике всего на пару дней больше, симпатий к Еве не испытывала, но и в заговор молчания не вписывалась, а вела себя по-прежнему. На вопрос о причинах безразличия Шарлеманя и Кашина к женщинам она ответила в привычной сухой манере:

– Ваши чары на них не подействуют. «Кинопс» полностью подавляет репродуктивную функцию.

– Изменяется гормональный баланс? – насторожилась Ева: это могло повредить ребёнку.

– Изменения происходят гораздо глубже, чем вы думаете. Впрочем, я пока недостаточно знаю предмет и вряд ли смогу удовлетворить ваше любопытство. Обратитесь к Шарлеманю.

Ева так и поступила.

– Честность миссис Чэнь вызывает уважение, – сказал Шарлемань. – Учёные любят изображать из себя всезнаек, особенно перед дилетантами вроде вас. А она изумительный специалист в своей области, но ещё не успела разобраться в тонкостях работы препарата. Поверьте нá слово, даже для неё это будет непросто.

– Чэнь меня не интересует, – прервала его Ева. – Меня интересует мой ребёнок.

– Ваша беременность, – терпеливо поправил Шарлемань. – Я тоже не стану изображать всезнайку. У меня пока не было нужды подробно исследовать способности пациентов к деторождению. Но я с большой долей уверенности могу предположить, что вашему плоду исключительно повезло. Он ещё не сформировался, а значит, у него не сформированы и механизмы сопротивления внешним воздействиям. Беременность протекает в совершенно новых условиях. Ваш организм стремительно перестраивается. Изменения в полной мере коснутся плода как его части. В любом случае ребёнок появится на свет существом нового типа. Ваше бессмертие станет благоприобретённым качеством, а его бессмертие – врождённым…

Шарлемань продолжал говорить о том, что врачи неотрывно следят за всеми показателями женского здоровья Евы и чутко реагируют на малейшие отклонения от нормы. Рассказал, что занимается спешным подбором специалистов экстра-класса, которые будут вести беременность в круглосуточном режиме. Пообещал, что в положенный срок Ева станет счастливой матерью существа нового типа – несопоставимо более жизнеспособного, чем любое другое существо на Земле…

Ева внутренне сжималась каждый раз, когда Шарлемань произносил это слово – «существо», а не «ребёнок». Существо.

Всего несколько дней назад Ева мечтала делиться переживаниями о беременности с близкой подругой. На эту роль подходила только Клара, но она застряла в Африке. А теперь впереди маячили долгие месяцы страха за будущего ребёнка, и Ева опасалась, что растущее напряжение сведёт её с ума. Потребность в подруге перестала быть мечтой и сделалась жизненной необходимостью. Навязчивая идея заставляла Еву добиваться приезда Клары как можно скорее, каким угодно способом, под любыми предлогами.

В то же время Ева была честна и в разговоре с Муниным. Она действительно считала, что Клара умирает по вине троицы и её надо спасать. Поэтому даже если бы историк не выдал свою сделку с Шарлеманем и Одинцов не ткнул его носом в моральные обязательства, Ева собиралась ещё до ужина сама завести с компаньонами разговор о срочном вызове Клары в клинику.

Мунин через охранников передал просьбу о телефоне. Вскоре в саду камней появился Шарлемань.

– Вы прекрасно понимаете, чего нельзя говорить и какова цена ошибки, – коротко сказал он. – Полагаю, никто не будет возражать против моего присутствия?

– Ну что вы, какие от вас могут быть секреты! – с нервным смешком ответила Ева за всех, принимая у Шарлеманя телефон, уселась на бортик песчаной площадки сада камней и набрала номер. Мужчины обступили её почти вплотную, а Мунин всем телом подался ещё ближе, когда по громкой связи зазвучал усталый голос Клары.

– Ну, типа, привет… Это он просил тебя позвонить?

– Не просил. Но знает насчет звонка, – честно предупредила Ева.

– Чего вы от меня хотите? Я уже всё сказала. Можете развлекаться дальше.

Ева приложила палец к губам Мунина, чтобы историк не брякнул чего-нибудь сгоряча, и заговорила – с деловым напором, короткими вескими фразами:

– Мы не развлекаемся. Мы в клинике. Это серьёзно… Даже не так. Это вопрос жизни и смерти. Мы все смертельно больны. Мы трое – и ты тоже. Но есть надежда. Поэтому мы здесь. Тебе тоже надо быть здесь. Слышишь? Ты должна быть здесь как можно скорее.

Такое начало озадачило Клару.

– Что за хрень? Вы это выдумали, чтобы… Тебе-то зачем это надо?

– Никто ничего не выдумывал, – продолжала напирать Ева. – В моём положении не до шуток. Я беременна, если ты забыла. Мы все заразились… – Краем глаза она заметила нахмуренные брови Шарлеманя и не стала продолжать: – Подробности позже. Новый вирус, у болезни даже названия пока нет, обычные врачи её не знают. Летальный исход в ста процентах случаев. Тебя ещё можно спасти. Но времени очень мало.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что хочешь остаться в живых. Я так думаю. Как ты себя чувствуешь?

– Я тебе не верю, – помолчав, отозвалась Клара. – Не понимаю, что вы затеяли… Выманить меня к нему? Хрень какая-то. Нет, не верю.

Одинцов показал Еве на телефон и обеими руками взял себя за горло. Шарлемань снова нахмурился, а Ева продолжила:

– О’кей. Недавно ты уже умирала. Мы дали тебе рецепт. Он сработал. То есть мы точно знали, чем ты больна и как тебя спасти. Откуда?

– Откуда? – эхом откликнулась Клара. – От врачей… на конгрессе…

– От врачей в клинике. – Для убедительности Ева перечислила симптомы и прочие подробности болезни, которые троица успела узнать за время расследования. – Мы тоже больны, нас лечат. Сейчас тебе лучше?

– Лучше.

– Это ненадолго. И когда снова станет хуже, будет уже поздно. Поэтому ты сегодня же сядешь на самолёт и прилетишь. Билет я закажу. В аэропорту тебя встретят.

Ответа не было долго.

– Ты ещё здесь? – подождав, спросила Ева, и Клара тихо сказала:

– Я не полечу без родителей.

Троица дружно посмотрела на Шарлеманя. Он отрицательно мотнул головой.

– Маму надо подготовить к перелёту, – нашлась Ева. – Папе лучше быть с ней. Оставлять её одну нельзя. Пока прилетай сама. Чем скорее врачи помогут тебе, тем скорее ты поможешь родителям. Если останешься дома, шансов не будет ни у тебя, ни у них.

– А как же… – Клара опять замолчала, но Ева догадалась, какой вопрос она хотела задать.

– С ним обсудишь всё при встрече.

Мунин сделал большие глаза и непроизвольно потянулся к телефону. Одинцов на всякий случай плечом отодвинул историка подальше.

– Он тебе ничего не рассказывал, чтобы не беспокоить, – продолжила Ева. – И сперва надо было договориться с клиникой насчёт тебя. А это почти невозможно. Экспериментальная программа. Секретные исследования. Даже мы сюда попали с большим скрипом.

– Дефорж помог? – уточнила Клара.

– Очень. – Ева покосилась на Шарлеманя. – Если бы не он, нас точно здесь не было бы.

Шарлемань сделал жест скрещенными руками – мол, пора заканчивать разговор, – и Ева попросила напоследок:

– Пожалуйста, ничего никому не говори. Куда летишь, зачем летишь… Ничего и никому. Для папы придумай что-нибудь нейтральное. Всё, мы тебя ждём.

Нажав красную кнопку, она вернула Шарлеманю телефон с долгим выдохом:

– Уф-ф…

– Почему Кларе нельзя взять с собой родителей? – спросил Мунин.

– Хотя бы потому, что мы договорились только насчет вашей девушки, – отрезал Шарлемань и, уходя, добавил: – Здесь всё не так просто. И вы понятия не имеете, чего это стóит.

– Вот кто настоящий подонок! – по-русски бросил ему вслед Мунин. Он ждал от компаньонов сочувствия, но Ева промолчала на радостях – её мысли были заняты скорым появлением Клары, а Одинцов неожиданно возразил:

– Шарлемань прав. Какие претензии?

Мунин опешил:

– Вы его защищаете?!

– Вношу ясность. Есть конкретная ситуация. Ты сказал, что хочешь Клару, и получил Клару. О родителях, как я понимаю, изначально никто не заикался. А насчёт лечения – мы видим только внешнюю сторону дела и не знаем, что внутри. Шарлемань прав.

– Да плевать я хотел!

– Не скажи. – Одинцов, как и Ева, сел на бортик площадки, усыпанной белым песком, и вынул из кармана сигареты. – Случилась у меня одна история много лет назад…

В семидесятых годах камбоджийские «красные кхмеры» напали на соседний Вьетнам и были разбиты, а страна частично оккупирована. Лет через десять вьетнамцы ушли, но гражданская война продолжалась. Китай неофициально поддерживал «красных кхмеров», которые контролировали провинции на границе с Таиландом – западнее нынешнего Сиануквиля. Сразу за границей тайцы устроили фильтрационные лагеря для беженцев из Камбоджи. А Советский Союз уже давно разругался с Китаем и тайно помогал Вьетнаму. К этой помощи в конце восьмидесятых имел отношение Одинцов.

– Ты тогда заразился лихорадкой дéнге, – вспомнила Ева.

– Денге – в первый раз, из-за косяка с прививкой, а это был второй… Дали нам неделю на подготовку и акклиматизацию. Поселили в деревне у чёрта на рогах, подальше от людских глаз. А там засуха уже несколько месяцев, урожай гибнет, всё плохо. И местные мужики выписали откуда-то вызывателя дождя. Приехал старый-старый дед. Между прочим, китаец. Переводчик нам говорит: «Через три дня начнётся дождь». Мы, конечно, ржём – глупые, молодые… Но интересно: как старик будет шаманить? – Одинцов затянулся сигаретой и выпустил большой клуб дыма, который тут же развеяло лёгким бризом. – Воскурения, пляски с бубном, костры, заклинания, кровь девственниц… Ничего такого. Он просто засел в хибаре на окраине, и раз в день ему относили туда миску риса.

– Не вижу связи, – сердито пробурчал Мунин, стоя напротив компаньонов с засунутыми глубоко в карманы кулаками.

– Плохо смотришь, – откликнулся Одинцов. – На четвёртый день – бац! – дождь стеной. У местных праздник, все напились, а мы обалдели. Как?! Не может этого быть! Взяли за грудки переводчика, он перепугался и уломал китайца на разговор. Спрашиваем: «Дед, что за тайны забытых предков? Как ты вызвал дождь?» А старик отвечает: «Вы в своём уме? Разве ничтожество вроде меня может вызвать дождь?!» Мы обалдели ещё больше: «Как это ты не можешь вызвать дождь, если он начался точно в назначенное время и льёт, как из ведра?!» А старик теребит бороду – жиденькую такую, пять волосинок – и говорит: «Дождь вызвать невозможно, потому что невозможно управлять стихией. Но можно управлять собой!»

– Я тоже не понимаю, какая связь, – призналась Ева.

– Штука в том, что этот старик действительно не вызывал дождь. Он жил в полной гармонии. Его сорвали с места и привезли туда, где гармония нарушена. Дождя нет, урожай гибнет, люди в трансе. Неправильный мир. Старик присоединился к этому миру и тоже стал неправильным. А потом начал возвращать себя в гармоничное состояние. Как – хрен его знает. Но поскольку он был уже частью всего вокруг, это всё потянулось за ним и тоже стало возвращаться в норму. Для гармонии требовался дождь, поэтому пошёл дождь.

Мунин потеребил свою бородку, словно проверяя, насколько она гуще, чем у китайца, и спросил:

– А со стариком что?

– Ничего. Выгреб у деревенских все деньги и уехал.

– Прямо все? – усомнилась Ева.

– До копейки, – подтвердил Одинцов. – Сказал, что добровольно переходить из правильного состояния в неправильное и становиться таким же плохим, как мир вокруг, – очень тяжело, а возвращать себе гармонию ещё тяжелее. Дед каждый раз, можно сказать, жизнью рисковал. Поэтому и цену ломил запредельную.

– По-вашему, Шарлемань стал плохим, чтобы потом вытащить на себе весь мир и сделать его хорошим? – скривился Мунин. – А для этого тучу вьетнамцев убил на островах, Моретти голову прострелил, Бутсму из окна выбросил…

– И отравил жителей Пон-Сент-Эспри. Остального мы просто не знаем, но наверняка это не всё, – добавила Ева.

– Вот именно, – подхватил Мунин. – Остального мы просто не знаем. А вы Шарлеманя защищаете.

Одинцов хмыкнул.

– Эк ты раздухарился… Не напомнишь, кто у нас такой шустрый, что первым заключил с ним сделку? И где тогда были Моретти, Бутсма и вьетнамцы?

– Защищаете, защищаете! – упрямо повторял Мунин, тыча пальцем в Одинцова.

Тот возразил:

– Я пытаюсь разобраться. А защищаю только Еву, тебя и Клару.

– Нас не нужно защищать, – тихо произнесла Ева. – Поздно уже. «Кинопс» действует. Надо просто показать Шарлеманю, что мы – команда, и Клара с нами. Тогда всё будет хорошо.

– Дитц фон Шаумбург, – отчеканил Мунин.

Одинцов изогнул полуседую бровь.

– Это кто? Родственник Клары?

– Барон из летописи четырнадцатого века. Дитц фон Шаумбург воевал против баварского герцога Людвига Четвёртого. Его с четырьмя ландскнехтами взяли в плен. Приговор стандартный: отрубить голову. Перед казнью по традиции спросили каждого о последнем желании. У солдат всё было по-простому: первый захотел мяса, второй – вина, третий – женщину, четвёртый – ещё чего-то. А фон Шаумбург потребовал начать казнь с него и помиловать ландскнехтов, если он пройдёт мимо них уже мёртвым.

– Весёлый мужик, – похвалил барона Одинцов и огляделся по сторонам в поисках урны, чтобы выбросить окурок.

– Не мужик, а дворянин! – строго поправил Мунин. – То есть желание, конечно, дикое, но традиция есть традиция, и Людвиг пообещал его выполнить. Барон построил четверых солдат в шеренгу, как в бою, отмерил шагами расстояние между ними, встал в строй пятым и склонился перед палачом…

Мунин умолк, заметив охранников у выхода с лужайки.

– Всё? – Одинцов поднялся. – Нам пора. Процедуры сами себя не сделают.

– Не всё, – сказал Мунин. – Когда фон Шаумбургу отрубили голову, он упал только после того, как прошёл вдоль всех своих солдат. Метров десять, не меньше.

– Без головы?! – Еве сделалось не по себе: то ли от мысли о загребающем ногами теле барона, у которого из обрубка шеи толчками выплескивается кровь, то ли от подступившего токсикоза. – Ужас какой, – пробормотала она, вставая.

Мунин же закончил историю на торжественной ноте:

– Герцог сдержал слово. Ландскнехты были помилованы.

– Повезло ребятам, – рассуждал Одинцов по пути к выходу. – Поели, выпили, с девочками развлеклись – и на свободу с чистой совестью. А Дитца жалко… Ты к чему его вспомнил?

– К тому, как защищают своих близких, – буркнул Мунин. – Я за всех вас даже мёртвым прошёл бы, сколько угодно… За всех, и за вас тоже, не ухмыляйтесь, – добавил он, глянув на Одинцова. – Но сейчас подвиги нам не помогут. Ева права, надо снова стать командой.

– Конечно. Ты, главное, голову береги, пригодится, – посоветовал Одинцов.

Он привык рисковать только собственной головой. А ещё его сильно интересовало то, что происходит в голове у Большого Босса.

Глава XLVI

История Одинцова про вызывателя дождя Шарлеманю понравилась.

– Вы хорошо уловили суть перенастройки мира, – похвалил биолог, заглянув к Одинцову в бокс во время капельницы. – Боюсь, ваши коллеги относятся к происходящему с недостаточным пониманием.

Ева и Мунин порой забывали, что в клинике их разговоры могут слушать где угодно и когда угодно. Одинцов помнил об этом постоянно. Более того, рассчитывал свои реплики так, чтобы заинтересовать Шарлеманя. Компаньоны уже лишились простора для манёвра. Одинцов пока ещё сохранял некоторую свободу действий, а жизненный опыт подсказывал использовать её, не откладывая.

Много лет назад спецназовские тренировки привели Одинцова на велотрек, и там ему довелось увидеть групповую гонку с участием членов сборной СССР. Мастера крутили педали, позволяя другим спортсменам по очереди вырываться в лидеры, а сами наматывали круг за кругом в ровном темпе. Одинцов раскусил их затею: ближе к финишу собраться в плотную группу, которую издёрганные соперники уже не смогут обойти; совершить совместный затяжной рывок – и без надрыва выиграть пьедестал целиком.

Порадоваться своей догадливости Одинцов не успел, потому что тренер сборной сорванным голосом заорал на подопечных:

– Какого хрена вы болтаетесь в заднице?! А если дождь пойдёт?!

Трек был открытым, хмурое небо над ним затянуло тучами. По правилам в случае дождя гонка немедленно прекращалась. Победителем объявляли того, кто лидировал к этой минуте.

Смышлёный Одинцов тогда накрепко запомнил: в любой момент может пойти дождь. Благоприятная с виду ситуация может перемениться, а безупречный план – рухнуть. Сильнейшие советские велосипедисты во многом превосходили соперников. У Одинцова перед Шарлеманем было единственное преимущество: Большой Босс пока нуждался в Одинцове больше, чем Одинцов в Большом Боссе. Но – в любой момент мог пойти дождь.

Одинцов не верил в систему, выстроенную Шарлеманем. Самая естественная, самая устойчивая форма в земной природе – пирамида. Если сыпать из ладоней песок, он сам собой образует холмик пирамидальной формы. Так устроен мир. Пирамиды египтян и майя сохранились лучше других древнейших сооружений человечества. Любая иерархическая система – это пирамида. Она жизнеспособна, пока опирается на широкое основание. Верхушку можно заменить или снести, но пирамида останется пирамидой. Если же пирамиду перевернуть и опереть на верхушку, то, какой бы жёсткой ни была конструкция, она обречена. Армия, которая опирается на одного гениального полководца, терпит поражение. Государство, которое опирается на одного гениального правителя, неизбежно гибнет. Наполеон, Чингисхан и целая вереница знаменитостей прошлого подтвердили это житейское наблюдение…

…а Шарлемань опрометчиво построил свою систему в виде перевёрнутой пирамиды, хотя сам же цитировал Жюля Верна: «Можно идти наперекор человеческим законам, но нельзя противиться законам природы». Этот промах Шарлеманя давал Одинцову надежду выйти победителем из схватки: помимо законов природы, других союзников у него не было.

Рассуждения о человеческом муравейнике, в котором Шарлемань отводил себе роль королевы-матки, представлялись Одинцову небезупречными. Муравейник – естественная пирамида, муравьиное общество – иерархическая пирамида с королевой на вершине. Но гибель королевы оставляет шансы муравьям и муравейнику. А Шарлемань исключил из формулы собственную смерть и перевернул пирамиду, оперев её на себя одного. Значит, если вывести его из равновесия, вся система потеряет устойчивость и рухнет.

Наконец, недостаточно внятными выглядели рассуждения Шарлеманя о фанероне. Для такого рационалиста в них было многовато эмоций. Одинцов попросил Еву объяснить, почему всё же троица так важна. Ева обрадовалась возможности хоть ненадолго отвлечься от своих страхов и проявила изобретательность. В придачу к уравнениям, о которых шла речь с Шарлеманем, компаньоны получили ещё две математические теоремы.

– Допустим, у нас есть кусок пластилина, – говорила Ева. – Мы берём его со стола, долго мнём, комкаем, изменяем до неузнаваемости и снова кладём точно на то же место. Так вот, в комке существует точка, которая никуда не переместилась. По мнению Шарлеманя, мы находимся в идеальной точке, где мир остаётся неизменным, даже если его скомкать, как пластилин.

Теорема неподвижной точки понравилась Мунину, а Одинцова больше заинтересовала родственная теорема о причёсывании ежа.

– Ёж – это сфера с иголками во все стороны, – говорила Ева. – Ежа невозможно причесать таким образом, чтобы иголки не топорщились нигде. Есть хорошая аналогия – циклоны. Они управляют погодой на Земле. По телевизору в прогнозе показывают стрелочки в разные стороны с направлением ветра. Стрелочки – это уложенные иголки, причёска ежа. Ёж не причёсан только в самом центре циклона. Там нет ветра. Для Шарлеманя мы обозначаем идеально спокойную точку посреди любой бури.

Рассуждая о циклонах, Ева и Мунин сошлись во мнении, что Шарлемань хочет из безопасного места следить за тем, как причёсан ёж и как изменяется погода. Разговор наверняка слушали, поэтому Одинцов помалкивал. Он-то не сомневался, что Большой Босс намерен сам причёсывать ежа: сидеть в уникальной неизменной точке, где не дует и не каплет, – и своей рукой направлять шторма и ураганы; не следить за погодой в мире, а повелевать ею. «Как Зевс-громовержец», – обязательно съязвил бы Дефорж, будь он жив.

Ева и Мунин ошибались насчёт амбиций Шарлеманя, но настоящую проблему Одинцов видел в другом. Ева отказалась от защиты, поверив обещаниям безопасности для себя и ребёнка. Мунин заключил сделку ради спасения Клары. В результате оба компаньона попали в полную зависимость от Шарлеманя. Они считали, что Шарлемань тоже зависит от них. Именно в этом, по мнению Одинцова, состояла их главная ошибка.

Во-первых, Шарлемань зависел от объединённой троицы: порознь они были ему безразличны, о Кларе и говорить нечего.

Во-вторых, даже от всех троих он зависел лишь настолько, насколько хотел сам. Общие разговоры о фанероне, муравьях-разведчиках, циклонах и лепке из пластилина не давали представления о том, какие конкретно задачи должны решать компаньоны. Одинцов понимал, что задачами первостепенной важности Шарлемань занимается сам вместе с Чэнь, Кашиным и другими учёными, а удел троицы – создавать им более комфортные условия для работы.

«Он берёт нас для подстраховки, – сказал бы Одинцов компаньонам, если бы мог. – Нет у него такой проблемы, решение которой можем найти только мы».

Любому военному известно: приказ отменяет тот, кто его отдал. Сейчас Шарлемань приказал сотрудничать с троицей, но ничто не мешает ему в любой момент отменить сотрудничество новым приказом.

Наконец, даже если Ева угадала насчёт неподвижной точки и причёсывания ежа; даже если троицу действительно ждала роль навигатора – Одинцов не сомневался: это ненадолго. Разведчики в новом информационном пространстве нужны Шарлеманю ровно до того момента, когда он решит, что готов ориентироваться самостоятельно.

Обычное дело: чем сильнее боится новичок, тем скорее он начинает чувствовать себя экспертом. Тот, кто на ватных ногах приходит в автошколу и обливается холодным пóтом, впервые садясь за руль, – спустя месяц получает водительские права и принимается гонять по городу так, словно всю жизнь провёл за рулём. Вчерашний абитуриент, умиравший от страха перед каждым экзаменом, на втором курсе института уже поглядывает на профессоров свысока. Подросток, освоивший клавиатуру компьютера, мессенджер и пяток игр, презрительно косится на деда, который пишет авторучкой, – хотя как раз поколение стариков придумало компьютер, и они же написали базовый софт.

Кроме всего этого, самомнение Шарлеманя во многом оправдывалось блестящими мозгами. Одинцов понимал, что Большой Босс недолго будет ведомым: он слишком свыкся с ролью ведущего. А значит, и нужда в троице скоро пропадёт – вернее, Шарлемань решит, что нужда пропала. Он обещал компаньонам жизнь вечную, но в реальности всех троих ожидает судьба Моретти, Бутсмы, мигрантов на островах и другого отработанного человеческого материала.

Ждать от Большого Босса гуманности не приходилось. Надеяться на здравомыслие Евы и Мунина – тоже. Любая попытка объяснить им реальное положение дел вела к провалу: Шарлемань услышит крамольный разговор, и всё будет кончено ещё быстрее. Одинцову предстояло защищать компаньонов без их участия, а для этого – прежде всего сблизиться с Шарлеманем.

«Поспешай не торопясь!» – советовали в таких случаях древние классики. Одинцову была ближе армейская версия: «Сапёры ходят медленно, и всё же лучше их не обгонять». Нарушив это правило, Бутсма потерял ноги. Одинцов осторожничал, словно ступал по минному полю, а Шарлемань попытался преодолеть дистанцию в первом же разговоре наедине.

– Мы оба военные. Скажите прямо, как солдат солдату: что мешает вам принять моё предложение?

Сапёры отсчитывают время до взрыва в обратном порядке. Десять, девять, восемь, семь… Хороший трюк для того, кому нельзя торопиться с ответом. «Ладно, поиграем в военных», – подумал Одинцов и, выдержав нужную паузу, сказал:

– Умная собачка перед тем, как проглотить кусок, обязательно прикладывает его к заднице и смотрит: пролезет или нет.

Шарлемань отвык общаться в подобном ключе.

– Это вы обо мне или о себе? – поразмыслив, на всякий случай уточнил он.

– Скажу прямо, как солдат солдату: о нас обоих, – ответил Одинцов.

Его компаньоны быстро капитулировали по понятным причинам. У Одинцова таких причин пока не было – Шарлемань ещё не нащупал его слабое место. С чего бы сдаваться раньше времени? Это вызовет подозрения. И Одинцов продолжал держать дистанцию.

Тот же читанный-перечитанный в детстве Жюль Верн говорил, что у заключённого всегда есть шансы перехитрить тюремщика. Страж может забыть, что стережёт узника, но узник не забудет, что его стерегут. Заключённый чаще думает о побеге, чем тюремщик – о том, чтобы предотвратить побег. Поэтому способы бежать из тюрьмы находятся чаще, чем способы помешать бегству. На это и рассчитывал Одинцов.

После того, как Ева позвонила Кларе, компаньоны разошлись по боксам на процедуры. Шарлемань застал Одинцова под капельницей и положил перед ним телефон.

– Сообщите вашей подруге, что её путешествие подготовлено.

– У нас договор, – сказал Одинцов. – Кларе всегда звонит Ева.

– Со мной никто не договаривался, – возразил Шарлемань.

Он решил продавливать Одинцова со всех сторон, а кроме того, Ева могла некстати сболтнуть лишнее.

Одинцов переслал Кларе в мессенджере электронные билеты до Пномпеня и набрал номер, чтобы дать устные инструкции о трансфере в клинику.

Клара удивилась:

– А где Ева?

– У врачей. Мы все на процедурах. Курс лечения сложный, много электроники, врачи запрещают звонить. У нас две минуты. Бери скорее ручку, записывай.

Одинцов продиктовал всё необходимое, по знаку Шарлеманя напомнил, что нельзя никому ничего рассказывать, – и уже хотел прощаться, но Клара вдруг заплакала.

– Я никому не скажу, потому что… Потому что некому!.. Как с вами троими познакомилась, всех как отрезало, – сквозь слёзы и спазмы говорила она. – Только папа с мамой… Но мама… вы же знаете… И папа сам еле живой… А мне больше никто не нужен. Я столько всего передумала… Знаете, был такой музыкант – Ростроповиц?

Девушка произнесла фамилию на немецкий лад, и Одинцов машинально поправил:

– Ростропович.

– О’кей, Ростропович… Он женился уже немолодым, за тридцать, – продолжала всхлипывать Клара, невзначай напомнив о своём юном возрасте. – Увидел красивую артистку, влюбился и сделал предложение на четвёртый день… Его потом спросили: «Не жалеете, что поторопились?» А он ответил: «Жалею, что потерял четыре дня»… Они пятьдесят лет вместе прожили. Понимаете?.. Мы потеряли уже намного больше… – Клара длинно прерывисто вздохнула. – Думали – живём вместе, чего ещё? А на самом деле… Понимаете, конечно. У вас ведь то же самое…

– Всё! Хватит реветь, – оборвал её причитания Одинцов. – Умойся, заканчивай собираться и вызывай такси, у тебя самолёт скоро… – Он отключил телефон. – Терпеть не могу, когда женщины плачут.

– Что значит – у вас то же самое? – насторожился Шарлемань.

Одинцов совсем не хотел обсуждать щекотливую тему. Если станут известны отношения между ним и Евой, а тем более если выяснится, что он – отец её ребёнка, игра с Шарлеманем в кошки-мышки окончится, толком даже не начавшись.

– Да ну, ерунда… – небрежно сказал Одинцов. – Учил молодёжь уму-разуму. Передавал опыт. Объяснял, почему до сих пор не женат… История давняя, к нашим делам отношения не имеет.

– А что имеет? – наседал Шарлемань.

Прежде чем ответить, Одинцов снова насладился паузой и только тогда заговорил:

– В Древнем Китае считали, что люди делятся на три типа. Есть земледельцы, есть торговцы и есть воины. Я – воин. Вы хотите, чтобы я воевал на вашей стороне. Но меня учили, что каждый солдат должен понимать свой манёвр. А я не понимаю.

– То есть вам, как той умной собачке, даже к заднице пока нечего приложить, – усмехнулся Шарлемань.

– Так точно! – подтвердил довольный Одинцов: ему удалось втянуть Шарлеманя в игру, которую тот сам же ненароком и подсказал.

Блестящего учёного с давних пор окружали только другие блестящие учёные. Он годами имел дело с узким кругом интеллектуалов. Одинцов заметно выбивался из этого круга, в отличие от Евы и Мунина. В первом же серьёзном разговоре Шарлемань заявил: «Мы оба военные» – и, на взгляд Одинцова, рассчитывал решить сразу несколько задач.

Во-первых, он сам шёл на сближение, выделив особенного пленника среди компаньонов и других обитателей клиники. Клич: «Мы с тобой одной крови, ты и я!» со времён Маугли – проверенное средство для тимбилдинга даже в диких джунглях.

Во-вторых, чужая роль держит в напряжении, а Шарлемань позволял Одинцову вести себя естественно, чтобы пленник потерял бдительность и сделался лёгкой добычей.

А в-третьих, ностальгические воспоминания о боевом прошлом доставляли удовольствие самому Шарлеманю, возвращая его на много десятков лет назад, во времена молодости – настоящей, а не приобретённой.

Игра в прямоту двух военных полностью устраивала Одинцова. Он не собирался брататься с Шарлеманем, держался настороже – и планировал использовать ностальгию француза так же, как тот использовал её, чтобы завербовать Леклерка. На своём поле гениальный учёный был непобедим, но за его пределами становился уязвимым.

Одинцов обдумывал возможный просчёт в схеме, которую недавно выстроила троица. Тогда они решили, что Шарлемань обслуживает Наполеонов из клиентуры страховой группы INSU, а после удара, нанесённого вирусом по мировой элите, помогает генералам-страховщикам стать Наполеонами. Появление новых состоятельных клиентов, которые в буквальном смысле вечно будут ему благодарны, – предел мечтаний владельца унаследованной клиники…

…но теперь, узнав Большого Босса и представляя себе истинный размах его деятельности, Одинцов уже не верил, что тот ограничится ролью генеральского ассистента. Амбициозный и расчётливый Большой Босс наверняка метит выше.

«Каждый солдат должен понимать свой манёвр», – формулой генералиссимуса Суворова, как военный военному, описал Одинцов свои сомнения Шарлеманю, и тот клюнул на приманку, поддержав диалог: «Понимать манёвр проще, когда знаешь, какова его цель. Ваш русский писатель Набоков хорошо сказал: «Желания мои весьма скромны. Портреты главы государства не должны превышать размер почтовой марки». Давайте пока исходить из этого».

Одинцов был уверен, что со временем разберётся в скромных желаниях Большого Босса. Лиха беда начало.

Глава XLVII

Посла захвата Шарлемань объявил троице:

– Можете спрашивать о чём угодно. Более того, я настаиваю, чтобы вы спрашивали. Это позволит нам в кратчайший срок достигнуть полного взаимопонимания.

– И вы ответите на любой вопрос? – усомнился Мунин.

– Нет, конечно. Этого я обещать не могу, но вы узнаете всё, что вам следует знать.

– Главных вопросов по-прежнему два, – напомнил Одинцов. – Кто виноват и что делать.

– И насколько этично то, что вы собираетесь делать с нашей помощью, – добавила Ева.

Шарлемань такого выпада не ждал.

– Этично?! – нахмурившись, переспросил он. – Это вы мне говорите об этике? Вы – мне?! Проникли сюда, как шпионы, под видом сотрудников страховой компании…

– А что? Благородная профессия, – вступился Мунин за свою новую роль, к которой уже привык. Он даже Кларе по телефону вместо нежностей рассказывал о том, как Бисмарк начал страховать полицейских в Германии.

– Не пытайтесь изображать наивность, – посоветовал Шарлемань глазах. – Скажите ещё, что никогда не слышали об эпигенетических часах!

Трое компаньонов только пожали плечами. Пришлось просветить их насчёт лабораторного протокола, разработанного Стивом Хорватом. Протокол позволял измерить возраст клеток, но не хронологический – с момента рождения, а эпигенетический…

– …то есть связанный с изменениями, которые происходят в клетках по мере их жизни, – объяснял Шарлемань. – А это совсем не одно и то же. Если у значительного числа ваших клеток эпигенетический возраст превышает хронологический – скорее всего, вы проживёте недолго. Но Хорват создал свою методику только в начале десятых годов, а ваши благородные страховщики уже много лет пользуются, по сути, таким же механизмом.

Шарлемань имел в виду, что агенты страховых компаний обладают обширными досье на своих клиентов. Полтора столетия назад они начинали с места рождения, места проживания и сведений от медиков. Со временем к этому постепенно прибавились данные полиции, банков, социальных сетей и тому подобное. Возник необъятный массив бессистемных разнородных данных, в котором протоколы и отчёты соседствуют с бытовыми фотографиями, а финансовые таблицы – с отпускными видеозаписями, любимой музыкой и кулинарными рецептами. Но технологии Big Data позволяют сводить всё воедино, структурировать, обрабатывать – и по алгоритмам оценивать риск того, что клиент умрёт до окончания срока страховки. А чем этот риск выше, тем страховка дороже.

– Официально цена растёт не потому, что вы принадлежите к определённой расе или к определённому слою общества, – говорил Шарлемань, – а потому, что вы с большей вероятностью пострадаете в конфликте с полицией или наживёте проблемы с лёгкими. Но цвет кожи и национальность увеличивают шансы на полицейское преследование, и это уже расизм. Если вы живёте в неблагополучном районе либо дышите отравленным воздухом – вас дискриминируют по социальному признаку… Моя мысль понятна?

Одинцов благодаря Еве уже успел разочароваться в медиках и фармацевтах. Теперь страховщики встали с ними в общий ряд. А Шарлемань закончил тем, что алгоритмы страховых компаний закрепляют социальное неравенство. Но даже это меркнет на фоне технологий, с помощью которых государство тотально манипулирует своими гражданами.

– Странно, – сказала Ева компаньонам на прогулке в саду камней. – По логике, он должен всё это приветствовать, если обслуживает мировую элиту. Его клиенты контролируют ресурсы, которые нет смысла тратить на бесполезных членов общества. Элита заинтересована в селекции сильных и уничтожении слабых.

– Улучшение человеческой породы вручную, – насупился Мунин. – Процесс неестественного отбора под чутким руководством фюрера. Евгеника Третьего рейха. И Шарлемань против? Хм… Выходит, он у нас махровый социалист!

Одинцов снова промолчал. Ему не верилось в благие намерения Шарлеманя, который настойчиво продолжал знакомить троицу со своим фанероном. На очередной встрече за кофе в цветущем вращающемся зале француз без предисловий прочёл им с экрана компьютерного планшета газетную заметку.

На этой неделе в город приехали Тед Кеннеди и Дональд Трамп. Вместе с Аднаном Хашогги и его эскадроном телохранителей в чёрных рубашках. Люди напуганы. К тому же приехал принц Фейсал – он появляется здесь каждое Рождество со своими кареглазыми смуглыми жёнами и свитой стражей-евнухов.

Шарлемань оторвал взгляд от текста.

– Очень известный журналист написал это в декабре восемьдесят пятого года, больше тридцати лет назад. То есть уже давно даже по моим меркам, и тем более по вашим… С Трампом всё понятно: миллиардер, президент Соединённых Штатов и так далее. Другие имена вам о чём-нибудь говорят?

– Видимо, Кеннеди – из клана Кеннеди, – предположил Одинцов.

Всезнающий Мунин занимался историей прошлых веков с упором на Россию, поэтому не смог ничего добавить. Американка Ева проявила лучшую осведомлённость.

– Тед Кеннеди – это Эдвард, младший брат президента Джона Кеннеди… Которого застрелили, – пояснила она русским компаньонам. – Тед Кеннеди просидел в Сенате лет пятьдесят.

– Да, к восемьдесят пятому году он уже долго был сенатором, – кивнул Шарлемань. – И Трамп как раз тогда начинал политическую карьеру. Президентами сразу не становятся… Его продвигали демократы. А он катался с сенатором-республиканцем на «феррари» последней модели, которую им одолжил – кто? Саудовский торговец оружием Аднан Хашогги, на тот момент богатейший человек в мире и самый большой друг американцев среди арабов. Наконец, Турки бин Фейсал аль Сауд, который развлекался вместе с ними, – королевский родственник и глава саудовской разведки… Вы Усаму бен Ладена помните?

– Создатель «Аль-Каиды», международный террорист номер один, – поспешил реабилитироваться Мунин, а Шарлемань добавил:

– Тоже саудит, сын миллиардера и крупнейший поставщик оружия в Афганистан. И «Аль-Каиду» создали тоже в конце восьмидесятых. Принц Фейсал минимум пять раз лично встречался с бен Ладеном. После терактов одиннадцатого сентября родственники погибших подали на него в суд.

– Зачем нам нужно это знать? – спросил Одинцов.

– Затем, что в маленькой старой заметке, – Шарлемань поставил планшет ребром на стол и продемонстрировал троице текст, – вкратце описано, как неразрывно связаны представители глобальной финансовой и политической элиты. Пускай их всего тысяч десять, но они устроили жизнь в мире так, как им удобно. Пускай их обслуживают ещё сто миллионов, которые заинтересованы в том, чтобы мироустройство не изменялось. Сто миллионов – это чуть больше процента от числа живущих на Земле. Восемь миллиардов живут так, как хочет один процент.

– Простите, но ваше место – среди ста миллионов, у которых всё в порядке, – осторожно заметила Ева. – Чем вы недовольны?

Шарлемань побарабанил длиннющими пальцами по столу и вместо ответа сказал:

– Я распоряжусь, чтобы вам открыли доступ в интернет. Не пытайтесь ни с кем связаться, модераторы будут за этим следить. Почитайте про теорию Парéто.

– Принцип Парето? Восемьдесят на двадцать? – переспросила Ева. Ей как математику была известна пропорция, которая для экономистов, управленцев и маркетологов означает максимальный эффект при минимальных затратах. Самая простая формулировка: восемьдесят процентов пользы – результат двадцати процентов усилий…

– Не принцип, а теория! Теория Парето! – повысил голос Шарлемань. – Теория смены элит.

Большой Босс выполнил обещание, и троице открылась ещё одна частичка его картины мира.

На следующий день компаньоны начали проводить время между процедурами за чтением в отдельном кабинете. Он оказался копией других кабинетов клиники – с голыми стенами фисташкового цвета и скромной обстановкой. Троицу ждали три белых компьютерных стола с мониторами, три белых офисных кресла на колёсиках и длинный белый диван вдоль стены. Из-под потолка через решётку кондиционера струился прохладный воздух.

Ева и Мунин сразу сели за компьютеры, а Одинцов сперва ненадолго раздвинул пластинчатые жалюзи на окне. Охрана караулила за дверью, но кто-то наверняка следил за происходящим с помощью скрытых камер и мог видеть, что пленник любуется пейзажем.

– Кра-со-та! – с расстановкой произнёс Одинцов, возвращая жалюзи на место. Его интересовал не пейзаж, а стеклопакет. Впервые троицу оставили без сопровождающих, которые до сих пор мешали удовлетворить любопытство.

В боксах у компаньонов Шарлемань подстраховался: там стёкла защищала полимерная плёнка-броня. Здешнее стекло было самым обычным – очевидно, как и в окнах по всему зданию. Одинцов не изменял себе и оценивал ходы-выходы даже внутри охраняемого периметра клиники, окруженного снаружи рвом с крокодилами.

Компьютеры выходили в интернет через VPN – виртуальную частную сеть, которую дополнительно контролировали модераторы. Пленникам не удалось бы отправить почту или другим способом подать кому-то сигнал о своём существовании, зато для начала им сразу вывели на мониторы подборку самых необходимых материалов. Мунин с Одинцовым заняли места по обе стороны от Евы и принялись за работу.

В Теории смены элит отсутствовали морально-этические оценки: что нравственно, а что безнравственно. Парето не касался вопросов о том, что можно делать, а чего нельзя, – он рассматривал только функциональную сторону процесса. Троица сразу обратила на это внимание.

– Знакомым повеяло, – заметила Ева. – Общество – муравейник…

«…и люди – муравьи», – мысленно добавил Одинцов.

– Теперь понятно, почему наш циничный мсье Шарлемань не любит вспоминать об этике, – хмыкнул Мунин.

Одинцов отметил для себя, что Парето не противился законам природы и считал общество естественной пирамидой. Её основание при любой форме власти составляет пассивное управляемое большинство, а на вершине удобно располагается энергичное управляющее меньшинство.

Еву заинтересовал тезис о моральном, физическом, интеллектуальном и социальном неравенстве среди людей. Она родилась в афроамериканской семье и прошла через сито жесточайшей конкуренции сперва в мире моды, а позже – в мире науки, поэтому хорошо знала: равенства между людьми никогда не было, нет и не будет. Эту мысль подтверждала теория Юнга о разных типах личности.

Вслед за своими предшественниками Парето рассуждал о том, что элита формируется в любой сфере деятельности: в политике, науке, спорте, искусстве – где угодно, вплоть до криминального мира, – и по идее состоит из обладателей наивысшей квалификации. Но, во-первых, элитой могут стать менее квалифицированные, зато более хитрые. И во-вторых, на вершине пирамиды в любом случае не хватает места всем выдающимся личностям, поэтому часть из них составляет оппозиционную контрэлиту.

Мунин лишний раз почувствовал себя безнадёжным тюфяком, изучая перечень качеств представителя элиты: волевой характер, высокое самообладание, умение использовать в своих интересах слабости окружающих и противостоять внешнему влиянию, способность манипулировать чужими эмоциями, готовность применить силу…

Циркуляция элит, по мнению Парето, происходила из-за того, что качества распределялись неравномерно.

– «Львы»! – вслух прочёл Одинцов, который иногда вспоминал, что он Лев по гороскопу.

«Львами» Парето назвал консерваторов – упорных, агрессивных и бескомпромиссных. У «львов» развит инстинкт настойчивости; это рантье, которые любят стабильность, охотно используют силовые методы управления, придерживаются традиций, семейных ценностей и классовой солидарности.

Им противостоят «лисы» с развитым инстинктом комбинаций – сторонники уговоров, подкупа, обмана и финансово-политических интриг. Это спекулянты, для которых выгода в настоящем важнее результатов будущего. Личные интересы они ставят выше национальных, а материальные – выше духовных.

Правление «львиной» элиты постепенно ведёт к застою и загниванию. «Лисья» элита более гибка, но её правление менее устойчиво: равновесие проще нарушить внутренним или внешним усилием.

Мунин оторвался от чтения и заявил:

– Всё понятно. У людей копятся проблемы. Если их можно решить обманом или уговором, то «лисы» сменяют «львов». Если нужно применить силу, то к власти вместо «лис» приходят «львы». Элиты циркулируют вечно и неизменно. Одни – вверх, другие – вниз… История – это кладбище аристократий.

– Не гони, – попросил Одинцов, который читал намного медленнее.

Ева в помощь ему перевела с монитора:

– В государственном устройстве обязательно должны существовать «социальные лифты» для наиболее активной части общества. Кроме того, необходим достаточно бесконфликтный механизм смены руководителей у власти. Страна, неспособная к такой смене, рискует получить новую элиту в результате подчинения другому государству. При замедлении циркуляции элит возможна политическая революция, то есть резкая и насильственная смена правящей элиты…

– Что и требовалось доказать, – подвёл итог Мунин, по примеру Шарлеманя катаясь на кресле вперёд-назад. – Нынешние руководители слишком крепко держатся за власть и давно не сменялись. Наш Большой Босс – не просто социалист, а социалист-революционер. Он одновременно вышибает всю мировую элиту и ставит на её место новую.

– В этом есть революция и нет социализма, – возразила Ева. – Любой элите невыгодно тратить ресурсы на слабых. Новая она или старая – всё равно. Власть снова попадает в руки десяти тысяч, и при них кормятся ещё сто миллионов. Тот же один процент контролирует ресурсы, а остальные восемь миллиардов живут по-прежнему. Шарлемань хочет чего-то другого.

– Кстати, он будет менять «львов» на «лис» или наоборот? Кто сейчас у власти? – спросил Одинцов, и Мунин отмахнулся:

– Да не важно! Где-то «львы», где-то «лисы»… Главное, диалектика работает, элиты циркулируют, власть заботится о людях. Если циркуляция застряла, надо её подтолкнуть. А нестыковки можно утрясти по ходу дела. Шарлемань сам говорил: кривой фанерон, герметичная капсула и всё такое.

В другой обстановке Одинцов поспорил бы насчёт заботы власти о людях, но последние слова Мунина возражений не вызывали. Шарлемань готовился с помощью троицы искать слабые места в своих построениях – и не прогадал, потому что новые теоретические знания тут же пошли в дело.

– Шарлемань – типичная контрэлита, – рассуждала Ева. – Элитарная личность из тех, кому не хватило места на самом верху.

– И не могло хватить. Кто его туда пустит? Он ведь и «лев», и «лис» одновременно, – заявил Мунин, покосившись на Одинцова. – То такой, то сякой, а в результате ни с теми, ни с другими.

Ева тоже задумчиво взглянула на Одинцова.

– Шарлеманю безразлично, «лисы» наверху или «львы». Их циркуляция ничего принципиально не меняет в его положении. У него в любом случае всё хорошо. Придёт новая элита – может быть, станет ещё немного лучше. Станут платить больше. Вряд ли его это интересует.

Шарлемань сам подтвердил, что внимательно слушает разговоры компаньонов. На ближайшей прогулке в саду камней он присоединился к троице и, подхватив мысль Евы, сказал:

– Вы правы, мне безразлично количество денег. Это такая же химера, как, например, увеличение средней продолжительности жизни. Семьдесят пять лет, семьдесят семь или восемьдесят… Какая разница? Нет ничего позорнее и уродливее, чем термин «возраст дожития». Полная чушь! Человек должен жить, а не доживать. Наша цивилизация уже прошла этап количественных изменений. Настало время для качественного скачка…

Обойдя кругом белую песочницу с чёрными камнями, компаньоны устроились в тени кустов на деревянных скамьях, которые повторяли изгибы тела, и слушали рассуждения Шарлеманя о том, что его препарат открывает совершенно новую страницу в истории человечества.

– Качественные скачки уже происходили, но мне удалось превзойти любой из них. Историки пока не знают об этом… Кроме вас, разумеется, – Шарлемань сделал жест в сторону Мунина. – Поэтому они всё ещё спорят: когда возникла непреодолимая пропасть между современным человеком и прочими приматами семейства гоминид? Какое событие принять за отправную точку человеческой цивилизации? Либо это появление первых орудий труда и охоты, либо изобретение колеса…

– Ни то, ни другое, – к удивлению Мунина и Евы сказал Одинцов.

Шарлемань явно был задет. Он сердито напомнил:

– Вы не историк! В любом случае, моё открытие делит всю историю человечества на до и после. Такого скачка ещё не бывало. Хм… Интересно узнать: что же тогда, по-вашему, стало первым признаком цивилизации, если не кремнёвый нож и не колесо?

– Сросшаяся берцовая кость, – ответил Одинцов, нащупывая в кармане сигареты.

Он успел прикурить, пока слушатели молча ждали объяснений, а потом продолжил под хмурым взглядом Шарлеманя:

– Перелом берцовой кости – это полная беспомощность и бесполезность. Был у меня случай… В общем, паршивая штука, долго срастается. И пока не срастётся – ты беспомощное и бесполезное бревно. Дикари таких бросали умирать или, может, съедали. Сломал берцовую кость – всё, ты труп. Но в какой-то момент произошёл скачок. Почему – чёрт его знает. За беспомощными и бесполезными начали ухаживать. У них появился шанс остаться в живых. По-моему, как раз этот скачок делит всю историю человечества на до и после.

– Цивилизация начинается с милосердия? – коротко сформулировала Ева, глядя на Одинцова так, словно видела его впервые.

– Вроде того, – подтвердил Одинцов, и Мунин по традиции отозвался:

– Оп-па!

Любой грамотный историк скажет, когда у дикарей каменного века появились первые орудия труда. Но ведь пользоваться палками умеют и слоны, и вороны, не говоря уже об обезьянах. Дикари перестали быть дикарями, только проявив милосердие. Сделали первый шаг от животных к цивилизации… Мунина поразило, что такая очевидная мысль пришла в голову не ему и даже не Еве, а старому солдату, который полжизни проливал чужую кровь.

Шарлемань поразился не меньше.

– Я должен это обдумать, – буркнул он, вставая, и быстро зашагал к выходу с лужайки.

Глава XLVIII

Распахнутая пасть крокодила захлопнулась, как только на жёлтый язык шлёпнулся кусок сырого мяса. Утыканные громадными зубами челюсти шестиметрового чудовища издали глухой звук, словно столкнулись два грузовика. Впечатлительная Клара ойкнула.

– Не хотите покормить? – обернулся к ней Шарлемань и стянул с рук ярко-красные резиновые перчатки.

Девушка энергично замотала головой, но тут голос подал Мунин:

– Я хочу.

Историк надел перчатки, вытащил из ведра кусок мяса килограмма на два и стал ждать, когда у борта окажется следующий крокодил. Бурая гребнистая спина блестела в воде впереди по ходу прогулочного кораблика. Крокодилы не приближались друг к другу и не попрошайничали: они тоже ждали.

– Самый малый ход! – велел Шарлемань перед началом путешествия…

…и теперь широкая плоскодонная посудина еле-еле ползла вдоль рва, окружавшего клинику. Кораблик походил на те, что возят туристов по рекам и каналам Петербурга, но был декорирован богатой вызолоченной резьбой в азиатском стиле. Под парусиновым тентом, натянутым от носа до кормовой надстройки, на красной дощатой палубе в круг поставили шезлонги для путешественников, а по центру – низкий стол с фруктами и напитками.

Поджарая Чэнь в расписном шёлковом халате устроилась в шезлонге справа от Шарлеманя. Слева смаковал вино Кашин, одетый в ослепительно белые брюки и фисташковую рубашку свободного кроя. Напротив заняли места Клара и Ева. Лёгкий ветерок пошевеливал на них полупрозрачные цветастые парео, повязанные наподобие платья поверх купальников. Одинцов прилёг в шезлонге между Чэнь и Евой, а Мунин суетился возле Клары, готовый выполнить любой её каприз.

– Клеопатра! – проворковал он, поднося подружке виноградную гроздь.

– А я тогда кто? – с наигранной ревностью спросила Ева.

– Царица Савская, – выкрутился Мунин. В самом деле, египетская царица Клеопатра была гречанкой, – пусть загорелой, но белокожей. Бронзовая Ева куда лучше годилась на роль красотки с юга, соблазнительницы мудрого царя Соломона.

Одинцов подумал, что их прогулка действительно напоминает сцену из какого-нибудь исторического фильма. Не хватало только евнухов с опахалами: вместо них у бортов дежурили вооружённые охранники в лиловой униформе. Впрочем, они сопровождали Шарлеманя постоянно, и за месяц, проведённый в клинике, компаньоны уже привыкли не обращать на них внимания.

Ева шутливым царственным жестом поблагодарила Мунина за комплимент и повернулась к Шарлеманю.

– Как ваши крокодилы выживают в солёной воде? – просила она. Широкий ров смотрелся настоящей рекой и, по всей видимости, был соединён с морем: на острове, лишённом высоких гор, такому количеству пресной воды взяться неоткуда.

– Это морские крокодилы, – ответил Шарлемань. – Crocodylus porosus. Ровесники динозавров. Крупнейшие хищники в мире. Весят около тонны, путешествуют с тёплыми течениями на сотни километров, едят акул и вообще всех, кто подвернётся… Лучше любой службы безопасности! – Он говорил с такой гордостью, словно подвиги рептилий были его личной заслугой. – В сорок пятом году британские морпехи пытались выбить японцев с острова Рамри. Высадили на берег десантный батальон. А японцы отправили тысячу солдат, чтобы сбросить их в море. Ночной марш-бросок через болото, поросшее мангровым лесом… Знаете, сколько японцев осталось в живых? – Шарлемань оглядел всю компанию, которая прислушивалась к разговору. – Двадцать. Почти тысячу остальных на болоте съели морские крокодилы. То есть кого-то съели, кого-то просто перекусили пополам, порвали в клочья или раздавили. Британцы всю ночь слушали жуткие вопли, а утром увидели месиво из чёрной болотной жижи с кусками человеческих тел…

История Шарлеманя напоминала такой же неаппетитный рассказ Одинцова о партизанах Камбоджи, мангровом лесе и кровавой тюре в черепе. «Birds of a feather flock together», – подумала Ева. Схожие птицы собираются в стаи, рыбак рыбака видит издалека. Профессиональная деформация… При этом ни Ева, ни Мунин с Кларой, ни Чэнь с Кашиным не догадывались, что за прогулку они должны благодарить Одинцова: надоумил Шарлеманя именно он.

Даже тот, кто не слышал об энтропии, знает из жизненного опыта: катиться по склону куда проще и быстрее, чем восходить на гору.

Шарлемань твердил о восхождении к абсолюту вечной жизни. Одинцов чувствовал, что катится вместе со своими компаньонами в хаос, в тартарары, в полную неизвестность. Психологи считали его интуитивным экстравертом, и оба качества сейчас пришлись кстати. Интуиция редко подводила Одинцова, хотя в нынешней ситуации её стоило хорошенько проверить объединёнными усилиями троицы. Экстраверсия могла помочь в контакте с Чэнь и Кашиным…

…но из учёных на контакт охотно шёл только Шарлемань, а троица распалась: каждый компаньон существовал сам по себе.

Рефлексивный интроверт Мунин после заточения в клинике переживал разлуку с Кларой. Вместо анализа информации он препарировал собственные чувства. Казалось бы, с появлением девушки Мунин должен был вернуться в команду. Но, когда Клара прилетела, он ещё больше отдалился от Евы и Одинцова. Молодая пара стала неразлучной. Процедуры им делали порознь, а в остальное время Мунин и Клара вместе ели, спали, гуляли – и увлечённо делились фантазиями о перспективах, которые открывала перед ними вечная жизнь.

Сентиментальный экстраверт Ева растворилась в будущем материнстве. Шарлемань использовал её беременность как уязвимое место, а Ева превратила своё положение в непроницаемую защиту от всего, что происходило вокруг. Ребёнок сделался её главной заботой: после драки кулаками не машут, инъекции Cynops Rex начали перестройку организма, и она предпочитала думать о предписаниях врачей, а не о судьбах человечества.

Шарлемань просчитался.

Он допускал, что на определённом этапе троица может впасть в депрессию, но не в апатию. Он ждал, что компаньоны снова сплотятся в команду, но знакомство с Теорией смены элит стала последним всплеском командной работы. Оставалось надеяться, что энергичный Одинцов сумеет вернуть своим товарищам боевой дух. Кроме того, Ева оказалась права: бывшего легионера многое роднило с бывшим спецназовцем. «Qui se ressemble s’assemble, – говорят французы. – Похожие друг на друга объединяются».

Накануне Шарлемань сказал Одинцову:

– Продолжаю думать над вашими словами о милосердии. Чем дальше, тем больше убеждаюсь в том, что это чужая мысль, а не ваша. Сросшаяся берцовая кость как первый признак цивилизации? Глупости! По крайней мере, для военного. Вы профессиональный убийца. Вы убили моих людей на острове так же просто, как выкуриваете сигарету. Вы убивали, когда занимались тайнами русских царей и Философским камнем – мне об этом известно. Вы убивали много лет, пока носили погоны… Какое милосердие, о чём вы говорите? В Советском Союзе вам платили скромное армейское жалованье. Вы убивали даже не за деньги, а за идею.

– Насчёт денег – правда, деньги ни при чём, – согласился Одинцов, – но с идеей не совсем так. Идею можно подбросить вооружённым дебилам, и они пойдут за неё убивать. А воин идёт за неё умирать. Чувствуете разницу?

– Почему же вы шли умирать за идею, но вместо этого убивали других?

– Инстинкт самосохранения. И мне больше везло. Как ваш повар говорил? – Одинцов махнул кулаком, словно разбивая глиняный шар с «курицей нищего». – Фуцú!.. Кстати, в ближайшее время никакого праздника не намечается? Скучно живём.

Апатия компаньонов беспокоила Одинцова не меньше, чем Шарлеманя, и подсказка сработала. Шарлемань искал способ расшевелить пленников, а кроме того, сблизить их с Чэнь и Кашиным, поскольку всем предстояло действовать в одной команде. Совместный праздник тоже годится для тимбилдинга.

– Могу вас всех поздравить, – следующим утром объявил Шарлемань. – Синхротрон мсье Кашина полностью готов к работе. Завтра начинается новый курс терапии. А сегодня…

Участников будущей команды после процедур ждала праздничная экскурсия на кораблике. Программу открывал аттракцион с кормёжкой морских крокодилов, и Шарлемань усилил впечатление рассказом о гибели японских солдат, которая потрясла его в далёкой военной молодости.

Пока Мунин с мясом в руке дожидался приближения очередного зубастого гиганта, Клара сидела в шезлонге, вытягивая шею, и тоже глядела на воду.

– Интересно, – сказала она. – Крокодилы с динозаврами родственники. Появились в одно время. Почему динозавры вымерли, а крокодилы нет?

– Хороший вопрос! – Шарлемань выжидающе посмотрел на Мунина.

– Совсем не моя тема, – признался историк. – Вроде бы считают, что динозавров убило изменение климата. В Землю врезался гигантский метеорит, небо затянуло пылью, и тепла от Солнца стало меньше… Что-то вроде «ядерной зимы». Малый ледниковый период. Наверное, крокодилы перезимовали в воде. Может быть, их уносило течениями туда, где теплее.

У Евы на задворках памяти тоже нашлась подходящая информация:

– Крокодилы более жизнеспособны. У них сердце четырёхкамерное, а у остальных рептилий трёхкамерное.

– Одна из возможных причин, – согласился Шарлемань, – но это частности. Миссис Чэнь, что скажете?

– Крокодилы совершенны, – ответила китаянка и под взглядами слушателей во главе с Шарлеманем вынужденно пояснила: – В природе для поддержания равновесия существуют экологические ниши. За них идёт непрерывная борьба. Существа, которым ниша подходит лучше, стремятся истребить в ней менее приспособленных. А крокодилы идеально вписываются в свою нишу. За восемьдесят миллионов лет никого более подходящего не нашлось.

– То есть за восемьдесят миллионов лет не нашлось никого, кто был бы крокодилом лучше, чем крокодил, – ухмыльнулся Кашин, который уже распробовал вино.

– Вот именно, – без улыбки подтвердила Чэнь.

– А зачем вообще нужна такая ниша? Зачем нужны крокодилы? – снова спросила Клара.

– Тебе же сказали: для равновесия, – поддержал разговор Одинцов, а Шарлемань добавил:

– Вопросы «зачем?» в подобном контексте приводят к рассуждениям о смысле жизни. Такие рассуждения уместны для юной леди. Но это философия, а мы с вами прагматики, верно? Надо сперва занять нишу, а потом уже разбираться – зачем.

– Или не разбираться, – задумчиво вставил Одинцов. – Вряд ли крокодил разбирается. Занимает – и всё. Может себе позволить.

Кораблик продолжал ползти вдоль рва. По правому берегу тянулся парк с аккуратными рощицами, а за ним темнела бесконечная стена клиники, окружавшая высотки пяти главных корпусов. На левом берегу раскинулся сельскохозяйственный рай. От воды к отдалённым джунглям уходили стройные ряды плантаций – пальмы, бананы, кусты, грядки ананасов… Время от времени взгляду открывались прибрежные деревни. Между ними туда-обратно по воде сновали местные жители, перевозя грузы в необычных круглых судёнышках тхунг-чай, похожих на большие корзины.

– Это и есть корзины, только просмоленные. Народная хитрость. Вьетнамцы придумали, чтобы налог на рыбацкие лодки не платить, – поделился опытом Одинцов.

За время путешествия он прикинул, что в деревнях живут тысяч десять крестьян. В самом деле, требуется много народу, чтобы кормить и обслуживать персонал огромной клиники, заниматься строительством, благоустройством и ремонтом; работать на плантациях и опреснительных установках, пасти скот, ловить рыбу… Остров представлял собой страну в миниатюре – замкнутый мир на самообеспечении, практически не зависящий от событий за его пределами. Становилось понятным, как сохранился этот процветающий оазис даже в нищей Камбодже времён «красных кхмеров», когда народ под руководством коммунистической партии методично истреблял сам себя.

Мунин бросил кусок мяса в огромную пасть крокодила, услышал звук столкновения грузовиков и снова занял своё место рядом с Кларой. Он полюбовался сквозь прозрачное парео на её татуировки – кружевную чулочную подвязку на левом бедре, виноградную лозу на голени справа и алую розу, стебель которой уходил под бикини, – прилёг в шезлонге и весело сказал:

– Отличная ниша! Мне нравится. Я согласен, главное – мы её заняли. А зачем – всегда успеем разобраться. У нас вечность впереди, спешить некуда.

– Ошибаетесь, – возразила Чэнь. – В отличие от крокодила, человек для своей ниши далеко не идеален.

Шарлемань широким жестом указал китаянке на всю компанию.

– Мы станем первыми идеальными людьми, которые займут эту нишу раз и навсегда.

– Занимать нишу можно по-разному, – проворчал Кашин, налив себе ещё вина.

Одинцов увидел в его руках знакомый футляр из крокодиловой кожи и поинтересовался:

– Это вы кого-то из местных ободрали?

– Угу. Отомстил за японцев. – Физик добыл из футляра сигару, провёл ею под носом, с шумом принюхался к аромату африканского табака и протянул Одинцову футляр: – Угощайтесь!

Когда сигары были раскурены, Кашин продолжал рассуждать:

– Что касается места в нише. Например, умные люди придумали умные джакузи. Ванны класса люкс, дистанционное управление через интернет. А недавно хакеры взломали сервер производителя и стали баловаться с чужими ваннами. Кому-то температуру резко повысили, кому-то пузырьки включали-выключали… Случился большой скандал. Вроде бы мозги у хакеров есть, раз уж они хакеры. Но судя по тому, зачем взламывали сервер, – мозги куриные. Хотя не будем обижать животных. В отличие от людей они не позволяют, чтобы их возглавлял самый тупой.

Одинцову эти слова напомнили, как Шарлемань цитировал Набокова: «Портреты главы государства не должны превышать размер почтовой марки». Учёные в любой стране мира не очень-то жалуют власть.

– Нельзя откладывать на вечность ответ на вопрос «зачем?», – вступила в беседу Ева, повернувшись к Мунину. – Если мы не разберёмся, это могут сделать за нас. И я совсем не уверена в результате.

– Вы правы, нам наступают на пятки, – поддержала её Чэнь.

– Не догонят, – раздражённо бросил Шарлемань.

– Не догонят – кто? – заинтересовался Мунин.

– Например, Ларри Пейдж, или Джеф Безос, или ваш Мильнер, – ответила Чэнь, не обращая внимания на Шарлеманя, и теперь уже Одинцов спросил:

– А можно подробности? – Он перевёл взгляд на Шарлеманя и добавил извиняющимся тоном: – Для общей картины.

Шарлеманю не нравилось направление, которое принял разговор, но про конкурентов он предпочёл рассказывать сам. И оказалось, что в гонке за бессмертием – помимо него и учёных, встреченных троицей на конгрессе в Сиануквиле, – участвуют настоящие тяжеловесы.

В 2013 году Ларри Пейдж, сооснователь Google, создал компанию по борьбе со старением Calico Labs. Аналогичный стартап с названием Alto Labs получил три миллиарда долларов от американца Джефа Безоса – владельца корпорации Amazon, и россиянина Юрия Мильнера – одного из влиятельнейших мировых инвесторов в сферу высоких технологий. Эти денежные гиганты не разменивались на мелочи: по их приглашению в совет директоров Alto Labs вошли лауреаты Нобелевской премии.

– Дженнифер Даудна, Фрэнсис Арнольд и Синъя Яманака, – сквозь зубы перечислил Шарлемань имена современных гениев.

– Яманака открыл, что управление всего четырьмя генами позволяет вернуть клеткам свойства эмбриональных стволовых клеток, – пояснила новичкам невозмутимая Чэнь. – Проще говоря, перепрограммированные клетки возвращаются в молодое состояние. В нашем препарате это использовано.

– У факторов Яманаки есть неприятные побочные эффекты, – заметил Кашин. Хорошее вино с хорошей сигарой заставили его отступить от собственного принципа и вторгнуться в чужую научную область.

– Побочные эффекты – это ещё не всё, – подхватил Шарлемань. – Пусть Безос и Мильнер соберут хоть всех нобелиатов, меня им не догнать. Они пока экспериментируют с клетками животных и научились только замедлять старение. А с омоложением их ждут сюрпризы. Все клетки стареют параллельно и одновременно. Как омолодить сразу весь организм? Что случится, если часть клеток омолодить, а часть оставить старыми? Как быть с риском онкологических заболеваний? Как поведёт себя иммунная система? Насколько возможно перенести на человека результаты, полученные с клетками животных?.. Им жизни не хватит, чтобы со всем этим разобраться!

– Посмотрим, – коротко сказала Чэнь, и Одинцов впервые подумал, что среди учёных есть разногласия: их отношения с Большим Боссом вовсе не так безупречны, как могло показаться.

Кашин это подтвердил.

– Давайте не будем забывать законы Кларка, – вставил он, и Шарлемань скривился:

– Опять вы за своё…

– Артур Кларк? – переспросил Мунин, радуясь, что может принять участие в разговоре. – Он же фантаст.

– Он в первую очередь изобретатель и футуролог, – возразил Кашин, и Одинцову вспомнился демон Дарвина, предложенный Айзеком Азимовым, которого раньше он тоже считал только фантастом.

– Во-первых, когда немолодой известный учёный называет что-то возможным, скорее всего, он прав, а когда он говорит, что это невозможно, скорее всего, он ошибается. – Кашин глотнул из бокала под буравящим взглядом Шарлеманя. – Во-вторых, единственный способ определить пределы возможного – выйти за эти пределы и войти в то, что считается невозможным. И в-третьих, любая хорошо развитая технология неотличима от магии. – Он опрокинул в рот остатки вина. – Кларк был скромным человеком и уверял, что нельзя придумывать законов больше, чем Ньютон, поэтому придумал только три.

– У Безоса и Мильнера учёным платят по миллиону долларов, – сообщила Чэнь. – Хороший стимул для эффективной работы.

– По миллиону?! Ва-а-ау! – восхитилась Клара.

– То есть сумма всё же имеет значение? – напомнил Мунин недавние слова Шарлеманя о безразличии к количеству денег.

– Деньги важны как инструмент, – ответил вконец раздосадованный Шарлемань. – Вспомните «курицу нищего». Блюдо не назовёшь уникальным. Курицу запекали в глине многие бродяги. Но только император с его ресурсами мог довести рецепт до идеала, сохранить на века и сделать популярным в лучших ресторанах мира.

Прогулка была безнадёжно испорчена. Шарлемань скомандовал, чтобы кораблик шёл быстрее, и отменил остановки с аттракционами, заготовленными на маршруте вокруг клиники. Впрочем, вскоре он успокоился. Разговор выполнил свою главную задачу. Будущие участники команды начали сближаться, Чэнь с Кашиным приоткрыли троице свои фанероны…

«Всё не так плохо», – решил Шарлемань и поделился со своими спутниками древней притчей.

Один человек захотел совершить восхождение на самую высокую гору. У её подножия он встретил того, кто уже спускался. Расспросив его, человек узнал, что путь к вершине был очень трудным и опасным. В поисках другого пути человек двинулся вдоль подножия горы. Каждый спускавшийся рассказывал ему о своём подъёме. Обходя гору, человек выслушал множество таких рассказов. Наконец, он решил, что теперь знает о восхождении всё. Исчезла нужда подниматься самому, и человек остался у подножия.

– Мораль в том, что можно рассказать о пути наверх, но нельзя передать ощущение кристальной чистоты вида, ради которого совершается путь, – пояснил Шарлемань. – Это чувство доступно лишь тому, кто сам поднялся на гору и посмотрел оттуда на мир собственными глазами.

Все поняли, что под ощутившим кристальную чистоту он имеет в виду себя, а Чэнь сказала:

– Путь у каждого свой. Об этом тоже есть притча.

Один юноша, восходя на гору, повстречал девушку, которая закрывала лицо руками. «Ты плачешь?» – спросил он. Девушка убрала руки от лица, и оказалось, что лицо у неё белое и покатое, как яичная скорлупа.

Перепуганный юноша бросился бежать. Ноги несли его всё выше в гору – до тех пор, пока он не наткнулся на костёр. У огня грелись несколько стариков. «Почему ты бежишь?» – спросили они. Юноша рассказал им о девушке с лицом белым и покатым, как яичная скорлупа.

«Она сделала вот так?» – спросили старики, закрывая лица руками. «Да», – ответил юноша. Старики убрали руки от лиц – и оказалось, что лица у них белые и покатые, как яичная скорлупа.

Юноша в ужасе закричал и упал замертво, а его лицо сделалось белым и покатым, как яичная скорлупа.

Чэнь, в отличие от Шарлеманя, обошлась без комментариев и предоставила каждому самостоятельно разбираться с моралью.

Озадаченный Шарлемань посчитал ниже своего достоинства задавать наводящие вопросы. Чтобы скрыть неловкость, он подозвал к себе охранника и о чём-то вполголоса с ним заговорил.

Клара в растерянности смотрела на Мунина.

– И что это значит?

– Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись, – цитатой из Киплинга ответил историк. Он тоже был в замешательстве.

– Гладкие метафорические яйца вместо лиц, – констатировал Кашин и потянулся за бутылкой. – Думать надо.

– Восток – дело тонкое, – произнесла Ева фразу, которую слышала от Одинцова в подобных случаях…

…а сам Одинцов не проронил ни слова.

Глава XLIХ

Долгожданный ответ на вопрос «что делать?» сложился к утру.

Ночь Одинцов провёл без сна. После рассказа Чэнь его сознание захлопнулось, словно пасть крокодила, проглотив разом всю информацию последнего времени. Оставалось её переварить, и тут Одинцов надеялся на ударные процедуры последнего месяца, которые должны были здорово подпитать мозг.

Дефорж, понуждая троицу к сотрудничеству, вспоминал Конфуция – мол, учить стоит лишь того, кто получает один угол квадрата и три остальных находит сам. Одинцов старательно искал недостающие углы.

Шарлемань посмеивался над компаньонами:

– По-вашему, я участвую в мировом заговоре. Вынужден вас разочаровать. Все конспирологи совершают одну и ту же ошибку. Мировой заговор невозможен в принципе. Достаточно вспомнить математику и житейскую логику, чтобы в этом убедиться…

Примером стала Big Farma – несколько десятков крупнейших фармацевтических компаний вроде Pfizer, Bayer, Moderna, Roche и так далее.

– «Большую Фарму» принято обвинять в заговоре, – говорил Шарлемань. – Но даже если бы производители лекарств не воевали друг с другом за рынки, для успешного заговора им потребовалась бы целая армия заговорщиков, рассредоточенных по всему миру. Глобальная сеть. Если вы допускаете, что в разных странах синхронно действуют и сохраняют при этом строгую тайну семьсот тысяч человек, то вам срочно надо к психиатру.

– Почему именно семьсот тысяч? – спросил Мунин.

– Аналитики подсчитали. Кстати, русские. Я дам вводные, ваша коллега может проверить расчёты.

Ева проверила, но в поисках вероятных Наполеонов ещё до плена интересовалась подробностями о клиентуре страховой группы INSU, поэтому на прогулке сказала компаньонам:

– Шарлемань или заблуждается, или лукавит. Семьсот тысяч заговорщиков действительно нужны, чтобы заговор был таким, как о нём говорят. Только сам заговор не нужен. Дела делаются в гораздо более узком кругу. Значительная часть мировых активов принадлежит всего двум корпорациям, и «Большая Фарма» не исключение.

По утверждению Евы, основным владельцем фармацевтических гигантов через множество инвесторов давно стал картель корпораций Vanguard и BlackRock, которые перекрёстно участвуют в капиталах друг друга.

– Совокупный доход у них – порядка девяти триллионов долларов, – говорила Ева. – Чтобы вы поняли, это в пять раз больше, чем годовой бюджет России. Эксперты считают, что через несколько лет у них будет активов на двадцать триллионов.

Одинцов молчал и слушал, а Мунин заявил:

– Нам важны не компании, нам важны бенефициары. Конечные инвесторы, которые получают выгоду. Насчёт «Блэк Рок» я ничего такого не читал, а насчет «Вэнгард» кое-что интересное попадалось.

Историк штудировал Теорию смены элит намного внимательнее, чем казалось компаньонам. В поисках дополнительной информации он перепахал множество сайтов и сохранил прочитанное в бездонной памяти, а сейчас легко добыл оттуда сведения о бенефициарах корпорации Vanguard. Выгоду получали меньше десятка семей на весь мир. Из европейцев – Ротшильды, живущие в нескольких странах, и Орсини, потомки итальянских феодалов XI века. Представители США тоже не вызывали удивления: Рокфеллеры, Вандербильты, Дюпоны, Морганы и Буши.

– В семье Орсини выросли пять римских пап и тридцать четыре кардинала, – добавил Мунин, – а в семье Бушей – два американских президента.

Не зря Шарлемань читал троице старую газетную заметку о дружбе Трампа с арабами. Это был самый простой пример связи политических элит.

– Для того, чтобы ощутимо повлиять на мир, не нужны сотни тысяч заговорщиков, – повторила Ева. – Вспомните Джорджа Сороса. В девяносто втором году он разрушил британскую денежную систему и в течение пары дней заработал полтора миллиарда долларов, потому что лучше государственных чиновников понимал экономические законы и человеческую природу. Сорос не создавал никакого заговора. Он вычислил, что цена фунта стерлингов на бирже слишком высока. Взял в долг фунтов на огромную сумму и продал по высокой цене. Вслед за ним все тоже бросились продавать – и фунт обесценился. Тогда Сорос уже по низкой цене купил столько фунтов, сколько взял, вернул долг и забрал себе разницу между высокой и низкой ценой. Таким, как он, безразлично, правы они или нет. Их интересует лишь то, сколько денег они зарабатывают, когда правы, и сколько теряют, когда ошибаются. Это математика, а не конспирология.

Тут Ева оговорилась, что разовый успех Сороса был для него запредельным, но не шёл ни в какое сравнение с оборотами государства. Британия продолжала жить, хотя гениальный биржевой спекулянт нанёс денежной системе страны очень болезненный удар.

С политиками, которых привёл в пример Шарлемань, все обстояло так же. Они могли впечатлить избирателей, но не шли ни в какое сравнение с фамилиями бенефициаров, названных Муниным. Саудовский принц – вчерашний бедуин, который сегодня пересел с верблюда на «феррари» последней модели. Трамп – сын строительного подрядчика и шоумен, сделавший огромное состояние на операциях с недвижимостью. Это выскочки. А сверхэлиты вроде Рокфеллеров, Вандербильтов и тем более Ротшильдов уходят корнями в историю. Сверхэлитный статус передаётся из поколения в поколение, как и ресурсы.

– Здесь тоже действует простая математика, – говорила Ева. – С точки зрения обывателя миллионер и миллиардер – очень богатые люди, только у второго денег в тысячу раз больше. Никто не задумывается о том, что миллион секунд – это неполных двенадцать дней, а миллиард – это почти тридцать два года. Полторы недели и полжизни взрослого человека – есть разница?.. Небо и земля! Такая же разница в тысячу раз – между миллиардом долларов условного Трампа и триллионом долларов условного Рокфеллера. Ресурсов на три порядка больше.

Мунин поддержал Еву:

– Вообще вся история человечества – это история борьбы за ресурсы. За земли, за деньги… Ну, за нефть ещё в последнее время. У кого больше земель, денег и нефти – тот круче. Но по сути люди всегда воевали за власть, которую дают ресурсы…

Лёжа без сна в своём боксе, Одинцов с усмешкой вспоминал о планах на вечность, которыми недавно делился историк. Но смех смехом, а время – уникальный ресурс. Его невозможно завоевать, им невозможно управлять. Величайший богач – такой же смертный, как последний бедняк. Величайшие императоры всё равно умирают, а империи рушатся. Но если к достаточно скромным ресурсам добавить неограниченное время – появляются интересные возможности.

И ещё Одинцов думал о том, что напрасно Шарлемань ждёт, когда его пленники восстановят развалившуюся команду. Команда не развалилась: она продолжала работать, но в другом режиме. Ева и Мунин по-прежнему выхватывали из общего потока и структурировали необходимую информацию – фрагмент за фрагментом. Только на этом их помощь заканчивалась. Одинцову предстояло самому сложить из кусочков мозаики полную картину, чтобы разобраться в истинных планах Шарлеманя и найти ответ на вопрос «что делать?».

Взгляд Одинцова скользил по глади потолка, чуть подсвеченного синеватым ночником, и сознание скользило от мысли к мысли.

«Женщина – это канат, по которому мужчина спускается в преисподнюю», – сказал в застолье подогретый арманьяком Кашин.

«По канату можно и подниматься», – возразил тогда Одинцов. Но его подъём закончился в тот день, когда Ева не ответила «да» на предложение выйти замуж, – и начался спуск, физик попал в точку. Клара только подлила масла в огонь, упомянув о Ростроповиче, который потерял четыре дня счастья из-за того, что медлил с предложением будущей жене.

«У вас ведь то же самое», – обмолвилась рыжая немецкая девчонка.

«У нас не то же самое», – думал Одинцов. Он потерял гораздо больше времени, чем Ростропович, и понятия не имел, как музыкант повёл бы себя в разговоре с Евой на пляже. Для Одинцова не существовало полутонов: если не «да» – значит, «нет». Ева приняла решение. Она не дурочка, которая ломается и набивает себе цену, чтобы в конце концов сказать: «Я тогда погорячилась». Одинцов тоже никогда не спросит ещё раз: «А теперь ты выйдешь за меня?». Сердобольный Мунин в надежде сгладить ситуацию цитировал Сенеку: «Глупо строить планы на всю жизнь, не будучи господином даже завтрашнего дня». Мол, к чему зарекаться? Поживём – увидим…

…но Сенека имел в виду жизнь простого смертного и был посрамлён, когда Ева выбрала вечную жизнь для себя и ребёнка. Она умела работать с абстракциями. Одинцов понимал только конкретику: бессмертие не укладывалось в его в голове. Он позвал Еву замуж, чтобы провести с ней остаток жизни. А если конца этому остатку не будет? Одинцов не верил обещаниям Шарлеманя, но в любом случае его совсем не радовала перспектива вечно мучиться от того, что где-то на свете живёт нестареющая красавица Ева, которая его отвергла, и бессмертный ребёнок, выросший без отца.

Люди делятся на крестьян, торговцев и воинов. Одинцов был воином. Он много раз шёл в бой, готовый умереть за то, ради чего сражается, – и не мог жить неизвестно зачем, лишённый самых дорогих людей на свете…

Ночь текла медленно.

В полумраке медицинского бокса Одинцов продолжал перебирать кусочки мозаики, вспоминая свои разговоры с Чэнь. Она участвовала во многих исследованиях, которым ежедневно подвергали компаньонов, но скрывалась за стеной безразличия. Одинцов при каждом удобном случае проверял эту стену на прочность.

Притча, рассказанная китаянкой на корабле, многое прояснила. В отличие от других слушателей Одинцов понял смысл её истории. Девушка с яйцом вместо лица, старики с яйцами вместо лиц, умерший от ужаса юноша… «Метафорические яйца!» – провозгласил Кашин и ошибся. Жутковатые образы не имели отношения к метафорам или символам, они лишь создавали атмосферу. Мораль притчи лежала на поверхности: когда совершаешь восхождение, нельзя ни спрашивать о пути, ни отвечать.

Шарлемань постоянно нарушал это правило – и от остальных требовал того же. Чэнь своим рассказом предупредила о гибельных последствиях вопросов и ответов. Кому был адресован сигнал опасности: Большому Боссу или троице? «Чем чёрт не шутит», – думал Одинцов. Так или иначе, скрытые разногласия между Шарлеманем и его ближайшим окружением становились всё заметнее.

В Сиануквиле при знакомстве с компаньонами Чэнь говорила о восхождении и сравнивала себя с улиткой, которая ползёт в гору. На очередном обследовании у офтальмолога Одинцов шутливо напомнил:

– Улитка уже добралась до заоблачных высот. И что ей оттуда видно?

– Улитка боится смотреть. Боится увидеть то, чего не хотела бы видеть.

Признание вырвалось у Чэнь помимо её воли. Врачи вполне могли передать Шарлеманю содержание разговора, и китаянка замаскировала свою оплошность, добавив профессорским тоном:

– У глаз есть важная особенность. Иммунная система не знает об их существовании. Глаза наделены так называемой иммунной привилегией. Поэтому в них не возникает воспалительный ответ при появлении антигена. Мы это используем.

При следующем удобном случае Одинцов продолжил её донимать:

– Шарлемань рассказывал нам о заговоре «Большой Фармы». А вы что об этом думаете?

– Я об этом не думаю, – в привычной манере отозвалась Чэнь, но упоминание Большого Босса нейтрализовало подозрительность коллег, и она смягчилась: – Могу предположить, чтó имел в виду Шарлемань. К примеру, довольно давно учёные разработали новый анальгетик. Он снимает боль намного лучше морфия, но не вызывает привыкания. Он может избавить от страданий миллионы больных, но никто никогда о нём не услышит. Производители традиционных анальгетиков его похоронили, чтобы спасти свой бизнес.

Пока безмолвные врачи с ассистентами колдовали над Одинцовым, Чэнь успела поведать ему о метадоне. Его тоже разработали взамен морфия как сильное обезболивающее для больных раком. Потом метадон стали применять для лечения от героиновой зависимости, а ещё позже превратили в наркотик…

Одинцов мигом вспомнил статьи Дефоржа о побочных эффектах антибиотиков, анальгина, парацетамола, средств от ожирения и холестериновых бляшек, а Чэнь закончила мысль:

– Я не могу обсуждать заговор «Большой Фармы», у меня мало данных. Но несложно догадаться, что рынком лекарств манипулируют. Мы живём в мире, где главная ценность – деньги, а не здоровье людей. К сожалению, учёные не распоряжаются судьбой своих изобретений. Древняя порочная традиция. Возможно, мистеру Шарлеманю удастся её нарушить.

Эти слова предназначались в первую очередь для чужих ушей и прозвучали без энтузиазма. Одинцов не удивился. Понять Чэнь ему было гораздо проще, чем Шарлеманю. Классовая рознь сильнее, чем родство профессиональных интересов. Шарлемань – выходец из богатой влиятельной семьи в капиталистической стране, потомок древнего графского рода. В Европе о таких говорят: «Родился с серебряной ложкой во рту». И совсем другое дело – Чэнь с Одинцовым. Они родились и чуть не полжизни провели при коммунистических режимах в Китае и в СССР, за «железным занавесом». Их иначе воспитали. «Как спартанцев», – сказал бы Мунин. В том числе и поэтому Шарлемань растерялся, когда услышал, что цивилизация начинается с милосердия, а не с технических достижений…

Мысль Одинцова переключилась на Кашина, который обеспечивал Шарлеманя уникальной техникой. Одинцов прощупывал физика так же, как малютку Чэнь. В России говорят: «Можно вывести девушку из деревни, но нельзя вывести деревню из девушки». Речь не о сарафанах, избах и любви на сеновале, а о воспитании: оно у Кашина вряд ли сильно отличалось от воспитания Одинцова. За внешним лоском физика, за идеальными дорогими костюмами, за надменностью и показным чувством собственного величия мог скрываться нормальный русский мужик. В пользу этой догадки говорило вдумчивое пьянство Кашина. «Какой-то червяк его гложет, – рассуждал Одинцов. – Что-то ему сильно не нравится и мешает стать копией Шарлеманя».

Чувство собственного величия Кашина было вполне заслуженным. Аппаратура, созданная для проекта Cynops Rex, работала безупречно. Оплошность допустил сам Большой Босс, и ему на пороге бессмертия отомстила саламандра или совсем уж несуразный аксолотль. Для обычного человека их вирусы не представляют опасности. Но в защите организма, изменённого препаратом, возникла брешь. Работа многих десятилетий оказалась под угрозой. Шарлемань сумел быстро создать вакцину от новых вирусов, а Кашин для закрепления действия вакцины внёс революционные изменения в синхротрон. Инъекции с последующим облучением позволяли устранить брешь навсегда и добиться окончательной победы над старением.

Физик забывал о высокомерии, когда речь касалась «Велеса», и мог часами рассказывать о своём детище. Одинцов сделался образцовым слушателем. Научные тонкости он понимал через пень-колоду, но твёрдо усвоил, что синхротрон мгновенными импульсами выстреливает поток протонов, фотонов или альфа-частиц в строго заданные точки живых тканей. В каждой точке происходит микроскопический взрыв – крохотная Хиросима.

Кашин с гордостью повторял: «Целимся в нервы, включая глазные, в спинной и головной мозг. Отключаем то, что не должно работать. Оставляем то, что должно».

Поток частиц был опаснее скальпеля и требовал ювелирной точности. Троицу изводили обследованиями, создавая трёхмерные компьютерные модели внутренних органов. Перед выстрелом нейросети «Велеса» предстояло мгновенно рассчитывать упреждающую поправку на смещение тканей, ведь человек дышит и сердце бьётся.

«Анатомическое кресло синхротрона учитывает особенности фигуры каждого пациента, – говорил Кашин. – Это важно для полного обездвиживания».

Еве и Мунину изготовили индивидуальные вкладыши в кресло, как пилотам «Формулы-1» или космонавтам. Одинцова тоже обмерили, но когда компаньонов повели на подгонку сидений, он остался в руках лаборантов. На нём не спеша закрепляли какие-то датчики, снимали показания, обсуждали, потом заменяли датчики – и начинали процедуры заново.

За монотонным процессом присматривал заметно скучавший Кашин. Одинцов общался с ним без оглядки: в лаборатории наверняка не было «жучков», а окружающие не понимали, о чём двое русских говорят на родном языке.

– Мне что, персональное кресло не положено? – спросил Одинцов.

– Нет, вы же уникум, – откликнулся Кашин и вдруг тоже спросил: – Зеленеть ещё не начали?.. Вот ваше ближайшее будущее. Полюбуйтесь.

Он с силой потёр щёку обшлагом рукава и придвинулся к Одинцову почти вплотную. Там, где теперь не было тонального крема, виднелась пористая кожа. Цвет её напоминал фисташковый оттенок лабораторного халата.

– Элизия! – догадался Одинцов. Он каждый день видел аквариумы Шарлеманя и моллюска, использованного в производстве Cynops Rex. И помнил, что элизия встраивает в свою ДНК гены водорослей, чтобы получать энергию от солнца, как растение. Универсальный солдат…

– Редчайшая специфическая реакция на вакцину от вируса. Это не критично, хотя и отвратительно, – сказал Кашин товарищу по несчастью, возвращаясь на привычное расстояние. – Проблема в другом. Во-первых, эта реакция означает, что нам с вами нельзя на «Велес». Потому и кресло для вас подгонять не стали. Во-вторых, неизвестно, когда нам будет можно и будет ли можно вообще. А пока мы сидим в глубокой заднице.

Цвет кожи оставил Одинцова почти равнодушным. Зелёный так зелёный, не критично, Кашин прав. «Чай, не девушка», – подумал Одинцов. Главное, вакцина действует. Но Кашин прав и в том, что без синхротрона и крохотной Хиросимы дальнейшие перспективы двоих уникумов оказались под большим вопросом. Тем не менее Одинцов подбодрил физика:

– Не надо киснуть раньше времени. Наука на нашей стороне. Больше оптимизма!

Кашин молча нахмурился, оставил Одинцова, облепленного датчиками, и ушёл восстанавливать макияж. Потом он обсуждал что-то вполголоса с лаборантами перед стеной компьютерных мониторов. Потом лаборанты заменили датчики и опять что-то замеряли. Потом снова началось обсуждение… Одинцов услышал ответ Кашина только часом позже.

– Я не пессимист и тем более не оптимист. Я скептик. По-вашему, наука – это совокупность знаний. А это понятие гораздо более широкое. Это образ мысли. Способ существования. Исследователь обязан быть скептиком и хорошо понимать, что человеку свойственно ошибаться. Не существует бесспорных истин и непререкаемых авторитетов. Любое утверждение, которое выглядит недостаточно убедительным, подлежит проверке. Это единственный путь к познанию Вселенной. В науке сомнения обязательны.

– А в политике? – Одинцов прищурился. – И как тогда быть с авторитетом нашего друга Шарлеманя?

– Я не интересуюсь политикой, – резко сказал Кашин. Выпад в адрес Большого Босса он оставил без ответа…

…и теперь этот разговор занял место среди других кусочков мозаики, которые складывал в голове Одинцов.

Бесконечная ночь продолжалась.

Одинцов размышлял о Кашине и Чэнь. Они – настоящие учёные, то есть скептики, а значит, не могут слепо верить Шарлеманю. В науке они, как и положено, сомневаются в бесспорных истинах, спорят с авторитетами, познают Вселенную и совершают прорывные открытия. Но как раз потому, что человеку свойственно ошибаться, оба не видят окружающего мира за пределами науки. Светлые головы Чэнь и Кашина целиком заняты созданием эликсира бессмертия: эксперимент надо закончить, иначе грош им цена как учёным. Это можно понять, но самая большая ошибка – не думать о последствиях того, что делаешь. «Я не интересуюсь политикой», – заявил Кашин. «Учёный не распоряжается судьбой своих изобретений», – сетовала Чэнь…

…зато Большой Босс готов распорядиться препаратом Cynops Rex для переустройства мира. Одинцов знал об этом больше, чем кто-либо другой: сработало его требование – объяснить солдату манёвр.

«Государства исчерпали себя, – говорил Шарлемань. – Они потеряли контроль над инструментами, которые обеспечивают управление. Нынешняя система власти – полный импотент во всех основных областях, где ещё недавно государство держало монополию. Информационные технологии изменили мир…»

События минувшего полувека это подтверждали.

В семидесятых годах появилась электронная почта. В восьмидесятых Всемирная паутина уничтожила государственную монополию на коммуникации. Протоколы шифрования сделали частную переписку секретной, сеть стала мгновенно доставлять сообщения напрямую от одного пользователя к другому. Тотальной цензуре пришёл конец.

В девяностых рухнул «железный занавес», развалился двухполярный мир, и границы сделались прозрачными. На двухтысячные годы пришлось бурное развитие социальных сетей. Раньше государство контролировало средства массовой информации – теперь любой мог оперативно получать любые сведения в обход государственной системы промывания мозгов, были бы мозги. Вирусные видеоролики позволили молниеносно распространять на весь мир любую идею. Рейтинги популярности блогеров стали опережать рейтинги президентов.

Раньше государство влияло на бизнес – теперь бизнес влияет на государство. Обороты крупнейших корпораций превышают объём валового национального продукта большинства стран. Поисковая система способна как наглухо блокировать любой товар, так и запредельно раскрутить его продажи. А товаром выступают вещи, продукты, идеи, артисты, политики и в конечном счёте – власть как самый дорогой товар.

Наконец, у государства отняли последнюю монополию. С изобретением криптовалюты пропала нужда в государстве, выпускающем деньги. Появилась возможность переводить суммы из кошелька покупателя в кошелёк продавца, между любыми точками мира, без потерь на конвертацию, минуя банки, налоговую систему и органы контроля.

У государства не осталось инструментов управления, не осталось действенных рычагов. Государственный аппарат безнадёжно устарел и не успевает реагировать даже на критические события, не говоря уже о повседневных проблемах.

«Всё, что сейчас происходит в мире, – это предсмертные судороги старой системы, – в голосе Шарлеманя звенел металл. – Государства давно не интересуются судьбой своих народов. Чиновники и политики заняты самосохранением: они пытаются удержать власть ради власти. Развязывают войны, чтобы доказать собственную значимость и необходимость. Ужесточают политические репрессии, чтобы люди боялись и молчали. Пытаются запретить то, чем не могут управлять, хотя запрещать криптовалюту – всё равно что закрывать открытую Америку. Они вводят тотальный контроль через платёжные системы, прививочные сертификаты, индивидуальные номера налогоплательщиков и системы мобильной связи. Но старая система управления уже мертва, хотя судороги продолжаются и политические элиты могут сменяться ещё долго…»

Насчет смерти и судорог было сказано со знанием дела, ведь Шарлемань прославился благодаря исследованиям активности мозга у покойников.

«Современная медицина срастается с информационными технологиями», – предположил Одинцов, читая первые страницы материалов Дефоржа. «Медицина сама становится информационной технологией», – возразила ему Ева.

Тогда Одинцов решил обдумать её слова позже, поскольку не знал и малой части того, с чем познакомился в минувшие пять недель. А теперь думать было не о чем: всё само собой разумелось.

В ДНК заключена информация о том, как должен развиваться организм. Шарлемань создал технологию, позволяющую манипулировать этой информацией. Cynops Rex изменял ДНК человека, отключая одни механизмы, активируя другие – и добавляя третьи, позаимствованные у саламандр или моллюсков. Информационная технология в чистом виде, медико-биологический вариант.

Одинцов слушал откровения Шарлеманя – каждый день понемногу, – и за месяц услышал достаточно, чтобы понять, наконец, его истинный замысел. Бессмертие было вершиной для выдающегося учёного, но не для Большого Босса. Он задумал привести мир к единовременной смене элит, и не по теории Парето, а по сюжету Жюля Верна.

До сих пор «львы» уступали власть «лисам», чтобы спустя время «лисы» могли освободить место для «львов». Это были игры в замкнутом кругу. Качели, на которые не пускают посторонних. Одна элита – вверх, другая – вниз, и наоборот. Цикл повторялся снова и снова.

Матёрый хитрец Негоро единственный раз отклонил стрелку компаса – и направил корабль туда, куда считал нужным, а не туда, куда держал курс неопытный пятнадцатилетний капитан.

Шарлемань видел себя в роли Негоро. Создав эликсир бессмертия, он подсунул топор под компас. Кораблю человечества предстояло пройти по изменённому маршруту. На этом пути чередование «лис» и «львов» закончится. Они уступят экологическую нишу власти совершенным существам, которые идеально ей соответствуют. Так в природе уже восемьдесят миллионов лет занимают свою нишу крокодилы. И бессмертный Шарлемань, подобно крокодилу, планировал оставаться у власти веки вечные в окружении новой элиты.

Одинцов размышлял всю ночь. На рассвете пёстрая россыпь кусочков мозаики наконец-то сложилась в окончательную картину – и дала Одинцову ответ на вопрос «что делать?»…

…но поделиться с компаньонами своим достижением Одинцов смог только месяца через два, когда вышел из комы и заново научился говорить.

Глава L

– Зачем тебе понадобилось убивать Шарлеманя? – спросила Ева.

Одинцов не спешил с ответом. Тело восстанавливалось быстрее, чем мозг. Поначалу Одинцова едва понимали. Со временем речь вернулась, но превращение мыслей в слова пока ещё требовало усилий.

– Зачем? – допытывалась Ева.

Одинцов кончиками пальцев нащупал панель управления в подлокотнике электрического кресла-каталки. Он не мог сказать: «У меня не было выбора», потому что выбор был. Если бы Одинцов посоветовался с компаньонами, то Ева предложила бы свой вариант, Мунин – свой, и общими усилиями троица, как всегда, нашла бы оптимальное решение. Но Шарлеманю становился известным любой разговор. Чтобы не подвергать Еву и Мунина смертельной опасности, Одинцов принял решение самостоятельно. Из многих ответов на вопрос «что делать?» он выбрал тот единственный, который наверняка забраковали бы компаньоны – и который годился лично для него.

Как и предупреждал Кашин, к облучению Одинцова не допустили, но его компаньонам предстояло стать первыми пациентами «Велеса», и Шарлемань разрешил их сопровождать. Во время утренних процедур Одинцов немного вздремнул после бессонной ночи, а к назначенному часу вместе с Евой, Муниным и Кларой поднялся на лифте почти на самый верх центральной башни – в зал, где был установлен синхротрон.

Шарлеманя, как всегда, сопровождали два крепыша-телохранителя, вооружённые тазерами. Кашин и Чэнь тоже приехали раньше. Одинцов заранее расспросил физика о начале работы синхротрона и знал, что первый рабочий пуск не будут превращать в театральное представление. Пять недель назад Шарлемань собрал множество сотрудников на демонстрацию установки. Сейчас ряды стульев для зрителей стояли пустыми…

…а сам «Велес» почти не изменился – только анатомическое кресло, над которым нависал плоский овальный излучатель, теперь было заключено в прозрачный саркофаг. Рядом застыл охранник; его наплечную кобуру оттягивал массивный тазер. Станина, похожая на гигантскую настольную лампу, матово сияла фисташковым пластиком. От неё почти до окна тянулась длинная тумба. В её электронной начинке жила нейросеть, а столешницу занимал барьер из компьютерных мониторов, как в центре управления космическими полётами. Перед мониторами сосредоточенно колдовали два неприметных техника под руководством красавицы-кореянки мисс Квон.

Шарлемань пригласил Чэнь, Кашина и троицу с Кларой следовать за собой. Ещё один вооружённый боец распахнул перед ними молочно-белую остеклённую дверь, которая вела в соседний зал. Пространство зала занимали компьютерные столы и оборудование лабораторного комплекса. Десятка два специалистов готовились к тому, чтобы обследовать пациентов сразу после облучения.

Войдя, Шарлемань собрал их вместе со своей свитой на свободной площадке при входе и произнёс речь. Пожалуй, впервые Одинцов увидел его по-настоящему взволнованным. Шарлемань говорил об извечной людской мечте, о титаническом труде учёных, о победах и неудачах в борьбе со старостью – и о грандиозном нынешнем событии, которое радикально изменит судьбу человеческой цивилизации. Одинцов стоял в толпе рядом с компаньонами, переводя взгляд с телохранителей Шарлеманя на соседей в традиционных фисташковых халатах.

– Имена каждого из вас навсегда войдут в историю, – пророчил Шарлемань. – И конечно, в историю войдёт имя первого человека, сделавшего последний решительный шаг навстречу совершенству. При других обстоятельствах джентльмены уступают очередь дамам. – Он указал на Еву. – Но сегодня все будут вторыми. Первым стану я.

Слушатели зааплодировали. Общее движение отвлекло телохранителей, стоявших по обе стороны от Шарлеманя…

…и этим воспользовался Одинцов. Прыгнув к ближайшему крепышу, он подсечкой сшиб его с ног, добил ударом в горло и выдернул из кобуры тазер. Второй телохранитель тоже схватился за оружие, но сперва толкнул Шарлеманя к себе за спину, ожидая выстрела. Этой секундной задержки Одинцову хватило на следующий прыжок с кувырком к выходу. Стрелять он не собирался и, оказавшись снаружи, захлопнул дверь в тот момент, когда женщины завизжали, а пневматический тазер второго телохранителя звонко хлопнул. Электроды на длинных проводах с лязгом ударились в армированное дверное стекло.

– Не-е-ет… – простонал Мунин. Клара изо всех сил стиснула его руку. Ева обняла обоих и прижала к себе.

Одинцов успел заклинить дверь. Её вышибли за минуту, и толпа хлынула в зал, где стоял синхротрон. Перед дверью корчился в судорогах охранник, из груди которого торчали воткнутые электроды. Провода от них тянулись к брошенному тазеру: аккумулятор продолжал бить жертву током. Возле тумбы с мониторами без сознания лежали оба техника и мисс Квон в нескромно задравшемся халатике…

…а боец, который стерёг синхротрон, сцепился с Одинцовым у окна, притиснув его к раме. Телохранитель Шарлеманя не успел помочь коллеге. Спустя мгновение рама треснула, Одинцов спиной высадил стекло, в обнимку с охранником перевалился через невысокий подоконник – и оба исчезли в зияющем проломе.

Шарлемань подбежал к разбитому окну, оттолкнул телохранителя и выглянул наружу. Далеко внизу, на брусчатке возле сада камней, чёрных на белом, – будто новые камни, но светлые на тёмном, распластались два тела.

Шарлемань обернулся. Лицо его перекосило от ярости, взгляд скользнул по ногам лежащей кореянки.

– Смену дублёров, живо!

На это и рассчитывал Одинцов. Большой Босс педантично следовал намеченной программе и отступать от неё не собирался. Сегодня должно произойти историческое событие. Точка.

Шарлемань указал телохранителю в сторону окна.

– Этого ко мне в лабораторию. Этих… – он кивнул на компаньонов Одинцова, – пока под замок.

Теперь уже у Евы подгибались ноги, а Мунин и Клара поддерживали её с обеих сторон. Когда набежавшие охранники повели компанию к выходу, Шарлемань крикнул вслед:

– Никто не сможет мне помешать! Слышите? Никто! Не сможет! Мне! Помешать!

Кашин, Чэнь и дублёры, стрекоча клавишами компьютеров, проверяли настройки синхротрона. Шарлемань в сопровождении техников осмотрел установку. «Велес» был цел и невредим, прозрачный саркофаг и кресло нетронуты: добраться до них Одинцову помешал охранник.

– Что у вас, мсье Кашин? – спросил Шарлемань.

– Без изменений, – отрапортовал Кашин. – Показатели в норме. Всё готово.

Шарлемань запретил техникам лезть в нутро синхротрона. Для этого «Велес» пришлось бы вывести из рабочего режима, а потом настраивать заново – и ждать исторического события ещё минимум сутки.

Обычная улыбка Шарлеманю не удалась, лицо подрагивало от нервного тика, но к сотрудникам он обратился спокойным голосом:

– Леди и джентльмены, прошу занять штатные места. Мы продолжаем.

Если не считать ещё нескольких скудных реплик перед самым началом облучения, это были последние слова Большого Босса.

– Зачем тебе понадобилось его убивать? – спрашивала Ева.

– Не придумал ничего лучше, – медленно роняя слова, наконец ответил Одинцов.

– Куда уж лучше, – мрачно усмехнулся Кашин. – Даже я проморгал. Ставлю вам пятёрку по физике.

Одинцов снова умолк.

Можно было напомнить Еве о том, как она обнаружила ошибку в расчётах Жюля Верна из книжки. Негоро изменил показания компаса, но привёл корабль совсем не туда, куда собирался.

Можно было напомнить Мунину о саде Рёан-дзи у подножия башни. Сверху видны все пятнадцать камней, но это не превращает наблюдателя в просветлённого, и Одинцов стал тем невидимым камнем, о который споткнулся Шарлемань.

Можно было напомнить малютке Чэнь, которую едва не затоптали, выламывая дверь из лабораторного зала, что её любимый Лао-цзы учил не ждать, пока росток превратится в крепкое дерево. Корчевать деревья намного сложнее, чем истреблять ростки…

Мыслей в голове теснилось много, но тратить на них слова Одинцов не стал. Его электрическое кресло на колёсах, тихо жужжа, ползло вокруг белой песчаной площадки с чёрными валунами. Ева, Мунин за руку с Кларой, Чэнь и Кашин шли по обе стороны от Одинцова.

– Зачем вы устроили это дикое шоу? Зачем выбросились из окна? – возмущённо говорил Мунин. – Почему не убили Шарлеманя так же, как телохранителя?

«Потому что мог помешать второй телохранитель», – мысленно отвечал Одинцов. И потому что другие могли помешать. Народу кругом хватало, за дверью стоял вооружённый охранник, а в считаных шагах у синхротрона – ещё один: через несколько секунд их было бы уже не застать врасплох. Убить смертного просто, а почти бессмертного – наверняка нет, и Одинцов придумал более эффективный способ.

Шоу понадобилось, чтобы решить две задачи.

Во-первых, Одинцов на глазах у всех разбился вдребезги, а значит, уже не представлял опасности. Бдительность притупилась. И во-вторых, его гибель отвлекла внимание от странной пропажи.

Одинцов с оружием телохранителя выскочил за дверь, заклинил её и всадил электроды в грудь оторопевшему бойцу при входе. Уже из его тазера спустя мгновение он подстрелил охранника возле синхротрона, ещё через миг отключил щадящими ударами техников с кореянкой, стараясь не повредить её красоту: девушка ни в чём не провинилась. За миг до того, как толпа высадила заклиненную дверь, Одинцов добил второго охранника, уже на глазах у всех сымитировал схватку с трупом – и в обнимку с ним выпал из окна. При этом каждый свидетель видел, что охранник боролся до последнего и сумел защитить «Велес».

Возле бойца, бившегося в судорогах у двери, нашли первый тазер. Второй лежал ближе к окну. Его приняли за оружие охранника, тело которого из сада камней забрали санитары; в их обязанности не входил подсчёт стволов. Пропажу третьего тазера сразу никто не заметил, а когда спохватились – было уже поздно.

Синхротрону не нужна сложная защита из поглотителей частиц и замедлителей, которые долгое время сохраняют остаточную радиацию. Кашин этим гордился – и демонстрировал, как лёгкий кожух из пластика закрывает магнит облучателя: сняли – надели, проще простого. Одинцов нейтрализовал всех свидетелей в зале, а перед падением из окна успел спрятать под кожухом третий тазер.

Тяжёлое оружие с электродами, мотком проводов и мощным аккумулятором сыграло роль стального топора, с помощью которого Негоро изменил показания компаса. Капитан корабля не догадывался, что стрелка отклонена. Кашин, проверив настройки синхротрона, был уверен, что «Велес» по-прежнему готов к работе. Шарлеманя зафиксировали в кресле, кольцевой магнит разогнал протоны, нейросеть рассчитала упреждающую поправку, и облучатель выстрелил пучком заряженных частиц…

…но тазер отклонил траекторию пучка. Крохотные Хиросимы выжгли совсем не ту цель, которую для них наметили. Протонный скальпель в доли секунды убил головной мозг Шарлеманя.

Формально Большой Босс оставался живым. Клетки его тела продолжали делиться, обновлённый Cynops Rex делал их практически вечными, а курс лучевой терапии на синхротроне позволял закрепить феноменальный эффект. Только теперь это была жизнь бессмысленного существа в прежнем теле.

Одинцову повезло больше. Воин идёт в бой готовым умереть, но на тренировках до автоматизма отрабатывает действия в экстремальных ситуациях. Падая из окна многоэтажной башни, Одинцов использовал труп охранника для смягчения удара и в последний миг оттолкнулся от тела, чтобы хоть немного погасить инерцию. И всё же вместо Одинцова санитары подобрали в луже крови на брусчатке кожаный мешок с месивом из раздробленных костей и разорванных внутренностей. Если бы не интенсивный курс препарата Cynops Rex до падения; если бы не такая же интенсивная реанимация, за которую сразу взялись блестящие врачи клиники, – спасти Одинцова не смогло бы даже чудо.

– Схема «три эр», – сформулировала порядок возвращения к жизни лаконичная Чэнь. – Реанимация, регенерация, реабилитация.

Ева боялась, что учёные проверят на Одинцове предположение, о котором рассказывал Дефорж, – мол, обрубки аксолотля, сложенные в миску, способны регенерировать до полноценной особи. Шарлемань как-то так и поступил бы: ценный биологический материал пропадать не должен. Но теперь руководство исследованиями перешло к Чэнь, и Мунин убедился, что переоценивал её научный цинизм.

Одинцов действительно сделался объектом бесчисленных экспериментов. Его собрали по частям. Сшили, соединили, срастили… Главное – уцелел повреждённый мозг. Ткани Одинцова регенерировали, следы травм постепенно исчезали, а месяца через полтора он уже восстановился настолько, что консилиум врачей решил выводить пациента из комы.

Реабилитация пошла намного быстрее обычного. Возле Одинцова сутками кружил хоровод из реаниматологов, реабилитологов, неврологов и физиотерапевтов. Остеопаты занимались костями и суставами, массажисты восстанавливали работу мышц, психотерапевт ежедневно донимал проникновенными монологами. Одинцов охотно выполнял упражнения лечебной физкультуры и терпеливо – упражнения, которые придумывал логопед…

…а с разговорами о том, как Шарлемань собирался заменить временные элиты «лис» и «львов» вечным крокодилом, вполне можно было подождать.

Эпилог

Ската на гриле в этот раз готовил Мунин.

– Чёрную шкуру со слизью соскребаем, спинка должна быть чистой. Хвост полагается отрубить… – бормотал он себе под нос, повторяя за Одинцовым слово в слово.

Под присмотром Клары тушка размером с портфель была очищена и тщательно выпотрошена. Мунин обмазал её маринадом, как учил Одинцов, – правда, рецепт по настоянию Чэнь пришлось немного изменить. После этого замаринованный скат отправился в холодильник на пару часов.

Такая же рыбина украшала стол компании под конец августа, в день приближённого значения числа пи. Сезон дождей, Таиланд, бунгало в полупустом отеле, мечты об отдыхе… Теперь это вспоминалось, как странный сон. Дожди отшумели ещё в октябре, Таиланд сменила Камбоджа, домом для компаньонов надолго стала клиника, и об отдыхе пока речи не шло, хотя впереди маячили новогодние праздники.

– Тогда всё и отметим, – предложила Ева, но Кашин воспротивился:

– Давайте не смешивать поводы!

Физик желал ещё до Нового года выпить за другое радостное событие: врачи признали Одинцова полностью здоровым и позволили ему вернуться к прежней жизни без ограничений. Такой повод в самом деле заслуживал внимания.

Отмечали в узком кругу – кроме троицы с неотъемлемой Кларой, в этот круг теперь вошли Чэнь и Кашин. После того как Одинцова вывели из комы и позволили ему елозить в кресле-каталке вокруг сада камней, вся компания собиралась нечасто, а встречи её участников между собой были связаны только с работой.

Работы хватало.

Кашин осваивался в роли главы Methuselah LLC. Он десятилетиями был бизнес-партнёром Большого Босса и хорошо изучил его финансовые схемы. В то же время ключевые сотрудники знали Кашина как босса номер два. Ему и выпало занять освободившийся пост председателя правления.

Ева помогала физику с математикой. Мунин и Клара увлечённо систематизировали документы: как положено историкам, они занялись подробной летописью создания препарата Cynops Rex, начиная с середины прошлого века.

Чэнь возглавила в клинике исследовательскую часть. Механизм действия препарата опирался на труды китаянки, и никто лучше неё не смог бы продолжить работу над вакциной от вирусов саламандры. Чэнь по-прежнему использовала в качестве подопытных троицу во главе с Одинцовым. Выбирать компаньонам не приходилось – на кону всё ещё стояли их жизни.

Кашин самостоятельно урегулировал проблемы со своим российским бизнесом, чтобы проводить основное время в Камбодже. А вот сохранить клинику, взять её под управление и справиться со множеством организационных сложностей помогли руководители «Чёрного круга» вместе с руководителями страховой группы INSU…

…но боссов агентства и страховщиков не сразу оповестили о гибели Дефоржа и о происшествии с Шарлеманем. Перед тем как вызвать их в клинику на переговоры, компания дождалась, когда Одинцов придёт в себя, перестанет отмалчиваться и расскажет, почему выбрал такой странный ответ на вопрос «что делать?».

Его первое, с трудом произнесённое объяснение – мол, не придумал ничего лучше – никого не устроило. Даже скупой на похвалу Кашин восхитился блестящей выдумкой с тазером.

Еву поразил ювелирный расчёт всех действий Одинцова во время последней схватки – от нападения на телохранителя до прыжка из окна. Слишком многое надо было успеть за минуту, без единой ошибки, понимая, что второго шанса не будет. Одинцов сработал точно, как часы, – значит, хорошо всё продумал и много раз отрепетировал в уме.

– Он не тот человек, который поддаётся эмоциям и не представляет себе возможных последствий, – согласилась Чэнь, когда Одинцов ещё был в коме, а компания обсуждала произошедшее.

Мунин тут же напомнил китаянке её слова:

– Отдать свою жизнь за великую идею – это не наказание, а награда.

– Я говорила об учёных, – парировала Чэнь. – У него другая профессия и другая идея. Мне хотелось бы знать, ради чего он так рисковал.

– Ради нас? – предположила Клара, но это само собой разумелось и ничего не объясняло.

– Кто без риска победил, тот без славы торжествует, – стихами Корнеля высказал свою версию Кашин, который продолжал уделять винным шкафам регулярное, хотя и сдержанное внимание.

Витиеватую формулу забраковали. В риске ради адреналина Одинцов не нуждался, в наградах тоже, и уж точно его не интересовала слава, тем более посмертная. Во время первой прогулки он, едва ворочая языком, поблагодарил Чэнь:

– Спасибо, что живой, – и обратился к Кашину: – Как вы говорили? Насчет технологии…

– Третий закон Кларка, – сообразил Кашин. – Любая хорошо развитая технология неотличима от магии. Так и есть.

Благодаря технологии, почти неотличимой от магии, Одинцов быстро возвращался к жизни, а вскоре смог поблагодарить уже всю компанию:

– Я сам ничего не придумал бы. Это вы меня надоумили.

– Мы?! – изумилась Ева.

– Надоумили убить Шарлеманя?! – возмущённо переспросила Чэнь.

Остальных такое заявление тоже не обрадовало. Пришлось Одинцову заново раскладывать мозаику своих ночных размышлений. Мысли порой путались, история выходила недостаточно связной, и всё же – кусочек за кусочком – он собрал для компании картину, которую видел сам.

– Ты цитировал Кларе: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись», – сказал он Мунину. – На самом деле у Киплинга речь как раз о том, что Запад и Восток могут объединиться для хорошего дела. Там английский офицер гоняется за индийским бандитом, а потом они дружат. Перечитай.

Забегая вперёд и обдумывая, как повернутся события, когда Шарлеманя не станет, Одинцов сделал ставку на сотрудничество Чэнь с Кашиным и на взаимодействие их обоих с его компаньонами. Он рассчитывал, что учёные поведут корабль правильным курсом, и расчёт оказался верным.

– Миссис Чэнь, вы говорили об улитке на вершине, которой страшно увидеть то, что видит Шарлемань, – напомнил Одинцов. – Причём говорили, не зная об уничтоженных мигрантах. Вам хватило Бутсмы и Моретти. Кто начал убивать даже вроде бы с благими намерениями, тот уже не остановится… А вы, – он повернулся к Кашину, – постоянно спорили с Шарлеманем на принципиальные темы. Это дорогого стоит, особенно когда люди за столько лет не смогли притереться, тем более в вопросах политики…

– Политика меня не интересует, – сердито пробурчал Кашин. – Кому что. Кому политикой заниматься, кому физикой, кому кулаками махать.

В ночных раздумьях Одинцов решил, что это и есть червяк, глодавший Кашина изнутри. Учёный догадывался о последствиях затеи Шарлеманя, но запрещал себе о них думать и тщательно ограничивал круг своих компетенций.

– От вас я узнал про цунь, – снова обратился Одинцов к китаянке. – Это же вы рассказывали, что активные точки у каждого индивидуальны. Чуть в сторону – и уже другой эффект. Вы показывали, как цунь определяется по фалангам пальцев…

Тут слушатели вспомнили необычно длинные пальцы Шарлеманя, которые, оказывается, могли натолкнуть на мысль об изменении точек воздействия. К тому же Кашин часто повторял, что пучок протонов может спасти, а может убить.

– Вы называли микровзрыв крохотной Хиросимой. Но с Хиросимой шутки плохи…

– А если бы ничего не получилось и Шарлемань уцелел? – некстати спросила Клара.

– Может, кто-то придумал бы что-нибудь получше. Когда впереди вечность, на это есть время… Я сделал, что мог. А Шарлемань сам себе накаркал… Конрад Карлович, как там у него было в эпиграфах?

Мунин мигом вспомнил первую страницу бестселлера Шарлеманя:

– «Можно идти наперекор человеческим законам, но нельзя противиться законам природы» и «Ненавижу смерть. В наше время человек может пережить всё, кроме неё». Смотрите-ка, ведь и правда…

Трюк с тазером подсказал Шарлемань, рассуждая о трюке Негоро с топором. А Ева надоумила Одинцова, обнаружив ошибку в расчётах Жюля Верна.

– Ну, знаешь… – фыркнула Ева. – Я совсем не это имела в виду! И вообще непонятно, почему Шарлемань с тобой откровенничал.

Одинцов тоже не мог этого понять и в очередном приватном разговоре с Шарлеманем спросил в лоб: «Почему вы так откровенны?» «Ищете подвох? – усмехнулся Шарлемань. – Его нет. Я хочу сделать вас своим единомышленником, а для единства мыслей вынужден ими делиться, только и всего».

Позже он объяснил подробнее: «Со мной перестали спорить. Даже Кашин и Чэнь, а тем более все остальные принимают мои слова за истину в последней инстанции. Будь я поглупее и помоложе, меня это радовало бы. Но я умнее и старше. Мне нужны постоянные сомнения, которые я могу развеять. Мне требуются каверзные вопросы и нестандартный подход ко всему, что я говорю. От ваших компаньонов пока толку мало, им не до меня. Вся надежда на вас… Ну, что вы молчите?»

Одинцов помялся. Есть древняя китайская мудрость: когда не знаешь, что сказать, процитируй древнюю китайскую мудрость. Можно было вспомнить Лао-цзы: «Знающий не говорит, говорящий не знает», но не стоило понапрасну дразнить Шарлеманя. И Одинцов признался: «Я с вами чувствую себя школьником. Вопросы задавать могу, но для сомнений знаю пока слишком мало». «С каждым днём вы будете знать всё больше, – пообещал Шарлемань. – Я об этом позабочусь. И как ученик вы меня вполне устраиваете. Не зря говорят: если учёный не может объяснить восьмилетнему ребёнку, чем занимается, – он шарлатан…»

Когда Одинцов рассказал об этом, Чэнь подтвердила:

– Шарлемань много лет преподавал. Конечно, не восьмилетним детям, но… Учёному необходимо учить других. Когда ищешь доходчивую формулировку, приходят новые идеи. А когда студенты задают, на первый взгляд, глупые вопросы, можно взглянуть на привычный материал их глазами: это развивает творческое мышление… Шарлемань вас использовал, и я его хорошо понимаю.

– Ну да, использовал, – согласился Одинцов. – Вроде боксёрской груши, чтобы форму не терять. Со мной можно было говорить о чём угодно. Я всё равно не жилец. Попользовался, размялся, потом убил. Как и любого, кто слишком много знает.

Он бросил красноречивый взгляд на компаньонов. Мунин поёжился.

– Если вы были уверены, что нас убьют, могли бы и рассказать.

– Не мог. А если бы рассказал – вы не стали бы меня слушать.

Одинцов не ошибся и в том, что Шарлемань собирался пойти дальше, чем Негоро. Изменить направление движения человечества – маловато для Большого Босса. Он хотел изменить сам способ движения.

– У него почти получилось, – заметил Одинцов. – Единственный прокол вышел с вирусом, который начал убивать элиту.

Тут вмешался Кашин:

– Шарлемань всё прекрасно знал. Всё, кроме конкретного вируса, потому что их слишком много и они недостаточно изучены. В том же, что вирус-убийца обязательно появится, он не сомневался ни секунды. Поэтому придумал для нас временную защиту. Для себя, для меня, ещё для некоторых. Сыграл на опережение. А я подкрепил это синхротроном… Вирус убивал старую элиту и расчищал путь для новой.

– То есть вы тоже всё знали, – констатировала Чэнь.

– Всё или, по меньшей мере, многое, – прокурорским тоном добавил Мунин.

– И вы по-прежнему будете утверждать, что политика вас не интересует? – ехидно спросила Ева.

– Не интересует, – подтвердил Кашин. – Терпеть её не могу. Я работаю на завтрашний день. Даже на послезавтрашний. А политика мне только мешает. Люди от животных тем и отличаются, что формируют совместные представления о будущем – и вместе его строят. Политика нужна как раз для того, чтобы объединять созидательные усилия. Но вы же видите, что творится в мире. Основой политики стала ненависть, а на ненависти ничего хорошего не построишь.

Клара сосредоточенно морщила девичий лоб. Студентка исторического факультета изучала радикальные перемены в разных странах. Дело редко обходилось малой кровью. При мысли о цене перемен одновременно во всём мире у Клары по спине проползал нехороший холодок.

– Добровольно власть никто не отдаёт, – сказала она. – Ваш босс, конечно, собирался избежать войн и революций. Но как?

Кашин кивнул на Одинцова.

– Спрашивайте у него. Со мной Шарлемань этого не обсуждал.

– Со мной тоже, – признался Одинцов. – Думаю, ему это было безразлично. Вы асфальтовый каток себе представляете?.. А теперь вообразите, что каток покатился под горку. Без тормозов. Управлять им невозможно, разве что чуть вправо – чуть влево. Он раздавит всех, кто попадётся на пути. И это Шарлеманю тоже было безразлично…

– Но почему? – недоумевали слушатели.

– Потому что его не интересовал процесс, его интересовал результат. Он мог ждать неограниченное время. Его не волновал путь, который проложит каток. Его не волновали жертвы. Любые. Важно было только то, куда каток прикатится. И он хорошо знал – куда. Репетировал ещё со времён «красных кхмеров»…

Одинцов подразумевал мир, созданный на острове. Такой же замкнутый, как собственный фанерон Шарлеманя. На эту герметичную капсулу практически не влияло происходящее вокруг. Войны, революции, экономические катастрофы – какая разница? Остров был обеспечен всем необходимым для процветания. Местное население кормило и обслуживало клинику, а от клиники в ближайшей перспективе зависела жизнь остального человечества, сколько бы людей ни выжило за пределами острова.

– В конце концов, отсюда можно начинать новую цивилизацию, если каток по дороге уничтожит старую, – рассуждал Одинцов. – Но рано или поздно каток остановится. Любое общество само себя так или иначе отрегулирует. Появится новая точка сборки. Государства не нужны, когда есть одно сверхгосударство. Местные элиты не нужны, когда есть одна сверхэлита. Миром вечно правит бессмертный верховный крокодил – и с ним ещё сколько-то крокодилов, которые заменили львов и лис. Мораль отменяется, все прочие человеческие выдумки отменяются, остаются только законы природы и гений Большого Босса.

Компания умолкла, представляя себе картину, которую нарисовал Одинцов.

– М-да… Инфернально, – произнёс Мунин после паузы.

– Идеально, – возразила Ева. – В математическом смысле.

– Нулевая энтропия через плановый хаос? – усомнился Кашин.

Чэнь ответила словами Юнга:

– Во всяком хаосе есть космос, во всяком беспорядке – тайный порядок.

– Расскажите об этом миллиону мёртвых тутси, – предложил Одинцов.

Кашину слово напомнило комедию с Дастином Хоффманом.

– Тутси – в смысле, из фильма?

– Из Центральной Африки, – вздохнула Клара. Родители возили её подростком в Руанду и рассказывали о тамошнем геноциде.

С остальной компанией Одинцов коротко поделился тем, как за сто дней хаоса были зарублены, заколоты копьями и забиты дубинами больше миллиона несчастных из племени тутси. Эту историю 1994 года Одинцов освежил в памяти благодаря Леклерку, когда разыскивал остров с лабораторией, где прятали Алессандру Моретти.

– Хотя насчёт порядка в беспорядке вы правы, – оговорился он. – Потому что беспорядок можно организовать.

Население в Руанде было в основном сельским и большей частью неграмотным. Люди не читали газет. Телевидение тоже не пользовалось популярностью из-за слабого развития и дороговизны телевизоров. Зато на всю страну вещало государственное «Радио Тысячи Холмов». Через него пропагандисты обратились к хуту с призывом «давить тараканов» – убивать соседей-тутси. Головорезам советовали действовать толпой и безнаказанно делить имущество убитых.

В названии «Радио Тысячи Холмов» обыгран рельеф Руанды. Складки местности мешали распространению радиосигнала. Где-то пропаганду слышали лучше, где-то хуже, где-то не слышали вообще. Когда делом о геноциде занялся международный трибунал, физики рассчитали уровень сигнала в каждом населённом пункте, а следователи сопоставили эти данные с картой массовых убийств. И оказалось, что в зоне уверенного приёма – в полтора-два раза больше убитых, чем там, где радио работало плохо. Государственная пропаганда толкала слушателей в ряды головорезов. Играть на первобытных инстинктах несложно: призывы были не следствием массовых убийств и не способом их подогреть, а причиной этих убийств.

– Где утром звучит пропаганда, там вечером хлещет кровь, а не наоборот, – подвёл итог Одинцов. – У нас военным читают спецкурс, я в этом кое-что смыслю.

– Подонки… – процедил впечатлительный Мунин. – Из пропагандистов посадили хоть кого-нибудь?

– Посадили, – вместо Одинцова ответила Клара. – По-моему, казнили даже. Но людей-то уже не вернёшь.

– Тогда понятно, зачем государство уничтожает массмедиа, которые не может контролировать, – сказала Ева. Как и все, она слышала о штрафах и блокировке информационных гигантов вроде Google или Meta, но не задумывалась о причинах. А Мунин добавил:

– Вспомните картель «Блэк Рок» и «Вэнгард». Им принадлежит не только «Большая Фарма»…

У финансового монстра среди активов на триллионы долларов числится, например, медиакорпорация New York Times. Бенефициары картеля – крупнейшие акционеры четырёх из шести компаний, которые формируют медиарынок Соединённых Штатов и транслируют своё влияние на остальной мир: Comcast, Disney, News Corporation и Warner. Наконец, тайная монополия владеет акциями ведущих цифровых компаний – Alphabet, Amazon, Apple, Facebook и Microsoft.

Ни любое государство в одиночку, ни даже все государства вместе не справятся с такой колоссальной мощью. А картель способен одновременно через все подконтрольные каналы вбросить в публичное пространство информацию о появлении вакцины от старости, вызвать хаос – и воспользоваться его результатами. Миллиарды людей, которым пообещают вечную жизнь, ради неё сметут любые границы, правительства, полицию, армию… Всё, что угодно.

– Обещать – не дать, а дураку радость, – откликнулся на это Кашин.

– Видимо, Шарлемань хотел подождать пандемии, – предположила Чэнь. – Вирус, от которого нет спасения, вызывает первую волну хаоса. А следующая волна поднимается после того, как людям объявят о существовании вакцины. Их можно направлять, как «Радио Тысячи Холмов» направляло головорезов хуту, только уже в мировом масштабе.

Одинцов согласился:

– Похоже на правду. Насколько я помню, информацию надо сообщить семидесяти процентам аудитории, чтобы вызвать массовый психоз. А дальше всё покатится, как тот же каток под горку.

Клара крутила головой, ловя каждое слово.

– Но ведь Шарлемань сам не мог использовать «Нью-Йорк Таймс», «Ньюс», «Амазон» и так далее, – сказала она. – Для этого нужны владельцы картеля, а он их, по сути, сознательно уничтожал…

– Владельцы нужны, чтобы запустить механизм. Даже если их нет, механизм никуда не делся и готов к использованию, – возразила Ева. – Его смогут запустить новые владельцы, а Шарлемань собирался ими управлять.

Всё встало на свои места. Финансовые монстры считали, что руками гениального учёного прокладывают себе путь в новый мир, а на деле сами выстелили Большому Боссу ковровую дорожку – и превратились в отработанный материал вместе с прочими жертвами.

– Я только вот чего не понимаю, – сказал Одинцов. – Шарлемань рвался к власти над миром. Нормальное дело. Но при этом он твердил, что портреты главы государства не должны быть больше почтовой марки. Как-то не сочетается одно с другим.

Чэнь улыбнулась уголками губ.

– Никакого противоречия нет. Лао-цзы говорил: «Наилучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже тот правитель, который требует его любить и возвышать. Ещё хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает»… Шарлемань хотел истребить плохих правителей, стать лучшим и править незаметно. Портреты ему были вообще ни к чему.

Китаянка развеяла последние сомнения Одинцова. В поисках ответа на вопрос «что делать?» он решил, что нельзя позволить событиям идти своим чередом и оставить всё как есть. Чэнь и Кашин могли помочь в борьбе с Шарлеманем, но, пока тот был жив, ждать от них поддержки не стоило. Ева, Мунин и тем более Клара никогда не согласились бы на убийство Большого Босса, а сам Одинцов действительно не смог придумать ничего лучше. Его профессия – защищать людей и, если требуется, убивать того, кто им угрожает. Судьбы человечества волновали Одинцова во вторую очередь, судьбы элиты – в последнюю. А в первую – жизни самых близких, которые оказались на разных чашах весов с жизнью Шарлеманя. О чём тут вообще думать, из чего выбирать? Одинцов принял решение мгновенно.

Когда Чэнь и Кашин примкнули к троице, общими усилиями они сумели выстроить отношения и с «Чёрным кругом», и со страховой группой INSU. Там и там руководители оказались достаточно умными людьми.

Детективное агентство смогло закрыть расследование по делу о препарате Cynops Rex. Все задачи, которые поставил троице бедняга Дефорж, были решены. Ева, Одинцов и Мунин выполнили условия контракта. К тому же в распоряжении «Чёрного круга» оказались бесценные сведения о происходящих изменениях в мире, и генералы не замедлили ими воспользоваться.

Страховщики поняли, что страховые выплаты погибшим пациентам Шарлеманя уже не вернуть, но часть больных ещё можно спасти, если Чэнь и Кашин при содействии троицы удержат клинику на плаву. Главное – пострадавшие и родственники жертв не должны были узнать об истинной роли страховой группы в произошедшем. Компаньоны это гарантировали – в обмен на гарантии собственной безопасности.

Научные перспективы, объединение усилий с нобелиатами, к которым ревновал Шарлемань, и дальнейшая работа над лекарствами от старости для всего человечества, а не для группы элитных крокодилов, выходили за рамки интересов троицы: их занимало собственное здоровье. Родителей Клары успели доставить в клинику, и они тоже поправлялись.

Выздоровление Одинцова отмечали на кораблике Шарлеманя, при полной иллюминации совершая вечерний вояж по рву вокруг клиники. С приходом темноты тридцатиградусная дневная жара отступила, и ветерок, долетавший с моря, создавал обманчивое ощущение прохлады. Гирлянды фонарей вдоль бортов причудливо подсвечивали парк на одном берегу рва и ряды посадок на другом.

Компания расположилась в шезлонгах почти на носу кораблика вокруг низкого круглого стола. Кашин смешивал коктейли для Клары и Чэнь, а сам прикладывался к бокалу арманьяка. Одинцов тоже смаковал арманьяк, мысленно благодаря врачей за разрешение вернуться к прежней жизни и навёрстывая упущенное за последние месяцы.

Мангал стоял у борта возле кормовой надстройки. Мунин пристроил над углями решётку со скатом, а через минуту хлопнул себя по лбу и обернулся.

– Забыл! Представляете?! Я – забыл!

– Что ты мог забыть? – недоверчиво спросила Клара.

– Деревяшка нужна какая-нибудь. Кора или вроде того. – Мунин беспомощно крутил головой по сторонам. – Ската напоследок подкоптить надо… Может, пристанем к берегу по-быстрому?

Одинцов поднялся из шезлонга, выудил из кармана пёстрых штанов обломок пальмовой коры и протянул Мунину.

– Не благодари.

Счастливый Мунин вернулся с подарком к мангалу, а Одинцов не стал садиться. Он залпом допил арманьяк, подождал, пока в груди растечётся тепло, и сказал Еве:

– Ты зря боялась. Тебе очень идёт.

– Чего боялась?

Ева в первое мгновение действительно не поняла, о чём речь, но Одинцов так выразительно смотрел на её круглый живот, обтянутый цветастым платьем…

– Ты говорила, что у тебя мороз по коже от того, что пузо будет расти, – напомнил Одинцов.

Остальная компания прислушивалась к их разговору, даже Мунин отвлёкся от ската. Кораблик малым ходом шёл мимо прибрежной деревни. Несколько местных жителей возились у воды с круглыми лодками тхунг-чай, похожими на большие корзины. Они провожали взглядами ярко освещённое судно и о чём-то галдели.

– Дурак ты, – беззлобно отозвалась Ева. – Любая девочка делает себе живот – вон хоть у Клары спроси. Засовывает под платье подушку и встаёт боком перед зеркалом, как будто беременная… Лет с пяти, наверное… Я об этом до тридцати восьми мечтала. Мало ли, какие глупости женщина говорит? А ты, дурак, поверил…

Ева устроилась в шезлонге поудобнее и обеими ладонями бережно погладила живот.

«Конечно, дурак», – звенело у Одинцова в голове, непривычно лёгкой от арманьяка. Чего было снова лезть? Она приняла решение ещё в Таиланде. Не сказала «да» – это значит «нет». И как раз она-то не дурочка, которая ломается и набивает себе цену, чтобы в конце концов сказать…

– Я тогда погорячилась, – сказала Ева. – Прости. Меня пугало совсем другое.

Одинцов не глядя протянул пустой бокал Кашину, и физик засуетился с бутылкой, чтобы налить новую порцию. «Была не была», – подумал Одинцов, а вслух спросил:

– Ева, ты выйдешь за меня?

Она протянула к нему руки.

– Помоги встать… Осторожно! – и, стоя перед Одинцовым, счастливо улыбнулась: – Да. Да. Да. Я выйду за тебя… Если ты не боишься, что…

– Молчи! – простонала Клара, прижимая кулаки к груди. – Молчи, ради бога!

– Я люблю тебя, – сказал Одинцов. – И мальчик не должен расти без отца.

– Откуда ты знаешь, что это мальчик? – спросила Ева.

Одинцов недоумённо уставился на неё:

– А кто?

Content

Дмитрий Миропольский
Тайна одной саламандры, или Salamandridae

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIХ

Глава L

Эпилог