Антон Секисов

В свободном падении

1

— Как ты будешь жить один, глупый ребёнок? Ты несамостоятелен и рассеян, не приспособлен ни к чему. Ты сразу помрёшь от грязи или от голода.

Я собирался торопливо, как вор. В походную сумку падали случайные, попавшие под руку вещи.

— Скажи мне, хотя бы раз в жизни ты держал веник в руках? Знакомо ли тебе устройство сливного бачка? Знаешь ли ты, где находятся счётчики?

Надо мной возвышалась, на две головы ниже меня, бабушка. По паркету, зловеще шурша, скользили сестрины тапки. Женщины наседали. Загнанный в угол зверь, я судорожно совал в щель сумы книги и плакаты. Плакаты, как назло, не давались, не желали срываться со стен, а сорвавшись, не сгибались в бумажные трубки. Борясь так с одним из них, я изорвал его в клочья.

— Лох, — с удовольствием констатировала сестра. Я показал ей свой средний палец, в ответ она показала мне свой.

До чего же красивые у моей сестры пальцы! Миниатюрные, стройные и очень ухоженные, просто прелесть, а не пальцы, если уметь абстрагироваться от символики. Но я обратился к бабушке.

— Бабушка, а ты не забыла сколько мне лет? — лет мне правда очень много, я даже стесняюсь, не буду называть, — в моём возрасте Йен Кертис и Сид Вишез уже были мертвы. Артюр Рембо несколько лет как, бросив писать, ходил в прижизненных классиках.

Бабушка захлопала чёрными ресницами. Она всё ещё красилась, густо, трагически вызывающе. В блёклых глазах — сосредоточенное непонимание. Вероятно, нужны были другие исторические примеры, близкие ей: Шолохов? Лев Давидович Троцкий-Бронштейн? Но общий смысл бабушке всё равно ясен.

— Раньше были другие времена. У нынешней молодёжи запоздалое развитие. Беспомощные, умственно неполноценные дети до сорока лет.

Я сорвал со стены гитару и стремительно рванул напролом. Бабушка и сестра стояли насмерть. «Ребята, не Москва ль за нами? Умрёмте ж под Москвой, как наши братья умирали», — прочёл я в их решительных глазах. Я отступил вглубь комнаты, к окну, изнывая и маясь. Гитарный ремень успел уже натереть плечо.

— Прогноз погоды, мама! — закричала из своей комнаты моя мама.

— Я не могу подойти, не видишь, Татьяна? Пытаюсь уберечь твоего сына от роковой ошибки. А тебе как будто бы всё равно. Абсолютно наплевать на родного сына! Просто абсолютно. Какое там атмосферное давление передают?

— 752, мама!

— Повышенное, — качнула головой бабушка. Её твердокаменные кудряшки, как игрушечные бубенцы, сотряслись. — Опять завтра буду орать от боли. Очень чувствительный у меня сустав, — сообщила она сестре, будто бы та не знала. Знали мы все, давно, наизусть.

Воспользовавшись лёгкой неразберихой, я прорвался по центру, локтями раздвинув родственниц. Морщинистые руки коснулись, но не сумели сдержать меня. Я вырулил в коридор. Коридор был длинный, но узкий и тёмный, за что был прозван нашим семейством кишкой. Я протиснулся по этой кишке с трудом, застревая в хватких стенах грифом, плечами, давя разбросанную в беспорядке обувь необутыми тяжёлыми стопами. Хрястнул с наскока замком и вырвался из кишки наружу.

— Стой! Куда босиком! — надрывный бабий вопль, нагнав меня, скатился дальше по лестнице. Я бежал в носках, рваные «конверсы» держа перед собой, как олимпийский огонь, навстречу свободе.

Прощание хотя и не прошло в тёплой и дружеской обстановке, как ожидалось, но всё же осталось в прошлом, решил для себя я и отставил только что состоявшийся досадный эпизод на пыльную полку истории. Пролёт за пролётом, я преодолел безлюдную лестничную спираль.

Выскочив из подъезда, я врезался с наскоку в нерасторопное и рыхлое существо, копошившееся с ключами.

— А это ты… Андрей, — проскрипело существо неприязненно, сдержав завязшую на губах злую брань. Я тотчас опознал в существе Бориса, старинного бойфренда моей сестры. Поразмыслив, Борис с нелёгким сердцем всё же нагнулся и подобрал выскользнувшую из рук железную связку. Вместе со всей страной Боренька жил по неписанным законам уголовного мира, запрещающим, среди прочего, и подбирать оказавшиеся на земле предметы.

Что мне было известно про Бориса? Борис работал в банке, оформлял потребительские кредиты. Что мне нравилось в Борисе? Практически ничего, но особенно гнусной казалась его высокая ретро-причёска в сочетании с ухоженной рыжей бородой. Борода из-за своего цвета напоминала размазанный по лицу навоз.

— Борис, — я церемонно пожал его потную ручку и, не удержавшись, ущипнул за бороду двумя пальцами.

— Когда ты перестанешь кривляться, Андрей? — Боря скривил губы, нервно смахивая мою ладонь. К Бориной бороде я питал необъяснимую слабость: она притягивала меня, такая ровная и сдержанная, как лужайка в предместьях Лондона. Обработанная триммером, борода Бориса разительно отличалась от тех буйных бород, которые обыкновенно лицезрел я, бород филологов, поэтов и рок-музыкантов, с остатками еды в них и если и стриженных когда, то стриженных в темноте и садовыми ножницами. Хорошая борода, повторюсь, остальное не выдерживало критики.

— Подбрось меня до метро, а, Борис? — попросил я (Борис снова теребил в руках ключ сигнализации).

— Не могу, нет времени, — отказал он мне, довольно улыбнувшись. Он всегда улыбался.

Он улыбнулся широко, и я увидел его мокрый и белый язык, тот самый язык, которым он неутомимо лез в рот к моей сестре при каждом удобном случае. Я почувствовал слабый рвотный рефлекс и откашлялся.

— А ты куда так летишь? На концерт опаздываешь? — слово «концерт» Борис попытался наполнить как можно большим количеством яда.

— На свободу, лечу, борода! — ответив Борису, я снисходительно хлопнул его под зад и, так и держа обувь в руках, побежал дальше.

По расписанию уже должна была быть весна, но природа снова нас обманула: на улицах снежная крупа и яростный ветер. Совершенно бесцеремонный, лепил он в человеческие лица бумажным сором, задирал пешеходам платья и срывал с них кепки, выставляя напоказ неприглядное: заштопанные женские колготки и неряшливые мужские плеши. Суетясь и злясь, бежали трусливые пешеходы в свои укрытия. Я же, напротив, бросал вызов не торопящейся нас покидать зиме. Я требовал весны, невзирая на обстоятельства, и в колючую стужу был уже по-весеннему одет: на мне была лёгкая короткая куртка и обмотанный несколько раз вокруг шеи красный платок (под цвет не сомкнувшихся несколько ночей подряд глаз). Холод пробирал меня до костей, но я не подавал вида, и, сцепляя зубы, стоически дожидался на остановке троллейбуса.

Оказавшись в нём, я встал у окна, ухватился за заиндевевший поручень. Пассажиры сидели в распахнутых меховых ушанках и в варежках — поганые конформисты. Я плевал на них своей на лету превращавшейся в лёд слюной.

Троллейбус, хрустя льдом, потихоньку тронулся. За окном было пасмурно и безнадёжно, и я устремил взгляд в салон. Бросил под ноги сумку и, как в зеркало, всмотрелся в блестящую лысину сидящего передо мной человека. В ней, в этой лысине, я увидел расплющенное лихорадочное лицо, облепленное со всех сторон спутавшимися, сальными волосами. Между волос, как маяк, блестела серебряная серьга, а из-за воротника рубашки, между складок платка, выглядывал край потускневшей татуировки. В отражении я без труда узнал себя, Андрея Черкашина, умеренно красивого и длинноногого бездельника, двадцати с гаком лет — панк-рок звезду, поэта, декадента, сотрудника офиса…

Но вернёмся к лицу: лицо не имело чёткого выражения. Траур и ликование, перемешавшись, растеклись по нему единой шизофренической гримасой. Преобладало, впрочем, всё-таки ликование. Время от времени, при определённом освещении, ликование единолично утверждалось на моём лице — и надо сказать, в самые неподходящие для того моменты. Вчера, находясь на кладбище, я вновь не уследил за своим выражением, отчего во всеуслышание был отчитан возмущённой дальней родственницей: «Как ты смеешь, над могилой родного деда!..». В оправдание себе скажу, что от могилы я находился на почтительном расстоянии и вообще был повёрнут к ней спиной. Но кому до этого дело? Скорбную маску, пригвождённую к явившимся на похороны лицам, не в силах был бы сорвать даже сегодняшний дикий ветер.

А скорбеть я должен был вот по какому поводу. Несколько дней назад мой дед, Виктор Владимирович Гонцов, почувствовал информационный голод. Чтобы утолить его, он вышел из дома за газетой «Аргументы и факты». Назад дед вернулся уже в качестве остывшего предмета, помещённого в горизонтальное положение. Когда тело его нашли, газета была раскрыта на эксклюзивном интервью Никиты Михалкова. Интервью было большое, на две полосы, а дед лежал, из головы у него вытекала кровь, бурая и неостановимая.

Дед лежал рядом со скамьёй, из чего был сделан вывод, что до этого он сидел на скамье и читал газету. «Размывание политической власти и её вертикали — это верный путь к расчленению страны», — прочитал он, а потом схватился за сердце или, может быть, за лоб и с размаху бухнулся головой о брусчатку. Вполне возможно, дед не сидел на скамье, а шёл по улице и споткнулся о голубя или о мяч, который подбросили ему злые дети. Надо сказать, в последние годы дед страдал целым букетом подтачивающих здоровье болезней, каждая из которых могла нанести свой решающий удар…

Короче говоря, мой дед скончался, и вот по этому поводу траур.

Ликование, как ни цинично это звучит, было тоже связано с дедовой смертью. В результате освободилась двухкомнатная квартира в Москве, пусть даже и крохотная, и на самой её, златоглавой, окраине. Все возможные из-за неё разбирательства в самом зародыше удушило завещание, по которому квартира эта целиком и полностью передавалась любимому внуку, Андрюше Черкашину, мне. Оставшееся имущество: непригодные для эксплуатации дом в валдайских лесах и сгнившую изнутри «Волгу» он завещал сыну, моему дяде, убеждённому пьянице сорока пяти лет. Таким образом, мой дед оказался конченным сексистом, полностью манкировав интересы бывшей жены, дочери и внучки, а также своих многочисленных нелегальных любовниц, до последнего дня его окружавших (дед был известным в узких районных кругах ловеласом).

И вот теперь я собирался въехать на опустевшую жилплощадь на правах единоличного хозяина. Ключи от квартиры были при мне, при мне был мой скромный скарб — выйдя из троллейбуса, я подбросил его над головой и поймал двумя пальцами. Вот всё, нажитое недолгим и вполне посильным трудом. Пара сменных футболок, бельё, узкие джинсы, рубашки — три или две… Книги. Пара альбомов репродукций, пластинки, плакаты… Что ещё? Колбаса. Жирный батон колбасы, всученный мне на поминках. На вот тебе, сынок, ключи от квартиры в Москве и ещё колбаски… Кстати говоря, тот же неписанный свод уголовных правил, по которому мы, россияне, привыкли сверять нашу жизнь, запрещает нам и свободно поедать колбасу — она похожа на член, ну вы понимаете…

Я переместился вместе с толпой из троллейбуса в вагон метро, а из вагона метро переместился в автобус. Двери разъехались, и я вышел, наконец, под хлёсткие осадки — шли разом и дождь, и снег. Вокруг меня хрущевками вырастало унылое и приземистое Головино.

Дедова квартира располагалась вдали от метро, на пересечении головинского и ховринского районов. Районы, разделённые одной лишь двухполосной и местами заасфальтированной дорогой, представляли собой два плохо соотносящихся друг с другом мира. Ховринский мир был вылизан и глянцев, освещён фиолетовыми огнями грандиозного бизнес-центра «Меридиан». Между фитнес-клубами, супермаркетами и автопарками, наводнявшими Ховрино, бесконечно сновали подтянутые и неуловимые ховринцы, в хороших костюмах и со спортивными сумками «Найк» наперевес. У подножия жилого комплекса «Янтарный» беспрерывно множились бары и рестораны, недешёвые, но всегда до отказа набитые людьми. Улицы здесь были ровнее и чище, жители — красивей и высокомерней. От «Янтарного» и до метро «Речной вокзал» простирался городской парк, с редкими и болезненными деревцами. На каждом шагу можно было встретить стиснутые цивилизацией в забетонированные прямоугольники пруды. Зимой пруды выглядели благообразно, но когда сходила ледяная корка, оказывалось, что они наполнены не очень глянцевой, скорее вонючей, чёрно-зелёной жижей.

Головинский же мир был интеллигентен и гнил. Его наводняли грубо слепленные типовые пятиэтажки. Одна-единственная высотка — общежитие Московского авиационного института, восставала над ними неуклюжей щербатой плитой, сверху донизу чернея разбитыми и погасшими окнами. В хоккейной коробке, приставленной к ней, и зимой и летом играли в футбол негры против корейцев. В Головино имелось сразу несколько НИИ, школ, библиотек и даже высших учебных заведений — среди которых был и экзотический Институт туризма. В качестве студентов института я представлял улыбчивых толстяков в соломенных шляпах и загорелых девушек с висящими на груди цветочными гирляндами, однако так и не встретил в его окрестностях никого, кроме типичной аудитории пунктов приёма стеклотары. Головино по праву гордится своими земляками: в одной из местных хрущёвок доживал последние годы жизни писатель Венедикт Ерофеев, автор русской народной поэмы «Москва — Петушки».

В Ховрино всё время что-то рушилось и возводилось: если образовывалась там зияющая пропасть котлована, то тотчас на её месте вырастал торговый центр из стекла или многоуровневая стоянка. Если же вдруг, по необъяснимой причине, возникал котлован в Головино, то он навсегда оставался там, мгновенно превращаясь в свалку, на которой днями и вечерами играли разнонаречные головинские дети. Когда задувал южный ветер, Ховрино наполнялось дурманящим запахом спирта, как будто все постройки и всех их обитателей подвергли дезинфекции — его приносило с прилегающего Коптевского района, где находился коньячный завод. В Головино всегда пахло сыростью и неухоженными стариками.

Дедов дом стоял на отшибе, у самой дороги, отчаянный, рвущийся в благоустроенное Ховрино из мрака Головино, но всё же формально находящийся в Головино. Это досадное обстоятельство подчёркивал и тот факт, что дедовы окна выходили во двор, в безнадёжные головинские дебри.

Я остановился возле подъезда, нащупывая ватными от холода пальцами пачку сигарет. Пачка, как всегда, завалилась в прореху кармана куртки и теперь блуждала в черноте подкладки, как в открытом космосе. Со стороны мусорных баков доносился шум и радостные нечленораздельные вопли — двое молодых таджиков энергично прыгали на горе мусора, пытаясь её утрамбовать. Рядом стоял третий, весь распахнутый, в развалившихся домашних тапочках, спиной к ним, и щурился на выползшее ненадолго солнце. Пальцы всё блуждали и блуждали, пока, наконец, не наткнулись на жёсткий, завёрнутый в целлофан край. Я вытащил пачку на свет, грубо надорвал и залез во внутренности. Тогда-то и подоспела Кира.

— Ну, привет, — наша басистка стремительно приблизилась ко мне, деловито приобняла и коротко поцеловала в щёку. Смахнув со щеки несколько талых снежинок, оставленных ей, я поднял на Киру глаза.

Басистка Кира была суровой молодой женщиной, с совершенно белым, без единой кровинки лицом, посреди которого распустились крупные мясистые губы. На голове у Киры был хищный бурого цвета ёжик, из тех, что никогда не хочется потрепать. Она была одета в немаркое — тёмные куртка и джинсы, растянутый свитер с горлом. На ремне сумки — россыпь круглых значков: тут и Летов, и «Блонди», и «Клэш».

— Мы заходим или как? — пробурчала она, нетерпеливо возложив уже руку на ручку двери. В тот день Кира была раздражена и печальна. Нашим повествованием мы застали Кирюшу в очень невесёлый и в очень странный период её жизни. Внесу уточнение: поклонница фильма «Бойцовский клуб», она считала фразу «ты застал меня в очень странный период жизни» своим девизом. Эта фраза относилась к любому её жизненному периоду.

Не так давно Кира пережила тяжёлый разрыв с подругой, и её страдания, и без того глубокие, дополнительно усугублял тот факт, что теперь ей совершенно безвозмездно нужно было убраться в моей новой квартире. Она сама предложила свою помощь, рассчитывая, что взамен получит квартиру на одну или несколько ночей. Без подруги свободная квартира не представляла для неё интереса, тем не менее, пыль в квартире, как некоторые говорят, сама себя не выметет.

Я придержал дверь и зашёл в подъезд вслед за Кирой. Подъезд был просторный и грязный: в мрачных углах тлели плевки и окурки. Лифт распахнул свои двери сразу же, кажется, даже чуть раньше, чем я ткнул в кнопку. Протиснувшись в него боком, я вдруг неожиданно отметил для себя все его детали, виденные до того уже тысячи раз: инструкция по эксплуатации за изрисованным, треснувшим стеклом, слабое, прерывистое освещение сверху: пластиковая панель, защищающая осветительный прибор, была облеплена ссохшимися комьями жвачки. На стене, противоположной дверям, было намалёвано чёрно-красное, немного устрашающее сердце и корявая надпись внутри: «Роберт». Роберт, повторил я машинально. Лифт дребезжал и лязгал, с трудом поднимая нас вверх.

Дверь поддалась не сразу: я долго упирался в неё плечом, ногой, терзал ключ, застрявший в металлическом лоне. Когда хлипкая дверь уже готова была упасть под тяжестью наших тел (Кира пришла мне на помощь), я услышал глухой щелчок, и замок открылся.

Толкнув дверь, я сразу же попытался включить свет — без результата: массивный и старомодный выключатель отщёлкивал вхолостую. Когда дед был жив, попасть в квартиру сразу с лестничной клетки было невозможно — он не пускал никого на порог в уличной обуви. Даже для своих любовниц, я думаю, он не делал исключения. Приходилось раскорячившись скакать перед дверью, стаскивая с себя сначала один ботинок, а потом, прыгая на одной ноге, стаскивать второй. Прыгая так и неслышно при этом ругаясь, я всегда мечтал ввалиться в неё, как солдат, в высоких сапогах, оставляя на полу обильные куски грязи. И я ввалился, решительно — в кедах.

— Ты что, идиот? — закричала на меня Кира, не успев зайти. — Я же сейчас полы мыть буду.

— Тем более, — отозвался я хмуро, но «конверсы» всё-таки с ног стащил. Внутри было холодно.

Не раздеваясь, я завернул сразу на кухню, бросив сумку где-то на полпути. Кухня была маленькая и светлая. Из щелей в ветхом окне проникали ветры — стонали ставни, шелестели отслоившиеся, призванные залепить щели клочки газет. Жалкими лохмотьями свисали со стен оборванные обои — они шелестели тоже. Что-то хлюпало и плескалось в спрятанной под раковиной трубе — кухня была свежа и полна жизни.

Скрипя линолеумом, я подошёл к окну. За окном растопырил свои ветви тополь, загородив обзор — можно было разглядеть лишь кусок котельной, зелёный мусорный бак с надписью «мусор», и несколько небрежно брошенных у подъезда машин. Летом, наверное, нельзя было разглядеть и их. На подоконнике я обнаружил ржавый чайник со свистком и скрученный спиралью моток верёвки. Семейное предание гласит, что однажды ловелас-дед в благодарность за одноразовую любовь спустил соседке снизу весь мебельный гарнитур. Я почему-то представлял себе, что спускал он его не как все нормальные люди, по лестнице, перенося его по частям в руках, но из окна, по верёвке. Поставив на плиту ржавый чайник, я вернулся в коридор. Паркетный пол в коридоре и комнатах был полностью разрушен: незакреплённые доски разлетались в стороны от неаккуратных шагов, липли к подошвам, оставляя зиять чернеющие дыры. Стены в коридоре и в гостиной комнате были оклеены убогими бежевыми обоями в цветочек. Мебели в гостиной было немного: накрытый газетами стол с телевизором, продавленный раздвижной диван, кресло, горбатый светильник, набитый вещами так называемый шифоньер. Имелись здесь и книги, малые числом, но лежали они не шкафу, а в картонных ящиках под столом. Среди прочего я отметил для себя какой-то несусветный эротико-фантастический роман с грудастыми дамами и пришельцами на измятой обложке. Назывался он «Одиссея капитана Блуда». Там же я обнаружил и сложенный в кожаный чехол изящный театральный бинокль. С его помощью дед, вероятно, высматривал из окна потенциальных жертв для старческих своих межполовых утех.

Над диваном нависал огромным и пыльным приветом из безвкусного совка настенный ковер. Я попытался его снять, но меня тут же заволокло облако столь древней пыли, что я выдал целую серию из громких и отчаянных чихов — даже слезы брызнули из глаз. На пыль у меня чудовищная аллергия.

— Эй, где тут у тебя швабра и тряпки? — показалось в проеме деловитое Кирино лицо. Не дожидаясь, пока я закончу, она бесцеремонно вклинилась в мой чихательный процесс. Кира уже бодро обследовала всю квартиру в неизвестно откуда ей взятых розовых тапочках и, так никаких приспособлений для уборки не отыскав, явилась ко мне. Чуть не задевая макушкой потолка, я вышел с ней на балкон. Балкон для деда был традиционным местом складирования всяческого барахла, и я без труда отыскал там огрызки старых одежд, которые с чистой совестью можно было использовать в качестве тряпок. Среди прочего я с удивлением обнаружил и свои детские трусы, заляпанные грязью, — спереди всё ещё красовалась диснеевская мультяшка без половых признаков, Дональд Дак. Из груды хлама выглядывал и оголённый вершок швабры, похожий на высохший сустав. Маленький зелёный пылесос корейского производства, наверное, единственная в квартире вещь, купленная после краха советской империи, также был там. Хобот пылесоса был обмотан вокруг него изящно, как шарф.

Вооружившись ведром и шваброй, Кира направилась в ванную комнату. Открывшийся кран долго и страшно гудел, прежде чем разразиться тонкой струйкой жидкой ржавчины. Кира тщательно вымыла руки и натянула жёлтые резиновые перчатки, хлёстко цеплявшиеся к рукам. Осознав, что Кира вот-вот примется за работу, я малодушно укрылся на кухне. Вообще-то, утешал я свою совесть, помощник из меня всё равно никакой — аллергия у меня не только на пыль, но и на все связанные с уборкой атрибуты: на химические чистящие средства, на сырость, на мыльную воду… От скрюченного многоминутного положения у меня начинает кружится и тяжелеть голова. Целеустремлённой профессионалке Кире я буду только помехой, гораздо благоразумнее с моей стороны будет сходить за едой и вином. Так что, предвосхитив какие-либо Кирины просьбы, всё также воровато, босиком и с кедами в руках, я сбежал, торопливо прикрыв за собой входную дверь.

С Кирой я познакомился ещё в начальной школе. В те времена бабушка с мамой ещё не потеряли надежды сделать из меня нормального человека и, чтобы социализировать меня, с истеричной настойчивостью пытались запихнуть в разные школьные секции. Все эти попытки, от авиамоделирования до йоги, заканчивались бесславно, а в случае с секцией каратэ, так и вовсе закончились грандиозным моим позорищем.

Впрочем, начиналось всё вполне безобидно. Воспитанный кинолентами с участием Жан-Клода Ван Дамма и Чака Норриса, я сразу же вообразил себе в качестве сэнсея маленького злобного китайца, который будет сутками истязать моё тело и дух, готовя меня к смертельно опасным боям без правил. В реальности всё оказалось скучнее. Занятия вёл улыбчивый молодой парень с песочными усами, который совсем не походил на тренера по каратэ из дешёвых боевиков начала 90-х годов. Часами мы разучивали бесполезные стойки, учились правильно дышать, бегали трусцой по душному залу. Мой величественный дух, рождённый для побед в кровопролитных боях, томился среди неуклюжих бездарных детей и рутинных упражнений. Оставалось утешаться мечтами о грядущих совершениях: о виртуозных избиениях старшеклассников-хулиганов и о чёрных поясах.

В процессе одного из таких размышлений я обнаружил, что у меня намокли штаны. Накануне я здорово перебрал с апельсиновым соком, а в туалет сходить не успел, так что в один из напряжённых моментов тренировки я не удержался и надул в кимоно. Это произошло так неожиданно и так естественно, что я не успел ничего сделать. Темноватое пятно выступило между ног и мгновенно расползлось. Я даже не успел испугаться разоблачения, когда вдруг ко мне подошла белобрысая пухлая девочка: бросив своё упражнение, она нагло уставилась на пятно. Тренировка остановилась, все наблюдали за нами.

— Что это у тебя? — громко спросила девочка, показав пальцем.

От волнения у меня закружилась голова, я подумал, что было бы здорово сейчас бухнуться в обморок.

— Это, — говорю, — апельсиновый сок.

— Апельсиновый сок? — спросила она с сомнением.

— Да. Это апельсиновый сок, понятно!? — почти заорал я, чувствуя, как на глазах наворачиваются стыдные слёзы.

Девочка приблизилась ко мне, приложила палец к мокрому пятну и, принюхавшись, облизнула палец кончиком языка.

— Нет, — сказала она уверенно. — Это не сок, это моча.

— Это моча, — повторила она и для подошедшего к нам тренера, в то время как я уже летел в спасительное небытье, расставаясь с сознанием.

Наша следующая встреча состоялась несколько лет спустя. Не прибавив за это время в весе, я заметно вытянулся, превратившись в типичного длинного и костлявого подростка, озлобленного на весь свет. Я отрастил непокорные волосы, проделал ножницами несколько прорезей в джинсах и проколол ухо. Ухо гноилось и болело невыносимо, из него всё время что-то вытекало, то кровь, то слизь, и я, воя от боли, терзал днями и ночами гитару, извлекая из неё грязные минорные аккорды. Незаметной тенью я слонялся по школьным коридорам, не замечаемый ни хулиганами, ни учителями, ни красивыми распускающимися девочками. В кассетном плеере сутками крутился первый альбом Земфиры (на всякий случай на самой кассете я сделал корявую наклейку «Sex Pistols»). Кира была отверженной, как и я. В любую погоду она носила косуху и шипованный чёрный ошейник. Волосы её ещё не стояли торчком, а лежали на плечах вполне благообразными локонами, но суровая мужественность уже тогда несходящей колючей маской оккупировала лицо, в дополнение к брутальным стальным колючкам.

Мы столкнулись случайно, внезапно оказались лицом к лицу, две угрюмых и нелюдимых личности, не сумевших разойтись в тесном проходе раздевалки. Я сразу узнал её, она меня, казалось, нет. Скользнула равнодушным взглядом и отошла. А потом, когда я возвращался обратно, неся из раздевалки груды вещей, вновь перегородила дорогу. Упёрлась взглядом в район беззащитной ширинки: «Эй, что у тебя за пятно»? Вскрикнув, я бросился прочь. Кира настигла меня у высоких школьных ворот. Возложила властную руку на плечо, которую я поспешно стряхнул и, возможно, обронил тогда что-то грубое. Кира вдруг заулыбалась, желтозубо и дружелюбно: «Ты чего, до сих пор злишься? Это ж так давно было…»

— Тебе, я вижу, доставляет удовольствие унижать людей, — процедил я злобно, снова порываясь уйти.

— Перестань, я же пробовала твою мочу, ещё неизвестно, кто остался униженным, — снова остановила она меня властной рукой.

— Говорят, моча полезна для здоровья. Уринотерапия, слышала про такое? — я снова стряхнул её нервным движением.

Кира весело покачала головой.

— Нет, про уринотерапию я совсем ничего не знаю, — сказала она вдруг беззащитно, как ягнёнок, — расскажи, а?

И я поддался на хитрую бабью уловку, и всю дорогу протрепал языком, опомнившись уже только дома.

С того дня мы стали общаться чаще. По-прежнему не пересекаясь в школе, мы регулярно виделись на школьном дворе. Сидели на лавочке, потихоньку пили коктейли в банках и говорили о музыке и о книгах. Из всего класса и, может быть, из всей школы мы единственные посещали районную библиотеку. Кира чуть не с детства читала Достоевского — в сочетании с прослушиванием античеловеческой музыки «блэк-металл» это давало удивительный эффект сумрачных полубезумных глаз, видя которые, даже самые оголтелые хулиганы оббегали нас стороной. О школе, об одноклассниках мы не говорили почти никогда — этого ада в нашей жизни и без того было слишком много, чтобы переносить его ещё и за пределы школьных коридоров. Иногда мы сидели у Киры дома, и она показывала мне свои рисунки. Больше всего она любила рисовать собак или лошадей. Звери на рисунках были некрасивые и оттого понурые. Равнодушный ко всякой живности, я смотрел мимо этих листов и предавался своим вялым подростковым фантазиям. Однажды, на мой день рождения она принесла мне сложенный вдвое тетрадный листок: я открыл его и увидел девушку. Она была нарисована карандашом: очень худая и большеглазая.

— Голая, — сказал я вслух одобрительно. — А кто это?

— Никто. Девочка одна. Так тебе нравится или нет?

— Нравится, — сказал я, вглядываясь в черноту, разверзшуюся у неё между ногами.

— Если слишком долго вглядываться в бездну, бездна вглядится в тебя, — сообщила вдруг Кира.

Я вздрогнул и повернулся к ней: «Кто тебе такое сказал?»

— Никто. По телевизору слышала.

В ту ночь я очень плохо спал. Мне снилась эта девушка, точнее, мне снилась чернота, скрытая у неё между ног. Я сидел на уроке и видел эту черноту, я ел бутерброд с колбасой в столовой — и там меня настигала чернота, я закрывал глаза — чернота была тут как тут.

Примерно в те же дни я сочинил свою первую песню. Песня называлась «Чёрная дыра». Начиналась она так: «Мы сидели, беды ничто не предвещало. Ты вдруг сняла трусы, и чёрная дыра на меня напала…». Далее следовал припев:

Чёрная дыра, чёрная дыра, напала на меня, напала на меня,

Чёрная дыра, чёрная дыра, чёрная дыра.

Уже следующим вечером я сыграл эту песню Кире.

— Мда… — только и сказала она.

— Ну как? — спросил я.

— Круто… или убого. Не знаю, не могу определиться.

— Я решил собрать группу, — заявил я. — мы станем рок-звёздами. Я буду сочинять по песне каждый день. Ты будешь играть на барабанах, я буду играть на гитаре и петь. Ты умеешь играть на барабанах?

— Это неважно. Я не хочу играть на барабанах.

— Ладно, мы найдём барабанщика, это не проблема. Паша будет играть на барабанах, — у меня был друг Паша — лучший и единственный друг.

Тем же вечером я ночевал у Паши дома — его родители уехали на майские праздники ковырять огород. Я принёс гитару и спел ему эту песню. Паша молча выслушал её и поставил мне один художественный фильм. В ту ночь я открыл для себя тихие радости мастурбации. За следующие четыре года я не сочинил ни одной песни.

Тихо булькала вода в кастрюле, сдержанно шипело масло на сковороде. Я хлопал дверцами, громыхал посудой, оживлённо суетясь на кухне: я хотел подать вкусный обед расстаравшейся Кире. В магазине я купил белого вина (увы, самого дешёвого), креветок, спагетти, и приправ. На полках я обнаружил широкие тарелки, салфетки в салфетнице, два вытянутых бокала, покрытых залежалой пылью, крепко уже въевшейся в хрусталь. Перед тем как отправить креветки в кипяток, я последний раз взвесил хрустящий ледяной пакет в руках. Не знаю почему, но я находил в этих розовых уродцах нечто завораживающее. Скукожившиеся черви в панцирях с полопавшимися глазами. Но вкусные. Эти экземпляры были в два раза мясистее обычных. Здоровые, мускулистые креветки, вероятно, накачанные стероидами. Разбухшие от нежного мяса. Я разорвал пакет и они, почти что кружась, летели в пылающий котёл. Присыпав сверху соли, я налил в отмытые зубным порошком бокалы тёплое вино.

Кира тем временем трудилась с остервенением. Закатав рукава и джинсы, она, здоровая, красная, энергично сметала засидевшуюся повсюду пыль. Она делала это профессионально, широкими художественными мазками проводя по полу мокрой тряпкой. Увесистый её зад энергично вилял. Я даже набрался смелости помочь ей, но мыльная вода быстро вскружила мне голову, и я вернулся на кухню, следить за креветками и пить вино. Спустя час или полтора на запах горячей еды в кухню вползла Кира, отирая пот. Я предложил ей вино и тарелку со спагетти и уродцами. Этих червей я тщательно избавил от их панцирей, спагетти аккуратно размазал по тарелке, приправив соусом и посыпав зеленью и помидорными дольками. Выглядело всё аппетитно. Не успев даже толком разместить зад на табурете, Кира жадно набросилась на еду. Я с умилением смотрел, как Кира, чавкая, заталкивает в себя сочные куски, и неторопливо ел сам.

Проинспектировав комнаты, сверкающие чистотой, я понял, что одной ночью от Киры не отделаюсь. В случае, если Кира возобновит свои отношения, придётся уступить квартиру влюблённым ночи на две или три. Закончив трапезу, мы взяли остатки вина и переместились в гостиную. Вокруг всё сияло, было непривычно свежо и светло. Мы забрались с ногами на диван, который как-то по-человечески напрягся под нашим весом, как будто задрожал поджилками. Из сумки я достал жестяную банку из-под кофе — с травой, скрутил два тоненьких джойнта, и мы закурили, по-восточному скрестив ноги. Говорить не хотелось — и мы так и сидели, друг напротив друга, среди подушек, вдувая и выдувая дым. На минуту покинув диван, Кира вернулась с подарком на новоселье — она принесла мне альбом репродукций Густава Климта. Мы курили и листали альбомы, накрывшись одним одеялом. Я был не в силах оторваться от одной и той же прекрасной картины: «Дорога в парке дворца Каммер», но, всё же перевернув страницу, увидел ещё более прекрасную картину. Перевернув ещё одну, увидел совсем уже невыносимо прекрасную картину, от которой даже навернулись слёзы на глаза. Перевернув ещё одну страницу, я разочаровался и отдал альбом в единоличное пользование Кире. Из динамика телефона играл расслабленный рок, шелестели страницы, Кира сосредоточенно ёрзала задом. Минуты текли. Потом позвонили в дверь. Я встрепенулся, и, разбросав подушки, кинулся открывать.

Прибыли гости, оставшаяся часть группы, — барабанщик Фил и гитарист Вадик, плюс — вездесущая Аня, его жена (неофициальное прозвище — Йоко). Они притащили с собой ещё вина и нарядно обмотанную коробку с пирожными. На новоселье. Фил распростёр ко мне руки с неразборчивыми соболезнованиями. С утра он был уже сильно пьян.

— Андре Бретон!.. — одышливо пробормотал он, прижавшись ко мне пивным пузом.

— Чего?

— Андрюха, братан… — повторил Фил. — Соболезную…

При этом лицо его расплывалось в детской безмятежной улыбке. Не умеем мы, панк-рокеры, скрывать своих настоящих чувств.

Филипп — барабанщик, самый старший из нас, козлоногое неопрятное существо двадцати шести лет. Обычно его лицо неразличимо в дебрях нависающих грубых кудрей, бороды, громоздких очков, замотанных прозрачным скотчем, но сегодня очки он оставил дома, тщательно побрился, волосы заплёл в свисающий набок хвост, и теперь лицо Фила казалось огромным и непристойно голым, как будто крупная голая женщина села ему на лицо. Филипп имел внешний облик рано опустившегося гуманитария, коим он, впрочем, и являлся — последние четыре года Фил «корпел» над написанием диссертации по дореволюционному кино. Я же, скорее, видел в нём древнегреческого сатира — весёлое похотливое существо, обыкновенно изображаемое на лоне природы, со свирелью в руках, в окружении на всё готовых барышень-вакханок. Сходство становилось очевидным в интерьерах домов и квартир — Филипп имел неприятную привычку разгуливать в непубличных помещениях без штанов, а ноги Филиппа поросли густым и кудрявым волосом.

Следом протянул вялую руку гитарист Вадик — черноволосый юноша в чёрном пальто с бескровными тонкими губами, щуплый и невысокий, больше всего похожий на интеллигентную еврейскую даму. Вадим был бледен, лоб покрывала испарина — титаническим усилием он втащил в коридор портативный усилитель «Вокс» и бросил его об пол. Потревоженными птицами из-под него вылетело ещё несколько половиц. Вадик явился сюда прямо с репетиционной базы, где вообще-то полно своих огромных монструозных «маршалловских» усилителей, но Вадик — перфекционист, он был убеждён, что все они дают «не тот» звук.

Под руку с ним (с Вадиком, но не с усилителем) была Аня (Йоко), блондинка, в почти таком же, как у Вадима, пальто, в закрытой блузке и длинной юбке, обтягивающей её крепкий зад. Аня вообще была крепче и выше Вадима: широкая атлетичная спина, округлые плечи и массивные ноги. При необходимости она бы легко уложила Вадика одним ударом — такова была первая мысль, пришедшая мне при нашем знакомстве.

Прозвище Йоко, с первого дня прилипшее к Ане, хотя и было банально, но полностью отражало её роль и значение в группе. Первая настоящая и, похоже, теперь единственная женщина в жизни Вадика почему-то вообразила, что её интеллигентному супругу не место в группе, сплошь состоящей из извращенцев, пьяниц и сексоголиков (нас). Последнее время она всё настойчивее поучала: «вы играете музыку (звучало как „вы играете в музыкантов“) уже сколько?.. Семь лет! И за это время ваших поклонников стало только меньше! Вы не добились никаких результатов за эти годы! Не добились за семь, значит, не добьётесь за восемь, девять и за двадцать!» Её голос звучал неумолимо.

«Во-первых, — досадливо морщась, отвечал я. — Не семь, а пять. Во-вторых, мы записали альбом…». Йоко отмахивалась от меня, как от наглого уличного попрошайки. Она была убеждена: Вадику лучше уйти в другую группу, «с перспективами», а ещё лучше — вовсе бросить это постыдное для зрелого человека занятие и найти наконец нормальную full-time job. Эта дурёха не понимала элементарных вещей: успех не приходит сразу. Иным группам требуются десятки лет, чтобы добиться локального признания и начать зарабатывать деньги своим творчеством. Удача — награда упорных, как говорили великие. «Если ты имеешь в виду то упорство, с которым вы разрушаете ваши печени, то да, награда ваша уже не за горами», — язвила Йоко.

Самым раздражающим было даже не это её назойливое жужжание, но то, что Йоко-Аня умудрилась вживить в наши мозги наших собственных, «внутренних Йоко-Ань», которые донимали нас больше Йоко-Ани «внешней», когда её не было поблизости. Вдобавок моя «внутренняя Йоко-Аня» была гораздо умней и убедительнее настоящей: она умела проводить исторические параллели. «Хватит искать оправдания, — говорила она, — пять лет — это тоже огромный срок. Пять лет существовала Нирвана. И того меньше — Дорз. А у вас — один жалкий альбом на одиннадцать песен, и в среднем десять человек на концерте. Новые технологии, конкуренция, интернет, зачем брать измором сцену, если ваша проблема в том, что вы не в силах написать хорошие песни?..» Внутренняя Йоко-Аня была невыносима.

Мы разлили вино в пластиковые стаканчики и разместились в гостиной, стащив сюда всю доступную мебель. Филипп, торжествуя, водрузил в центр стола сорокоградусную бутылку. «Каким же извращенцем надо быть, чтобы поминать человека белым вином!» — пояснил Фил свой порыв тоном человека, оскорблённого в лучших чувствах.

Вадик поспешно отставил от себя стакан.

— Прости, Андрюш, ты знаешь, я не буду, — оповестил он меня не без печали в голосе.

Вадиму была присуща аристократическая особенность — у него была аллергия на дешёвый алкоголь. Выпив какое-нибудь гадкое постсоветское шампанское или ту же водку, он начинал кашлять, чихать, покрываться крупными красными пятнами. Вот только раньше Вадику это редко мешало: он всё равно пил, и кривился, и задыхался, и сопли текли из носа, но Вадим был радостен и пьян. Аня успела оказать своё дурное влияние на него и в этом.

Мы помянули деда, обменявшись присущими случаю формальными фразами и молча влили в себя кто вино, кто водку. Вадик, смущаясь, не влил в себя ничего.

— Но всё-таки круто, — подвёл итог Фил. — Наконец-то сможешь приводить к себе тёлок. Главное — вовремя их выпроваживать, не повторяй ошибок Вадика.

— Можно подумать, кто-то согласиться жить с таким разъебаем, — примирительно улыбнулся тот.

— Это верно. Андрюша скорее отрубит себе руку, чем согласиться вымыть посуду, — слабо улыбнулась Кира, впервые за день.

— Ну и что? Женщины любят беспомощных, — Фил заметно оживился, оседлав свою любимую тему — женщин. В этой теме Филипп считал себя исключительно компетентным. Он вальяжно расстегнул воротник, готовя нас к новой порции своей кухонной философии.

— Видишь ли, их природа такова, — обведя аудиторию самоуверенным взглядом, продолжал он. — Возможность утереть тебе слюну с воротника для женщин — великая радость. К тому же они помешаны на чистоте. Поверьте, всё что нужно сделать мужчине, — просто предоставить ей участок работы: посуда в раковине, засор в унитазе, пыль на шкафу. Действуй, дорогая! Всё это нытьё про грязный носок под подушкой — просто набивание себе цены.

— Боже, какой бред! — закрыла голову руками Аня, словно её собирались бить дубинками по голове.

— Не бред, а доказанные чувственным опытом утверждения, — Филипп поднял вверх указательный палец, что означало полную его убеждённость в своих словах. — Приведу простой пример. Попробуйте запереть на день среднестатистического парня в квартире с ведром воды и половой тряпкой. Что же произойдёт далее? — Филипп завис вопросительным знаком над Йоко-Аней, и только она открыла рот, чтобы изложить свою версию, продолжил свой спич. — А произойдёт далее следующее. Он переломает и сожжёт вашу мебель, разобьёт все окна, накормит чистящим средством вашего кота, выпьет весь алкоголь в доме, а потом спустится с балкона по верёвкам, которые свяжет из вашей же парадной одежды.

— Так поступит, по крайней мере, уважающий себя самец, — дополнил он, скосив взгляд уже на Вадима. — Но как же поступит женщина? Конечно, она не станет ничего крушить. Может быть, она помянет вас плохим словом, но природа неизбежно возьмёт своё рано или поздно, и заставит её взять швабру и отдраить все ваши полы до блеска, разморозить холодильник и погладить вещи: такова уж она, созидательная природа женщины. Главное, не допустить роковой ошибки — не оставить нигде сладкого. Если женщина найдёт у вас в шкафу коробку конфет — на этом всё кончено. Она ляжет с ней на диван и будет смотреть какое-нибудь дурацкое шоу вплоть до вашего появления, — тут он обернулся ко мне, поучая. — Запомни, Андрей, если тебе не удастся выгнать бабу, корми её поменьше и всё время находи ей какое-нибудь занятие.

— Как хорошо, что мой Вадим не слушал этого идиота! — сказала Аня, пригубив вина.

— Хорошо для тебя, моя дорогая, — пожал плечами Филипп. — Вадиму же ещё только предстоит оценить весь масштаб трагедии.

Йоко-Аня оправила юбку, притворно усмехнувшись. В повисшем на несколько секунд молчании я подлил себе и всем остальным вина.

— Знаете, — сказал я, видя, что беседа только начавшись, окончательно стухла. — Филипп мне всегда нравился своей честной отвратительностью.

Фил довольно хмыкнул.

— Он — свинья, не скрывающая своего свинства, — продолжил я, и ухмылка несколько оползла. — Выглядит наш Филя так, будто живёт на улице, вечно пьяный, с удушающей вонью из рта. Он знает свою целевую аудиторию: некрасивые женщины-реалистки, которым всегда приходится выбирать между плохим и ужасным. Пьяные, жадные до ласк, между перспективой грубого неряшливого секса на вонючих простынях и очередной одинокой ночью на простынях чистых они иногда выбирают первое.

— Да, это верно, Филипп хотя бы честен, — вступился за товарища Вадим. — То ли дело ты, Andre. Вот кто подлинное воплощение зла. Ты, Андрюша, не просто волк в овечьей шкуре, а изощрённая, дьявольская модель — волк, притворяющийся овечкой в волчьей шкуре. Наивные девочки-студентки, случайным ветром занесённые на панк-концерт, смотрят на тебя и думают: ах, какой брутальный вид — серьга в ухе, татуировки, шипы, весь в чёрном, определённо, за этой напускной грубостью скрывается поэт с тонкой, ранимой душой. И тут ты начинаешь разводить свои сопли: «ах, сколько ты обжигался, влюбляясь без памяти, ох, твоё сердце — кровавый рубец. Но ты влюбляешься снова и снова, летишь с головой в эту бездну, потому что веришь, что однажды… да, однажды ты найдёшь ту, единственную!..»

— Неточная цитата… — протестовал я.

— Я передаю суть, — отмахнулся Вадим. — А потом это твоё пошлое «давай убежим…», сказанное на ушко жарким шёпотом. Из какой дешёвой мелодрамы ты это позаимствовал?

— Сколько загубленных душ на твоей совести, а, Андрюш? — вульгарно осклабился Фил.

— Не так уж и много, — скромно потупив глаза, пробормотал я. Это правда, мои успехи сильно преувеличены. Я — скромный анахорет, из которого иногда пытаются вылепить нечто несусветное. Просто я не особенно нравлюсь женщинам сам по себе — приходится иногда прибегать к некоторым хитростям. — К тому же, у меня есть принципы.

— И главный из них — никогда не оставлять настоящего номера, — сказал, хлебнув чая, Вадим. Я заварил чайник специально для него, и он, попивая мой чай и развалясь на моих подушках, ещё и поносил меня.

— Таких как ты нужно стерилизовать! — вскипела яростью Аня.

— Эй, да что вы на меня накинулись! — я даже несколько растерялся, не ожидая атаки сразу с нескольких сторон. — Кира, скажи им, я не такой.

Кира молчала, прикусив мясистые губы, и, не моргая, смотрела на меня. Последнее время она молчала практически постоянно, а если слова и слетали с губ, то слетали натужно и невпопад.

— Нам больше не дадут играть в «Перестройке». Горбач сказал, в воскресенье последний концерт, — наконец, выдавила из себя она и снова погрузилась в свои тяжёлые раздумья. Я так и представил, как тяжёлые мутные воды раздумий сомкнулись над ней, и она сидит в них, надув щёки, храня кислород.

— Да, мы не успели тебе сказать… — Вадик откашлявшись, отставил остывший чай. — Горбач взъелся на нас после того, как ты врезал с ноги его девчонке на последнем концерте.

— Ах да, я и забыл! — Филипп громко и непристойно заржал, толкая локтями в бок сидящих по обе стороны девушек. — Врезал, прям по хлебалу!

Йоко-Аня глядела на меня уже с нескрываемым ужасом.

— Какой девчонке? Да вы что, все с ума посходили!?

— А ты вспомни, — отсмеявшись, вдруг очень серьёзно сощурив глаза, сказал Фил.

В последний раз, когда мы выступали в этой дыре, в «Перестройке», один урод из первого ряда всё время харкал на сцену, и, надо признать, очень метко — несколько раз попал мне на ботинки и на штаны. Я прервал исполнение и вежливо попросил чувака перестать. «Не могли бы вы перестать плевать на мои ботинки, сударь?» — что-то в таком духе пролепетал я. Вместо того, чтобы спокойно внять просьбе, плевальщик внезапно озлился: «Шёл бы та на хер! Это бля, панк-концерт или чё?» — проорал он. После чего, особенно изловчившись, харкнул Филу точно на свитер. Фил бросил играть и попытался метнуть в обидчика барабанной палкой, но вместо этого угодил ей сидевшему за столиком мрачному здоровяку точно в лоб. Переломанная пополам палка полетела обратно, а вместе с ней стулья, бутылки и подносы с едой. Разметав столы, толпа повалила к сцене. Я успел двинуть какому-то патлатому козлу (девушка Горбача?), который вцепился в мою штанину. Плевальщик, обезумев от счастья, подскочил ко мне и врезал в живот. Я завалился на пол и больше не вставал до конца выступления, которое, как ни странно, продолжилось. В завершение этой мини-ретроспективы добавлю: после концерта плевальщик подошёл к нам за сцену, крепко пожал всем руки и поблагодарил за отличный концерт.

— Слушай, была давка, к тому же плохое освещение, если нужно, я могу и извиниться.

— Можешь, но это вряд ли поможет, — покачал головой Вадим. — Он давно искал повод, чтобы от нас избавиться. И тут ты бьёшь ногой его девушку! Лучше не придумаешь…

— Поверить не могу, что нас выгоняют из этой дыры.

— Да… да… — Филипп по привычке потянулся, чтобы почесать бороду, но вместо этого наткнулся на пустое пространство. Почесал вместо этого глаз и вернул руку на место. Последовали, поочерёдно, мои и Вадиковы вздохи.

— Похоже, теперь у нас нет выбора, — осторожно проговорил Вадик.

Я посмотрел на него с раздражением. Вадик… эх Вадик…

Несколько дней назад Фил и Вадик, радостные, вломились на репетиционную базу. Перебивая друг друга, как зубрилы-ученики, они принялись рассказывать, что наша благодетельница, Йоко-Аня, сумела организовать для группы выступление на каком-то молодёжном фестивале — зрителей якобы ожидалось от пяти тысяч человек.

— Пять тысяч! — всё твердил Филипп зачарованно, представляя, сколько среди этих пяти тысяч найдётся отчаявшихся женщин-реалисток. — Ты хоть представляешь, как это круто для нас — группы, собирающей на своих концертах в лучшем случае три-четыре десятка человек!

— Да, всё благодаря Анечке. Нам следует сказать ей спасибо, — подсказывал нам Вадим.

— И правда! Видишь, Андрюш, эта Йоко, оказывается, не такая сумасшедшая блядь, как мы с тобой думали! — не обращая внимания на Вадима, радостно восклицал Фил.

— Но хотелось бы узнать подробности… — не спешил торжествовать вместе с друзьями я.

— Какая разница! — перебил меня беспечный Фил. — Концерт на молодёжном фестивале музыки, говорят же тебе.

— И всё же, конкретно, что это за фестиваль? — настаивал я, переключив всё своё внимание на внезапно затихшего Вадика.

Запинаясь и отводя глаза, он объяснил, что фестиваль имеет какое-то отношение к молодёжному движению «На страже стабильности» или, как они сами себя называют — к «стабилам», или, как называет их остальные, — к «нассистам». И на днях уже должна была состояться встреча с одним из их предводителей — неким Сергеевым, «старым знакомым» Йоко-Ани, которому она уже успела навязать нашу пластинку. Не задумываясь, я отверг предложение с праведным гневом, обругав и Вадика и Фила за их не соответствующее никаким панк-стандартам поведение. Не то чтобы я видел в «нассистах» каких-то идеологических врагов, скорее, они вызывали у меня лишь омерзение. Я не хотел и не собирался с ними бороться, мне всего лишь не хотелось вляпываться в них.

— Слушай, там никаких лозунгов, просто музыка! — продолжал меня уговаривать Вадик уже здесь, в моей квартире, в присутствии затеявшей это всё Йоко-Ани. — Тебя никто не заставит маршировать в ногу и молиться на портрет товарища генсека. Отыграем песни и уйдём. Больше от нас ничего не нужно!

— Отыграем песни? Перед кем, перед этими лоботомированными скотами, загнанными туда за деньги? У нас есть репутация, мы же не можем так просто…

— У тебя есть принципы! У нас есть репутация! Что с тобой сегодня? — всё больше неистовствовал перед очами властной крокодилицы Ани Вадим. — Ты обкурился или тебя похитили инопланетяне? Наша репутация такова: мы группа, которая не в состоянии собрать больше сорока человек. Если мы откажемся от этой возможности…

— Я не буду унижаться перед этими хуесосами! Моя душа стоит дороже, чем пятитысячный концерт перед этими блядьми!

— Ты чего разорался? Никто и не собирается покупать у тебя душу! Это просто маленький компромисс, на который надо пойти ради общего дела!

— Общеизвестно, — встрял в нашу перепалку Фил, — что душа — это товар, которым можно торговать до бесконечности! Главное, не подписывать ничего кровью!

— Как же с вами тяжело, — вздохнув, пожаловалась Аня. — Я чувствую себя психологом в интернате для детей с задержкой развития. Неужели тебе, Андрей, непонятны такие очевидные вещи? Твоя… ваша группа находится в глубокой заднице, вы все — сообщество неудачников, которое не заслуживает ни единого шанса! А участие в этом фестивале — это супершанс! И я, конечно, делаю всё это только ради Вадима, а не ради вас, упырей! Он этого шанса достоин, один. И пожалуйста, я прошу тебя, — тут она обратила на меня свои немигающие крокодиловы очи. — Если тебе наплевать на себя, если ты так и хочешь сидеть в этом говне… то есть, я хотела сказать, в этом андеграунде, то, пожалуйста, не тяни и всех остальных за собой!

Я оглядел свою замолчавшую группу. Искусствовед Фил задумчиво ковырял в носу. Кира раскачивалась в кресле, потихоньку надувая пузыри слюны. Действительно, на интернат для retarted-детишек наша группа смахивала.

— Хотя бы просто встреться с Максимом! — неискренне, но страстно взмолилась Аня (этого Сергеева звали Максим). — Ты сам увидишь, он отличный парень, между прочим, очень начитанный. Может, это ещё вы ему не подойдёте, с вашими-то тупоумными песнями…

Я кинул на Вадика ещё один, как я надеялся, высокомерный и безжалостный взгляд. Он опустил голову ещё ниже, почти уже засунув её под коротконогий стол. Фил между тем жадно потянулся к водке.

Постепенно все гости разбрелись, оставив после себя груду смятых стаканчиков и салфеток, пустой стол, залитый крепкими жидкостями, и несколько опустевших бутылок под ним. Вместе с ними осталась и засыпающая и бессильная Кира. Она лежала, запеленавшись, как младенец, в разноцветные простыни и курила вновь сконструированный для неё джойнт. Я пристроился рядом, вольтом, закинув одна на другую ноги. Было видно, как Кира устала от уборки: лицо немного осунулось и блестело от высохшего пота (даже после такой энергичной работы она ленилась сходить в душ). Ни одна мысль не лезла мне в голову, и я вернулся к созерцанию репродукций Климта. Через некоторое время Кира привстала, хлопая бессмысленными, поблёскивающими от слёз глазами.

— Ты ещё не спишь? — спросила она, ясно видя, что я нет, не спал.

— Не сплю, — подумав, ответствовал я.

— Я всё думаю о ней, об Алёше… — Кира называла свою бывшую Алёшей, в то время как та предсказуемо именовала её в ответ Кирюшей. Забавная, на самом деле, была парочка. — Мне так тяжело без неё. Мне так одиноко…

Перевернувшись, она обняла мою ногу в вонючем носке. Видя, в каком направлении, возможно, будут развиваться события со стороны одурманенной травой Киры, я бодро вскочил с дивана и отключил свет. Вернувшись обратно, я объявил: «Спокойной ночи! Я собираюсь спать». И повернулся спиной.

— Я так устала, — не унималась она в темноте. — Я так устала заботиться обо всех. Мне хочется, чтобы позаботились и обо мне. Может быть, мне стоит найти себе парня…

В ответ я негромко хрюкнул, делая вид, что уже сплю. Насколько я был осведомлён об отношениях Киры с её подругой, Кира в них была явным доминантом, мальчиком. Она дарила подруге цветы и другие подарки, в одиночку придумывала влюблённым досуг. В ответ же Кирюша получала от злой и капризной девочки Алёши лишь тычки кулаком — подруга била её больно и всерьёз. Это была и игра, и выражение недовольства — Алёша была недовольна всем и всегда. Впрочем, впоследствии Кира вспоминала об этих тычках с ностальгией.

— …А, как ты считаешь? — Кира толкала меня ногой в спину, перевозбуждённая.

— Не знаю, — буркнул я, делая вид, что с трудом преодолеваю навалившийся на меня сон. После того, как Кира стукнула меня ещё несколько раз, я всё же выдавил из себя тираду.

— Может и стоит, но лучше не надо, — напутствовал я её. — Мужчины — как ты видишь, ленивые и самовлюблённые существа. Женщины в сто раз лучше. На твоём месте, я бы всё-таки сосредоточил внимание на особях своего пола.

Что-то разочарованно пропыхтев, Кира всё же успокоилась. Стало прохладно и при этом слишком светло — яркий уличный фонарь, нависший прямо над окном, заливал комнату бронзовым сиянием. Запахнув форточку и зашторив окно, я снова, на этот раз на цыпочках, вернулся на ложе. Достав с пола ветхую подушку, я подмял её под себя и, наконец расслабившись, сомкнул глаза. Именно на этой подушке, я вспомнил, всегда и очень крепко спал дед.

2

Несколько раз в неделю из тёплой утренней постели меня выцарапывал будильник. Будильник подскакивал и орал разными голосами, прогоняя меня на работу. Эти дни, несколько в неделю, я ненавидел и считал бездарно вычеркнутыми из жизни. Куда ты идёшь, зачем насилуешь меня, в силу какой насущной необходимости? — выспрашивал у меня организм, слабосильный и никогда полноценно не отдыхающий. В первые минуты пробуждения я и сам не находил на это ответа: и правда, зачем? Ведь можно и не идти, ведь ничего страшного не случится, не сокрушится надо мной, облегчённо вернувшимся в сон, всеобщий миропорядок. Но потом вспоминал, что да, нужны деньги, и да, приходится обменивать деньги на время, и сон, и на силы, которых нет — таков жестокий капитализм.

А работать я начал уже давно, с третьего курса — на трудовые баррикады меня толкнула пошлая нужда. Денег, выделяемых тогда матерью, хватало только на безвкусный резиновый обед в университетской столовой. Оплачивать различные запретные удовольствия, к которым тянулась моя душа, было нечем, к тому же денег требовала группа: репетиционная база, расходные материалы для инструментов — вечно приходившие в негодность барабанные палочки и струны — увы, не падали с неба.

Сначала я устроился в книжный магазин «Диктатура». Карьера продавца-консультанта, короткая и ослепительная, как вспышка молнии, ограничилась одним лишь рабочим днём. Этот день до сих пор восстаёт передо мной во всех его трагических очертаниях. Небольшой прелюдией к нему стало собеседование у сотрудницы отдела кадров — молодой женщины с выцветшими беззлобными глазами. Она медленно вчитывалась в заполненную мной анкету, сплошь состоявшую из моих лживых и лицемерных фраз, и изредка прерывала чтение своими вопросами. Например, она спросила меня, в чём состоит главная задача продавца-консультанта. «Вероятно, в том, чтобы продавать и консультировать», — осторожно отвечал я. Девушка довольно кивала — мои ответы ей нравились.

Надо сказать, я умело сыграл роль хладнокровного и целеустремлённого карьериста, «пидораса, выкованного из чистой стали», как сказал бы мой земляк Ерофеев, и, вне всяких сомнений, должен был получить эту работу.

Однако это перевоплощение не далось мне легко — чтобы восполнить потерянные за полчаса собеседования нервные клетки, я вынужден был напиться так, что не смог выйти ни на первый, ни даже на второй день испытательного срока. Зато вышел на третий, без опозданий, остаточно похмельный и немного виноватый. Помимо меня на стажировку пришли двое: очень высокий и очень худой парень с не сходящей с лица уродливой ухмылкой и маленькая пухленькая девушка в квадратных очках. Немного погодя к нам явился администратор, парень с крашенными в цыплячий цвет волосами. Он вяло пожал наши руки и назидательным тоном сообщил: «Вчера к нам тоже приходили… э-э-э… стажёры. Ни один из них сегодня не вышел. Видите ли, они не выдержали. Запомните, ребята, если хотите зарабатывать деньги, нужно пахать». Он посмотрел на меня и спросил: «Ты готов пахать?»

Я сказал: «Да».

Нам раздали бейджи с надписью «Диктатура». Ещё ниже было написано «стажёр». Ещё ниже, большими буквами: «Люба». Я перевернул бейдж. На другой стороне было написано: «Вика». После раздачи бейджей администратор начал экскурсию по магазину: показал туалет, склад, стеллажи с книгами и по пути на второй этаж куда-то исчез. Немного растерянные, мы разбрелись по магазину. Посетителей было немного, так что я взял с полки книжку и принялся листать. Через пару минут ко мне подошёл встревоженный охранник.

— Отложил бы ты книгу, парень, — произнёс он негромко.

— С чего бы это? — удивился я.

— Здесь повсюду камеры. Нельзя просто так сидеть и ничего не делать. Ты должен имитировать активную деятельность всё время: подходи к покупателям, раскладывай книги, но ни в коем случае не стой просто так.

— Ладно, спасибо за совет.

Мне показалось, парень с опаской покосился на камеру и ушёл куда-то за стеллажи. «Большой брат» — усмехнулся я, посмотрев прямо в лицо этой выросшей на стене белой опухоли со стеклянным глазом. Я отложил книгу и стал прохаживаться по магазину. Администратор застал меня бессмысленно перекладывающим одну и ту же книгу с места на место. «Ты чем тут занимаешься?»

— Да в общем, ничем, — признался я.

— Пошли за мной.

Я последовал за администратором в душный маленький кабинет, уставленный ящиками с книгами, дисками и журналами. «Сдохнуть можно от этой жары» — услышал я чей-то голос, исходивший снизу, будто из-под земли. — «Ненавижу эту работу. Лучше умереть. Или уволиться».

— Видишь эти ящики? — говорил администратор, не обращая внимания на подземные вопли. — Их нужно перенести вниз, а их содержимое расставить по местам. Это понятно?

Я принялся за работу. Ящики оказались тяжёлыми, но через пару часов я перетаскал их все и расставил книги и журналы по полкам. Тем временем народу в магазине прибавилось, и передвигаться стало намного сложнее. Не успел я отдышаться и покурить, как администратор дал новое задание. Я оказался в отделе канцтоваров, перед стеллажом с ручками и карандашами. Они были разбросаны по разным ячейкам, которых было сто или, может, сто пятьдесят, тысячи разнообразных ручек, разных форм, цветов, они были перемешаны друг с другом в хаотичном порядке, а перед стеллажом лежали ящики с не распакованными ещё ручками. «Твоя задача навести здесь порядок. Сделай так, чтобы в каждой ячейке лежал свой вид ручек, они должны идти по порядку: гелиевые, шариковые, цветные, карандаши, фломастеры, маркеры и так далее. К каждой ячейке приклеиваешь ценник — цену ручки узнаешь по компьютеру. Считываешь штрих-код, пишешь цену на ценнике, приклеиваешь к ячейке. Да, и не забывай при этом помогать покупателям. Ничего сложного, приступай».

Я опустошил все ячейки и с тоской посмотрел на необъятное поле письменных принадлежностей, колосившееся передо мной. Немыслимое количество ручек, которые различались между собой только формой колпачка или надписью на стержне. 150 ячеек, в которые их нужно было рассортировать. Я сгрёб в руку первую осыпающуюся горсть и почти беззвучно, но проникновенно матерясь, принялся за работу. Через несколько минут ко мне подошла румяная круглолицая девушка в длинной юбке до пола. Деликатно подождав, пока я расправлюсь с очередной горстью, она обратилась ко мне: «Не могли бы вы порекомендовать мне что-нибудь весёлое, для беременных?» Я зачерпнул со дна ящика двадцать новых видов ручек и произнёс: «Дайте подумать». Я подумал. Ничего весёлого для беременных на ум не приходило. «Ну, или просто, что-нибудь весёлое», — сказала она, мягко улыбнувшись. Я подумал. Ничего весёлого на ум не приходило. Девушка ушла, а я вернулся к ручкам. Прошёл час, два, три… Я нагибался, вытаскивал новые ручки, рассматривал их, ища близнецов, — из 20 разных ручек, как правило, 16–18 отправлялись обратно, без пары. Новых видов ручек становится всё больше. Я начинал постепенно сходить с ума. Ручки, ручки, ручки… Ручки. Крупный пот капал с моего лба, вены вздувались, ноги ныли от усталости. А люди всё ходили и задавали вопросы. Я бегал по всему залу в поисках книжки, а потом снова возвращался к ручкам. Я снова нагибался к ящику и снова доставал их из ящиков. Мне хотелось сблевать. Я подошёл к администратору и попросил перерыв:

— Обеденный перерыв? — недоверчиво переспросил он. Ему казалось, видимо, что я не отношусь к тому типу людей, которые принимают пищу.

— Да, он самый.

— К сожалению, обед только до четырёх. Сейчас уже без пяти четыре. Ничем не могу помочь. Жди окончания смены.

— Хорошо, могу я сходить в туалет?

— Да, но только быстро.

Я спустился в туалет, аккуратно сблевал, умыл лицо и возвратился обратно. Перед глазами мелькали всполохи, возникали кружочки и квадратики. Меня ожидали ручки.

По дороге я встретил одного из стажёров, длинного и слишком улыбчивого. Он снова улыбнулся и спросил:

— Как дела?

— Кажется, сейчас умру, — сообщил я ему.

— И я, — улыбаясь, откликнулся он.

— Эй, ты чего там стоишь!? — красный и злобный, кричал через весь зал администратор.

— Я иду.

— Живее! Он тебе зарплату не заплатит, — буркнул, уходя, циплячеволосый.

Оказалось, что пока я блевал, завезли новую партию письменных принадлежностей. Я продолжил трудиться. Оставалась пара часов до конца рабочего дня, но большая часть ручек всё ещё была в ящике, и ни один ценник ещё не был наклеен. Меня колотила крупная дрожь. Руки и ноги тряслись от усталости. Пока я раскладывал ручки, люди подходили и смотрели ручки, а потом клали их куда попало, то есть в совершенно неправильные ячейки… Я глухо стонал.

Когда до конца рабочего дня оставалось полчаса, я принялся запихивать оставшиеся ручки в первые попавшиеся ячейки, подкладывая под те ручки, что уже лежали там. В 22.05 я впихнул последнюю горсть ручек в самую нижнюю ячейку и направился к кассе, чтобы сдать бейдж. Я почти ничего не соображал, только чувствовал голод и боль во всём теле. У кассы стояла пухлая девушка-стажёр — отложив на полку очки, она отирала слёзы. Перед ней стояли, доверху набитые тетрадями, пухлые ящики. Я отвернулся и прошёл мимо. Меня окликнул администратор.

— Ты куда?

— Домой, — еле звуча, откликнулся я.

— Я не понял, ты хочешь получить работу или хочешь домой? — следуя за мной, наседал циплячеволосый.

— Я хочу домой, — ответил я без раздумий.

— Ладно. Значит, ты хочешь домой и тебе плевать на то, что этой бедной девочке придётся до утра возиться с тетрадями?

— Получается, что так, — пожав плечами, я продолжал движение.

— Но она же умрёт! Она не выдержит!

Я был уже у двери.

— Погоди-ка, стажёр! — администратор настиг меня одним хищным длинноногим прыжком. — Ты ещё не закончил работу!

— Я закончил.

— Ничего подобного, — он указал рукой на кассу. Под ней томился ещё один огромный ящик с жирными маркерами, пылившийся здесь, судя по всему, не меньше месяца.

— Привыкай завершать работу до конца, — процедил он, вращая яростными глазами.

Уже в первом часу, запихнув оставшиеся ручки под стеллаж, я бросил бейдж на пол и, пройдя мимо кассы, открыл дверь и вышел на улицу.

— Жду тебя завтра, в то же время! — услышал я голос циплячеволосого диктатора за спиной.

Добравшись до дома в полуобморочном состоянии, я еле стащил с распухших ног ботинки и залез в ванную. Изучая сморщенные от воды пальцы, я размышлял о существующем положении вещей. Мысли мои были безрадостны. Неужели в таких муках трудовой человек зарабатывает себе на хлеб? Неужели это и есть настоящая взрослая жизнь, наступления которой я так нетерпеливо ожидал в детстве? Да ведь перед такой «взрослой жизнью» ад общеобразовательной школы покажется чистилищем! Нет уж, лучше быть вечным студентом: ходить без денег, на парах мирно спать или читать журнал «Эсквайр». Но безденежным студентом я быть больше не мог, и дальше профессии стали сменять одна другую с калейдоскопической стремительностью.

Кем я только не поработал за последующие два года: в глянцевом журнале — курьером, в «Детском мире» — грузчиком, экспедитором, в зоопарке — уборщиком, ряженым супергероем, в виноторговой компании — мерчендайзером, даже опустился до скотоложеской работы официанта, но нигде не сумел вынести больше месяца. Сначала я думал, что просто не создан для нормального труда — основная масса людей быстро привыкает и к ежедневному раннему пробуждению, и к рутинной многочасовой работе, я же не только не мог привыкнуть, но напротив, день ото дня чувствовал себя всё хуже. Все работы убивали, насиловали меня, сколько я ни менял их одну на другую. Но потом барабанщик Фил, являвшийся прогрессивным левым мыслителем, объяснил мне, что моя страстная тяга к перемене рабочих мест есть выражение моего стремления к социальной свободе и подсознательного протеста против подлого буржуазного миропорядка. Я, по мнению Фила, презирал капитализм, не желал становиться его частью и обрастать внутри него какими-либо социальными связями. Фил гордился мной, но сам пошёл ещё дальше — не работая никогда и нигде.

Последовательный антибуржуазный протест иссяк, когда я устроился на свою нынешнюю работу, в офис.

Вакансия подкупила меня лаконизмом: нужен сотрудник, гибкий график, конкурентная зарплата. О требованиях к соискателю и его предполагаемых обязанностях не было сказано ни слова. Заинтригованный, я позвонил.

Здание офиса находилось в непосредственной близости от Кремля, на противоположной стороне реки. Неприметное неопределённого бежево-зелёного цвета здание, потрёпанное, с выпирающими рёбрами кирпичей и стеклопакетами, плотно занавешенными жалюзи. Никакой вывески при входе не имелось. Я зашёл, подавляя внезапно подступившую к горлу тревогу. В своём кабинете меня ожидал будущий начальник: Олег Валентинович, седобородый низкорослый, почти что карлик, мужчина с крупной лысоватой головой. Он был одет экстравагантно: оранжевая рубашка, широкий галстук в горошек, пёстрые подтяжки, желтовато-белые туфли с заострёнными носами. Он энергично двигался по кабинету, много и размашисто жестикулируя и брызжа слюной, но при этом имел вид глубоко уставшего, измученного бессонницей человека. На окне громко работал портативный радиоприёмник, настроенный на «Эхо Москвы». Олег Валентинович говорил много и красноречиво, но так и не произнёс ничего конкретного о моих обязанностях. Разве что упомянул вскользь о некоей «работе с документами», что меня вполне устроило. Деньги будущий начальник обещал неплохие, учитывая всего лишь трёхдневную рабочую неделю. Мы пожали друг другу вспотевшие руки, и я вышел на работу уже через два дня.

Истерзанный безденежьем, но обласканный, изнеженный бездельем, я с противоречивым чувством оделся и доставил своё безжизненное тело в офис задолго до начала рабочего дня. Влив в себя несколько чашек американо из мрачной кофе-машины, я немного пришёл в себя и, оглядевшись, обнаружил себя в просторном и пустом помещении, спрятанном от окружающего мира плотными жалюзи. Возле окна, в углу, я заметил необжитое рабочее место: никаких тебе фигурок зверушек, кружек и даже календариков. «Моё», — догадался я. По-хозяйски плюхнулся, скрипнув креслом, погладил рукой чистый, немного влажный отчего-то стол. На столе возлежала кипа бумаг: стандарты, положения, выжимки из трудового законодательства, нормативные тексты на английском языке и прочее, а сверху, как вишенка торта — клочок бумажки с размашистой начальничьей надписью: «постепенно вникнуть». Поначалу я и правда постепенно вникал, причём весьма старательно, вчитываясь в листы с бессмысленным набором предложений. Но потом быстро понял, что усердие моё было совершенно напрасным.

Помимо меня, в зависимости от обстоятельств, в офисе дежурило от шести до восьми человек: в основном, студенты и аспиранты, но были и две почтённого возраста суровые дамы. Дамы намеренно не общались друг с другом, ища расположения у нас, молодых. Со мной, к моему удовольствию, они общались чуть меньше и настороженно, вероятно, опасаясь моего неформатного вида. В офисе царил строгий дресс-код — все сотрудники в обязательном порядке носили на себе белую, с длинным рукавом, рубашку — традиционную спецодежду для офисного пролетариата. При этом рубашка могла не подходить по размеру, и носить её можно было с чем угодно — с джинсами, или с короткой юбкой, я думаю, даже если бы я пришёл в трусах и в необъятной рубашке-простыне для двухсоткиллограмового Шакила О’Нила, никто бы не сказал мне и слова. Это глупое правило требовало неукоснительного соблюдения: если вдруг кто-то забывал белую рубашку дома, она моментально выдавалась из гардероба. Второе правило: чёткое соблюдение рабочего графика. Можно было смело переносить свои рабочие дни в зависимости от желания, однако ни в коем случае нельзя было опаздывать и уходить раньше времени. С девяти до шести сотрудник обязан был находиться на рабочем месте, исключая, само собой, обеденный перерыв. Как сотрудник при этом заполнял эти рабочие часы, никого особенно не волновало. Чаще всего мы убивали время за чтением журналов и книг, многочасовым сидением в жж и фэйсбуках. Сражаясь со скукой, я завёл аккаунт моей группы во всех существующих соцсетях, и рассылал десятками приглашения. Увы, несмотря на мою интернет-активность, число участников не только не увеличивалось, но постепенно убывало. Ситуацию не спасали даже фотографии котиков и женских грудей, которыми я ежедневно насыщал альбомы.

Иногда, несколько раз в месяц, начальник приносил задания: какие-то папки бумаг или журналы, которые нуждались в ксерокопировании. После недель полнейшего безделья отксерокопировать несколько десятков страниц было тяжело: пальцы быстро затекали, нагревались от светодиодов, страницы не слушались и рассыпались. Чаще всего я имел дело с какими-то статьями из журналов и рецептами блюд. И только изредка — с внутренней документацией. Дважды мне доверяли перевести англоязычные статьи: мой английский был довольно хорош, хотя и несколько специфичен (я обучался языку не по школьным учебникам, а по песням «Clash» и «The Stooges»), тем не менее, статьи я мог переводить с листа. Гораздо тяжелее было просто набирать их, долго и нудно стирая пальцы о клавиши.

Я пересёк Большой Овчинниковский переулок и быстрым шагом направился в сторону набережной по Пятницкой улице, обгоняя обречённо ползущую передо мной людскую толпу. Времени оставалось мало. На Кадашевской набережной пришлось уже сорваться на бег. Несколько раз проскочив перед машинами на красный, я оказался на проходной за несколько секунд до девяти. По крутой лестнице взбежал наверх, задержавшись на секунду у кабинета начальника: ключ уже был в двери — начальник всегда был на работе, приходил раньше всех и уходил неизвестно когда, может, и не уходил вовсе. Отдышавшись, стараясь не шуметь, я добрёл до двери нашего офиса, скрипнул дверью и оказался внутри.

Офис гудел: приглушённо гудели машины за окном, громко и отчётливо гудели набитые пылью громоздкие процессоры, натужно гудел чайник, бурля кипящей водой. «Здравствуйте, Андрей» — проскрипели вразнобой обе престарелые женщины, готовившиеся к долгому вдумчивому чаепитию. За компьютерами уже сидели двое — мужественная девица Алёна и смешливый кудрявый тёзка начальника — юноша Олег. Наши с Алёной рабочие места располагались рядом, она сидела спиной ко мне, накрывшись необъятным, как танковый чехол, пуховым платком. По обыкновению хмурая, Алёна неторопливо раскладывала пасьянс, передвигая мышку по коврику. На коврике помещался принт с зажравшимся сибирским котом. Рядом висел календарь с такими же нахальными и усатыми животными. Устаревший февральский кот призывно глядел на Алёну, вольготно разбросав тело по алой подушечке.

Котов в Алёниной жизни было чересчур много. Часами она рассказывала длинные и неинтересные истории про своего кота Фёдора, холёного белоснежного самца с львиным хохолком и ушами, как у рыси (я изучил его очень хорошо, потому как новые фотографии вальяжного самца появлялись на Алёниной фэйсбучной страничке почти ежедневно). Жизнедеятельности Фёдора было посвящено уже шесть тематических альбомов. назывались они следующим образом:: «День рождения Фёдора», «Фёдор на даче», «Мой любимый», «Я и Пушистик» и так далее. Кот этот, судя по Алёниным историям, был скучным и мелочным типом. Максимум, на что был способен её герой — стащить кусок индейки со стола или, выразив дурной нрав, нагадить мимо наполнителя.

— Мужика тебе надо, Алён, — устало твердил наш коллега, Дима, глядя через плечо на эти фотографии. Алёна обижалась, закрывала фотоальбом и возвращалась к судорожному раскладыванию пасьянса.

Она молча кивнула мне в знак приветствия, отхлебнув крепкий кофе. Я уселся на место и включил процессор, подбавив своего персонального гула в общий гудящий рой. Олег сидел напротив, перед выключенным монитором, закинув ноги на стол, и листал мужской журнал.

— Андрюша, ты не представляешь, — зевнув, Олег обратил туловище ко мне. — Учёные Колумбийского университета опытным путём доказали, что целовать собаку гигиеничнее, чем целовать женщину. У собак, видишь ли, гораздо меньше болезнетворных бактерий. И это, — тут Олег воздел назидательный палец, — даже с учётом того, что они постоянно лижут жопу!

Олег, в отличие от меня, всё ещё учился. Самый молодой сотрудник, он заканчивал четвёртый курс вечернего отделения. Олег числился на двух или трёх работах, всё время сдавал какие-то зачёты, но при этом всегда имел скучающе-бездельный вид.

Мой рабочий день традиционно начался с выискивания новостей по интернету. За пятнадцать минут исследований я выяснил, что в Аризоне прошёл дождь из мёртвых птиц, а в Техасе мужчина атаковал женщину мёртвым броненосцем. Оказалось, что Максим Галкин влюблён и хочет детей. Оказалось, лондонский «Тоттенхэм» хочет продать Романа Павлюченко. Оказалось, что кто-то ещё влюблён, но хочет ли при этом детей — непонятно. Какое-то время я сидел, закинув руки за голову, пережёвывая свалившуюся на меня информацию. Аризона… Техас… Павлюченко. Кто все эти люди? Из оцепенения меня вывели зашаркавшие за спиной шаги. К моему столу неумолимо приближалась одна из пожилых женщин, которую мы за глаза именовали Александр Градский: пухлые щёки, очки, волосы, небрежно наброшенные на плечи, делали сходство коллеги с нелепым певцом почти портретным. Я мгновенно осознал, что сейчас буду втянут в утомительную беседу, затрагивающая, один пункт за другим, следующий список тем: здоровье в целом, в особенности давление; сегодняшняя погода (в контексте времени года, с приведением цитат из народного календаря, сравнительным анализом погоды в тот же день в прошлом, позапрошлом, и максимальном количестве предыдущих лет, а также прогнозированием погоды на ближайшую и долгосрочную перспективу); продукты питания в целом (здесь список тем неисчерпаем — ассортимент продуктов питания в ближайшем магазине и на рынке, их пищевая ценность и степень их натуральности, способы приготовления, сравнительный анализ цен на рынке и в магазине — последняя тема может так или иначе пересекаться с темами погоды и здоровья) — в связи с этим я, напустив на себя занятой вид, схватил первую попавшуюся кипу документов и бросился к ксероксу, по пути успев одарить Александра Градского экспресс-улыбкой. Градский некоторое время растерянно оглядывалась по сторонам, но потом всё же выбрала новую жертву — как правило, выбор всегда падал на затаившуюся под платком Алёну. Вот и теперь, я услышал, она вовлекала в беседу её. Алёна отвечала всегда старательно, хотя и натужно, скрипя зубами, и продолжила раскладывать пасьянс с ещё большим остервенением.

На лестнице меня нагнал кудрявый Олег. Потреся передо мной, как перед младенцем погремушкой, сигаретным коробом, он заманил меня в курительную комнату. Вид у него был взволнованный и нетерпеливый: недобрым блеском глаз он напоминал пытливого подростка-ботаника, сексуальную неудовлетворённость сублимировавшего в жадное познание мира.

— Вот слушай, что я сейчас вычитал, — отщёлкивая быстрый ритм зажигалкой, вещал Олег. — эти кретины-журналисты утверждают, что невозможно чихнуть с открытыми глазами. Да этого не может быть! Что я, по их мнению, не в состоянии контролировать свой моргательный процесс? Это же абсурд.

— Не знаю. Но это можно проверить.

Следующие полтора часа мы провели в офисной столовой, засовывая в нос молотый перец и старательно придерживая веки. Тезис о чихании нам так и не удалось опровергнуть, и мы, поверженные, вернулись в кабинет, расчёсывая раздражённые носы. Продолжая чихать, я успел сделать несколько записей в твиттере и поставить пару лайков понравившимся картинкам в фэйсбуке. Медленно, но неумолимо приближался обеденный перерыв.

Оперативно собравшись, я спустился вниз. Местной столовой я как обычно пренебрёг — там меня ждали только очереди, и начальство, и мокрые подносы, и густое варево из перекисших овощей. На обед я заходил в более созвучную сердцу бутербродную «Сабвей». Моим явным фаворитом был большой куриный сэндвич на кунжутном хлебе. Но прежде чем сомкнуть челюсти на сочном и необычайно длинном «сабе», набитом салатными листьями и пережаренным мясом, необходимо было преодолеть неблизкий путь — сперва перебраться на другую сторону реки с Берсеневской набережной на Пречистинскую, обогнуть храм Христа Спасителя и Пушкинский музей, полюбоваться с Волхонки на потухшие звёзды Кремля и только затем, завернув за угол, придвинуть себе пластиковый стул и вгрызться в хлебную плоть зубами.

Этот маршрут, вероятно, кому-то кажущийся живописным, лично меня разочаровывал и утомлял. У подножия храма в общипанном скверике меня всегда атаковала толпа экспрессивных провинциалов с требованиями запечатлеть их торжественные лики на фоне отмытых пемо-люксом сверкающих куполов. Бродили тут и там улыбчивые старики-иностранцы, с фотоаппаратами на мускулистых загорелых шеях. Визжали и скакали на Патриаршем мосту пухлые и бледные, как несвежие пирожки, девочки. В любую, даже самую антигуманную погоду ворота Пушкинского музея осаждали толпы людей, терзаемых художественным голодом. Охуев от скуки и многочасового тупого стояния, они впивали свои взгляды в проходящего мимо меня. До желаемого фаст-фуда я добирался уже без сил.

Вот и теперь, получив свой огромный сэндвич, со вздохом облегчения я приземлил зад на стул. В награду за все мои усилия, и за неимением ничего другого, я премировал себя также стаканом холодного пива. Я занял место у окна. Из окна можно было разглядеть завернувший за угол край очереди из ценителей искусства и хмурое небо, поливавшее их мелким злым дождём. Я глядел на ценителей и сосредоточенно раскладывал перед собой чёрные колечки оливок, попавшие в сэндвич вопреки моей воле. Одна и та же официантка каждый раз игнорировала одну и ту же мою просьбу их не класть. Только я сделал первый укус, освободив еду из бумажного белого кокона, как заметил две миниатюрные фигуры, целенаправленно приближавшиеся ко мне.

— Андрюша, какими судьбами. — Девичья рука легла мне на плечо. Я поднял голову с набитым ртом. Всегда я встречал симпатичных девушек либо с набитым ртом, либо пьяный и облёванный. Я понял, что знаю её, эту особу, нагло встрявшую в мой ланч, но откуда — вот вопрос. Маленькая, худенькая брюнетка с розовой чёлкой.

— Я — Майя. Помнишь меня?..

С трудом ворочая мыслями, я, наконец, сообразил. Майя, ну конечно. И отложил бутерброд на стол.

Мы познакомились на концерте Игги Попа несколько лет назад. Я пришёл в клуб вдвоём с Кирой, а Майя — маленькое, ломкое существо, пьяное до бессознания, прилепилось к нам на входе. Приняв брутальную Киру за парня, невменяемое существо пыталось к ней приставать. Я же, огорчительно трезвый (денег хватило только на билет) и обделённый вниманием, к тому же осатаневший от потных и настырных любителей слэма, совершенно забыл про престарелую панк-звезду Попа и даже не пытался дотронуться до его могучего морщинистого тела, оказавшегося вдруг в толпе (тогда Игги ещё практиковал стэйдж-дайвинг). Внезапно я заметил, как эта шатающееся существо Майя прибилось к стаду крупных волосатых гомодрилов, раздетых по пояс. Они, не стесняясь, прижимались к ней пивными животами и прикладывали бесстыдные лапы к только обозначившимся ещё женским прелестям. Гомодриллы целенаправленно теснили девочку в сторону туалета. В первую секунду я подумал зло, что будет очень хорошо и поучительно, если пьяную дурочку растерзает своими елдами эта стая обезьян, прижав её тельце к стене обоссаного клубного сортира. Но вместо этого, сам от себя не ожидая, грубо ввинтился толпу, тщедушный, но злобный, средоточие ненависти, схватил хрупкое существо за руку и увлёк за собой. Потом, уже в подворотне, поил существо минералкой, полчаса выясняя, где существо живёт. Оказалось, недалеко. Я взвалил Майю на плечи, донёс до дома, и, прислонив к двери, позвонил в дверь. Открыла мать: красивая женщина, в халате, растрёпанная, кажется, только что оторвавшаяся от сексуальных утех. «Вот, забирайте» — буркнул я, и добавил зачем-то: «извините». И, не оглядываясь, ушёл. Ясно помню, как меня догоняли, свирепые и незаслуженные, материнские проклятия.

— А это — Наргиз, — Майя представила мне свою спутницу — невысокую черноволосую девушку, одетую в вязаное платье. Девушка без улыбки кивнула мне.

Я пригласил их за стол. Майя уселась бодро и решительно, задев меня грудью, Наргиз — опасливо, на краешек стула, переводя внимательный взгляд с меня на моё пиво и обратно. Я же следил за её руками, аккуратно взрезавшими свой бутерброд при помощи тупого пластикового ножа. Пышноволосая, с черноглазым, пронзительным взором, Наргиз своей внешностью напомнила мне певицу Грейс Слик. Я понял это, когда сами собой в голове прозвучало: «Want you need somebody to love, Don’t you need somebody to love?..». Постер с роскошной хиппи-певицей провёл на стене в моей комнате много времени — стыдно сказать, сколько раз я… короче говоря, Грейс Слик мне очень нравилась. Я собрал, возможно, самую полную коллекцию её фотографий, каждую из которых бережно поместил под целлофан пухлого, в кожаном переплёте, альбома. Магия рассыпалась, когда на глаза мне случайно попалось её фото несколькигодничной давности. Вместо языческой богини я увидел милую крючконосую старушку с белоснежным шаром волос вокруг черепа. С тех пор всерьёз и надолго в моей комнате воцарилась Дебби Харри, вероломно сместившая с пьедестала кумиров старуху Грейс.

Из рассказа Майи следовало, что она и Наргиз вместе стажировались в рекламном агентстве, располагавшемся в двух шагах отсюда. Вкратце обрисовав своё нынешнее положение — Майя заканчивала бакалавриат, жила с родителями, успела уже побывать замужем и развестись, не нажив детей, я полагаю, к всеобщему благу — она углубилась в воспоминания из нашего совместного беспокойного прошлого. Не отрываясь от еды, мы обменивались с ней короткими фразами, примерно такими: «Как давно мы не виделись!.. Да уж, давненько… А ведь хорошо мы проводили время! Помню, я лежала в ванной обкуренная, в одежде, а ты поливал меня из душа… Нет, что-то такого не припомню. Наверное, это был не я… Ах, ну да, точно, но всё равно… Время-то мы хорошо проводили… Да, были времена… Надо бы как-нибудь повторить!.. Это конечно, это обязательно… О, ты живёшь один? Любопытно, очень интересно. Но ты приглашай, если, там… будет желание, время… Конечно, если хочешь, можно прямо сегодня, после работы, у меня убрано, купим вина, посидим… Вот это хорошо, вот это здорово! А ты не против, если Наргиз пойдёт с нами, она рядом с тобой живёт, поблизости… Конечно, конечно, приходите, я буду ждать…».

Я отпил умеренно гадкого пива, слизнул пенку с губ и уловил очередной настороженный взгляд Наргиз.

— Что-то не так? — поинтересовался я, не сдержавшись.

— Ты… пьёшь пиво во время обеденного перерыва? — произнесла она голосом, преисполненным холодного ужаса. Таким голосом следователь спрашивает у маньяка-людоеда: «Ты… и вправду съел живьём всех этих детей?»

— Ну а что же мне ещё пить? — я искренне удивился. — Здесь не подают ни вина, ни виски. Даже слабоалкогольных коктейлей — и тех не подают. Так что приходится, да, ничего не попишешь.

Девушки ушли, а я посидел ещё немного наедине с остатками пищи, среди скомканных жирных бумаг. «Ты… пьёшь пиво… в обеденный перерыв…» — озвучил я ещё раз слова Наргиз вслух. Надежда на секс втроем, едва вспыхнув, окончательно угасла.

Поглотив всю еду и затупив несколько мятных зубочисток о свои скалистые зубы, я, кряхтя, встал и отправился обратно в офис. Живот благодушно урчал.

После обеденного перерыва, как всегда, к нам заглянул начальник. Карнавально одетый (в просторную зелёную рубашку, абрикосовый галстук в косую полоску, светлые брюки и жилетку), он по привычке перемещал своё энергичное маленькое тело из конца кабинета в конец. По отвратительному запаху гнили и свежих экскрементов, разнёсшемуся по помещению, я догадался, что Александр Градский опять разогревала свою домашнюю трапезу. В том, что пища, источавшая этот аромат, была по-настоящему натуральной и полезной, я не сомневался ни минуты. С детства я усвоил, что всё, что полезно, имеет безобразный запах и вкус. Начальник прекрасно знал причину возникновения резкого запаха, но всё же задал вопрос, который задавал всегда, глядя в упор на Градского. «Почему у вас в кабинете опять пахнет говном?» — спросил босс. Градский, потупившись, нервно чавкала своей едой.

Я занял своё место у монитора, отхлёбывая дымящийся крепкий чай.

— Ребята, — начальник шагнул к нам в отсек и бесстрастным лицом изрёк, — у меня к вам вопрос. А кто-нибудь из вас знает, что такое фистинг?

Я услышал, как качнулся под кудрявым Олегом стул.

— Что? — хрипло переспросила Алёна, несколько запоздало прикрыв окошко с пасьянсом.

— Фистинг, — охотно повторил начальник, обводя нас добродушным взглядом.

Олег хихикал и краснел, с трудом сдерживая бродившие внутри раскаты оглушительного хохота. Конечно, рукоблуд несчастный, ты прекрасно знаешь, что такое фистинг, спокойно подумал про Олега я. Даже мне, отнюдь не ценителю порнографического искусства, был знаком этот термин. Всему виной был мой широкий кругозор. Так что когда начальник обратился с тем же вопросом ко мне, я, откашлявшись, негромко проговорил: «Фистинг, Олег Валентинович — это сексуальная практика, которая подразумевает введение нескольких пальцев (также известный как фингеринг) или кулака одной или двух рук в вагину или анус».

В отсеке, где сидели дамы, что-то громко свалилось на пол. Кажется, это упал половник. Олег Валентинович смерил меня долгим внимательным взглядом. Оправив жилетку, он сказал: «Спасибо, теперь буду знать», и стремительно удалился. Олег, весь раздувшийся, красный, трясущийся, засунул себе кулак в рот (это действие, вероятно, тоже имело какое-то официальное название), чтобы ещё чуть-чуть продержать в себе своё конское ржание. Алёна молча вернулась к раскладыванию пасьянса.

Остаток рабочего дня пролетел незаметно. Без пяти шесть сотрудники в полном составе сидели у двери, полностью собранные. Совсем уже раздавленные многочасовым бездельем, они (то есть мы) с тоской наблюдали за перемещением минутной стрелки. Когда она поравнялась с цифрой «двенадцать», выждав одну или две секунды для приличия, сотрудники бросились за дверь. Я, проявив силу воли, выдержал ещё секунд пять.

Придя домой, первым делом я обнаружил, что у меня не работает унитаз. Вода никак не желала смываться, сколько я ни дёргал бесполезную ручку слива. «Что за квартира!..» — возмущался я, пересекая её туда и обратно, а из-под ног у меня вместо искр вылетали дощечки от пола. Я поднимал бочок, вглядывался в его содержимое, пытался что-то нажимать и крутить, но, кажется, делал только хуже. Я почти зарылся туда головой, запуская руки по локоть, но не добился ничего, только расплескал ржавую воду из бочка по стенам. Бессильно обматерив унитаз и плюнув ему в нутро, я прилёг на диван, чтобы хотя бы немного отдохнуть перед появлением юных своих посетительниц.

После того случая на концерте мы виделись с Майей ещё три или четыре раза. Все эти встречи происходили по одному и тому же сценарию: Майя приходила в короткой джинсовой юбке, быстро напивалась, забиралась ко мне на колени и заплетающимся языком шептала мне на ухо несусветные пошлости. «У-у-у… восьмиклассница». — напевал я насмешливо, придерживая её волосы, когда она блевала на детской площадке. «Уооо…уоооо» — вторила она мне, шумно извергая рвотные массы в песочницу. Тогда же я осознал, что у нас с Майей никогда ничего не получится — и вовсе не из-за того, что Майя была слишком юна, слишком глупа и невоздержанна. Дело в том, что я был очень брезглив. Становясь свидетелем физиологических процессов в организме женщины, я терял к ней всякий мужской интерес. Я не мог с нежностью и страстью гладить тело той, чья рвота остывала на моих пальцах.

Последний раз мы встретились на сэйшне у моих знакомых, музыкантов из группы «Долбаные гегельянцы». Не ограничившись только алкоголем и что-то ещё приняв, Майя впала в полубезумное состояние. Зажав опасную бритву в руках, мечась по комнате и опрокидывая стулья, она угрожая покончить с собой. Зрелище это казалось присутствующим не столько страшным, сколько комичным и для неё унизительным. Она рыдала в голос и дрожала, а кто-то из «зрительного зала», которым служили табуреты и стулья, а также древняя тахта в качестве «вип-мест», крикнул ей: «Давай уже, подыхай реще, мы тут вообще-то музыку хотели послушать». Майя бросилась в другую комнату, и мне пришлось идти за ней. Я постучал в хлопнувшую перед моим носом дверь. Майя сидела на полу и делала маленькие надрезы на тыльной стороне ладони. Слёзы капали на руку, смешиваясь с выступившей на руке кровью. «Дура, бля» — сказал я ей и вырвал из податливых пальчиков лезвие, сам при этом поранив руку. Она ползла за мной по ковру, вцепившись в ногу и вопила: «Отдай, отдай, я всё равно убью себя, я убью себя…». Я грубо оттолкнул её и закрыл за собой дверь. Да, вот такая была последняя встреча.

Я услышал, как лифт остановился на моём этаже. На лестничной клетке раздались насторожённые девичьи голоса. Осознав, что я лежу на диване в одних трусах, к тому же не очень свежих, я бросился к гардеробу. Оделся нарядно — среди прочего, нацепил щегольской клетчатый пиджак и пошёл открывать, застёгивая на ходу пуговицы. Девушки затекли в квартиру робким шушукающимся ручейком, шурша пуританскими одеяниями. По дороге они купили вина — всего бутылку, и вручили мне с торжественным видом.

Мы устроились в гостиной, если можно называть гостиной комнату с разрушенными полами. Девушки уселись на поспешно прикрытый пледом диван, осторожно осматриваясь. Даже Майя, и та осматривалась осторожно. Я попытался представить помещение, знакомое мне с детства, их глазами. Тахта с заброшенными на неё несколькими матрасами — как протухший бутерброд, газета на столе вместо скатерти, картонные ящики, удушающий запах нестиранных носков и немощи. Убогая, разбитая комнатка: как рассохшаяся мумия, разваливающаяся на части от времени. Убогость квартиры подчёркивала её чистота: опрятная нищета постсоветской интеллигенции. Думаю, я смотрелся очень глупо, в своём наряде, сидя среди этих бедных руин.

Я отдал гостьям два единственных чистых бокала, сам же, к собственному неудовольствию, наливал себе вино в дедову чайную чашку. Не знаю почему, но любая жидкость, попадавшая в неё, имела привкус собачьей еды.

— Значит, здесь ты и живёшь, — подытожила вслух свои долгие наблюдения Майя.

— Да, здесь. Конечно, квартире не хватает лоска, но зато она полностью принадлежит мне. Я могу устроить её, как захочу.

Девушки глядели на меня с сомнением.

— Здесь нужен капитальный ремонт. — Сказала Наргиз, сделав маленький глоток вина. — Что у тебя с полом? Я одна слышу оттуда какие-то звуки?

Действительно, там, в чернеющих паркетных прорехах, как будто происходило какое-то движение. О его причинах оставалось только гадать: может быть, там сейчас бурно размножались какие-нибудь насекомые твари или твари покрупнее; как знать, может небольшое семейство гномов ютилось там. В любом случае, дыры эти нужно было как можно скорее заделать.

— Я знаю, ремонт нужен. Я сделаю его, как только появятся лишние деньги. Много денег уходит на группу…

— Ты играешь в группе? — спросила Наргиз, впрочем, без особого интереса.

Я рассказал ей вкратце о моей музыкальной деятельности, разумеется, немного приукрасив некоторые обстоятельства. За это время девушки зевнули более десяти раз.

Видя, что меня слушают невнимательно, я быстро завершил свой монолог на бодрой, оптимистической ноте. «Но сейчас всё хорошо: мы готовимся к записи второго альбома. Рабочее название: „Ори без конца“. Мы вот-вот прорвёмся, я чувствую».

Чувства мои, возможно, были слегка поспешны — дальше рабочего названия мы не продвинулись. Однако я планировал в ближайшее время взяться за работу.

— Да, это будет очень крутой альбом, — ещё раз заверил я девушек. — Лучшее, что когда-либо было и будет записано на русском языке. Мы запишем его и тогда, наконец, я смогу бросить эту глупую работу.

— По-моему, у тебя замечательная работа, — Наргиз подняла насмешливую бровь. — Раз ты сидишь с пивом в час дня.

Девушки дружно захихикали. Майя хихикала даже громче. Очевидно, она пыталась освоить непривычную для себя роль приличной, домашней и вполне адекватной девочки. Но судя по истеричным ноткам в её смехе, судя по неестественным и жеманным позам, принимаемыми ей, Майя всё ещё оставалась девочкой неприличной и уличной и, вдобавок, сумасшедшей на всю голову.

Тем не менее, я чувствовал раздражение. Мне не нравилось, как вели себя мои гостьи, — они пили вино из моих бокалов, сидели на моей тахте и потешались надо мной. What a fuck? — вопрошал я. Какого, я извиняюсь, чёрта, они пришли ко мне, эти заносчивые дуры, если я неинтересен и смешон для них? Как же я был глуп, пытаясь угодить им, ещё и вырядился перед ними!

Мне захотелось остаться одному, чтобы можно было завалиться на диван с книгой или с гитарой, валяться, бездумно перебирая струны. В конце концов, нужно было делать новый альбом, он, как некоторые говорят, сам себя не напишет. А теперь я тратил драгоценные часы на этих «приличных девочек».

— А ты сыграешь нам что-нибудь? — спросила Майя, выразительно посмотрев на гитару, которую я швырнул на письменный стол. Конечно, они не хотели слушать моих песен, а просто хотели какого-нибудь развлечения. Девочкам казалось, что дурачок-хозяин недостаточно развлекает их.

— Может быть, потом. — Я осушил свою кружку и подлил всем вина.

Повисла напряжённая пауза. Мне было плевать. Я не собирался поддерживать бессмысленный разговор. Наргиз потупилась, а Майя заметно заволновалась. Как всякая психопатическая личность, Майя ненавидела тишину. Тишина заставляла её нервничать.

Не в силах уже сдерживаться, она начала рассказывать о себе. Она рассказала про свой несчастливый брак: продлившийся всего пару месяцев, он оказался короче, чем затянувшийся из-за неявок бывшего мужа бракоразводный процесс. Муж оказался не просто подлецом и бездельником, так ещё и наркоманом. Он изъявлял желание только спариваться и ходить на концерты провинциальных рэперов. Напоследок украл из копилки все деньги, насрал в унитаз и, не смыв за собой, ушёл навсегда. Печально, всё очень печально. Но теперь жизнь налаживалась, новая, правильная жизнь. Майя восстановилась в институте и устроилась на работу. Майя помирилась с родителями, она повзрослела. Браво, Майя!

— Прошу прощения, — сказала Наргиз, взмахнув ресницами, — а где здесь туалет?

— Туалет прямо по коридору — сообщил ей я, поймав себя на тайной садистской радости. Что-то случится с этой приличной девочкой, когда она обнаружит, что не работает унитаз. Я представил, с каким выражением она вернётся обратно. Шок и ужас расползаются по недавно надменному лицу: губки округлились, глаза распахнулись, взволнованный румянец оскорблённой добродетели проступает на бледных щеках.

Наргиз ушла, а Майя вдруг порывисто и горячо сжала мою руку, тотчас застеснявшись своего порыва. «Налей мне, пожалуйста, ещё…» — попросила она, разом осушив бокал. Бутылка девушек отправилась под стол, опустошённая, и я сходил за своими запасами.

Через некоторое время вернулась Наргиз. Её лицо было бесстрастно.

— Всё в порядке? — на всякий случай спросил я.

— Да, всё хорошо, — она ответила.

Майя продолжила свой монолог. Я не мог уследить за движением её мысли и пропустил несколько важных поворотов, так и не уловив, как она перешла с темы ущербности и порочности всего мужского племени к желанию открыть свой интернет-магазин плюшевых игрушек, а потом к своим занятиям йогой и спортивной ходьбой. Наргиз тем временем приблизилась к столу, заваленному моими книгами. Я уже переложил их из сумки, но не успел пристроить в шкафу. Она некоторое время вертела в руках тоненькие томики с трактатами Шопенгауэра и эсссеистикой Уайльда, после чего взялась за альбомы с репродукциями.

— Это всё твоё? — спросила Наргиз, перелистывая страницы.

— Нет, — говорю, — я вообще читать не имею. Только пиво пью.

Наргиз открыла альбом с Лотреком — из него посыпались помятые листы — рисунки Киры, которые она в разное время дарила мне. Была среди них и пара моих портретов, не очень комплиментарных. На обоих был изображён длинноносый лохматый юноша с выпученными глазами и большой головой на узеньких плечах. Я о своём внешнем виде был несколько лучшего мнения и портреты не любил, но бережно хранил, тем не менее.

Наргиз принялась поднимать с пола рисунки, и я хотел помочь ей, но в это время Майя, исчезнув из поля зрения Наргиз, прижалась ко мне, бедро к бедру, схватила за затылок и страстно вцепилась в губы. Я не почувствовал ничего, кроме резкого запаха спирта из Майиного рта. «Жвачку не хочешь?» — спросил я.

Мы допили вторую и третью бутылки вина, главным образом, я и Майя — Наргиз так и не расправилась с первым бокалом. Остатки своего вина я, потеряв ловкость, пролил на Майю. Та, как ни в чём не бывало, стянула испачканную футболку через голову, оставшись в сиреневом кружевном лифчике, и продолжила своё эпическое повествование. Она говорила, не останавливаясь, теперь пересказывая сюрреалистический сюжет последнего своего сна. Я достал из гардероба чистую белую майку с логотипом «CBGB» и отдал ей. Майя одела её как ни в чём не бывало, и продолжила пересказ сна, в котором она пересекала пустыню Гоби вместе с боксёром Валуевым, сидящим верхом на розовом единороге. Я успел уснуть и проснуться в процессе её рассказа, и когда проснулся, казалось, настала уже глубокая ночь, хотя не было и десяти вечера. Я проснулся от того, что меня трясла за плечо Наргиз.

— Мне пора домой, — сообщила она.

Майя лежала у меня на груди, всё ещё ворочая языком и произнося нечленораздельные фразы.

— Ты видишь, ей нельзя никуда идти. Можно, она останется ночевать здесь? — попросила Наргиз. Я кивнул.

— Я бы оставила её у себя, но у меня в квартире нет места, — извиняющимся тоном продолжала Наргиз уже в коридоре. — Я живу вместе с отцом и тремя братьями. Её просто некуда будет положить.

— Серьёзная у тебя компания… — пробормотал я, натягивая на себя пиджак (не помню, в какой момент я его снял). — Может, ты хочешь ещё чая или кофе?

— Нет, папа, наверное, уже волнуется. Мне правда пора.

Я помог Наргиз надеть пальто, и мы вышли на улицу. Светила бледная луна и фонари не горели. Мы шли молча. Не освещаемые ничем, жгучие чёрные волосы Наргиз расплывались в вечерней темноте. Хотелось дотронуться до её волос, чтобы понять, где кончаются они и начинается воздух.

Идти по безлюдной угрюмой улице было приятно, и совсем не хотелось возвращаться домой. Наргиз шла совсем близко от меня, лёгкая и бесшумная. Мне стало отчего-то грустно, я подумал, как жаль, что вижу Наргиз в последний раз. Я почему-то был уверен, что больше не увижу её. Свежий воздух напитал меня какой-то болезненной бодростью. Я был готов к активным и, возможно, неадекватным действиям. Захотелось невольно задеть Наргиз плечом, захотелось упасть на колено и запеть для неё серенаду или внезапно наброситься и укусить за попу. Запомниться ей чем-нибудь другим, кроме неработающего унитаза и выпитого в обеденный перерыв стакана пива. Но я, робея, бездействовал.

Так мы дошли до угла, и Наргиз настояла, чтобы теперь я возвращался домой. «Меня встретят, а ты возвращайся скорее к Майе, а то мало ли что…» — в её словах читалась насмешка, а может и нет, я не был уверен. Просто я не выспался, устал и у меня болела голова. А Наргиз улыбалась и сверкала большими своими глазищами. Мы стояли бы так очень долго, смотря друг на друга, вернее, я — смотря на Наргиз отупело, а Наргиз — улыбаясь моей отупелости, но Наргиз дотронулась до моего плеча, выразив так свою благодарность, и быстро зашагала прочь, тихонько стуча каблучками.

Домой идти не хотелось, и я ещё немного постоял так, вглядываясь в густой шелестящий мрак. Щёки горели от стыда или от мороза. Из окна первого этажа громыхала попса. Где-то поблизости рычало забуксовавшее авто. Дикие нечеловеческие вопли доносились издалека. Бурное действо происходило в непроглядном мраке. Неожиданно я вспомнил, что в квартире у меня пьяная и невменяемая женщина. Вздохнув и вытащив из кармана полупустую пачку, я нехотя зашагал обратно.

Когда я вернулся домой, Майи нигде не было. Я подумал было, что она затеяла какую-то дурацкую игру, может, решила поиграть в прятки, но оказалось, она лежала на том же диване, просто провалилась в него так глубоко и зарылась подушками, что её совсем не было видно. Я извлёк её из диванных глубин и отряхнул от пыли. Она посмотрела на меня тревожными коровьими глазами, глазами не просто коровы, но коровы, готовой к доению. По полу катались пустые бутылки вина. В свете старинной лампы они отливали розовым.

Мне хотелось спать, но я сел рядом с Майей и возложил ей руку на спину. Майя издала какие-то звуки, нечто среднее между мычаньем и мурлыканьем. «У тебя есть ещё выпить?» — спросила она, зевнув. В холодильнике у меня была неоткупоренная бутылка бурбона, и я отправился за ней. По пути заглянул в туалет — странно, но вода сливалась нормально. Зайдя в гостиную, я обнаружил Майю неловко стаскивающей с себя мою футболку, безнадёжно запутавшейся в ней. Я видел, как косые мышцы её живота напрягаются, как напрягается рука, пытающая вызволить себя из рукавного плена. Бретелька лифчика безвольно колыхалась на предплечье. Я погладил обнажившееся плечо и улёгся рядом. В это время оживился мой телефон: засветился, завибрировал, и уж только потом зазвучал голосом того самого Йена Кёртиса, которого я сумел пережить. «Radio, live transmission, Radio, live transmission» — дважды успел пропеть Йен, прежде чем я дотронулся до экрана. Звонила бабушка. В трубке я услышал вкрадчивый, уставший голос.

— Андрюша, это ты?

— Да, бабушка, это я. Ты звонишь на мой мобильный.

— Андрюшенька, ты живой? Куда же ты пропал? Вчера сбежал от нас, как заяц, даже договорить не успели…

— Я просто… ну, учился, занимался… работал, — я сел на диван, рядом с Майей. Диван отчаянно скрипнул.

— Работал, — повторил я. — Было много работы.

Прошло уже больше двух лет, но бабушка до сих пор не знала, что меня отчислили из университета. Думала, что я всё учусь и учусь, бесконечно.

Майя надвинулась на меня и жарко шепнула в другое ухо: «я вся мокрая». Я поощрительно кивнул ей, мол, это хорошо. В ответ Майя вдруг хищно набросилась на меня и вцепилась в ухо. Я, чтобы не вскрикнуть, больно прикусил губу. Наверное, пошла кровь. Изо рта у Майи всё ещё крепко воняло спиртом.

— Сегодня шёл дождь, ты не промочил ноги? — интересовалась бабушка.

— Нет, бабушка, не промочил, — в ушах вспыхивали, пульсируя, слова: «мокрая… мокрая…». Майя опустилась ниже, укусила в шею. Я почувствовал жжение, тяжёлое дыхание на себе. Пальцы её, бессистемно блуждавшие по животу, внезапно опустились ниже, нырнув под ремень. Майя застонала, распалённая сама собой.

— Что это? — оживилась бабушка.

— Да это так… на улице… — вяло откликнулся я. Майя продолжала тяжело дышать в шею, расстёгивая пуговицы на моей рубашке, быстро и умело.

— На улице… — встревожено повторила бабушка. — Я так волнуюсь из-за тебя. Сейчас вот в новостях опять передавали про преступность. Сейчас так много преступности. Время-то какое…

— Да, время такое… преступность, — Майя целовала меня в оголившийся живот, спускаясь всё ниже. Оторвавшись от меня ненадолго, чтобы сделать несколько жадных глотков из бутылки, она основательно взялась за мой неподатливый ремень.

— Вот я и говорю! Сейчас вот передавали про мальчика, которого убили на вокзальной платформе из-за телефона. Сначала побили, потом забрали его телефон, а он оказался плохой, не работающий. И они его из-за этого совсем убили.

— Ужасно… ужасная история. — Майя лишала меня штанов, рыча, подобно дикому зверю.

— Расскажи мне, как ты питаешься? Что, к примеру, ты ел сегодня на обед? — Майя с громким хрустом стащила лифчик и, совсем потеряв терпение, укусила меня в нос.

— АААЙ! — завопил я. — Бабушка, тут какие-то помехи на линии. Очень плохо слышно… Ты слышишь меня?

— Да, я прекрасно слышу.

— А я не слышу тебя почти. Как-то прерывисто. Вот, ты опять пропа… — я отключил телефон и бросил его в сторону. Бутылка слетела с дивана и покатилась по разгромленному паркету. Ценная терпкая влага заливала живущих у меня под полом неизвестных организмов. Майю было уже не остановить.

3

Я лежал в своей постели и наблюдал, как полумёртвая муха ползёт по направлению ко мне. Я знал, что она не сумеет доползти. Было пол-одиннадцатого утра. Некоторое время я лежал просто так и зевал, зачем-то прикрывая рукой свою обильную зевоту. Наконец, приподнялся, надел трусы, потом носки, потом джинсы, подошёл к окну и закрыл форточку. Всю ночь был снег с дождём и холодный ветер, так что всё, что находилось вблизи форточки, было холодное, и грязное, и мокрое, как погода на улице. С отвращением занавесив всё это шторой, направился в туалет. Было приятно писать на своей собственной жилой площади, в собственный, ржавый, явно нуждающийся в замене унитаз. Только вот как произвести эту замену? Я писал и мечтал. Как хорошо бы было, мечтал я, если бы замена унитаза происходила так же, как и замена игрока в футболе. Я представил себе, как выдохшийся, «наевшийся» человеческих экскрементов старый унитаз еле добредает до бровки. Он стаскивает с себя взмокшую футболку, швыряет её под ноги и обречённо бредёт в раздевалку. Вместо него на поле выбегает чистый, энергичный молодой унитаз, готовый к подвигам.

Далее я заглянул в ванную. В ванной отчего-то густо воняло клеем. Я умылся, зубы чистить не стал. Побрился тупым лезвием, без пены. Лезвия хрустели по лицу, застревая в проволоке жёсткой щетины. Было больно, очень больно: снова покраснение кожи, раздражение и зуд. И вот так почти каждое утро, подумал я с тоской: раздражение и зуд снаружи, упадок духа и паралич воли изнутри.

Но сегодня для дурного настроения был явный повод: нужно было ехать, встречаться с этим нассистом Сергеевым. Мне не нравилась его безыскусная фамилия, не нравилось, что он Анин «старый друг». Достойных людей среди Аниных друзей водиться не могло, тем более среди друзей «старых». Но всё же я обещал. А обещал — значит надо. Надо.

В холодильнике было пусто, но почему-то пахло разложением. От огромного блюда с креветками осталось только тёмное липкое пятно на сковороде. Вино было полностью уничтожено. Я заварил чай, поджёг сигарету. Вышел на балкон, перегнулся через перила, плюнул, пытаясь попасть в стоящий у подъезда мусорный бак, но плевок куда-то улетел, растворился, возможно, попал в чьё-то окно. Возможно, в окно хорошего человека. Возможно, прямо ему в лицо, когда он открыл форточку, чтобы порадоваться новому дню. На всякий случай, я мысленно извинился, наполнил лёгкие дымом, выпустил его тонкой струёй.

Я заметил ещё одну полумёртвую муху, она ползла по подоконнику. Мне не хотелось её убивать, но уж больно она была мерзкая. «Прости муха», — сказал я и опустил пепельницу на насекомое. Раздался едва различимый хруст.

Вадим ждал меня на скамейке в центре зала, раздражённо тыкая пальцами в свой айфон. Он был одет в расстёгнутое на все пуговицы пальто, из-за которого проглядывал голубой воротник рубашки. Деловой человек Вадим, готовящийся к важной бизнес-встрече. Даже длинные волосы уложены не без помощи геля. Бизнес-партнёр Андрей Васильевич Черкашин опаздывает, демонстрируя свою ненадёжность. Вот деловой человек Вадим и нервничает, терзает свой телефон. Я незаметно подкрался к бизнес-партнеру и ущипнул его за бок.

— Привет, голубок! — объявил я, присаживаясь рядом.

— Это ещё что такое? — Вадик уставился на меня с недовольно-довольной миной.

— Что?

— То самое, — Вадик встал со скамьи, напряжённо озираясь. — Откуда это твоё «голубок?» Насмотрелся французских фильмов?

— Да нет. Просто захотелось тебя так назвать. Ты похож на тощего голубя.

— Спасибо. Мне это не нравится.

— А мне не нравится твой наряд, — сообщил ему я. — Это наряд профессионального жополиза.

— Наряд должен быть адекватен обстоятельствам, — не обижаясь, спокойно возразил Вадим. — Мы идём в ресторан, а не идём выбрасывать мусор. Это хороший тон. Ничего больше.

Я пожал плечами. Последнее время поведение Вадика вызывало у меня серьёзное беспокойство. Я не мог никак повлиять на него, в то время как Йоко-Аня влияла на Вадика двадцать часов в сутки — и влияние это было демоническое. Медленно, но верно под недремлющим оком жены Вадик превращался из разбитного панк-рокера в нормального буржуа-обывателя, всегда «адекватного обстоятельствам». Йоко зловеще смеялась и потирала руки, наблюдая за этим превращением, мне же оставалось лишь безучастно наблюдать, как друг умирает на моих глазах.

Когда мы познакомились Вадиком, он адекватен обстоятельствам не был. Мы оба тогда только поступили на исторический факультет и были заняты, главным образом, осознанием себя в роли студентов Российского государственного университета. На осознание этого уходило очень много сил и времени, и на прочие вещи, такие как посещение лекций и семинаров, нас уже не хватало. В основном, вместо того, чтобы посещать занятия, я посещал мрачные дворы и переулки старой Москвы. Мне нравилось бесцельно пересекать бульварное кольцо, подолгу завороженно изучая попадающиеся мне на пути неожиданные предметы: ветхие заколоченные церкви, готические соборы, вопиюще уродливые деревца, торчащее из заасфальтированной земли, атмосферные советские чебуречные. Уже тогда я приобрёл свой привычный облик, пронесённый сквозь года почти неизменным: болезненная бледность и худоба, прилипчивые нечёсаные лохмы, узкие джинсы, разорванные на коленях вдрызг, в ухе — гвоздеобразная серебряная серьга. Я шатался так между старинных домов и скверов, ловя на себе озабоченные взгляды спешащих мимо с портфельчиками обычных москвичей. Вероятно, в их глазах я сливался в единое неопрятное пятно с неумытыми арбатскими панками, теми, что беспорядочно валялись на земле с гитарами и пели дурными голосами дурные русские рок-песни, орали, дрались, пили пиво, сплёвывая себе под ноги длинной смоляной слюной. Такое сравнение мне не было приятно, так как я считал себя более «качественным» панком — я ненавидел русский рок, и пиво, и «Нашествие», и фанатов группы «Король и шут». Я обходил такие компании стороной, предпочитая передвигаться по городу в одиночестве. В моих наушниках раздавались не эти сермяжные вопли, а милые сердцу вопли западного образца — вопли «Clash», «Television» и «Talking Heads». Меня снова стали посещать мысли о создании своей группы. Не проходило и дня без мечтаний о будущей карьере мировой рок-звезды. Перед зеркалом я скакал с гитарой и давал сам себе развёрнутые и провокационные интервью. Биография, придуманная мной самому себе, была очень трагична — безусловно, я должен был умереть молодым. Оставалась открытой только причина смерти: я никак не мог определиться, что лучше — прыжок из окна или передозировка. Однако дальше фантазий я не продвинулся. Сама мысль сочинять песни навевала на меня тоску, к тому же никак не желала создаваться моя группа. Единственный потенциальный участник — Кира, напрочь утратила способность думать о чём-либо ещё, кроме поступления в медицинский институт (а куда ей ещё было идти со своей тягой к натурализму) и связанных с этим поступлением манипуляций.

Иногда, блуждая по городу в своих грустных размышлениях, я внезапно натыкался на здание своего университета, и тогда шёл на пары. На первом курсе пары были почти всегда, так что когда бы я ни появился, можно было идти и учиться. Своих одногруппников я почти не знал, только обменивался с ними улыбками в курилках и коридорах. Одногруппники сплошь были женского пола. Даже те двое парней, что разбавляли девичью группу числом три десятка человек, если честно, сами смахивали на девиц, запущенных и некрасивых. Этими двумя, разумеется, были я и Вадик. Вадим, как я уже упоминал, олицетворял собой тип строгой учительницы-еврейки, я же был этакой воронообразной европеоидного типа каргой наподобие Патти Смит.

Щуплый и невысокий Вадим всё время сидел на последней парте и блаженно молчал, перманентно укуренный. Именно там, в необъятной и светлой аудитории, во время лекции по античной философии, состоялось наше знакомство и, почти сразу же, первая совместная пьянка. У Вадима в сумке оказался припрятан неплохой портвейн, который мы, совершая сложные акробатические движения, выпивали под партой.

Прежде всего в Вадике меня восхищала его способность притягивать женщин. С этим необъяснимым свойством некрасивых тщедушных евреев я уже успел столкнуться ранее, посмотрев в выпускном классе фильм Вуди Аллена «Манхэттен». Та лёгкость, с которой лирический герой фильма совращал юных длинноногих прелестниц, казалась мне вопиющим издевательством над природой и здравым смыслом. Я думал, что престарелый комик изживает в себе некие комплексы, а в реальной жизни ему, даже с учётом богатства и мировой известности, никогда не светила женщина и в половину такая же шикарная, как героиня Мэриэль Хэмингуэй (Вуди бросает её в финале). Однако нечто подобное происходило и на моих глазах. Умные гуманитарные девочки в очках ходили за надменным Вадимом стайками, в то время как мне доставались лишь крохи с Вадимова стола. Казалось, в нём не было ничего привлекательного: родители Вадика не были богачами — обычная учительско-профессорская разночинная семья. Перспектива выйти замуж за «профессорского сынка» уже лет тридцать как не казалась молодым барышням желанной. Вадик сочинял стихи, но все поэты, которых я встречал, были либо одиноки, либо окружены такими же, как они, грустными и безликими поэтессами, вечно, и зимой и летом, укутанными в безразмерные бабушкины шали. Вадим даже не был настырен и говорлив, что иногда позволяет мужчине заполучить женщину классом выше — если Вадим говорил, то говорил невнятно и мало. Он не был особенно умён, его способности оценивались преподавателями как весьма средние. Он даже никогда не шутил и не смеялся над чужими шутками.

В Вадике было какое-то скрытое, неподвластное меркантильному взору очарование. В нём был шарм, или класс, или магнетизм, что-то необъяснимое, но за тем, что он делал: надевал пальто, писал конспект, стоял в очереди — хотелось наблюдать. Он смотрел, курил, одевался — талантливо. Если он пил водку, то пил её роскошно, как гусар: наливал в кружку и хлебал, как воду, не морщась. Он держал сигарету, как бог, как бог затягивался и выпускал дым: невидимой тонкой струёй, которая обволакивала его с головы до ног, будто ограждая от всех смертоносным смогом. Казалось, к нему не пристаёт грязь, он не посещает туалет и не ковыряет в носу. Когда он злился, то говорил не «блядь», а «merde» (позднее мы все переняли у него эту волшебную привычку). Девушки благоволили Вадиму, давали списывать домашние задания, стряхивали пух, остававшийся на его растянутых свитерах от зимней куртки, делились тонкими и приторно сладенькими сигаретками. Проблема состояла в том, что Вадим хотя и притягивал всех девиц, но совершенно не понимал, как этим ворохом баб распорядиться. Он ждал, видимо, когда кто-то из этого вороха поймёт это за него. Along came Аня…

Но мы отвлеклись. Ко всем прочим своим достоинствам, Вадим ещё и играл на гитаре, и делал это, между прочим, весьма виртуозно. Я этого ещё не знал, и просто вместе со всеми бессознательно тянулся к нему.

Всё решил один из последних декабрьских дней, случившийся в разгар первой, остросюжетной для меня сессии. Я был бодр и радостен в тот день, потому как ещё не знал, что за этим безмятежным днём совсем уже скоро, за следующим поворотом, меня ожидает бесконечная вереница дней мучительных и страшных, состоящих из пересдач, унизительных сидений перед деканатом, бессонных ночей и неврозов.

Мы встретились с Вадиком ясным морозным утром, возле станции метро «Университет». Со всех сторон задувал колкий ветер, вцепляясь в лицо, занося в уши, рот и дыры на продрогших коленях сухой снег. Мы пересекли чистый дворик и зашли в подъезд стоящего слегка на отшибе мощного сталинского дома. На улице было холодно, но свежо, в подъезде же было тепло, но гнило: пахло свалявшейся шерстью и бомжом. На скрипучем лифте мы поднялись на последний этаж. Лифт ехал нехотя, очень долго. Пока мы поднимались, я пытался расспросить Вадима о том, куда и с какой целью мы движемся, но Вадим избегал лишних подробностей. Всё, что выяснил я — мы направлялись к девушке по имени Ариэль, которую отрекомендовал Вадиму некто Фил.

Звонка рядом с дверью не было, и Вадим постучал ключом по металлической панели у двери. Получилось противно и громко. В глубине квартиры послышалось натужное шевеление. Мы прислушались к шагам: шарканье, тяжёлая поступь. Ариэль?.. Злобно хрустнул дверной замок: перед нами стоял крепкий парень в белой, заляпанной жиром, майке и спортивных штанах с надписью «Portugal».

— Чё? — спросил он, почесав в промежности.

— Мы пришли к Ариэль, — сказал я уверенно и на всякий случай зажмурил глаза.

— А, — понимающе кивнул он. — Тогда проходите.

Мы зашли в просторный коридор, освещённый единственной лампочкой. Лампочка болталась на коротком проводе, доверху набитая испепелёнными трупами мотыльков. Вешалкой служили вкрученные в стену болты. Мы прошли на кухню, сели за стол. Хозяин молча разлил из бутылки коньяк в три хрустальные рюмки.

— Так где же Ариэль? — прошептал Вадик, давясь и краснея от низкопробного спирта.

— Что? — раздражённо переспросил хозяин, усаживаясь напротив него и разливая ещё по одной. После паузы он добавил. — Ты вообще кто такой?

— Я — Вадим. Это — Андрей.

— А я — Слава, — сообщил он. — Слава из Магадана.

Мы поочерёдно пожали его жилистую руку.

— Пейте давайте! — велел Слава, указуя на алкоголь. Я посмотрел на угрожающие своды его волосатых плеч и послушно влил в себя мутноватую жидкость.

— Послушай… послушайте! Слава, мы пришли к девушке.

— Нет, вы пришли к Славику.

— Эээ…в общем, да. Но я думал…

— Телефон есть? — быстро спросил Слава.

— Не понял…

— Телефон дай. Мобилу.

— Зачем? — Вадим окончательно потерялся. Не зная, что делать, он встал, сделал два неуверенных шага и получил кулаком в живот. Согнувшись пополам, тяжело осел обратно на табурет. Я хотел было заступиться за Вадика, но почему-то продолжал сидеть. Слава двинулся на меня.

— Эй, никаких драк у меня в квартире! — сзади меня прозвучал женский голос. Я повернулся. В проёме стояла девушка в коротком розовом халате. Она поглаживала мокрые, распущенные волосы, скрестив голые ноги, блестевшие от капелек воды. У неё был крупный, восточный нос и чёрные глаза, но при этом ядовито-белые ломкие волосы. Все доступные взору части тела Ариэль были покрыты цветными татуировкам с изображением драконов, змей и иероглифов, стальные шарики пирсинга осыпали лицо, как прыщи.

Слава равнодушно вернулся к столу, наполнив до краёв рюмку.

— Вы, наверное, друзья Филиппа. Проходите, — девушка поманила нас за собой обратно в коридор. Я шёл сзади, наблюдая, как двигается под лёгким халатиком её субтильное тело. Вадим шёл третьим, сдавленно кашляя.

— Простите его, это Слава из Магадана, — сказала Ариэль, проходя сквозь шелестящую бамбуковую занавеску.

— Мы так и поняли, — пробурчал, настороженно озираясь, Вад.

В комнате было тесновато. На полу и кровати наблюдался творческий беспорядок: перепутанные между собой, валялись одеяла и простыни, подушки, плюшевые слоны и медведи — понять, где начинался пол, и заканчивалась низенькая девчачья кровать, не представлялось возможным. В комнате не было ни столов, ни стульев, два пустых бокала и две объёмистые тарелки с остатками еды и бычками также лежали на полу, среди плюшевой живности. Шкаф во всю стену пестрел фигурками древнегреческих и индуистских идолов, ароматическими свечами, чашками, книгами, расписными шкатулками и прочими штуками.

— Эклектика, — произнёс вслух Вадим, всё также прижимая к помятому животу руку.

На стенах висели постеры давно умерших хиппи: Джоплин, Хендрикс и «Grateful Dead». Я задрал голову и увидел на потолке огромного голого по пояс Джима Моррисона, распростёршего руки над нами. Беззвучно работал ТВ, демонстрировавший нам двух мужчин в фартуках, которые, судя по выражению лиц, беспрерывно и неостроумно шутили.

— Хотите покурить? — Ариэль прошлась по комнате, качая бёдрами, подошла к серванту, и, наклонившись вперёд, от чего её халатик задрался совсем высоко, достала непрозрачный пакет. Я молчал, разглядывая маленькие босые ножки девушки, Вадик молчал тоже, брезгливо оглядываясь на не перестающие шелестеть занавески. Ариэль пожала плечами и, выудив готовый джойнт, уселась среди плюшевых слона и бегемота. Щёлкнула зажигалка, взметнулся тоненький огонёк, осветивший её лицо, осунувшееся и безразличное.

— На кухне можете взять вино, текилу, ну, или если хотите, водку, — сказала она, презрительно наморщив носик при слове «водка». Её рука тем временем заползла под одеяло и через пару секунд вылезла из-под него, сжимая пульт от музыкального центра. Заиграла неторопливая гитарная музыка.

— Фил придёт через час или типа того. Располагайтесь, — сказала она, без труда заглушая звук инструментов.

Мы не хотели возвращаться на кухню, поэтому мы сели рядом с Ариэль на полу и попросили сделать джойнты и нам. Моррисон снисходительно наблюдал со своего потолка за нами. Мы смотрели телевизор и слушали негромкую музыку из хриплых колонок. Шутившие друг с другом мужчины в фартуках куда-то исчезли и под загробные завывания Тома Уэйтса на экране появились уставшие и немолодые люди с неестественно розовыми щеками и распухшими, как от пчелиных укусов, губами. В декорациях дикой природы они скакали через препятствия, возились в грязи, забирались по крутой лестнице, откуда постоянно сваливались в грязную воду, забирались снова, снова падали, крупным планом показывали их конвульсирующие, еле живые тела, а потом камера переключалась на ухоженного и загорелого ведущего в гавайской рубашке, он беззвучно комментировал каждое их действие в микрофон.

Мы полулежали и курили, и так прошло пятнадцать минут или, может быть, часов пять. Всё это время мы сидели на полу, рядом с Ариэль, и втягивали в себя трудный дым. Вадим как-то окончательно расслабился и, кажется, даже ненадолго уснул. Я деликатно прижимался к плечу Ариэль, и невесело размышлял: я курю с двенадцати лет, говорил себе я, возможно, даже вслух, с пятнадцати лет пью, теперь ещё и принимаю лёгкие наркотики, хотя ещё не пересёк порога совершеннолетних восемнадцати лет, то есть активно и беспрепятственно делаю всё то, что запрещено делать мне по закону, однако вещи естественные и формально разрешённые хоть с рождения, такие как секс, мне всё ещё недоступны.

Потом в коридоре возникло какое-то шевеление: шуршали пакеты, скрипели плотные от снега ботинки, хлопали человеческие тела от приветственных взаимных ударов по спинам, шевеление перемещалось всё ближе к нашим бамбуковым занавескам и, наконец, просочилось и через них. На пороге возникло дикое полуживотное-получеловек, косматое, тяжёлое, нелепо сложенное: большеголовое и длиннорукое, с маленькими, очень кривыми и, как позже выяснилось, очень волосатыми ногами. В сравнении с ним, магаданский Слава, пропавший на кухне, казался музыкантом из филармонического оркестра. Оказалось, что это и был знакомый Вадима с искусствоведческого факультета, Филипп.

От одно вида Филиппа я вышел из оцепенения, мой организм пробудился и зафункционировал, я почувствовал разом, что мне необходимо выпить, поесть, посетить туалет. Я начал с последнего по списку. Я растолкал локтем полусонную Ариэль. Её татуированная рука взметнулась, показав направление. «Красная дверь» — разомкнулись проколотые губы, и я заметил на мгновение влажный проколотый язык.

Когда я вернулся обратно, атмосфера заметно переменилась: время то ли ускорилось, то ли, наоборот, застыло напрочь, пространство сузилось втрое — в комнате обосновались и Славик, и Фил. Славик розовел и улыбался гнилым растянутым ртом. Он дружелюбно прижимал к себе Вадика, Вадик при этом совсем не возражал, больше того, сам панибратски хлопал его по здоровенному плечу. Играла громкая и жёсткая музыка, а по экрану скакали и открывали синхронно рты затянутые в кожу музыканты. Филипп и Ариэль, сцепившись руками и прижавшись чреслами, танцевали среди сплошного переплетения подушек, игрушек, одеял и тел. Не желая разрушать установившуюся гармонию, я отправился на кухню в поисках еды. Распахнув внутренности холодильника, я не обнаружил ничего, кроме расставленного по боками откупоренного алкоголя. Зато морозильник был доверху набит разнообразным ледяным мясом. За медитацией над этим окаменевшим ассорти меня и застал Славик. Сперва я почувствовал, как что-то глыбообразное, громко дышащее нависло надо мной, потом я услышал расслабленную, плохо направляемую пьяным языком речь:

— Ты куда пропал, Андрюх? — произнёс он, нежно обнимая ручищами почти порожнюю бутылку водки. — Сейчас там Вадик будет под гитару петь, пошли.

— Я вообще-то поесть хотел, — сказал я как-то совсем жалобно, как малолетний попрошайка.

— Да там еды сколько угодно, Фил притащил, пошли, пошли, — Славик утянул меня за собой своими ручищами так быстро, что я даже не успел прикрыть дверцу холодильника, и она так и осталась сиротливо раскачиваться ивой на ветру. Когда мы вернулись в комнату, я увидел, что Фил всё ещё выплясывал в центре комнаты, но уже без партнёрши Ариэль. Движения его стали неуправляемы и размашисты: он скакал по комнате, как ужаленная осой обезьяна, тряс лохматой головой, осыпавшейся перхотью и мелким сором. Я сделал несколько шагов по комнате, стараясь не задеть орангутанга, и сел на прежнее место, рядом с Ариэль. Она, тем временем, переменила халат на ослепительные лосины и растянутую, явно не свою футболку, и потихоньку пила вино.

Когда музыка на несколько мгновений прекратилась, Филипп, тяжело дыша, осел где-то поблизости. Скользнув по мне слегка ошалелым взглядом, он потянулся в сторону небрежно брошенной на полу лёгкой куртки. Этим резким движением он обнажил вылезшие из-под майки обильные телеса. Из кармана он достал перетянутый резинками свёрток. Громко развернул его и, достав белоснежную таблетку, сразу сунул себе в рот.

— Таблеточку не желаете, мсье? — обратился он ко мне без улыбки.

От этого неожиданного «мсье», произнесённого лохматым чудовищем, я моментально пришёл в себя. Моё состояние внезапной и абсолютной ясности на фоне творящегося вокруг всеобщего безумия так напугало меня, что я тотчас запустил руку в пакет и проглотил таблетку тоже. Покатав её на языке, я ощутил слабый горьковатый привкус. Ручища Славика, как экскаватор, вылезла у меня из-за плеча и, схватив пакетик, убралась обратно. Я заметил, что куда-то пропал Вадим.

— Вадику плохо, — как будто услышав мои мысли, сообщил Слава. — Сейчас вернётся и споёт нам под гитару.

Вадику действительно было плохо. Он вошёл обескровленный и печальный.

Слава почти насильно впихнул его в пуфик, всучил гитару и сел перед ним, подперев голову.

— Я вообще-то петь не умею, только играть… — сказал Вадик слабо и застенчиво.

— Петь буду я, — неожиданно и отдельно от меня, произнесли мои язык и губы. Ариэль посмотрела на меня с интересом, и я, воспряв духом, подтвердил уже сам за себя, — да, да, это я могу, запросто. И добавил уже совсем не к месту: «я обучался в хоре».

— Что мне играть? — спросил Вадим, неуверенно подтягивая колки.

— Так, знаете это, короче… — Славик оживился, задвигал под собой беспокойным задом. Я сморщился, как перед ударом, ожидая, что Славик потребует от нас, в лучшем случае, «Границы ключ», а скорее всего, какой-нибудь «Гоп-стоп», но Славик неожиданно прохрипел. — «Well, show me the way to the next whisky bar…»

— Конечно, знаем, — сказали мы, обрадованные, хором.

Я пел негромко, но прочувствованно, как бард, зачарованно следя за длинными ровными, перебирающими струны пальцами Вадима. Я заметил схожее чувство и в глазах Ариэль, а Славик, так и вовсе, готов был прослезиться от умиления, громко и радостно подвывая нам в припеве. Филипп, кажется, к интимности момента остался равнодушен или же таблетки вставили его гораздо сильнее других. Он нетерпеливо раскачивался, сидя на корточках, с пультом в руках, всё время порываясь включить на всю громкость свой громкий американский рок.

Дальнейшие воспоминания сохранились лишь фрагментарно. Помню, всё время грохотала в колонках музыка. Я видел, как Ариэль, широко разведя руки, кружила по комнате, как балерина, двигаясь в своём собственном ритме, брала какие-то вещи с полок, рассматривала, как будто видела в первый раз, и клала на место, продолжая движение. Филипп неутомимо крутился вокруг неё, разбрасывая повсюду свои мелкий сор и перхоть.

Придя в сознание в следующий раз, я увидел Славу, стоящего на коленях перед смущённым Вадиком. «Я знаю, что я вёл себя как свинья. И я знаю, ты меня ненавидишь! — кричал Славик, с застывшими слёзными капельками в углах глаз, — И это убивает меня».

Магаданский Слава и правда имел глубоко печальный, почти трагический вид.

— Есть только один способ всё изменить, — мрачно констатировал он. — Ты должен ударить меня в ответ… он схватил вдруг Вадикову руку своей рукой-ковшем и порывисто прижал к своей груди. — Вадим, я прошу, ударь меня!

Вадик мотал головой.

— Вадик, я люблю тебя — кричал Слава. — Я хочу быть твоим другом, ты великий человек! Я больше не могу выносить этого. Если ты не ударишь меня, я ударю себя сам, а ты же видишь, какие большие у меня кулаки. Хочешь, я отрублю руку, которая причинила тебе боль!? А хочешь, я вырву себе глаз!? Хочешь, я вырву себе глаз и подарю тебе!?

— А что я с ним делать-то буду? — угрюмо спросил Вадим.

— Не знаю. Можешь засушить и повестить на шею, как трофей.

— Засушить? Глаз? — вмешался Филипп. — Тогда уж лучше зуб, зуб выглядит как трофей.

— Зуб так зуб, — пробормотал Слава, залезая могучей рукой в рот.

— Боже мой, да ударь ты его, наконец, — вмешалась раздражённая мужским идиотизмом Ариэль. Вздохнув и собравшись с силами Вадим приблизился к Славе и с размаху ударил его в скулу. Удар вышел неудачным — в кулаке что-то громко хрустнуло, Вадик вскричал и схватился за руку. Слава и Ариэль испуганно бросились к нему, подхватили зачем-то на руки, хотя Вадик твёрдо стоял на ногах, и потащили его на кушетку. Филипп продолжал размахивать конечностями, или, формально говоря, «танцевать».

В следующем проблеске сознания я обнаружил себя сидящим возле Славы и с интересом слушающего его. Славик повествовал о духовных практиках, о своём увлечении тибетской медициной. В частности, Славик рассказал о ежедневной тренировке дыхания благодаря которой его лёгкие так расширились, что выдавили пищевой тракт и срослись воедино, образовав одно огромное лёгкое, которое позволяло ему задерживать дыхание на два с половиной часа. Демонстрируя возможности своего могучего лёгкого, Слава глубоко дышал…

Оказалось, что у Ариэль сегодня был день рождения, и Вадик шустро одевался в коридоре, собираясь идти за цветами. Его рука была перевязана намокшей марлей. Забегая чуть вперёд, замечу, что Вадим в тот вечер к квартире Ариэль больше не появился и нашёлся лишь только утром. Из его рассказа следовало, что он, выйдя из дома, вместо того, чтобы направиться в цветочный магазин, который всё равно к тому времени уже был закрыт, разделся донага и залез в мусорный бак и, прикрыв за собой крышку, отдался в объятия Морфея. Верилось в версию Вадика с трудом, потому как той ночью температура достигла никак не меньше 20 градусов мороза.

Взволнованный судьбой Вадика, на его поиски направился Слава (обнаруженный через пару часов Ариэль самозабвенно храпящим в ванной).

Дальше произошло примерно следующее. Перестав танцевать, Филипп осушил остатки вина в бутылке и сообщил, что ему пора домой. Быстро надев в коридоре короткую куртку и тяжёлые сапоги, он вернулся в комнату. Оставляя на ковре шлейф мокрой грязи, он уверенно открыл балконную дверь.

— Ты куда? — удивилась Ариэль, трудно соображающая.

— Я же говорю — домой. — Фил взмахнул рукой нетерпеливо, показывая куда-то в снежную ночь. — Вон у меня дом, прямо напротив. Как у вас тут окно открывается?

— Но… есть же лифт, — прошептала вконец растерявшаяся Ариэль.

— Долго, — отмахнулся Филипп.

С этими словами он распахнул-таки окно, впустив в нагретый телами и спиртом уют колючий бодрящий воздух, и, объявив: «можете не провожать», перемахнул через край. Я долго и тупо смотрел, как занавески слабо колышутся на ветру. Фил исчез. А потом я поднялся, расстегнул штаны и подошёл к Ариэль. «Ну, вот мы и остались вдвоём» — сообщил я ей со спущенными штанами. Ариэль толкнула меня двумя пальчиками в грудь на кровать, и я, падая, уснул, уже не помня, как долетел до подушки.

— Мы идём в очень дорогое кафе. Веди себя пристойно, — наставлял меня Вадик, — не заказывай выпивку, не пялься на официанток, никаких политических тем…

Мы вышли из павильона метро и завернули за угол. Охлаждённая резким ветром в ухе ныла серьга.

— Когда это я пялился на официанток? Я держусь с ними очень скромно.

— Ты просто не умеешь смотреть на женщин деликатно. Таращишься как неандерталец, только что слюна не свисает. Если уж смотришь на жопу или в декольте — так хотя бы не наклоняйся навстречу.

— Что поделать, я близорук.

— Все от тебя в шоке, — покачал головой Вадим. — Аня говорит, что ей неудобно находиться с тобой рядом.

— А мне думаешь, удобно, когда она сидит рядом со мной в своём леопардовом платье, как будто шлюха из 80-х?

— Опять ты со своим леопардовым цветом…

— Что поделать, если все подряд носят леопардовые шмотки, воображая, что это дико сексуально.

— Ладно, ладно… вон видишь, он уже здесь.

Сами того не заметив, мы оказались внутри японского ресторана, где была назначена встреча. Вокруг сидели люди в тёмных костюмах и, отставив ноутбуки, неспешно расправлялись со своими бизнес-ланчами. Покрытые ровным слоем автозагара, тянули молочные коктейли девушки. Я в своих продырявленных конверсах и растянутой водолазке тут же почувствовал себя чем-то вроде гадкого сгустка тины, случайной волной вброшенного на ухоженный пляж.

Сергеев ждал нас за самым длинным столом, сосредоточенно поедая из миски рис с кусками говядины. Как я и предполагал, вид Сергеев имел самый отталкивающий: курчавые, уложенные густым слоем геля волосы, остроносые туфли, начищенные до блеска, тёмно-синий тканевый пиджак, рубашка, расстёгнутая достаточно, чтобы можно было увидеть его безволосую грудь и крупный золотой крест на ней. Вытянутое лицо со вздёрнутым носом: мокрое, лоснящееся. Своё блюдо он доставлял в рот при помощи палочек.

Сергеев увидел нас, когда мы уже нависали над ним, нерешительные и безмолвные. Он оставил миску и со вздохом приподнял зад от подушки, чтобы одарить нас своим рукопожатием. Рукопожатие у этого идиота было крепкое, как тиски, — видимо, он относился к той категории «мужиков», которые предавали этой старомодной процедуре особенное значение. «Пожимать руку нужно так, чтобы у того, кому пожимаешь, тряслись поджилки», — неожиданно вспомнилось мне изречение одного из маминых бойфрендов времён моего позднего детства.

С грохотом раздвинув тяжёлые стулья, мы присели напротив. Я почувствовал скользнувший по мне, от мятой водолазки и до рваных конверсов, презрительный взгляд. Неужели он думал, что и я облачусь в наряд жополиза — дешёвый костюм с уродским широким галстуком?

— Значит, вы Вадим и Андрей? Рад познакомиться, — предводитель нассистов приник пухлыми губами к трубочке коктейля. Я заметил, как она стремительно потемнела, переправляя ему в рот яблочный фрэш. Официант поднёс и заботливо раскрыл перед нами створки меню. «Ничего не бери, там очень дорого!» — заранее предупредил меня Вадик. Но сам, не выдержав давления — официант, не отрываясь, сверлил его выжидающим взглядом — заказал стакан минеральной воды. Я только лишь отмахнулся.

— Закажите себе стейк, — вынув трубку из рта, посоветовал Сергеев. — Здесь подают очень хорошие стейки с кровью.

— Спасибо, мы не голодны, — Вадик отобрал и моё меню и, вернув их официанту, обратился к Сергееву. — Прежде всего, я хотел бы выразить благодарность, за ту возможность…

— Кстати, вот вам интересный факт о мясе, — Сергеев поёрзал задом, пытаясь вновь обрести утраченное вставанием комфортное положение. — Вы знаете, к примеру, какой способ хранения мяса изобрели воины-гунны?

— Нет, — растерянно мотнул головой Вадим.

— Воины-гунны во время длительной верховой езды помещали его под седло. От тряски мясо отбивалось и теряло жидкость, к тому же просаливалось от лошадиного пота. В результате через некоторое время воины получали готовое к употреблению мясо. Вот так, — довольный собой, Сергеев вновь присосался к коктейлю.

— Познавательно… — оглядевшись, Вадим нервно почесал бровь.

— Впрочем, мы отвлеклись. Вернёмся к нашему мероприятию. Ваша девушка, Анна…

— Моя жена, Анна — краснея, уточнил Вадим.

— О, жена, — Сергеев удивлённо чмокнул губами, отставляя опустевшую тару. — Так вот, ваша жена Анна сказала про вас много добрых слов. Она очень хочет, чтобы вы выступили на нашем форуме.

— На форуме? — переспросил я. — Мне говорили про концерт… про фестиваль молодёжный.

— Концерт — это составная часть мероприятия, — объяснил Сергеев, снова взявшись за палочки. — Сначала будет выступление лидеров молодёжных движений. Потом объявление итогов конкурса на лучший плакат партии. Торжественная церемония. И только после этого — концерт молодых групп.

— Партии, значит?..

Я со всей силы ударил Вадика кулаком в бедро. Звук получился хлёстким, и Вадим заглушил его деликатным покашливанием.

— Конечно, огромное количество групп изъявило желание выступить на нашем форуме. Приходиться отказывать многим хорошим ребятам. Но Анна… — тут Сергеев странно прищурился, облизав свои лоснящиеся пухлые губы. На мгновение выступили его зубы — крохотные и белоснежные, с завязшей молочной пенкой на них. — Анна… она поручилась за вас. Она очень толковая девушка, очень умная, очень… понимающая. Её мнение имеет большое значение для меня.

«По-моему, он совокупляется с ней» — я хотел поделиться своим предположением с Вадиком, но потом передумал.

— Мы очень ценим это, — сказал Вадим, откашлявшись. — Для нас большая честь…

— Так вот, — Сергеев на секунду замолчал, сунув в рот порцию риса, и продолжил, жуя. — Я хочу, чтобы вы понимали. Форум — не только уникальная возможность заявить о себе как о музыкантах, так сказать, в официальном пространстве, но и большая ответственность. Ожидается прибытие депутатов Государственной Думы, крупных федеральных чиновников. Я полагаю, вы взрослые люди, и понимаете, что…

Я перестал вслушиваться, всё наблюдая, как движутся его губы, туда-сюда. Маслянистые губы шлёпали, обнажая теперь влажный, вулканический язык, усыпанный рисинкам. А потом я отвлёкся на администратора — молодого черноволосого парня, который торчал у входа в дурацком псевдо-самурайском одеянии. Он стоял очень прямо, едва заметно покачиваясь: зрачки были расширены, мышцы лица напряжены, как будто он сдерживал что-то внутри своего лица. Парень был сильно обдолбан, но держался стойко. Не забывал улыбаться гостям, провожая их до столиков.

— Кстати, Андрей, а кем вы работаете? — услышал я вопрос издалека, как будто из соседнего помещения. Сергеев смотрел на меня без особого интереса, уныло. Я заметил, что он продолжал есть рис палочками, хотя рис в миске уже почти иссяк.

— Я работаю бэтменом, — подумав, отозвался я.

— Бэтменом? — насторожённо переспросил Сергеев.

Я почувствовал, как теперь уже Вадик больно стукнул меня кулаком в бедро.

— Да, бэтменом, — равнодушно подтвердил я. — В переводе с английского это значит человек-летучая мышь.

— Хм… а где, разрешите узнать, бэтменов нанимают на работу? — спросил Сергеев, окончательно высунув голову из миски.

— Много где. Я вот работаю в зоопарке.

— Бэтменом… в зоопарке? Что-то я не улавливаю…

Вадик обречённо вздохнул.

— Это меня ещё повысили, — сообщил я не без самодовольства.

— Кем же вы работали до этого? Робином? — по лицу Сергеева пролегла трещина неискренней улыбки.

— Нет, чистил клетки за кабанами и лошадьми Пржевальского.

— Серьёзно?

— Да.

— Это тяжёлая работа.

— Кто-то должен её делать. Почему не я? Раньше убирал говно, теперь стою и пожимаю руки детишкам.

Мы помолчали. Казалось, я даже слышал, как тяжёлые мысли ворочаются в голове предводителя нассистской молодёжи. Он на некоторое время завис с палками в тишине, размышляя, стоит ли вновь возвращаться к своей трапезе или продолжать довольно странно складывающуюся беседу.

— Ха-ха, ладно, ладно, это Андрей так просто шутит, — пролепетал вдруг пунцовый, расчесавший уже чуть не до крови свою бровь Вадим. Его горячее, мокрое от пота лицо оказалось очень близко ко мне. От него, как от печи, веяло жаром.

— На самом деле, Андрей работает в офисе, — мямлил он. — Обычная, старая добрая офисная работа.

— А… шутки. Чувство юмора… это я понимаю, — Сергеев отёр жирной салфеткой жирные губы и, кряхтя, приподнялся. — Мне нужно отойти.

Заказав ещё один витаминный коктейль, он отправился в туалет. Мы остались вдвоём с раскалённым Вадиком.

Мимо неоднократно продефилировал недовольный официант, бросая на нас неодобрительные свои взгляды, и Вадик, снова не выдержав давления, заказал себе ещё и тарелку кесадильи.

— Ты что творишь, сука, какой ещё в жопу бэтмен! — дождавшись, пока официант отдалится от нас на почтительное расстояние, взвился Вадик.

— А что такого? Я же работал им почти месяц. И ещё спайдерменом пару недель. Уже забыл?

Вадим произвёл несколько глубоких, трагических вздохов. Отпил минеральной воды.

— Ну скажи, чего ты добиваешься? Зачем ты устраиваешь этот спектакль? Неужели не ясно, что он и так невысокого о нас мнения и без того?

— Мне насрать на него и на его мнения, — заметил я без патетики, вполне равнодушно.

— Но тебе ведь насрать на всё. Я же вижу, у тебя нет никаких устремлений, никаких жизненных целей, ты ведёшь себя, как трудный подросток. Не пора ли взрослеть?..

— И ты туда же, Вадим. Если взрослеть значит превращаться вот в такое беспринципное насекомое, как ты, мой друг, то я на это не подписывался. Я лучше буду чистить унитазы, чем ублажать со сцены этих жирных скотов.

— Вот только не надо строить из себя оскорблённую добродетель! Всё, что тобой движет — это апатия и лень, которые ты пытаешься замаскировать под принципы. Про принципы свои рассказывай школьницам, я же слишком хорошо изучил тебя. На самом деле, у тебя ведь нет ни амбиций, ни честолюбия… ни хуя у тебя нет, кроме твоего снобизма. Делайте всё, что хотите, только не впутывайте в это меня — таков твой девиз. Только, Аня правильно говорит, ты тянешь и других за собой. Если карьера говночиста привлекает тебя больше, чем карьера рок-музыканта, нужно было сказать мне об этом раньше. Я бы не отдал тебе столько времени и сил…

— Да-да, «я отдала тебе лучшие годы…» ещё скажи. Я хотел бы чего-нибудь перекусить. Я не завтракал…

— Говорю же, здесь всё очень дорого!.. Послушай. Я не собираюсь больше умолять тебя. Я обещал Ане, что если до лета ничего не изменится, я уйду из группы. И я так и поступлю, ты же знаешь. Андрюша, мне двадцать четыре года. Пора, наконец, хоть что-то из себя представлять.

— Я не держу тебя. Таких самовлюблённых недогитаристов, как ты, пол-Москвы. Да ещё и без назойливой бабы.

— Да никого ты не найдёшь! — Вадик возвысил голос. Несколько человек оглянулись на нас, в том числе и обдолбанный администратор. Возможно, нас приняли за переругивающуюся гомосексуальную пару.

— Никого ты не найдёшь! — повторил Вадик уже тише, смутившись. — Никто не пойдёт в твою группу. Ну чего мы добились за столько лет? Записали один самодельный альбом! Да любой школьник способен на это.

— Опять ты за своё? — вздохнув, обратился я даже не к Вадику, а к незримо присутствующей с нами Йоко-Ане. — Чтобы записать хороший альбом, требуется время.

— А мы записали хороший альбом? Но я что-то не видел на него рецензии в журналах «Афиша» и «Rolling Stone». В лидерах закачек он тоже не значится. Или, может, на радио крутили нас? А помнишь, сколько мы бегали за программными директорами, как слали им наши песни по почте, бросали в окно машины и совали под дверь? И хоть бы одна грёбаная прокрутка, в три часа ночи, в будний день…

— Слушай. Этот парень явный урод. Ты видел, как он ест рис? Палочками! Он доедает его палочками! Рис! Даже самый сумасшедший японец не будет этого делать! А эти витаминные коктейли? Приличный человек когда-нибудь закажет себе витаминный коктейль?

— Ладно, просто помолчи немного, хорошо? Мы дослушаем его и уйдём отсюда. Всё равно из-за твоих шуточек мы потеряли все шансы…

Вадику принесли дымящуюся кесадилью, и монотонные нотации оборвались. Через некоторое время из туалета вернулся и Сергеев, заметно посвежевший. Свои кудряшки он зачесал назад, обнажив идеально чистый лоснящийся лоб. Под плотно прилегающей к телу рубашкой угадывались рыхлые и нежные, но мускулы.

— Итак, о чём это мы? — Сперва Сергеев придирчиво изучил свой коктейль — не отпили ли, не плюнули ли в него эти грязные панки. Решив, видимо, что нет, не отпили и не плюнули, он обратился к Вадику. — Ах да, Дмитрий, а чем занимаетесь вы?..

Мимо окон проехало несколько машин скорой помощи — ни одна из них увы, не неслась с включённой мигалкой, чтобы помочь мне. Проехало несколько сотен машин обычных, чёрных и серых цветов. Прошло несколько симпатичных и ещё много десятков малосимпатичных девиц. Люди в узких джинсах и прямоугольных модных очках. Пара дворовых псов. Сергеев всё вещал, не забывая заглатывать очередные куски еды.

— Ну что, — вновь отирая губы, сообщил он, — я, пожалуй, закажу себе тортик. Может, кто-нибудь хочет тортик? Здесь подают очень вкусные тортики…

От этого троекратного повторения слова «тортик» мне сделалось дурно, как будто я уже съел их не один килограмм.

— Ладно, — не выдержал я. — Извините, но я очень спешу. Мне срочно нужно на работу. Я получил смс… — и в доказательство я зачем-то помахал перед его носом своим телефоном.

— На работу?

— Ага, без меня там антилопу гну уже совсем говном завалило… Всего хорошего.

Вадик крепко держал меня за руку, но я, отдавив ему ногу своей ногой, вырвал свою руку из его клещей и спешно поднялся. Напоследок я услышал, как Сергеев вдобавок к тортику заказал себе ещё пино-коладу, подумав, видимо, что он недостаточно отвратителен. Заказ принимал обдолбанный администратор. Он аккуратно записывал что-то в блокнот (возможно, рисовал цветы), покачивался и блаженно улыбался.

Я же выскочил на улицу и поймал такси. По пути домой я навестил продуктовый магазин, достигнув же дома — разделся, прыгнул в диван и пил, пил, до изнеможения, пока маслянистые губы Сергеева, поглощающего витаминные коктейли и тортики, окончательно не расщепились в алкогольном чаду. Весь следующий день я также безостановочно пил.

4

Я проснулся от диких, натужных стонов в ванной. Это стонал распахнутый настежь ржавый кран. Вода злобно била в раковину и, отскакивая, шлёпала по стенам. Потом механические звуки смолкли, открылась и закрылась дверь в ванную, и чьи-то мокрые нетвёрдые ноги зашаркали по паркету. Открылась дверь в кабинет и послышалась приглушённая фортепианная музыка. Дверь закрылась и музыка замолчала.

Я приподнялся в кровати и огляделся. Форточка была закрыта и окно занавешено. Спёртый, недвижный воздух не давал дышать. Пахло потом, разложением, грязным бельём, спиртом, табаком, гашишем, спермой, гарью и старостью. Я встал с постели, потянулся к потолку, хрустя костями, и пошёл на звук. Значительная часть половиц уже вылетела из пола, и он зиял чернеющими дырами тут и там, в одном месте дыра была уже достаточно велика, чтобы в неё провалиться. Я обошёл все пробоины и толкнул дверь в кабинет.

— Привет, — сказал мне Филипп. Он сидел перед монитором в трусах и футболке с портретом Пола Пота. В руках у него была бутылка пива, ужасно волосатые ноги он выставил напоказ, побросав на табурет как брёвна. — Как спалось?

Я не ответил ему и молча уселся рядом. Утренняя тупая вялость всё ещё владела мной, и я уселся, ничего не соображая. Фил смотрел немой чёрно-белый фильм на моём ноутбуке. Мужчины на экране были одеты в элегантные костюмы, волосы блестели от тщательно размазанного по ним вазелина. Женщины были в широких платьях в пол и маленьких шляпках с громоздкими цветками.

Актёры с мертвенно-бледными лицами и подведёнными тушью глазами двигались неестественными порывами, будто это не они двигались сами, а переставляли их с помощью скрытых нитей невидимые кукловоды. Фильм сопровождали крупные надписи:

«ВЕЧЕРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ КЛАРА ПОДЪЕХАЛА НА ИЗВОЗЧИКЕ К ДОМУ, ГДЕ ЖИВЁТ МАЕВСКИЙ. ОНА НАРЯДНО ОДЕТА, ОЧЕНЬ КРАСИВА. ПОКА ОНА СХОДИТ С ИЗВОЗЧИКА И РАСПЛАЧИВАЕТСЯ, НА НЕЁ ОГЛЯДЫВАЮТСЯ ПРОХОЖИЕ. ПОДБЕГАЕТ ШВЕЙЦАР. КЛАРА СПРАШИВАЕТ, ЗДЕСЬ ЛИ ЖИВЁТ МАЕВСКИЙ.

— ДА…ДА… ПОЖАЛУЙТЕ!»

Мертвенно бледная девушка ходит из стороны в сторону. Хаотичным движениям сопутствуют дальнейшие комментарии: «НА НЕЁ НАПАЛО ВОЛНЕНИЕ. СТРАХ ДУШИТ ЕЁ. ОНА СТОИТ В НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ. ШВЕЙЦАР СМОТРИТ УДИВЛЁННО-ИРОНИЧЕСКИ. ОНА ПОШЛА БЫЛО К ДВЕРЯМ, ПОТОМ ВЕРНУЛАСЬ, ЗАМЕТАЛАСЬ ПО УЛИЦЕ. НАКОНЕЦ ПРОШЛА В ПОДЪЕЗД. ШВЕЙЦАР УСМЕХНУЛСЯ И ПОСМОТРЕЛ ВСЛЕД».

— Ну зачем, Клара, ну зачем, — вздохнул печальный Филипп, ввинчивая зад поглубже в неудобное сиденье.

«У МАЕВСКОГО СИДЯТ ГОСТИ, ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО МУЖЧИНЫ. ОНИ КУРЯТ, ПЬЮТ КОФЕ С ЛИКЁРОМ, ОЖИВЛЁННО СПОРЯТ. МАЕВСКИЙ ПОКАЗЫВАЕТ ИМ ЭТЮДЫ, РИСУНКИ. КЛАРА ВОШЛА РОБКО И ПРИ ВИДЕ ГОСТЕЙ СОВСЕМ СМУТИЛАСЬ. ОНА НЕ ИДЁТ ДАЛЬШЕ, ВИНОВАТО ГЛЯДЯ НА МАЕВСКОГО. МАЕВСКИЙ НЕ СРАЗУ УЗНАЁТ ЕЁ, ПОТОМ ИДЁТ К НЕЙ БЫСТРО. НЕ ПОДАЁТ РУКИ. ОНА ЛЕПЕЧЕТ ЕМУ СВОИ ОБЪЯСНЕНИЯ. ГОСТИ ИЗ СКРОМНОСТИ ОТВЕРНУЛИСЬ И ЗАНЯЛИСЬ ЭТЮДАМИ, КОФЕ, АЛЬБОМАМИ, РАЗГОВОРОМ. МАЕВСКИЙ ЗЛИТСЯ.

— ОСТАВИТЕ ЛИ ВЫ МЕНЯ, НАКОНЕЦ, В ПОКОЕ? ЗАЧЕМ ВЫ ЗДЕСЬ?

— ВЫ СКАЗАЛИ… НО ВЫ ЖЕ СКАЗАЛИ…

У КЛАРЫ ЗАХВАТЫВАЕТ ДУХ, ОНА ОЧЕНЬ ВЗВОЛНОВАНА.

— А ЗА СВОИМ ПОРТРЕТОМ ВЫ МОЖЕТЕ ЯВИТЬСЯ ЗАВТРА. ПЯТНАДЦАТЬ РУБЛЕЙ, И ПРОШУ ВАС, БОЛЬШЕ НИКАКИХ ИСТОРИЙ…

МАЕВСКИЙ РЕШИТЕЛЬНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ К ГОСТЯМ».

— Бедная дурочка, — покачал головой Филипп. Он запустил руку куда-то за голову и достал со стола упаковку печенья. — Хочешь крекеров?

— Нет.

Филипп зашуршал пакетом, захрустел крекерами.

«КЛАРА ВСТАЛА С ДИВАНА. ВОРОТНИК ПЛАТЬЯ ДУШИТ ЕЁ. ОНА ШАТАЕТСЯ, КАК ПЬЯНАЯ, БРОДИТ ПО КОМНАТЕ, НАТЫКАЯСЬ НА МЕБЕЛЬ. КРУПНЫЕ СЛЁЗЫ БЕГУТ ПО ЕЁ ЛИЦУ. ВНЕЗАПНО ОСТАНОВИЛАСЬ У ОКНА. ЛЁГКИЙ ВЕТЕР ОТРЕЗВЛЯЕТ ЕЁ. ОНА ПОНИМАЕТ, ЧТО ЕЙ НУЖНО СДЕЛАТЬ. ОНА ЗАКРЫЛА ГЛАЗА И ЛЕПЕЧЕТ МОЛИТВУ. У НЕЁ СЛАБАЯ УЛЫБКА, УЛЫБКА ОБЛЕГЧЕНИЯ ПОСЛЕ МУКИ… КЛАРА БРОСАЕТСЯ НА МОСТОВУЮ…»

— Ну вот, так я и думал, — сказал Филипп, торжествуя. — Бросится из окна, конечно же.

И отхлебнул пива.

«СТУДИЯ МАЕВСКОГО. МАЕВСКИЙ ПИШЕТ У МОЛЬБЕРТА СТРОГО И СОСРЕДОТОЧЕНО. ВХОДИТ БРУНО. МАЕВСКИЙ, РАДОСТНО ТОРЖЕСТВУЮЩИЙ, КРИЧИТ ЕМУ С ГОРДЫМ ЖЕСТОМ.

— Я ПИШУ ПОКОЙНУЮ КЛАРУ ПО ПАМЯТИ, И ОНА ВЫХОДИТ У МЕНЯ, ЧОРТ ВОЗЬМИ…»

На экране застыл финальный кадр — мрачная и щедро разукрашенная виньетками надпись «Конец». Закончило навязчивую игру закадровое фортепьяно, и кабинет погрузился в тревожную и душную тишину.

— А ты какого чёрта здесь делаешь, а, Филипп? — откашлявшись, прервал я её.

Филипп не удостоил меня ни ответом, ни даже взглядом. Почесав бледный студень живота, он размашисто зевнул. Я снова скосил взгляд на его нагло развалившиеся по всему кабинету ноги.

Взору предстал белоснежный шрам, спускавшийся от жирного бока до голени — вечное напоминание о его эффектном покидании вечеринки Ариэль.

В тот вечер Филипп в самом деле вышел из окна, долетел до земли, и при этом на следующее утро проснулся в своей постели. Привычно тараща с утра глаза и широко зевая, Филипп вдруг обнаружил, что не может пошевелить ни одним своим членом. Члены спокойно продолжали дремать, только послушная шея согласилась поднять похмельную голову. Поднявшись, похмельная голова увидела сброшенную набок постель и неприкрытые ей синюшные кровяные ноги. Ноги были раскинуты в противоестественной нелепой позиции, будто собирались тотчас бежать от хозяина в противоположные стороны.

Почти год летающий супермен пролежал в закрытом гипсе, матерясь в неотключаемый телевизор и гневно замахиваясь костылём на редких визитёров. Я Филиппа так и не навестил, всецело поглощённый делами своей недавно родившейся группы.

Вдвоём с Вадимом мы проводили лихорадочные вечера, пытаясь сочинять деструктивную, злую музыку. Под эту музыку я подкладывал слепленные наскоро нарочито глупые тексты. К примеру, наш главный хит той поры, получивший в некоторых кругах (надо признать, очень узких) статус культовой — «Тупая блядь» имел следующий припев — «Тупая блядь, тупая блядь, тебе мне нечего сказать» (повт. 4 раза). Первое время мы играли вдвоём, но очень скоро к нам присоединилась Кира.

Замученная ночными дежурствами и постоянной зубрёжкой латинских терминов, она сбежала из медицинского института в сельскохозяйственную академию, где напротив, сильно заскучала в депрессивной атмосфере тимирязевского городка. Я уговорил её выучиться на бас-гитаре и даже одолжил денег, чтобы она могла купить себе комбик, шнур и красивый чехол.

Увидев пухленькую крепкую Киру, Вадим заметно разочаровался. Больше всего в Кире его разочаровали её короткие и жирные, как сардельки, пальцы. Он так и сказал мне: «Неужели она сможет лабать на басу такими вот сарделинами?» Оказалось, смогла.

В отличие от Киры, которая всегда воспринимала участие в группе как безобидное хобби, Вадим отнёсся к нашим музыкальным начинаниям с звериной серьёзностью. Он нанял себе репетитора и активно пытался вербовать для группы новых участников. Участники вербовались плохо, но в конце концов нашёлся всё же один чудак, Кирилл, которого мы поспешно усадили за барабанную установку.

С самого начала было ясно, что попытка сделать из интеллигентного скрипача Кирилла барабанщика панк-группы была обречена на провал. Несмотря на прекрасное чувство ритма, Кирилл был смертельно вял, напрочь лишён куража и напора. Он играл слишком нежно, жалея инструмент, палки то и дело выскакивали из тщедушных рук и летели нам в ноги и спины. Сам он своим плоским задом всё время терял шаткий стульчик и падал с него с интеллигентской бесшумностью. Кирилл ощутимо страдал, играя с нами, но врождённая же интеллигентность не позволяла Кириллу открыто сообщить нам о своих чувствах.

Однако, улучив для этого самый неудачный момент, он всё же набрался смелости и сообщил. Это случилось за несколько дней до намечавшегося конкурса студенческих рок-групп. Мы совершили уже все приготовления, тщательно отрепетировав каждую намеренную лажу и каждый якобы импровизированный вскрик, когда Кирилл робко подошёл ко мне и, трясясь от страха, сообщил, что он вынужден уйти от нас, потому что «бабушка запрещает ему играть в панк-группе».

Отказываться от участия в конкурсе было обидно, но другого выхода у нас не оставалось — найти за 3–4 дня нового барабанщика не представлялось возможным. Тем не менее, мы решили посетить конкурс начинающих рок-звёзд всё равно.

Выступление происходило в актовом зале полиграфического института, в весело разукрашенном, но всё равно угрюмом здании, отделённом от цивилизации с одной стороны обширной гнилой водой, с другой — тимирязевским прирученным лесом. Зал был немаленький, но мы с трудом нашли место на самых его задворках, за массивной колонной, перегородившей половину сцены. Мы опоздали к началу, и выступала уже первая группа. Четверо не по годам развившихся волосатых парней терзали свои инструменты. Каждый при этом терзал инструмент на свой лад, и создавалось ощущение, что вовсе это не группа, а просто четыре случайных музыканта, решивших одновременно начать играть. Рослый парень нашего возраста, но уже с сединой на рыжей, грушевидной голове, одетый, как клерк, в выглаженные брюки и белую рубашку, поставленным голосом декламировал стихи («Хармса читает», — шепнул на ухо искушённый филолог Вадик) и тыкал в синтезатор неестественно выпяченным одним пальцем. Слева от него рыхлый лысый гитарист плотоядно тискал в руках электрогитару, выжимая из неё высокие хэви-металлические соло. Где-то в углу, почти за сценой, стоял третий участник, светловолосый карлик в очках, с жизнерадостно вздёрнутыми усами. Он неслышно наигрывал на акустической гитаре неясный, только ему ведомый ритм. На барабанах восседал Филипп. Я сразу узнал его в отвязном всклокоченном барабанщике, длиннющими своими руками, как мельничными лопастями, околачивавшем разом все составляющие ударной установки.

Условия конкурса были подлинно демократичны и оттого просты: всем группам позволялось исполнить по одной своей песне. В случае, если публика не требовала сыграть ещё, понурые музыканты уходили, появлялись следующие. Группы, дожившие до третьей песни, автоматически проходили в следующий тур, где им предстояло иметь дело с такими же группами-победительницами уже на другой площадке. Группа Филиппа сыграла одну песню и ушла со сцены. На смену им вышли совсем юные ребята, по виду — школьники: один из них стал громко и с тошнотворной неблагозвучностью настраивать гитару, от чего у меня заболел живот и закружилась голова, и я спешно удалился.

Через неделю я разыскал Фила в публичной библиотеке. В это был трудно поверить, но косматое чудище Фил трудилось над написанием курсовой. Я не привык судить о людях по внешнему виду, тем более что перемотанные скотчем очки намекали на некоторую интеллектуальность, но всё равно, представить себе орагнутангообразного Филиппа скрюченным под мутным светом библиотечной лампы я был не в состоянии. И, тем не менее, именно таким я его и застал. Вообще говоря, студенту Андрею Черкашину писать курсовую нужно было не меньше, чем студенту Филу, но студент Черкашин роковым образом ошибался, считая, что у него есть масса более важных дел. К тому же, — оправдывал я себя, — прежде чем разбираться с делами текущими, необходимо разобраться с хвостами, вырастающими ещё из первого курса. В общем, библиотеку я навестил исключительно ради встречи с Филом.

Кстати говоря, публичную библиотеку я любил посещать больше, чем университет. Мне нравился простор, огромные лестничные пролёты, опрятная нищета интерьера. Под частью интерьера я также полагаю и работниц библиотеки, сидящих на проходной, в гардеробе, на выдаче и приёмке книг. Как правило, это были женщины пожилые и строгие, в шалях и замусоленных беретах. Наши чувства однако не были взаимны: у работниц библиотеки мой внешний вид вызывал явное раздражение. Вот и тогда женщина, сухая и растрёпанная, как новогодняя ёлка в апреле, долго колебалась, прежде чем выписать мне контрольный листок. Она пристрастно изучала каждую непотребную деталь моего гардероба минуты по две, после чего, наконец, пропустила с нелёгким сердцем на встречу с каталожными карточками и книгами, как родители отпускают на свидание с хулиганом своих молоденьких дочерей.

Фил с важным видом трудился (скрипел карандашом по ветхим фолиантам), опустив голову чуть не под стол. Напротив сидела и сопела угрюмая девушка с огромной задницей и в огромных роговых очках. Я тронул его за плечо и сказал: «Как дела, Фил?».

Фил не узнал меня, долго смотрел, устало и лениво, куда-то в переносицу. «Помнишь день рождения Ариэль? Я — Андрей, поклонник твоего стиля ухода с вечеринок». Фил криво улыбнулся, вспомнил. Сзади кто-то злобно кашлянул. Я прижал два пальца к губам, скосив глаза на дверь, что означало: «Не хочешь ли покурить?». Фил неохотно кивнул и поднялся за мной.

Мы спустились по голой каменной лестнице — Фил спускался неуклюже и трудно, не идя, а переваливаясь с больной ноги на здоровую. Движениями своими Фил напоминал колобка.

В углу был свободный диванчик, и мы заняли его.

— Как нога? — спросил я, закурив.

— Более или менее, — ответил Филипп, отмахнувшись от сизого дыма, и с нетерпением посмотрел на дверцы курилки, открывавшиеся, как дверцы в ковбойских салунах. Немощные учёные, в отличие от персонажей вестернов, справлялись с ними с трудом.

— Ты не куришь?

— Курю, — вздохнул Фил. — Просто сейчас не хочется.

— Ясно. Понятно… И как продвигается курсовая?

— Более или менее. Хотя вообще-то, я её уже написал.

Я удивился.

— А чего сидишь?

— Да так… Любуюсь видами, — и Фил в первый раз продемонстрировал мне свою плотоядную улыбочку, которую впоследствии мне предстояло наблюдать ещё много тысяч раз. Затем он пояснил:

— Там, короче, сидит напротив меня… такая… эх, такая, что… ух, — Фил ещё поохал и пожевал губами и добавил. — Короче, классная баба. Теперь сижу вот, думаю, как подкатить.

— Странно, а я не заметил никого. Только какая-то толстожопая страшила в очках сидела перед ноутбуком.

— Так чего ты хотел? — осведомился Фил, резко посерьёзнев.

— У меня есть группа. Хотел тебе предложить поиграть с нами.

Фил почесал затылок, снова покосился на дверь.

— Я видел тебя на том концерте в полиграфе. Мне понравилось, как ты играешь. У тебя напористый, агрессивный стиль, и ты знаешь свой инструмент. Среди тех неуклюжих позёров тебе не место. Ты рождён для панк-рока. А мы играем жёсткий панк-рок.

Фил слегка порозовел, ему это польстило. «Ладно, — кивнул он, — дай мне свой телефон, я подумаю и перезвоню».

Я стал диктовать. «Это что, мобильный?»

— Ну да.

— Ты мне домашний дай, хули деньги тратить.

Записав, Фил коротко попрощался и, прихрамывая, поскакал вверх по лестнице.

Оставшись в одиночестве, я заметил тихонько сидевшую девушку в короткой клетчатой мини-юбке, читавшей книгу. Ноги она задрала высоко, и я мог видеть оголённое пространство, где заканчивался чулок, но ещё не начиналась юбка. Оголённое пространство сверкало ослепительной белизной. «Ох уж эти городские библиотеки, — вздохнул я, — кругом порок и разврат. Куда смотрит местная полиция нравов?» Я посидел так ещё немного, пока огонёк сигареты не обжёг пальцы. Затем потушил его и направился к выходу. Та же женщина-ёлка приняла мой листок, с облегчением отметив его девственную чистоту (значит, я не осквернял здешних книг своими прикосновениями, не вырывал из них страниц и не пытался пронести их, засунув в штаны). Я вежливо попрощался с ней и пропал за дверью.

Фил перезвонил мне на следующий день.

— Ну и когда у вас ближайшая репетиция?

— В субботу с утра, — не задумываясь, солгал я.

Репетиций в ближайшем будущем не предвиделось.

— Вот и отлично. Установка-то у вас есть?

— Конечно, конечно, у нас просто отличная установка. Ты будешь приятно удивлён нашей установкой…

— Ладно.

Обрадованный, я решил проявить некоторое участие в личной жизни Фила.

— Ну так что, подкатил? — спросил я.

— Кого? — не понял Фил.

— Ну, помнишь, девушка из библиотеки…

— А, эта блядь… — разочарованно протянул Фил. — Отшила. С такой-то огромной жопой, да ещё и с усами.

Я промямлил что-то дежурно-одобряющее, и мы простились. Я положил трубку и подумал: надо организовать репетицию.

Филипп заперся в туалете с циклом поздних работ Эгона Шиле, а я пошёл заваривать кофе. Заливая холодную воду в турку, я напряжённо и невесело думал. Сегодня предстоял последний концерт в «Перестройке». Когда-то мы согласились играть в этом хлеву, потому что других вариантов нам просто не предлагали. Это только начало, казалось нам. Мы свалим оттуда при первой возможности, так мы рассуждали. И вот, теперь нас выгоняли и из «Перестройки».

— Эй, у тебя бумага кончилась, — заорал из туалета Фил. — Что мне делать? У меня тут есть альбом репродукций…

— Не тронь Шиле, животное! Сейчас я принесу тебе бумаги.

Я прошёлся по кухне в поисках салфеток или старых газет, но не было ничего, кроме массивного наждачного листа. И тут я осознал.

— Подожди 5 минут, я схожу за почтой, — крикнул я Филу под дверь, попутно влезая в побитые жизнью конверсы.

— На почту? У друга беда, а он отправляется на почту! Ты издеваешься надо мной? — возмущался, сидя на унитазе, Фил.

— Дурак. В почтовые ящики всегда суют кучу ненужной бумаги. Воспользуешься ей.

— А, в таком случае иди, — благословил моё намерение Фил. — Но только давай быстрее! Не забывай, что у меня тут заложник.

— Оставь Шиле в покое, чудак. Он же на глянцевой бумаге…

— Ну и что? Это дело принципа. Две-три картины из этого цикла оскорбляют моё чувство прекрасного!

Лифта пришлось дожидаться долго, он шёл то вверх, то вниз, кряхтя и хлопая дверьми на разных этажах, и, в конце концов, открылся и передо мной. Внутри уже находился крупный толстяк в красном спортивном костюме «Адидас». На голове у парня была шерстяная повязка, на запястьях — напульсники, кроссовками на высокой подошве оканчивались ноги-тумбы.

Мы поздоровались, и я зашёл внутрь. Несколько пролётов, преодолённых лифтом, толстяк смотрел на меня пристально и молча, а потом произнёс: «Ты ведь внук Виктора Владимировича? Андрей?».

Я кивнул, не поднимая головы. Незапланированных бесед я не любил.

— Я помню тебя, — сообщил толстяк. И он постучал в грудь, как неандерталец. — Митя. Я — Митя.

— Нет, извини, я не помню.

— Мы играли вместе на детской площадке, вот здесь, во дворе.

— На детской площадке? А когда это произошло? Знаешь, у меня бывают провалы в памяти, и вообще, большую часть времени я не бываю в сознании, так что…

— Ха-ха, нет, это было очень давно, — толстяк обаятельно посмеялся, решив, что я пошутил. — Мы были детьми. Не помнишь, как ты отметелил меня лопаткой? Вот, у меня шрам до сих пор остался.

Я ещё раз посмотрел на толстяка, постаравшись, насколько это было возможно, сфокусировать взгляд. Митя… Митя, ну конечно!

В памяти возникло одно из первых детских воспоминаний. Ясный зимний день. Я сижу в песочнице, удобно зарывшись в снег попой и возвожу из снега помпезное сооружение, вероятнее всего, замок. Рукам жарко и мокро в шерстяных варежках, работа идёт тяжело. Замок получается, откровенно говоря, неудачный: перекошенный и корявый, с оплывшими жалкими башенками, он не вызывает эстетического наслаждения. Однако я не сдаюсь, леплю себе, накладывая один на другой комья снега. И тут появляется этот Митя, пузатый и розовощёкий, как и сейчас. Идёт ко мне. Я слышу какие-то нелицеприятные замечания в свой адрес — пухлячок критикует мою работу. «Какая бяка» — говорит мальчик Митя, шлёпая губками. А потом со всей силы пинает мой замок, несколько раз, он рассыпается прямо передо мной, на глазах превращаясь в белую кашу. Из этой каши в разные стороны торчат разноцветные палочки из-под чупа-чупсов — мои гаубицы. Дальше в руке у меня оказывается лопатка. Я помню её очень хорошо: пластиковая и синяя, с большим загребущим ковшом. Таким ковшом можно загрести много снега. Или песка. Или собачьих какашек. Всего, что детская душа пожелает. Я бросаюсь на мальчика с этой лопаткой и принимаюсь бить его по голове. Я сижу у него на груди, а мальчик лежит на спине и орёт, что есть сил. Я бью его свирепо, безжалостно, насмерть, и реву вместе с ним. Мои слёзы падают на него, а я бью и реву, склонившись над беспомощным жирным телом. Избиение длится, кажется, бесконечно, даже рука уже начинает затекать, но вот к нам бегут две охающие бабушки, моя и его. Его бабушка орёт на меня и называет психопатом. Моя бабушка обижается и называет его бабушку в ответ старой блядью. Толстяк же продолжает реветь, он ревёт и ревёт, как медведь, уже начинает звенеть в ушах от его неутомимого зычного рёва. «Митенька, Митенька» — причитает его бабушка над ним, отирая слёзы. А я сижу на снегу: попе теперь совсем не удобно, а напротив, сыро и холодно, и я загребаю пригоршни снежных руин оголившимися ладонями. Митя, ну конечно.

— Прости, Митя, я был не прав.

— Да всё в порядке, — отмахнулся Митя.

Дверь открылась на первом этаже. Я вышел первым и достал ключи.

— Заходи к нам как-нибудь, — бросил он на прощание. — Я живу с бабушкой ниже этажом, квартира располагается точно так же, как и твоя. Мы будем рады.

— Хорошо, Мить, обязательно зайду.

— Вот и отлично. Бабушка, кстати, делает отличное варенье. Земляничное. А мне, к сожалению, нельзя, режим питания у меня… Ты любишь земляничное варенье?

— Не знаю, — честно признался я.

— В общем, даже если не любишь, всё равно заходи. Просто так… Ну ладно, а мне бежать пора. Увидимся!

— Давай, удачного тебе побега… Беготни… Или как там это называется?.. В общем, удачи тебе с тем, что ты сейчас задумал!

— До встречи, — улыбнулся Митя и побежал.

Пробежка, вспомнил я, вот как это называется. Пробежка. Почтовой ящик был набит бумагой. Конверты, счета за коммунальные услуги, рекламки, повестка… Повестка. Она адресовалась мне. Повестка из военкомата: на красной толстой бумаге со звездой, явиться тогда-то и туда-то. При себе иметь… Я нажал кнопку лифта. Настроение резко испортилось. Переселившись в дедову квартиру, я совсем позабыл про немаловажную деталь: я был прописан в этой квартире, и все повестки приходили сюда, деду. Когда солдатики или участковый заявлялись к нему, он просто пожимал плечами и выбрасывал повестки в урну, даже не сообщая мне об этом. Теперь же они приходили по нужному адресу.

Я поднялся к себе и вручил повестку Филу. Потом вернулся на кухню и налил себе переваренный кофе. Пить его совсем не хотелось, но я выпил всё равно, залпом, до дна. Кофе вязко и долго стекал по пищеводу, он был прилипчивый и густой, как барий, и на вкус был точно такой же. Я допил его и направился в душ. Разделся донага и влез в ржавую ванну.

Кран привычно возопил, исторгая из себя бурную горячую воду. Ванная снова наполнилась натужными механическими шумами, зеркало, стены и дверцы тотчас запотели и взмокли, скрыв от меня моё отражение. Я отёр рукой зеркальную поверхность, чтобы снова видеть его перед собой. То что я видел из раза в раз, меня, скорее, огорчало.

Всё то же осунувшееся никотинозависимое лицо, бледное, вялое тело, жидкие волосы облепили лицо, немощные плечи, изрисованные татуировками: на одном плече — флаг конфедерации, на другом красно-зелёный китайский дракон, огромный, наползающий на грудь и шею. Я попытался представить себя в военной форме, и от этой мысли сразу ужаснулся. Болотная, из грубого материала скроенная, военная форма была глубоко ненавистна мне. От этого грубого материала у меня может начать чесаться кожа, а как глупо будет выглядеть моя обритая голова в фуражке! Признаюсь, у меня слегка оттопырено левое ухо, это скрывают мои волосы, но оголённое, оно будет торчать как локатор, и сослуживцы будут смеяться надо мной. А когда люди смеются надо мной, я начинаю нервничать…

Я намылил тело шампунем и быстро смыл его. После шампуня тело лоснилось и вообще, казалось чересчур нежным. Я растрепал волосы, причесал их, и снова растрепал. Собрал в высокий, до потолка ирокез. Волосы стоять не желали, завалились на бок, засыпали глаза. Я вытерся махровым полотенцем и обмотался им.

Стало легко и прохладно, и мысли убежали от неприятных военных дум. Я вспомнил о концерте, вспомнил о том, что Фил сидит у меня в квартире, неизвестно как оказавшись тут.

— Эй, смотри-ка, Андрюш, какой-то жирдяй пытается подтянуться на турнике. Ты посмотри на него, болтается смешно, как сарделька, — хохочущий голос Фила доносился с балкона.

Фил стоял там, оперевшись на лыжную палку, которых на балконе присутствовало странно много (лыжи не было ни одной), и вглядывался в невзрачное заоконье. Я расчистил себе дорогу к Филу и взглянул вниз, туда, куда указывал он, давясь от смеха. На детской площадке, той самой свидетельнице моих детских драм, я разглядел сверкающий на солнце спортивный костюм — его обладатель Митя нелепо барахтался на ядовито-жёлтой металлической палке, пытаясь подтянуть тело вверх. Он содрогался в конвульсиях, даже с балкона было видно, как выступили жилы на шее и лбу, как раскраснелось и раздулось лицо от натуги, но всё было тщетно: он не мог подтянуться даже на сантиметр. Ноги болтались, будто отдельно от него, беспомощно зачерпывая воздух. Это было, правда, очень смешно, но я смеяться не стал, сдержался, закусив губу. Мне было жаль Митю.

— Ну, как тебе картинка? — Фил прямо-таки умирал от смеха. — Я бы назвал её «Желе и турник».

— Перестань, — строго перебил я его. — Можно подумать, ты у нас Аполлон.

Фил и правда никак не тянул на Аполлона, зато вполне походил на распущенного, вечно валяющегося где попало пьяным Диониса.

— Аполлон — не Аполлон, но уж точно не такой я дурак, чтобы заниматься спортом, — Фил посмотрел на меня враждебно и, будто вспомнив что-то, добавил. — К тому же, я инвалид.

Филипп, бывало, спекулировал на своей больной ноге.

— Ага, нулевой группы… — проворчал я.

— Ты сегодня странный какой-то, — Фил склонился и достал откуда-то с пола бутылку холодного пива. Я проследил за его рукой, но источника пивных бутылок так и не увидел. — Не издеваешься над слабыми, поучаешь меня, — перечислял мои грехи Фил, — с утра пьёшь кофей и ходишь в душ. Скажи мне, Андрюша тебе плохо?

— Ужасно плохо, Фил. Меня тошнит от твоих голых ног. Пожалуйста, иди, оденься, уже скоро нам выдвигаться на концерт.

Глубоко разочарованный мной, Филипп ушёл, зачем-то унеся с собой лыжную палку. А Митя ещё повисел немного, повоевав с перекладиной, и обречённо отпустил руки.

Склонившись и тяжело дыша, он некоторое время стоял на месте, а потом выпрямился и побежал в сторону прудов. Его огромный зад сотрясался, как повозка на ухабистой дороге, а кроссовки увязали в сопливой грязи. Я следил за подпрыгиванием его зада до тех пор, пока он не скрылся за поворотом, и вернулся в квартиру.

Для прощального концерта требовался особенный концертный костюм — потому его выборы проходили мучительно долго. Сперва я облачился в привычные мрачные тона: надел узкие чёрные джинсы, чёрные же жилет и рубашку, повертелся перед зеркалом, принимая жеманные и страдальческие позы, но остался собой недоволен.

Душа требовала карнавала. Мы же не хороним друг друга, а, наоборот, радуемся, избавляемся навсегда от тяжкой повинности, от этих ублюдочных, сизых рож «Перестройки».

Покопавшись в вещах, я выудил пурпурные просторные штаны, больше похожие на штаны пижамные. Их привезли мне из заграничной поездки Йоко и Вадим. Я надел их на себя, а сверху — лимонную рубашку с коротким рукавом. Пройдясь по коридору, я заглянул в шкаф с дедовой одеждой. Внутри висели рубашки, свитер, щегольские брюки, несколько линялых пиджаков. Верхняя полка была забита полиэтиленовыми свёртками. Я достал один из пиджаков, казавшийся наиболее древним. Это был светлый пиджак в тонкую полоску — несколько старомодный, он всё же выглядел стильно. Я примерил его. Пиджак был чуть коротковат в рукавах, но в плечах сидел как надо.

«Эй, как тебе?» — я сунулся к Филу в этом одеянии. Фил сидел на тахте с моей гитарой и извлекал из неё раздражающие звуки.

— Выглядишь ебануто! — отозвался Фил, внезапно взяв немыслимо печальный аккорд. — Всё же что-то сегодня с тобой не так. Может, ты заболел? Может у тебя появилась опухоль в мозге?

— Ебануто — то что нужно, — я ещё немного повозился с волосами, но в итоге опять просто их растрепал. Повязал на шею шёлковый голубой платок.

— Теперь ты похож на неухоженного педрилу, — подумав, прокомментировал мой новый образ Фил.

— Это ладно, — отмахнулся я. — Скажи мне главное, Филя… Но сперва отдай сюда мою гитару… (Филипп несколько раз подряд издал на редкость тошнотворные, гадкие звуки). Так вот, скажи мне, Филя, готов ли ты сокрушить сегодня основы мироздания?

Филипп молча мотнул головой. Видимо, он не был готов. Или, может быть, ему просто не нравилось, когда его называли Филей.

Клуб «Перестройка» находился на Электрозаводской, в огромном отдалении от метро: можно было доехать до него разными путями — автобусом, троллейбусом, трамваем или даже электричкой, но мы выбрали пеший путь и сильно ошиблись. Сначала с неба зачем-то пошёл серый снег. На нас посыпались редкие, но крупные его хлопья, а потом, стоило нам отойти от остановки на приличное расстояние, поднялась метель, злая и невоздержанная, как пьяная женщина с разбитой судьбой. Фил кутался в куртку и однообразно, но прочувствованно матерился, грозя небу замёрзшим кулаком. Я же пытался изо всех сил закрыть от холодного ветра оголённые грудь и шею, но всё равно под куртку набивались целые охапки снега, оседавшие в основном на платок. Я дрожал от холода — ни куртка, ни тонкий дедов пиджак категорически не желали греть.

Движение затрудняла постоянно спадавшая с плеча гитара, приходилось постоянно останавливаться и возвращать на место этот бесполезный груз. Свою гитару я искренне ненавидел и привычно посылал ей все мыслимые проклятия. Та выслушивала их так же привычно, чтобы потом улучить момент и отомстить мне очередной выходкой.

Последние 6 или 7 лет эта дешёвая китайская подделка с фальшивым звуком методично отравляла мою жизнь. За эти годы она поистрепалась так, что выцвела до серого цвета, потрескалась и покрылась вмятинами. Я бросал эту дрянь где придётся, надеясь, что её украдут или я забуду её сам, но она упорно ждала меня, пыльная и никчёмная. Струны беспрестанно рвались на ней, а хорошие мелодии упорно не желали писаться.

Все мелодии в группе за последние годы в одиночку сочинил Вадим. Счастливый обладатель американского «Фендера», он ежедневно протирал свой элитный инструмент смоченной спиртом ваткой. Глядя на эту сладкую парочку, на Вадима и его «Фендер», я был уверен, что как только избавлюсь от своего шестиструнного позорища и также обзаведусь достойной гитарой, сразу начну сочинять не хуже самого сэра Пола.

Одно утешало меня: брать в руки это пластмассовое говно мне приходилось очень редко — мы почти не использовали вторую гитару на выступлениях. Но сегодня была другая задача: я хотел произвести как можно больше шума, любой ценой. Я хотел, чтобы у Горбача лопнули перепонки и задымилась лысина, чтобы глаза вытекли из глазниц, чтобы мозги расплавились от нечеловеческой громкости и мощи. Представляя его мозги, растёкшиеся по паркету, я шёл и злорадно усмехался, хотя, в общем, не питал к хозяину «Перестройки» недобрых чувств и не желал отмщения.

Скорее, мне было совершенно наплевать. Горбач наказал себя сам или наказало его провидение: девушкой, которую с двух шагов не отличить от грязного и опасного мужика, пивным беременным брюхом, уродливым носом и блёклой лысиной.

Мне же хотелось всего лишь красивого и достойного финала для нашей в целом безрадостной «перестроечной» эпопеи. Я хотел, чтобы эта никчёмная местная пьянь, что не ценила нас, запомнила нас навсегда, запомнила, как блеснувшую перед ними, и навсегда растворившуюся, ставшую недостижимой кометой. Нет, мы не уходим победителями, но и проигравшими не уходим тоже — я так считал.

Сначала в глаза бросился карниз — прогнивший и хлипко нависающий. Рельефная кирпичная стена, пустая парковка… И вот, скрытый между стен подвал, неприметный, но мрачный. Это и есть «Перестройка». У входа стоял Горб, куря и сплёвывая. Его унылая потасканная плешь была щедро обсыпана снегом.

— Не верю глазам, да это же те самые «Деграданты»! — Ухмыляясь и потея от натуги, пытался быть саркастичным Горб. — Идут на свой прощальный концерт, подумать только. Какая потеря для мировой рок-сцены…

Я грубо и бессловесно подвинул его плечом, и мы прошли внутрь. Кстати, группа наша так и называлась: «Degradants», или, если угодно, «Деграданты». И не стоит смеяться, если название покажется вам претенциозным и некрутым. Нужно же группе иметь какое-то название, чтобы бронировать базу или чтобы писать его на своих пластинках — и вот, мы писали — «Degradants», латинскими буквами. Не нравится? Так другие варианты были ведь ещё хуже!

Может быть, вы предпочли бы скорее нечто женско-лесбийское, рождённое воображением басистки Киры: «Брызги солнца», «Капли никотина», «Ладони»?.. Или вы, подобно Вадиму, желали бы литературно-философских аллюзий: «Грей и Дорианы», «Мёртвые без погребения», «Посторонние», «Листья травы»?.. Или вот вам варианты традиционалиста Фила: «Уёбки», «Гнойные пидоры», «Ёбнутые», «Пиздострадальцы»…

В фойе клуба было безлюдно и гадко, как в привокзальном туалете ночью. Клуб «Перестройка» не был предназначен для прослушивания музыки, зато идеально подходил для того, чтобы драться, блевать и мочится на пол. Здесь подавали дешёвое пиво с мёртвыми насекомыми, которое разливал вечно похмельный бармен, а разносили маленькие и злые, как тролли, официантки. 2 или 3 раза в неделю любительские группы устраивали здесь сборные концерты, на которые иногда набивалось много народу. В такие дни широкие и грубые дубовые столы тесно приставлялись друг к другу, так что если кому-то из первых рядов хотелось уйти, ему необходимо было для этого лезть под столом или, наоборот, перешагивать по нему ногами. Драки здесь никогда не начинались и не заканчивались, а шли почти уже незаметным фоном. Общей убогости интерьера — в виде упомянутых грубых столов, а также голых кирпичных стен ничто не нарушало. Если бы на стене вдруг оказалась какая-нибудь картина или другой декоративный элемент, в руках посетителей он мгновенно бы превратился в орудие для побоев или метания в артиста. Единственным материальным вознаграждением за концерт в «Перестройке» служила пятилитровая канистра с пивом, с которой всегда единолично и с большим энтузиазмом расправлялся Фил.

Только что закончила играть группа «Долбаные гегельянцы», их солист, Анатольич, пожилой юноша с пушистыми бакенбардами, как у Ленни Килмистера, пил пиво за барной стойкой, развалившись на табурете вольготно, будто сидел на диване. Рядом стоял чехол с гитарой, набитый, помимо гитары, всякими примочками, призванными сделать убогое звучание его инструмента более разнообразным.

— Привет, дебилы! — он помахал нам рукой, приветливо улыбнувшись. Зубы его были в ужасном состоянии. О печени и других внутренних органах не стоит и говорить.

— Сам дебил, — отозвалась уже забравшаяся на сцену Кира. Она настраивала бас, серьёзно и хмуро уставясь на разноцветные огоньки тюнера.

— Вот видишь, если б мы назывались, например, «Уёбками», это был бы, можно сказать, комплимент, — шепнул мне на ухо Фил, задорно подтолкнув в спину.

Всегда довольный своими шутками, он, смеясь, плюхнулся около Анатольича, на свободный табурет. Зал на глазах становился пустым: поклонники «Гегельянцев» нелюбопытны, они всегда стремительно убывают сразу после выступления своей группы. Во всеобщий отток шумных и большей частью возрастных фэнов не влилось всего несколько человек. В первом ряду остался суровый мужчина средних лет в кожаной куртке и при барсетке, которую он заботливо, как любимого питомца, держал под мышкой. Мужчина медленно поедал борщ, сидя спиной к сцене. Пьяный панк, разметавшись по соседнему столу, мирно подрёмывал. На задних столиках осталась группа случайных готичных девиц: они хихикали, ласково любуясь друг другом в непривычном антураже.

Я зашёл за барную стойку и снял верхнюю одежду. Анатольич удивлённо уставился на меня, отставив даже пивную кружку.

— Андрей, бля, что за прикид? Нормальная одежда в стирке? — щуря заспанные глаза, возмутился он. Нормальной одеждой Анатольич полагал казаки и косуху, в которых он фланировал 11 месяцев в году.

— Голубая луна всему виной, — откликнулся Фил с серьёзным лицом: он уже приглядывался к хихикающим девицам. Две из них был довольно страшны, третья — хорошенькая: большие глаза, грудь, густые песочные волосы.

— Хотел бы я увидеть логотип нашей группы у неё на груди, — прошептал Фил, имея ввиду не её, а одну из некрасавиц.

Я сунул сигарету в зубы и поднялся на сцену. Она была тесная, очень: крошечный и тусклый островок среди грубо слепленных мебели и лиц. Уместиться на ней могли человека 3–4, малогабаритных и малоподвижных. Кататься по сцене в экстазе категорически не рекомендовалось: мало того, что устеленный рубероидом пол был грязен до невозможности, так ещё повсюду поблёскивали мелкие бутылочные осколки. Много пространства занимали два монструозных маршалловских комбика, из которых всегда исходил гулкий, трескучий звук. Кира возилась с регуляторами громкости на одном из них.

— Зачем притащил вторую гитару? — ворчала она. — Опять меня не будет слышно.

— Это не проблема, — сказал я, выкрутив ручки громкости до крайне правого положения. — Попробуй сейчас.

Посмотрев на меня с недоверием, Кира осторожно коснулась подушечкой пальца верхней струны… Бу-у-умм… Меня тотчас, будто взрывной волной, крепко впечатало в стену. Воздух вокруг затрясся и завибрировал, оглушённый пещерным стоном. Борщ в тарелке барсеточника пошёл рябью, девушки настороженно притихли, в дверном проёме появилась испуганная рожа Горбача. Только пьяный панк продолжал дремать.

— Так и оставим, — пробормотал я, оттирая приставшие к лицу стенные крупицы.

Наш сэт должен был начаться десять минут как, но группа всё ещё неторопливо настраивалась. Вадим появился только что и теперь любовно и вдумчиво прихорашивал свой алый «Фендер». Фил не настраивался вовсе, неловко перетаптываясь возле готичных девушек. Терпение моё не было безгранично, и я, быстро исчерпав его, спрыгнул со сцены, чтобы грубо оттаскать Фила за ухо.

Приблизившись, я заметил на девичьих лицах усталое раздражение, какое обычно проступает на лице от соседской дрели, неумолкающей в течение нескольких подряд часов. Девушки были готовы вот-вот сорваться и уйти, добрая половина наших зрителей. Фил был чересчур напорист, вот его главная проблема. Напорист и дьявольски некрасив.

Я уже успел занести руку над филовой бестолковой головой, как меня окликнули откуда-то сбоку, срывающимся, нервным голоском. Я узнал его сразу, не успев повернуть головы. Нина. А рядом с ней — неизменный Артём.

— Привет… вет. — сказали они почти хором.

Странная парочка — наши постоянные зрители. Нина — высокая, рыжеволосая, короткое пальто, открытое лицо, смущённая, но нахальная улыбка. Артём — тоже высокий, тоже пальто, нелепая охотничья шапка, дурные выпученные глаза. Артём — безнадёжно авангардный поэт, румяный и назойливый. Нина — бледная и порывистая критикесса. Сначала Артём, ещё студент литинститута, стал внедряться к нам на лекции по семиотике. Вёл он себя раздражающе, часто прерывая лектора своими неторопливыми и жеманными комментариями. Потом он стал внедряться всё больше, посещая уже не одну лекцию, а две или три. И там, и на лестницах, и в курилках всё чаще можно было углядеть его золотые вихры и услышать расслабленный баритон, звучавший уже отовсюду. Он заполнял всё больше пространства, и вот, очутился и на нашем концерте. Я ничуть этому не удивился, как не удивился бы, если бы встретил назойливого пиита и у себя под кроватью, откуда бы также однообразно лился его неизменный расслабленный баритон. На наших выступлениях поэт, впрочем, молчал, а даже если бы говорил — его всё равно невозможно было бы услышать, так что со временем я к Артёму привык и даже начал радоваться его появлениям. Особенно когда с ним стала появляться Нина. Нина сидела тихо, не пила и даже не хлопала, но всегда охотно общалась после концерта. В каких отношениях находилась пара между собой, я так никогда и не выяснил.

— Привет, ребята, как настроение? — я поцеловал Нину в щёку, мягко приобняв, Артёма обнимать не стал, целовать — тоже.

— Честно говоря, мы не собирались приходить… — начала Нина.

— Да, но потом услышали, что это ваш последний концерт… — продолжил Артём.

— Здесь, — уточнил я. — Последний концерт здесь.

— Как скажешь… — проговорил Артём, — но мы всё равно ненадолго, сегодня у меня тоже выступление, через час, на Прудах…

Рядом что-то заскрежетало и сразу же зашуршало: ближняя ко мне девушка резко встала из-за стола и одним движением сорвала куртку с вешалки, две других поднялись следом. Филипп глупо краснел и глупо ухмылялся.

— Что, тоже собрал рок-группу, Артём? — спросил я, не глядя на Артёма, а глядя на Фила.

— У Артёма сегодня поэтический вечер, — сказала Нина. Я сдержанно ужаснулся, представив себе этот вечер при помощи нескольких ярких звуковых картинок. Неужели кто-то пойдёт на такой вечер в здравом уме? Я неоднократно слышал голос Артёма и читал его стихи, сложные и утомительные: наполненные каким-то муторным смыслом, они наворачивали на себя мои бедные мозги и с упоением их насиловали. Соединив эти стихи с этим голосом у себя в голове, я получил сочетание до того чудовищное, что едва не закричал. Но, опять-таки, сдержался. Вслух я выдавил из себя: «Поздравляю», и обратился к Нине: «у тебя что, тоже поэтические чтения?»

— Нет, но… — Нина замялась. Эта заминка мне не понравилась.

— Оставайся до конца, я потом тебя провожу, — всё же настаивал я.

— Остаться?.. — Нина запустила пальчики в яркие волосы, растрепала локон, бросила в сторону Артёма неуверенный, вопрошающий взгляд.

— Конечно, оставайся! — горячо воскликнул оказавшийся рядом Фил. — Мы вместе тебя проводим!

— Я справлюсь и сам, дорогой Филипп, можешь не утруждать себя…

— Вы будете выступать или нет? — сказал Вадик в микрофон. Микрофон фонил.

— Оставайся! — сказал я ей в последний раз и ласково пнул Фила коленом под зад, чтобы тот быстрее двигался к сцене.

В зале было душно, и рубашку, как клей, прилепил к телу горячий пот. Я приподнял микрофонную стойку, украдкой посмотрев в зал. Он был почти пуст. Спящего панка не было, мужик с борщом также пропал. Сбоку, у барной стойки важно восседали Анатольич и Горбачёв. Несколько незнакомых людей, 5 или 6 человек, сидели впереди, вполоборота к сцене, ещё троица — девица и двое парней, группа, которая должна была выступать после нас — сидели, отгороженные частоколом инструментов. Девушка была хрупкой: с очень тоненькими прутиками рук и ног, несуществующими плечами, губами, носом. Подумалось, что если такая вдруг схватит меня за штанину, я ни за что не приму её за парня, разве что, за подростка очень щуплого. Нина и Артём сели у самой сцены, но вдалеке от колонок, по счастью. Я почувствовал неестественную бодрость, с хрустом воткнув в гитару шнур, как будто подсоединил и себя к электричеству. Фил, не успев ещё толком усадить зад за стойку, принялся выстукивать на бас-бочке хаотичный прерывистый ритм, в это же время рыская подле себя левой рукой на предмет палок. Я отошёл от края сцены и зажмурил глаза. Кажется, у меня вскочила температура. В голове было пусто и гулко, как будто теннисный мячик прыгал в вакууме. Я ненавидел выступать, нервничал всегда, даже если выступал перед двумя спящими бомжами.

Вадик с нежностью провёл пальцами по струнам и заиграл ритм. Я резко открыл глаза: в сизом мутном дыму отчётливо полыхнуло кроваво-красным. Фил с яростью обрушил удары на барабан. И дальше пропало всё, кроме шума.

Мы неслись от песни к песни в грохочущем, невыносимом звуке. Гитара Вадика не замолкала ни на секунду: даже в короткой паузе между песнями, чтобы чуть перевести дух, Вадик удерживал убывающий звук дрожащим пальцем, лелеял его, как раненую птицу, и потом разрывал, рассыпал на тысячу сумбурных звонких звуков, не связанных между собой. Наши не смешные, а злые, бодрые песни кончились быстро, и мы заиграли чужие, злые, бодрые.

— Шина из э панк-рока, шина из э панк-рока! — вопил я не помня себя, срываясь то на стон, то на хрип, не понимая и не желая понимать, жалок я или страшен в эту минуту. Публику придавило звуком: все сидели недвижно, все 10 или 12 человек, которые по несчастливому случаю оказались заперты в одном зале с нами. Я знал, что они не могли говорить друг с другом: слова, выкрикнутые соседу даже в самое ухо, разнесло бы во все стороны сокрушающим риффовым ветром. Они не могли также пить и есть, потому что стаканы взорвались бы, лопнули, поднесённые к губам, а проглоченная еда завибрировала бы в желудке.

Закончив петь, я просто стоял, боясь открыть глаза, отбросив гитару, беспомощно ухватившись за стойку. Гудело и стучало в висках, и непонятно было, музыка это или кровяное давление. Кто-то требовательно дёрнул меня за штанину, и я, немного отойдя от оцепенения, приоткрыл глаза. Подо мной стоял Анатольич, счастливый, бешеный, в руке он держал непрозрачную пластиковую бутылку, которую протягивал мне, как эстафетную палочку. Бензин, догадался я.

Я твёрдо знал, что нужно было делать дальше. Я поставил гитару на подставку и окропил непристойно восставший на сцене гриф. В кармане была зажигалка, и я, достав её, несколько раз чиркнул колёсиком, извлёк огонёк. Кто-то из зала радостно закричал, но гитара не вспыхнула. Я взболтал жидкость и вылил всё, что было в бутылке, залив пол, подставку, гитару. Ещё раз щёлкнул зажигалкой, раз или два: пламя вспыхнуло незвучно, но страшно, огромное, как будто зажгли соломенного великана и бросили в толпу. Я не сразу заметил, как у меня вспыхнул рукав, просто стоял, глядя на страшный огонь в отупении, полыхая себе потихоньку. Горя, гитара омерзительно, гадко воняла. Такова была её прощальная вонючая месть. На сцену с огнетушителем вскочил резкий от злобы Горбачёв. Не раздумывая, он опустошил его содержимое на пол. Шипящая пена вырывалась наружу. Сцену моментально заволокло непрозрачным дымом. Внезапно я пришёл в себя и услышал крики и крепкий мат, увидел осатаневшие глаза Горбачёва перед собой, трясущего меня за лацканы пиджака, брызжущего слюной, обильной и едкой. Музыки больше не было.

А потом с прилавков убрали весь алкоголь, оставив нерасторопным покупателем только квас и минеральную воду. Я смеялся над ними и пил вино из замёрзшего горлышка, не сбавляя лёгкого и стремительного шага. Нинино пальто было совсем лёгкое, она замерзала, энергично дыша на руки, я снял с себя куртку и пытался надеть на неё, она отбивалась. Я был мокр от пота, горяч, в рубашке и пиджаке мне было слишком жарко, и я хотел раздеться совсем и идти босыми ногами по снегу, и ногами растапливать снег.

— От тебя пахнет костром, — сказала Нина, когда мы уже зашли в метро испускались по медленному, вечно ползущему эскалатору. Я подпрыгивал, торопя его.

— А от тебя — грушей, — откликнулся я, на мгновение зависнув рядом с ней, слишком близко. От неё и правда грушей пахло.

— Это от волос, шампунь, — сказала она строго. Помолчав, добавила. — А тебе гитару не жалко?

— Нет, мне немного жаль, что так мало народу было… А что, когда Артём читает стихи, зрителей больше бывает? — спросив, я подумал, что сейчас же спрыгну вниз головой, если она скажет, что да, бывает. А ведь я был уверен, что она так и скажет, и уже примерился головой в металлические зазубрины.

Она ничего не ответила, пожала плечами.

— С другой стороны, это не важно. Знаешь, что в таких случаях говорил Тони Уилсон? На тайной вечере было тринадцать человек. А Архимед был и вовсе один в ванной…

Нина посмотрела на меня лукаво, прищуренным глазом. Я снова качнулся к ней и снова почувствовал запах груш. Я подумал, как было бы хорошо, без этих условностей, зачерпнуть её волос полные ладони и вдыхать этот грушевый запах до головокружения.

Так мы и добрались до её дома, в аромате грушевых садов. Она поцеловала меня в щёку, но крепко, как целуют обычно в губы, и мы простились.

Проходя мимо магазина хозтоваров, который был открыт нараспашку, я заметил, как красиво стоят на полке унитазные ёршики — белые, красные и голубые. Я подумал, что без такого эффектного ёршика мне не обойтись. Зашёл внутрь. За прилавком стоял мужчина в жёлтой спецовке, плешивый и пожилой. А рядом был ещё один, его я не разглядел толком. Они разговаривали. Плешивый всё повторял, через короткие паузы: «Конечно же, конечно же, конечно же, ну конечно…»

А второй покачивался пьяно и упрямо повторял: «Нет… нет… нет. Нет!». Плешивый повторил ещё раз, но без особой надежды своё «конечно же» и обратился ко мне.

— Мне, пожалуйста, белый унитазный ёрш, — объявил я. Плешивый посмотрел на меня одобрительно и завернул ёрш в пакет. Потом пакет где-то потерялся, исчез, и я брёл через незнакомые земли наудачу, с ёршиком наперевес.

Уже на подходе к метро ко мне привязался местный юноша в кепке и спортивном костюме. Он принялся было что-то неразборчиво бормотать про деньги и телефон, но, увидев в моей руке это орудие, моментально отстал. Я благополучно спустился в метро и так и заснул, прижимая к груди своё оружие.

5

Через несколько дней на работе состоялось праздничное застолье. Работники сразу нескольких отделов сгрудились вокруг обширного стола и с аппетитом поглощали вина, коньяки и жирные салаты. Энергичными и непристойными чавкающе-хлюпающими звуками наполнялось помещение.

Поводом для торжества стали проводы на пенсию некоей пожилой женщины по фамилии Гнобыш, прежде никогда мной невиданной. Сотрудница Гнобыш трудилась этажом выше, в так называемом «производственном отделе». Это была довольно крепкая, нестарая дама, в роговых очках и с пышной причёской в форме фиолетового куста. На протяжении почти часа она рассказывала напряжённо притихшим, уже бывшим коллегам историю своего «творческого пути», своей мало впечатляющей карьеры, при этом постоянно уходя в ненужные, изматывающие подробности.

Оказалось, что на месте нынешней фирмы раньше существовал НИИ, который переехал или исчез вовсе, а госпожа Гнобыш осталась здесь, как несдвигаемый памятник. Содержание её обязанностей, то есть «работа с документами», за последнее тридцатилетие ничуть не изменилось, зато, благодаря техническому процессу, изменилась форма. Я с сочувствием представил себе те далёкие времена, когда госпожа Гнобыш, поправляя выбившийся фиолетовый локон, раскладывала пасьянс не на современном компьютере, а на неудобном столе, которого вечно не хватало, и то и дело срывались с него на пол замусоленные карты.

Начальник произнёс торжественную речь, в которой упомянул следующие речевые обороты: «славный творческий путь», «пользовалась поддержкой и уважением….», «внесла неоценимый вклад…» «с большим сожалением», «на заслуженный отдых», и т. д. Дослушать откровения Олега Валентиновича мне не удалось: в тот день у меня была масса работы. Требовалось отксерокопировать кипу документов, вздымающуюся до потолка, так что времени иной раз не хватало и на перекур, не то что на вдумчивое потребление коньячно-винных изделий.

Дряхлый копировальный агрегат трясся, гудел и вонял, обдавая руку печным жаром. На концерте в «Перестройке», как выяснилось, я обжёг руку, и теперь она, нагреваясь, саднила. Я провозился у древней машины часа четыре подряд, чувствуя себя не то кузнецом, не то шахтёром. Условия труда, и без того тяжёлые, осложнял всё время забегавший в комнатку курьер. Его носки источали столь терпкий аромат, что приходилось всё время бегать и открывать нараспашку окна и двери. Становилось холодно, со всех сторон задували сквозняки, однако вонь была непобедима.

Ближе к концу рабочего дня ко мне заглянул кудрявый Олег. Сев на крутящийся стул, он зачитал мне несколько пассажей из научно-популярного глянцевого журнала. Речь шла об образе жизни чёрных садовых муравьёв. В частности, в тексте говорилось следующее: «Доминантные самцы спариваются реже, чем остальные. Пока они доказывают свою силу и ловкость, другие самцы занимаются оплодотворением самок».

Мы немного обсудили сходство и различие животного и человеческого миров, а потом я отложил ещё горячие бумажные листы и отправился с Олегом в курилку. В наш отдел мы вернулись под шелест подобострастных аплодисментов. Лицо госпожи Гнобыш было влажным, а упаковка подарка была яркой и хрустящей. Мы органично вписались в рукоплещущую толпу, и я, не переставая аплодировать, незаметно приблизился к столу и отхватил себе толстый кусок докторской колбасы. Жуя, я направился было к своей голгофе, к ксероксу, но обратил внимание на часы, на которых было уже без десяти шесть. Бросив всю документацию так, как она лежала, я тихо собрал вещи и ускользнул за дверь.

К автобусной остановке было не подступиться. Собственно, автобусных остановок здесь было целых шесть подряд, но вокруг каждой из них шевелились бесшумные человеческие орды.

От метро «Войковская» наземным транспортом добиралось дикое количество народа. Раньше желающих проехаться на скрипучем икарусе было не так много, а теперь, из-за того, что возле метро возник огромный торговый центр «Некрополис», движение было сковано. Не то что со всей Москвы, со всего бывшего СССР приезжали люди, чтобы попасть в этот загадочный торговый центр, доверху набитый одеждой и девушками с неживыми васильковыми глазами.

Выходя из торгового центра «Некрополис» с шуршащими пакетами и застывшими блаженными лицами, люди сразу же примыкали к одной из автобусных очередей и стояли, стояли бесконечно. Стоял и я. Мелкий, неприятный дождь хлестал по лицу, и ноги остывали в луже. Изредка мимо проезжали маршрутки, и люди вскидывали руки, но маршрутки всегда проезжали мимо, высокомерные. Наконец, я прорвался к автобусу. С виду вместительный, он в момент наполнился уставшими покупателями и людьми труда. Я медленно полз, продвигался в очереди. Какой-то старик позади меня всё время пытался ускорить моё движение, беззастенчиво толкая меня в спину. Я старался не реагировать. Уставший после работы, как и все, я стремился настроить себя на философский лад. «Я спокоен, спокоен, — думаю я, занося ногу на ступеньку, — я един с космосом, и с природой…». Но нельзя же всё время быть спокойным, нервы сдают иногда. «Ах ты старый пидорас» — процедил я сквозь зубы, уже оказавшись у турникета, внутри. Но старик не услышал меня, оттолкнувшись ото всех, он теперь сосредоточенно копался в своих кульках в поисках проездного.

Я занял место, повиснув на поручне, и закрыл глаза. Рука всё ещё болела, пульсировала. Мысли, проносившиеся в голове, были бессвязны. Я почему-то вспомнил Сергеева, его упитанное лицо и витаминный коктейль, в котором плавали маленькие острые льдинки. Его «тортики», очень сладкие «тортики», которыми он всё порывался накормить нас. Неужели этот «тортик» позволит нам выступить на своём нассистком шабаше? Неужели так широко распространяется влияние Йоко-Ани? Должно быть, она просто богиня в постели.

Но почему Вадим не видит, даже, я уверен, не подозревает о возможности такой связи? Как удаётся этой крокодилообразной, хотя и неплохо сложенной женской особи так легко манипулировать всеми мужчинами? Как она смогла в считанные месяцы разрушить старого Вадима и слепить нового, подходящего ей куда больше?.. Йоко — сверхчеловек с железной волей или всё её «волшебство» умещается между ногами?

Я снова вспомнил мрачную бездну на старом рисунке Киры. Бездну, пожирающую пространство вокруг себя, огромную, чёрную, манящую непреодолимо.

— Проходите в середину салона! — проорал мне кто-то в ухо. — Проходите в середину салона! Там у вас это… полно ещё места.

Я, не оглянувшись, послушно убрал руку с поручня и прошёл дальше. За окном автобуса не было видно ничего — только те же каменные лица сидящих и стоящих людей, прижавшихся друг к другу, отражённых в жёлтом свете. Почему в общественном транспорте так много некрасивых людей? Куда они держат путь и откуда?.. В этот момент взгляд мой оцарапало недобрым, холодным противоположным взглядом. Взгляд этот встретился со мной, сверкнул на момент и потух, скрылся в общей тупой отстраненности автобусного салона. Но одного момента хватило, чтобы его опознать — это был колючий взгляд восточной красавицы Наргиз. Она, без сомнения, заметила и узнала меня, но отвернулась, сделала вид, что не узнала и не заметила. Я не стал окликать её через весь автобус, понимая, что такая внезапная публичность может быть ей неприятна. Я отвернулся к окну и соорудил точно такую же, как и у всех остальных, тоскливую мину. Так мы и ехали ещё некоторое время, смотря в разные стороны, а потом вышли на одной остановке. Наргиз стояла у дверей и выпорхнула из салона быстро и изящно, я же, прежде чем оказаться на воле вслед за ней, мучительно продирался сквозь пассажирские тела, расступавшиеся передо мной, как пластилин, с тягучей покорностью.

Я перепрыгнул пару луж и оказался перед ней, раздавив свежую грязь ботинками.

— Наргиз, привет! — провозгласил я, с трудом удержавшись от странного порыва раскинуть при этом руки и полуприсесть, как фокусник после неожиданного появления.

Наргиз шла быстро, но с готовностью остановилась и с готовностью отозвалась: «Привет». И ещё, посмотрев куда-то в район моей правой подмышки, добавила: «Рада тебя видеть». И двинулась дальше.

— И я тебя, — я пошёл за ней, заложив руки в карманы. Было свежо и тускло, пели неизвестные птицы, солнце, которому уже следовало б закатиться, всё не закатывалось, висело просто так, какое-то неживое, словно задохнувшееся под мутной небесной плёнкой. Загнанные дворницкой лопатой за тротуар, лежали хлипкими взбитыми студнями острова чёрного снега.

Мы шли между двух высоток, громко хлюпая по воде.

— Ты идёшь домой? — спросил я, совершенно не представляя, что ещё спросить. Она кивнула, едва улыбнувшись. И потом ещё зачем-то, после длительной паузы, сказала внятно: «Да, иду домой».

Мы молчали, продолжая движение. Параллельно нам уютно журчала грязная вода из канавы в канаву.

— Как твои дела на работе? — спросила Наргиз меня, вскинув тонкую насмешливую бровь. её брови, кажется, только и были созданы для того, чтобы взмывать вверх в этой недоброй насмешливости. Я напрягся, подумав о том, что Наргиз снова каким-то образом собралась припомнить мне моё пиво. Не успел я соорудить максимально скупой и суровый ответ, как Наргиз вдруг дёрнулась всем телом, потеряв равновесие — каблучок как конёк лихо скользнул по сопливому льду, и моя спутница упала бы наверняка в расползшуюся грязь, если б я не успел ухватить её под локоть и за талию, обеими руками. Я подхватил её, чуть не упав вдвоём с ней, но устоял всё же.

Наргиз, густо раскрасневшаяся, поблагодарила меня, когда я отделил свои руки от её тела. Я задержал их чуть дольше, чем следовало, но не намного. Я чувствовал, с Наргиз шутки плохи.

Ну а мы двинулись дальше, теперь медленней и внимательней.

— Спасибо, что разрешил переночевать Майе у себя, — обронила Наргиз мимоходом.

— Не за что, — я посмотрел на Наргиз пристально, пытаясь угадать выражение её лица. Выражения никакого не было.

— Мне было совсем несложно, — добавил я. — Вообще, если что, обращайся.

— В каком смысле?

Я чувствовал, что развивать эту тему не следует, но всё же начал мямлить малопонятно: «ну, хм… если кто-то из твоих подруг… вдруг…»

— Что, кто-то из моих подруг? — живо отреагировала Наргиз. Она остановилась, смотря мне в глаза. Её глаза, большие и чёрные, беспощадно смеялись надо мной.

— Да ничего… — я погрустнел. — Вот, перепил на работе пива, теперь несу всякую чушь. Не обращай внимания.

Она кивнула. Где-то поблизости каркнула ворона, громко и вызывающе. В одном из глянцевых научно-популярных журналов, подсунутых мне Олегом, я прочитал, что, когда ворона каркает, она испытывает сильнейшую мозговую боль. Но при этом она всё равно продолжает каркать, вновь и вновь. Она каркает всю жизнь, вероятно, назло людям.

Снова заныла рана на руке, натёртая курткой. Я задёрнул рукав и почесал её. От этого рана заныла ещё сильнее.

— Что это у тебя? — спросила Наргиз вполне безучастно.

— Да так, поранился на работе….

— Чем?

Я рассказал ей, как обжёг руку.

— Вот оно что… — она непонимающе кивнула. — А зачем?

— Сложно объяснить. Это было что-то вроде творческого порыва. Я почувствовал, что так было нужно, в ту минуту…

Она остановилась у одного из подъездов. Видимо, это был её дом. «Она живёт слишком близко от остановки» — подумал я раздражённо.

— Вы играете панк-музыку, да? — Наргиз повернулась к подъезду спиной, поведя хрупким плечиком. С плечика упала, как бретелька, одна из ручек кожаной сумки.

— Я не люблю этих клише, — я поморщился. Но не от вопроса, а от вновь проявившейся боли. — Мы играем просто гитарную музыку. Можно сказать, мы играем рок.

— Вообще-то мне нравится рок… раньше я слушала «Кино», «Аквариум». У меня их диски лежат до сих пор, пылятся где-то…

— А сейчас ты что слушаешь?

— Ну, я, наверное, больше люблю джаз. Это красивая музыка. Недавно я ходила с подругами на концерт в Доме музыки. Было очень приятно: хорошая атмосфера, люди… Хотя никто не поджигал гитар…

— Джаз — это же для позёров, — сообщил я недовольно, зачерпнув носком ботинка из лужи грязной воды.

— Чего? — она не поняла.

— Ну, для унылых снобов, которые считают, что разбираются в музыке. В джазе нет ни куража, ни страсти, один импровизационный выпендрёж. — И тут я встал в неестественную позу, пытаясь изобразить типичного джазового музыканта, каким я его видел. Я надул губы и, смахнув волосы со лба, произнёс с нудной, как я полагал, типичной интонацией джазового музыканта. — Посмотрите на меня, я джазовый музыкант. Я сочиняю музыку прямо на сцене, смотрите, какую непонятные и заковыристые мелодии я умею извлекать из своего саксофона. Достаточно ли они непонятны и заковыристы для вас?..

И тут я встал в прежнюю позу, как бы вернувшись в своё нормальное состояние и нормальным своим голосом сказал: «Лучше сочини хотя бы одну приличную мелодию от начала до конца, а потом уже сыграй её для нас, долбаный придурок!»

— Перестань ругаться! — чуть не прикрикнула на меня Наргиз и даже топнула ножкой, немного комично. — Ты что, обиделся на меня из-за поджигания гитар? Я же просто пошутила…

— Я это понял. Лучше приходи на наш концерт со своими подругами… — тут я снова поймал её насмешливый взгляд, — или, знаешь, можешь прийти одна. И ты сама всё поймёшь. Тебе самой больше не захочется смотреть на эти самодовольные джазовые физиономии.

— Ну, может, как-нибудь и приду, — где-то над нами тяжело скрипнули оконные ставни. Наргиз будто вспомнила что-то, вскинула руку и посмотрела на крохотные наручные часики. — Ладно, давай оставим эти обсуждения для другого раза… Мне пора.

И вспорхнула к подъездной двери. Я не успел опомниться, как она уже набрала код подъезда, и домофон с готовностью отозвался своим мерзким звуком.

— Подожди, но скажи мне хотя бы свою фамилию… Я найду тебя в фэйсбуке!

— Меня там нет! До встречи! — и она скрылась за тяжёлой проржавевшей дверью. Я услышал, как звякнула железо, придавленное к другому железу магнитом. Дверь захлопнулась.

— Передавай привет братьям! — издал я запоздалый сорвавшийся крик. А потом сделал несколько шагов назад и посмотрел наверх, ожидая, видимо, увидеть братьев, которым я только что передал привет. Но их вроде бы не было. Только немолодая женщина курила сигарету, оперевшись голыми руками на парапет. Рядом с ней вертелся белый пушистый кот, он выставил свой зад наружу, будто собирался нагадить с высоты, как птица.

Я сунул руки в карманы и пошёл к себе. Дом Наргиз располагался ещё ближе к моему дому, чем я это себе представлял. Нас разделяла пара перпендикулярно стоящих друг к другу пятиэтажек, помятый мусорный бак, стоящий одиноко, и строительный котлован, огромный, непристойно развороченный. Вокруг котлована бежал какой-то человек. Сначала я подумал, что, возможно, он убегает от гастарбайтеров или от банды бездомных собак, так остервенело он рвался вперёд, вдоль дороги, но потом я узнал в бегуне соседа Митю. Волосы его растрепались, ноги ниже колен были заляпаны грязью и мокры насквозь, мокрые круги ниже подмышек расползались до таза. Увидев меня, он чуть притормозил и, давясь вязкой слюной, пробормотал что-то невнятное. «Извини, я держу темп, некогда…» — разобрал я. Он побежал дальше, еле волоча ноги. Огромное, живое мясо шевелилось, подпрыгивая вниз и вверх. Митя бежал. У меня в штанах что-то зашевелилось, завибрировало помимо моей воли. Телефон — понял я. На экране высветился номер Майи.

— Да, — сказал я хриплым голосом, как будто бежал всё это время вместе с Митей.

— Это я-а-а… Как де-ла-а-а?.. — произнесла Майя, придурковато растягивая слова. Вероятно, так она представляла себе кокетство или, может быть, светскую беседу.

— У меня всё хорошо, — ответил я предельно сухо, трудно выдавливая слова.

— Я просто хотела узнать, как ты пожива-а-аешь…

— Мне приятно, что ты беспокоишься за меня, но ты знаешь, я очень тороплюсь…

— А куда-а?

— Мне нужно… У меня сейчас концерт, да, очень важный концерт…

— Ого, концерт, — оживилась Майя, — а можно мне прийти?

— Вообще-то нет, он закрытый, и очень далеко, на Южной… И от метро ещё два часа пешком… Ты просто не успеешь.

— Ну ладно… — тяжкий вздох раздался на другом конце провода. — Я просто хотела отдать тебе футболку. Она тут скучает без своего хозяина.

— Конечно, я заберу футболку… вот только сейчас совсем нет времени. Я сейчас въезжаю в туннель, связь вот-вот оборвётся… Я позвоню тебе сам, хорошо?

— Ну ладно. А когда?

— Когда… когда… в конце недели… я думаю, что… наверное… — я нажал отбой и вернул телефон в карман.

Вернувшись домой, я не включил свет, приготовил и быстро съел в темноте какой-то ужин, и забрался в диван. Остаток вечера я провёл в фэйсбуке, листая фотографии так называемых друзей, читая их никчёмные записи. От записей было грустно и нервно, я закрывал глаза и вяло фантазировал о Наргиз, безуспешно пытаясь представить её без одежды. Всё, что я видел, это только ручка сумки, упавшая с плеча, подобно бретельке от лифчика. Вновь и вновь я наблюдал это падение и губки Наргиз, разжавшиеся, чтобы сказать: «Меня там нет! До встречи!»

В этом символическом оголении для меня было гораздо больше эротизма, чем в полностью раздетой разгорячённой Майе. Так я и погрузился в неспокойный сон, раздумывая над этой ручкой-бретелькой…

Как же это прекрасно, опьянять себя сразу же, при пробуждении. Собраться ближе к ночи, пить упорно и долго, в сигаретном дыму и кабацком полумраке, пить, пока не свалишься со стула и не упадёшь замертво в салат, а потом проснёшься, с гниением во рту и тяжкой ношей в голове и желудке — таков досуг плебея. Интеллигентный же человек должен опьяняться беспрерывно, но умеренно, чтобы никогда не трезветь, но и никогда не досаждать окружающим невменяемыми глупостями.

Так думал я, сидя на крыше сталинской многоэтажки в 11 утра, ловя солнечные лучи почти опустевшей бутылкой. Её конечность меня ничуть не удручала, вокруг стоял таких же ещё целый ряд, вдобавок — шампанское и бутылка рома. Я как всегда был потерян в числах и не знал твёрдо, март ли всё ещё, или может быть уже апрель, да, в общем, и не было никакой разницы — главное, что погода была чудесна. Погода шепчет — вспомнил я странное для уха словосочетание. Погода не шепчет, а вопит, режет ярким глаза и стучит трамвайными рельсами. Под нами шпалы и шоссе, и крыши маленьких домов, обитые скользим материалом, по которому хорошо съезжать на лыжах и лететь вниз, приземляясь на случайных прохожих. Было не холодно и не тепло, точнее, в куртке было слишком тепло, а без неё всё же прохладно. Воздух был чист и прозрачен, и лица моих друзей в нём были слишком отчётливы, я закрывал глаза и видел их всё равно, в мельчайших ненужных подробностях. Они были праздничны и счастливо глупы. Особенно мне нравилось лицо Фила: плотоядное и слюнявое; он молчал и думал, вероятно, либо о жареном мясе, либо о своих легкодоступных женщинах. Вадик смотрелся величаво: он всё ещё очень художественно курил. Кира пощипывала себя за щёку, проверяя насколько пьяна, и говорила мне: «Ты теперь всегда будешь одеваться как гомик»?

В тот день я снова был одет в пурпурные штаны и дедов пиджак с полосками.

Филипп отвлёкся от плотоядных мыслей, чтобы залиться радостным гоготом.

Только что мы узнали, что Сергеев всё же включил нас в программу своего молодёжного фестиваля. На почту нам выслали приглашения с гербовыми печатями и программу мероприятия. Я думал, что буду чувствовать себя гадко, но почему-то радовался, как дитя. Какие-никакие, а 5 тысяч человек — толпа народу, о которой большинству групп и не мечтать. Не в том положении мы, чтобы заниматься чистоплюйством — всё-таки решил я.

Винные пары и лёгкая весенняя погода мешали быть принципиальным и строгим. В такой легкомысленной обстановке можно быть только молоденьким и глупеньким, совершенно беспринципным гедонистом. Таковым я и был.

Филипп разобрался с первой бутылкой и потянулся за второй. В этом движении я угадал некоторую, очень незначительную, но стыдливость. У Филиппа совсем не было денег, потому что, напомню, Филипп не работал нигде и никогда. Возраст же «карманных денег» он, если честно, давно перерос. Хотя всё же какие-то суммы ему передавали из жалости дед и бабушка. Что Филипп проделывал с этими суммами, насколько они были малы или велики, мы не знали. Так или иначе, всё, что покупалось нами на совместных посиделках, было куплено мной либо Кирой. Либо Вадиком иногда. На все претензии Филипп реагировал воинственно: «Я, блядь, магистр изящных искусств, — кричал он и бил себя в грудь, — где мне, по-вашему, искать работу?». Впрочем, стыдился безденежья Фил только с нами, нищету он легко компенсировал наглостью, с которой он стремительно заполнял собой всё незанятое пространство любой вечеринки: он сметал всё недоеденное, выпивал всё недопитое или допиваемое недостаточно быстро, насиловал всё, что недостаточно сопротивлялось. С одинаковым энтузиазмом он поглощал все блага цивилизации: бабушкины соленья, одеколон, гашиш, пряники. Мне было противно это его буйное потребительство, а также привычка вонять носками и всё время просить взаймы. В остальном Фил был, по-своему, прекрасен.

Конечно, играла музыка. Она доносилась из динамика Кириного телефона, валявшегося на парапете, в двух сантиметрах от пустого воздуха. Телефон исторгал из себя одна за одной, совершенно несовместные друг с другом песни: рафинированные «Suede» сменялись сермяжным Чижом, который, оглянуться не успеешь, растворялся в беспорядочных переборах нилянговской гитары. А потом, поверх всего это винегрета, скакал, утрамбовывая его в однородную массу, какой-нибудь совсем уж неожиданный Бой Джордж. Мы вполуха прислушивались к этим непредсказуемым звукам, пили и смеялись, дожидаясь триумфального появления Йоко-Ани. Она, как всегда, задерживалась на работе. В субботу, в выходной день. Пока Йоко не было, Вадик вываливал на нас все свои привычные романтические глупости, которые не решался произносить при своей подруге-хозяйке. Осколки прежнего, безрассудного Вадима.

— Мы должны ехать в Лондон, или Нью-Йорк, — вещал он взволнованно, — здесь никаких перспектив, вы же понимаете, друзья, здесь может существовать только блатняк или, в лучшем случае, наш родной говнорок… А в одном Лос-Анджелесе только какой-нибудь спид-металл играет пятьдесят радиостанций!

— Да там до хрена своих хороших музыкантов, непонятно разве? — вяло поддержал беседу Фил, скорее из-за того, что пил алкоголь и на Вадиковы деньги купленный тоже.

— Так а мы ведь плохие, бездарные! Потому и не затеряемся, — Вадим хохотнул над своей шуткой, и водосточная труба отозвалась ржавым смехом. Я приблизился к нему с целью взять сигарет. Он посмотрел исподлобья, усталый и пьяный. Хотел сказать что-то, но лязгнула дверь, в проёме образовался знакомый силуэт, тонкие каблучки уверенно зацокали по ровной кровле, поднося к нам быстрое, спортивное тело Йоко-Ани.

— Как поживаете, горе-музыканты? — спросила она покровительственно, одарив нас надменной улыбкой. Триумфатор, герой, она надеялась, видимо, что благодарная чернь сейчас же кинется лобызать ей ноги. Но нет, этого не произошло. Только Вадим подошёл и, смущаясь, чмокнул её в губы.

А когда-то давно Аня остерегалась, даже боялась нас. В те времена она была тихой, опрятной студенткой с соседнего юридического либо ещё какого-нибудь экономического факультета, ходила по университетским коридорам, прижимаясь к стенам, в простых очках и с заплетённым понурым крысиным хвостиком волос сзади. На свою беду наш гитарист однажды столкнулся с неприметной девушкой в студенческом общепите. Неуклюжий Вадим, проходя, то ли пролил на неё компот, то ли задел по голове локтем, в общем, знакомство состоялось, и на следующий день уже были розы в целлофане и «Кофехауз». Оценивающие взгляды и застенчивые улыбки. Непреднамеренная близость в переполненном вагоне метро. А потом, на дне рождения Вадима, он впервые представил нам её, уже сожительницу, широко и свободно разместившуюся в квартирном пространстве. Фамильярная с Вадиком и её матерью, на нас она бросала пугливые взгляды и старалась всячески угодить и вообще на всякий случай держалась подальше. Она подала к столу жирное мясо и салат из морских гадов. Особенно неприятны были маленькие осьминожки, синюшные и скрюченные. Я вылавливал их вилкой и складировал отдельно от себя. Сложно представить себе более мерзкое создание, чем осьминог, наделённый одновременно щупальцами и клювом. Аня осторожно пыталась убедить меня, что у таких маленьких экземпляров не бывает клювов, но я откладывал мёртвые тушки всё равно.

Аня была удивлена моей брезгливостью, так как находилась во власти всех стереотипов о панк-музыкантах. Она предполагала, что друзья Вадима никогда не моются, питаются содержимым мусорных баков и запивают его водой из луж. Увидев же в нас умеренно адекватных людей, которые, во всяком случае, не собираются рвать на куски и опрыскивать из баллончика её шубу, крушить мебель и плевать ей в лицо, она успокоилась и тотчас предъявила нам свою истинную сущность.

Прекратив суетливо накладывать нам своих морских салатов, она уселась во главе стола и повелительным тоном отослала меня за дополнительным майонезом, а Фила — с пакетом мусора. С этого и началось наше долгое противостояние, наша мучительная и неравная борьба за бессмертную душу Вадика.

— Ну что, как жизнь половая, приятель? — спросил он меня, употребив фразу, подслушанную им, наверное, в одном из американских ситкомов.

— Да, в общем, своим чередом, — я сунул в рот тонкую сигарету и вернулся на место.

— Он теперь не только одевается, но и говорит, как педик, — возмутился Филипп. — Что это ещё за черёд такой?

— Джентльмены, — говорю, — оставляют свою личную жизнь при себе.

— Джентльмены — да, но от тебя мы ждём всех скабрёзных подробностей.

— Боже мой, почему вы не могли обсудить своё грязное бельё без меня?.. — проворчала Аня, также закуривая сигарету и придвигаясь поближе.

Я рассказал им про Майю. Рассказал тезисно, телеграфным стилем, избежав желаемой всеми демонстрации грязного белья.

— Зачем ты связался с этой психопаткой? — раздражилась Кира ещё в начале моего рассказа, но, чтобы высказаться, подождала до конца. Я только пожал плечами.

— Люблю психопаток… — вставил замечание Фил. Филипп всех любил.

— Нет, она ведь реальная сумасшедшая, — настаивала Кира на своём, — запросто может взрезать вены и броситься, как Филушка-дурачок, из окошка.

— Крэйзи, крэйзи, бэйби, — пропел Фил вкрадчивым дурным голосом, возложив руку себе на промежность.

— А чего бросаться-то? — возмутился я. — Ведь не было же ничего ТАКОВО!

Я особенно подчеркнул слово «таково», хотя сам не очень понимал, какого «такого» у нас с ней не было.

…Мы уже прижимались друг к другу голыми горячими телами, когда она прошептала мне в ухо, тяжело привстав на локтях: «Ты любишь меня, Андрей?» Я резко слез с неё, встал, принялся одеваться, злой. «Подожди, нет, нет, мне всё равно…» — несла она заполошный бред, хватаясь рукой за штанину, не давая надеть… Я прошёлся по комнате, но потом всё-таки вернулся к ней. Мы продолжили на том месте, где остановились. «Но ты ведь любишь меня, скажи, пожалуйста, что любишь, просто скажи…» «Ох, ладно, будем считать, я тебя люблю…» — сдался я, находясь уже целиком во власти своего либидо. И потом уже всё произошло.

— Слушайте, — сказал я, сглотнув обильную слюну, — было много вина. Молодые парень и девушка, одни в пустой квартире… Много вина, опять же.

— Но ты уверен, что она поняла всё правильно? — продолжала наседать на меня угрюмая Кира.

— Конечно же… наверное, — я поднялся. Немного закружилась голова.

— А не пора ли нам поесть? — встрепенулся полудремавший во время нашего разговора Вадим. В наступившей после вопроса тишине у Филиппа выразительно заурчал живот. Есть, и правда, было самое время.

Казалось, спускались мы очень долго, целый день, потому что когда мы топтались на крыше, было ещё светло, а на крыльце оказалось, что уже вечер и машины стояли на шоссе глухой и шумливой (водители будто нажимали разом на все свои гудки и клаксоны) пробкой.

Мы направились наугад, в обратную пробке сторону.

Филипп настойчиво предлагал нам зайти в маленький стеклянный магазин на углу и купить всего, что душа и желудок просили, а потом отправиться со всем этим добром в ближайшие дворы. Предложение было отвергнуто, никто из нас не любил есть и пить во дворе да и к чему сидеть на улице, когда есть деньги?

И мы начали наше бессмысленное кружение. Мы шли по Садовому кольцу. Из фиолетовой вечерней дымки выплывали одно за другим злачные места, освещённые изнутри бледными лампами. Завидев пивную или рюмочную, Филипп начинал жалобно скулить, как пудель с передавленной лапой, и влёк нас туда всеми силами. Но мы были тверды и бесстрастны. Мы не желали опьяняться как попало, среди неопрятной черни, вливая в горло мерзкую водку. Душа стремилась к приятным напиткам и интерьерам, и готова была для их обретения ещё терпеть и терпеть. И мы шли дальше. Но Филипп всё скулил и ныл, а потом и вовсе не выдержал, уселся прямо на тротуаре.

«Я хочу водки, — пояснил он нам свой радикальный поступок. — Ни шага больше не сделаю без водки». Уселся расчётливо, прямо напротив магазина. Люди, выходившие из него, смотрели на Филиппа ласково-понимающе. Тяжело вздохнув, я вручил ему две мятые купюры, и Филипп не поленился сделать ещё 50–60 шагов без водки, чтобы её заполучить. На эти деньги он умудрился выйти хрустя сухарями, воняя копчёным сыром и вливая в себя тёмное пиво. Пол-литра также, разумеется, были при нём, вульгарно торча из кармана.

— Ну что, доволен, жирная ты salop?

— Доволен, доволен, — мурлыкал Фил, похрустывая.

Мы свернули с шоссе и пошли по длинной пешеходной улице, странно петляющей и доходящей в итоге до самого Кремля. Сначала мы прошли через фасад этой улицы из низких барочных домов, бежевых, салатовых и жёлтых, с печными трубами и железными наклейками мемориальных досок. За фасадом тянулся отрезок из панелек позднего социализма — среди них мелькнуло два или три тусклых силуэта недействующих НИИ. Типовые постройки сменились монолитным печальным забором в четырёхметровую высоту, увенчанным кольцами ржавых шипов. Забор оборвался резко, и из темноты внезапно шагнул на нас ветхий деревянный дом — двухэтажный, дощатый, и свежевыкрашенный. В этом доме, согласно табличке, некоторую часть своей жизни зачем-то проживал Толстой, Лев Николаевич. «Куда вы меня привели? Что же это такое?» — начала волноваться Йоко-Аня, испугавшаяся, вероятно, что её обманом заманили в дом-музей на экскурсию.

Мы молчали, не реагируя ни на что, и продолжали движение. Сколько километров было пройдено нами вот так, в бессистемных скитаниях по Москве, без ориентира и смысла, в медитативной тишине, прерываемой только шелестом шин и глухими вскриками из подворотен! В большинстве случаев наши скитания так и не заканчивались ничем, и мы просто расходились кто куда, разбредались по разным метрополитеновым веткам. Однако сейчас нам уже очень сильно хотелось есть, и силы наши были уже на исходе. Требовался перевал. По счастью, спасительной звездой замаячила вдалеке сводчатая буковка «М», что означало — «Макдональдс». Желудок радостно сжался при мысли об округлом и пышном, как красивая грудь, бургере с жирной котлеткой. Мы заказали по два таких, картошку с соусом и по холодному чаю. Филипп потихоньку подлил в него своей водки.

Некоторое время мы прислушивались только к сосредоточенному чавканью собственных челюстей. Желудок радостно булькал, кряхтел и постукивал. Его, желудочный, сок обволакивает неуничтожимую канцерогенную гадость с воодушевлением. Хотя с чего я взял, что с воодушевлением, может он громко проклинал меня, корчась в предсмертных муках. Недавно в научно-популярном журнале я прочитал про молодую женщину, которая случайно забыла на даче недоеденный чизбургер. Так получилась, что она не появлялась на даче 4 года. А потом приехала, и чизбургер лежал на месте. Как ни в чём не бывало. Только холодный.

Я отёр губы салфеткой и отправился в туалет. Бурно пузырилась в ладонях тёплая вода. Умыл ею лицо, шею — вода мочила воротник, весело бежала по спине, неостановимая. Мокрый, я долго смотрел на себя, прислушивался к себе, пока не услышал вдруг гаденькую нотку, которую кто-то также гаденько, один корявым пальцем наигрывал в голове. Я закрыл глаза и услышал ещё две-три нотки, такие же гаденькие, и вместе они мигом образовали просто-таки гнусную мелодийку, на мотив детской песенки про кузнечика, что сидел в траве. Сами собой подобрались к мелодийке и слова: «Как же, как же, как же… не стыдно тварь тебе…».

Где-то за пределами моего организма, но в то же время и внутри меня — «в нижней части своей души», определил я это место, руководствуясь интуицией — я почувствовал неприятную тяжесть, как будто кто-то кучу наложил на самое дно этой самой души, моей души, прекрасной и бессмертной. В бессильной злобе я погрозил этим вандалам кулаком в зеркало и вернулся назад. Снова нужно пить, скорее пить, много пить, сейчас же, немедленно.

И мы отправились пить. Конечная цель нашего путешествия оказалась уже совсем неподалёку. Только мы пересекли голый сквер, как впереди замаячил пятачок незаасфальтрованной земли в рассеянном круге света. Не попав в этот круг, стоял особняк, дряхлый и неприметный. Под сводами окон, приблизившись, мы различили лепные фигуры разной степени оголённости. У этих фигур явно не хватало некоторых частей их гипсовых тел — время безжалостно откололо их носы, груди, ноги, пальцы, вероятно, фаллосы.

За углом дома чернела разрисованная неизвестными художниками арка. Мы пошли туда. Там, в волнующей черноте, под разбитым уличным фонарём имелась массивная металлическая дверь, без вывески и каких-либо обозначений. Только на запотевшее окно был наклеен четырёхугольный лист, сложенный пополам, на котором большими буквами было выведено старательно и крупно: «ВЫ ВСЕ БОЛЬНЫЕ УБЛЮДКИ». И три восклицательных знака. И грустный смайлик.

У входа стояла субтильная молодёжь, одетая в конверсы и лёгкие кислотных расцветок куртки. Вместо того, чтобы сурово курить, они улыбались и при помощи своих «Эппл»-устройств, ебошили луки.

Вадик с трудом приоткрыл дверь, и мы просочились внутрь. Спустились по лестнице к сидящей на шатких стульях охране. Они посмотрели на нас равнодушно, обмылками глаз, которые не раздражил даже Фил с торчащей из штанов водкой. Впрочем, её он слегка замаскировал глухо застёгнутой на все молнии и пуговицы курткой. Очереди у входа не было, зато очередь начиналась сразу же внутри. Очередь к бару, очередь к танцполу, очередь в туалет. Очередь, чтобы просто постоять у стеночки, рассеяно глядя по сторонам.

Большое помещение было заполнено людьми. Столики были давно сметены, убраны куда-то, и люди вжимались друг в друга, прижимая при этом к груди непонятно как добытую выпивку. В беспорядочном месиве юных рук, ног и голов я различил несколько однородных островков субкультурной молодёжи. Каждая из этих субкультур урвала себе место за стойкой или возле пустующей сцены. Девушки-готессы и мальчики-готы с кругленькими личиками в побелке и с подведёнными маркой фиолетовой тушью глазами заняли непочётную позицию вблизи от сортира. Все руки и губы мальчиков-готов были в этом виолете, они держали этими руками и пили этими губами ледяную колу. Почему именно колу? Скорее всего, незрелым некро-романтикам попросту не продали алкоголь или, может быть, капнули им туда рома или виски, и получился коктейль. А может, кола привлекала их сама по себе, своим готическим цветом.

В некотором отдалении от них кучковалась троица разновозрастных растаманов, со своими волосами-палками, «дредами», торчащими из-под радужных шапочек. Компания хиппи оккупировала подступы сцены, несколько из них сидели прямо на ней, смеялись бесшумно и, покачивая ногами в такт музыки, глотали пиво. Всюду мелькали одухотворённые лица будущих или действующих молодых поэтов, дизайнеров, художников, артистов. Посреди сцены чудаковато смотрелась ожесточённо отплясывавшая пара коротко остриженных офисных парней в белой и голубой рубашках и брюках. Между ними змейкой скользила девушка в матерчатом платье, больше похожем длинную мужскую футболку. Все трое были пьяны, глубоко и счастливо. Тотчас захотелось достигнуть их же дремучего состояния.

Поначалу не было видно ничего, кроме трущихся друг о друга модно одетых тел, но постепенно проступали и другие детали: стены, покрытые сине-зелёным топорщащимся материалом, к одной из которых мне удалось прижаться, свеже-ядовитый, как лимон, струился откуда-то снизу свет, бодрый танцевальный рок звучал из динамиков. Многочисленные ноги в узких джинсах двигались под него умело.

Из непроходимой толпы жидким терминатором просочился вдруг довольный и потный Филипп — в руках у него покачивалась башня из пустых пластиковых стаканов. Мы отвернулись к стене и расплескали бесцветную терпкость по пустующим донышкам. Ожидаемо отказались от процедуры Вадим и Аня. Мы наскоро чокнулись и выпили. «Не теряем, не теряем темпа…» — бормотал находящийся целиком в своей стихии Филипп и уже разливал ещё. Тоже желающий быть пьяным Вадим смотрел на нас с завистью, кидая беспомощные взгляды на свою хозяйку.

— Нет, я так больше не могу, — не выдержав, сообщил он, наконец, — я иду на штурм бара.

Я и Кира заказали по Лонг-Айленду, Аня, поколебавшись, присоединилась к нам, Филипп только презрительно отмахнулся. Приняв заказ, Вадим сделал несколько трудных шагов назад и затем дал себя унести народной волной к барной стойке.

— Прощай, Вадим! — Фил помахал ему пустым стаканчиком, и сутулая Вадикова спина тотчас растворилась в толпе бесследно.

— Не жди его обратно, милая, не жди, — обратился Филипп на этот раз к Ане, приобняв её за плечи.

— А я не жду, — отвечала она, небрежно стряхнув его руку.

Мы выпили ещё мерзкой водки, от которой стало совсем уж невыносимо душно. Захотелось воли и открытого воздуха, но у выхода также образовалась очередь, и теперь в очереди следовало стоять, чтобы выполнить абсолютно любое действие. Кроме как выпить ещё водки. И мы выпили.

— Ещё! — требовала Кира, грубо утирая губы.

Где-то рядом со мной включился ещё один динамик и завопил мне в ухо. Я увидел, как бутылка выпала из Филовых рук и беззвучно рассыпалась на полу на мелкие фрагменты. Однако я все же успел получить свою порцию. Внутрь отправилась ещё одна жгучая волна.

Я был ещё в трезвой памяти, хотя и в нетрезвом, малопослушном теле. Помню, мы вдруг оказались на утлой скамеечке, я и Вадим, напротив грохочущего дымного клуба, вышли хлебнуть воздуха, прорвавшись-таки через все кордоны.

— Презираешь меня? — спросил он меня внезапно. То есть не совсем внезапно, до этого было ещё несколько фраз, которыми Вадим подводил сам себя к этому вопросу, но я прослушал их все, не запомнив ни слова.

— Нет, не презираю, — сказал я, подумав. — А ты себя?..

— Можем отказаться ещё. Ещё ведь не поздно.

— От чего?

— От чего? От выступления. Скажем — передумали. Если разобраться — это ведь клеймо на всю жизнь. Панки, играющие перед нассистской пионерией. Вдуматься только!

— А что, может, мы будем панками нового поколения? Непьющие, ведущие здоровый образ жизни патриотические панки, жующие «тортики» и посылающие на хрен всех несогласных со сцены?

Вадим слабо улыбнулся. Мы помолчали. Было всё ещё душно и не хотелось возвращаться назад. Но Вадиму было тяжело сидеть так, он прошёлся около меня, туда и обратно, покрякал и повздыхал, и не выдержал, вернулся на скамейку. Он говорил ещё какие-то вещи, что-то о новых песнях, неискренне поучал меня, что нужно их сочинять, корил меня за мою бездеятельность. Я смотрел на него пустыми, безразличными глазами, пока он не выдал ещё несколько вздохов и кряков, и не ушёл.

Я остался один. Достал сигарету, поджёг. Тупая, вязкая вялость наполняло меня. И я не сопротивлялся ей, сидел, раскачиваясь на скрипучей скамейке, как дегенерат. Деградант. В голове шевелились глупые мысли, одна другой глупее. А потом выползла мысль о Наргиз, сама собой. Мысль расширилась и раздалась в моём мозгу, и я стал думать только о ней. Думал и раскачивался. И скрипел. «Было бы очень хорошо, набрать 10 цифр и услышать её голос» — вот так просто думал о ней я. Но где их взять, эти десять цифр? Разве что Майя знает их?.. Но не стану же я звонить Майе, очень глупо было бы звонить Майе сейчас, да ещё и спрашивать телефон Наргиз. Безумие, полным безумием был бы такой звонок…

— Да, алло, — проговорила Майя в трубку, зевая, видимо выдернутая моим звонком из сна.

— Привет, Майя, — я говорил решительно. — Послушай, это очень важно. Мне срочно нужен телефон твоей подруги, Наргиз.

— Зачем? — её голос немного дрогнул, она поменяла позу, поднялась с кровати или, быть может, села в кресло.

— Дело в том, что… Я просто хотел… — Майя ждала. Я не знал, что говорить. Мне было сложно, разболелась голова. — Ладно, мне пора идти, — пробормотал я в трубку и отключил телефон.

Снова сел на скамейку и уставился в пустой экран. Он отражал кусок чьего-то лица: глаз, нос и половину лба. Моего, догадался я, узнав на лбу знакомый шрам, давнишний след от столкновения с телефонной будкой. Головой я разбил стекло двери, сам или кто-то помог мне в этом. Помню, как мы ехали с мамой в машине «Скорой помощи». Напротив сидели два молодых врача, в руках у одного из них был шприц. Левую половину лица заливало кровью. «Мама, куда мы едем?» — спрашивал я. «В парк, сынок, мы едем гулять в парк» — говорила мне мама, отводя глаза.

Снова включил телефон. Позвоню-ка я Нине, решил я. Набрал замёрзшими пальцами её номер. Вдруг осознал, что замёрз. Зад приморозило к скамейке, и сигарета давно сгорела — превратилась в пепельный столбик, опавший тотчас. С неба посыпались непонятные осадки. Я вернулся в клуб.

Нинин голос в трубке был вялым. Как будто гирьки повесили на язык, а в мозг напихали несвежей ваты. Типичное состояние человека, проведшего в интернете последние несколько часов.

— Как твоя рука? — поинтересовалась она, и рука немедленно заныла.

— Моя рука — превосходно! Можно сказать, как новая.

Повисла пауза, но не неловкая, а очень даже ловкая, лёгкая, как одуванчик. Даже не хотелось её прерывать, хотелось просто помолчать какое-то время в трубку. Но я, вопреки желанию, сказал: «Пожалуйста, приезжай сюда (не уточнил, куда). Очень хочу тебя увидеть, прямо сейчас».

— Зачем?.. — спросила она и сразу же ответила сама себя благозвучным «Ааа…». Что она подразумевала под этим «ааа…»?

— Пожалуйста, — добавил к своей просьбе я. Вкрадчиво так попросил: «Пожааалуйста…». Даже слёзы чуть не навернулись от жалости к себе. Я опустился на пустующий стул охраны. Стоять на ногах категорически не удавалось. Я назвал ей адрес и всё настаивал: «Приедешь?.. ты приедешь?» пока вдруг не обнаружил, что давно беседую с раздающимися в трубке короткими гудками.

Проходя мимо туалета, я не заметил никаких обозначений, показывающих, какому гендеру какую кабинку занимать. Я попробовал обе — обе были заперты. Из одной доносились всхлипывания и резкий кашляющий звук. В другой, я почувствовал, кто-то напряжённо помалкивал. Я постоял несколько минут возле обеих дверей, но вскоре понял, что стояние моё безнадёжно. Пришлось отказать себе и в самых простых человеческих потребностях и вернуться в танцзал.

Зато мне внезапно удалось вырвать себе боковое место за барной стойкой, прямо на проходе, так что редкие официанты, проходя мимо, поднимали подносы над моей головой. Я заказал себе Лонг-Айленд.

У стенки сидел парень в чёрной футболке и пиджаке. Он читал книгу. Я попытался рассмотреть название, но был виден только синий корешок: книжка была маленького формата. Казалось, парень погружён в чтение, несмотря на грохот музыки, заглушающий даже мысли. Но зрачки его оставались на месте, он читал одну и ту же строку уже, наверное, в пятидесятый раз. Я следил за ним, отпивая коктейль. Когда он прочёл всю ту же строку в 70 или 80 раз, то поднял на меня свои глаза, невыспавшиеся и раздражённые.

— Ну и что, долго ты будешь на меня пялиться? — хмуро поинтересовался парень.

— Ох, прости, — сказал я, отворачиваясь.

— Я тут вообще-то пытаюсь читать… — и отложил книгу. Наклонился ко мне.

— Знаешь, что меня больше всего раздражает в людях?

О нет, испугался я, предчувствуя философский спор. Нужно было сейчас же спасаться, бежать, но бежать не было сил. И я попытался остановить неизбежное словом.

— Слушай, — сказал я. — Давай я просто отвернусь, и мы сделаем вид…

— Я ненавижу, когда люди вот так просто пялятся, — прервал меня парень зло. — Глупее занятия просто нет. Дай угадаю, тебе же всё равно, куда смотреть? Ну, скажи, всё равно, так ведь? Не обижайся, но, скорее всего, ты просто очередной придурок, подыхающий от скуки, которому просто нужно хоть чем-то себя занять.

— Полегче…

— Такие, как ты, всё сидят, грея жопы, и смотрят, и ждут, когда что-нибудь произойдёт. Что-то ведь должно происходить, постоянно. Неважно что: крушение зданий, футбол, перевыборы. Если ничего не происходит в квартире и в телевизоре, ты или подобное тебе человеческое существо вылезает наружу. Идёт в театр, в цирк, в картинную галерею. Сидит, смотрит, хлопает, ковыряется в носу. Какая радость! Зачем, ради чего это всё? Не всё ли вам равно, куда уставиться? Посмотрите, кричите вы, картина Караваджо! Посмотрите, как Шнур показывает нам хуй! Посмотрите, как эвакуатор забирает машины. Посмотрите, как на заднем дворе человек умирает, посмотрите, как он блюёт! Нам всё интересно, лишь бы глаза вытаращить. А всё это зачем, не знаешь?

— Нет.

— А я скажу, — пригрозил мне мой собеседник. И продолжил: — Человечеству нужно хоть на какое-то время отвлечься от бессмысленности своего насекомого, имбецильного существования. Отвлечься хоть на секунду от осознания того, что все вы — червяки, гной из прыща, ничтожества.

— Вот ты, — тут он ткнул меня пальцем в грудь, наклонился ещё ближе, дыша табаком и плесенью. — Зачем ты тащился через весь город сюда, а, зачем? Чтобы смотреть, как незнакомый тебе человек просто читает книгу? Чтобы изводить меня своим бестолковым взглядом и ждать, что же произойдёт? А ничего не произойдёт, НИ-ЧЕ-ГО!

И он снова взялся за книгу и снова стал читать. Вернее, уткнул глаза в привычную, всё так и не преодолённую строчку. Он замолчал, но его голос продолжал звучать у меня в голове. Он произносил слова негромко, но старательно, сосредоточенно их артикулируя. Как будто каждую букву он вырезал губами и ртом из плохо подающейся плотной материи. Ещё у него была борода, но не было усов. Борода была разноцветная, чёрно-рыжеватая, с белёсым островком на ней, под губой. И шляпа. Шляпа лежала на столе.

Повеяло потом, алкоголем и копчёным сыром. Подошёл Филипп.

— Ну, как дела? — спросил он, посмотрев на нас обоих.

— Тебе насрать на мои дела, и на его тоже, — сообщил парень с разноцветной бородой, не глядя ни на меня, ни Фила.

— Это кто такой? — спросил Фил с вызовом.

Я пожал плечами, допил свой коктейль, позвал бармена, чтобы заказать ещё. Он не услышал.

— Разговоры… — продолжал бородатый. — Смотрины и разговоры — вот два излюбленных занятия для бездарных умов. Вы приходите говорить и таращить глаза сюда, в бары, специально, чтобы любоваться такими же, как вы, бракованными изделиями природы, и обмениваться друг с другом своими банальными глупостями под грохот музыки, который, о, вы втайне рассчитываете на это, заглушит их все, целиком.

И снова вернулся к своей книге, довольный собой.

— Можно, я ударю его головой об стол? — попросил Филипп.

— Будь так любезен.

Филипп двинулся на него.

— Отлезь от меня, животное! — бородатый брезгливо сомкнул губы, но на всякий случай встал. Намечалась драка.

— Мне, пожалуйста, один Лонг-Айленд, — сказал я бармену, поймав его за рукав. Он рассеяно кивнул и пошёл наливать кому-то пиво.

Тем временем эти двое принялись неумело бороться. Филипп попытался ухватить бородача за горло, но вместо этого попал ему пальцем в глаз.

— Ты что творишь, обезьяна! — закричал бородач, хватаясь за лицо.

— Прости, друг, я хотел схватить тебя за шею…

— Ты ослепил меня, лишил меня глаза…

Бармен поставил передо мной коктейль. Скользнул по вяло дерущимся своим взглядом и ушёл на другой конец стойки. Я достал из стакана трубочку и положил перед собой. Крупные куски льда, как буйки, качались на поверхности в тёмной, лимонного оттенка жидкости. Внезапно я почувствовал, что не хочу его пить, не хочу смотреть, как эти двое вяло дерутся и утешают друг друга, как бармен смотрит на меня глупым тоскливым взглядом, как вокруг разнообразно корчатся сотни вспотевших, энергичных тел.

А хочется мне, например, стоять на балконе и смотреть, как мой сосед Митя бежит по раскисшей земле, борясь с лишним весом, усталостью, непогодой. Чтобы при этом самому стоять, укутавшись в плед и жадно, глубоко затягиваться сигаретным дымом. Или никуда не смотреть, молчать, лежать с закрытыми глазами и слушать, как соседи гремят кастрюлями, или смывают воду в унитазе, как неизвестная, скрытая от меня жизнь копошится в квартире под полом. Я закрыл глаза и сразу представил семью гномов, которые сидят там у меня, в черноте подполья, включив ночник или растопив крошечный камин, сидят близко друг к другу, в уютной тесноте и смотрят свой крошечный телевизор.

Но вот появилась Нина. Она была в узких светлых джинсах и трогательной красной кофточке в горошек. Платья такой же расцветки иногда носили асексуальные советские барышни на плакатах. Обычно они изображались в таких платьях вместе с зерном, или с глуповатыми молодыми качками, демонстрировавшими улыбки и бицепсы. Но на Нине кофточка сидела прекрасно. Рыжая копна волос была пережата резинкой и струящейся волной опадала на плечико. Она сразу заметила меня и уверенно пошла сквозь толпу. Я с трудом улыбнулся и взмахнул рукой. Бородатый парень и Фил тем временем, не таясь, распивали вторую бутылку водки, за которой успели сходить в ближайший магазин. Фил с умилением смотрел на бороду бородача, оглаживая её взглядом, бородач с вдохновением продолжал вскрывать социальные язвы.

— Человечество стремительно деградирует, — вещал он. — Казалось бы, куда дальше? Но нет, умудряется. Набили желудки и теперь требуют говна всякого — свободы слова, духовности, перевыборов. Те, кого недокормили, становятся имперцами, любителями жёсткой руки, всякого там царизма-сталинизма. Так называемые патриоты. Но что такое патриотизм, как не очередное наебалово? Что есть наше государство и наш народ? Горстка угрюмых страдальцев, которые предпочли жить в грязи и холоде 8 месяцев в году, просто из-за того, что им было лень тащить свою бледную жопу в тропики.

Нина деликатно замерла, хлопая ресницами. Я с удовольствием уступил ей свой стул, на котором не хотелось сидеть, и напиток, который больше не хотелось пить. От неё пахло не грушей, вернее, не только грушей, но и ещё чем-то, наверное, ананасом. Грушей от волос, а ананасом от шеи, рассудил я. Поцеловал её даже не в щёку, а рядом с щекой, в нежный пушок на щеке. Не было сил целовать крепко. Бородач и Фил не сразу заметили молчащую девушку, но когда заметили, сами замолчали. Филипп был почему-то не похотливый, а грустный, глаза его увлажнились, но не от похоти, а как будто от слёз. Он сдержанно пожал ей руку и не полез целоваться. Нина посмотрела на меня растерянно. «Наверное, устал», — ответил я ей про себя, можно сказать, телепатически ответил. Бородач же смутился и потупил взор.

— Знакомьтесь… — сказал я. — Нина — это какой-то бородач. Какой-то бородач, знакомься, Нина.

— Меня зовут Виталий, — представился он. Имя Виталий ему шло. Шло его разноцветной бороде. Он посмотрел на Нину оценивающе, потом, также оценивающе на меня, потом на нас обоих, сделал большой глоток из стакана и отвернулся. Потерял интерес.

— Давай уйдём отсюда. Тут душно и шумно, — сказал я Нине в самое ухо. На ухе у неё тоже был лёгкий пушок, прозрачный.

— Зачем же я ехала сюда? Нет, давай посидим хотя бы чуть-чуть.

Я заказал ей коктейль, виски с колой. Изучил кошелёк, карманы. Денег осталось всего ничего, несколько розоватых бумажек. Мы выпили по одной виски-коле.

— Что-то я совсем ничего не почувствовала, — сказала Нина, мгновенно поглотив стакан. Я заказал ей ещё один, благо бармен оказался под рукой.

— Наверное, они туда виски совсем не наливают, — снова пожаловалась Нина, снова жадно поглотив коктейль.

«Может, тебе водки заказать?» — подумал я не без злобы, но не озвучил вопроса вслух. И заказал ей ещё два коктейля в течение пяти минут. Деньги кончились.

Стоять было тяжело и неудобно, об меня тёрлись мокрые и подвижные мужские тела. Я предложил ей допить коктейль, а потом пойти на крышу. Она неуверенно кивнула, возможно, вообще не услышала меня. Музыка стала ещё громче и народу будто бы даже ещё прибавилось. Подошли Йоко и Вадим, довольно пьяные. Я это сразу понял, по цвету лиц. Йоко от алкоголя делалась красная-красная, распаренная, Вадик делался бледный-бледный, как труп.

— Где вы были? — спросил я.

— Там, — ответил Вадим, не показав ни одной частью тела, где это «там». Йоко согласно кивнула, поддерживая его за руку.

— А Кира такая пьяная, — сообщил заплетающимся языком Вадим. — Клеилась вон к тем хиппарям, — Вадик показал пальцем куда-то в сторону хмурых охранников и сразу безвольно бросил руку, как плеть. — Потом стащила со стены портрет Че Гевары, целовала его в засос с криками: «Вот он, настоящий мужик!» И что-то такое ещё, про яйца, я не разобрал.

— А где она сейчас?

Вадик пожал плечами.

— Мы возвращаемся на крышу. Вы с нами?

— Да… а трава у вас есть?

— Вадик! — хмуро сказала Йоко, встряхнув его, как тряпичную куклу. Вадик икнул и стал совсем бледный, нитки сосудов выступили на лице.

Мы вышли вшестером, так и не найдя Киры. Воздух был густ и свеж. Невзрачная луна глядела из лужи. Фил с бородачом (Виталием) сели на заиндевевший тротуар и провозгласили, что никуда не двинутся дальше. У них имелись пластиковые стаканы и водка. И много сумрачных, мужских мыслей, которые требовалось проговорить. Мы поспешили оставить их наедине и двинулись в сторону крыши.

Дорога обратно была много сложней. Мы еле плелись по проторённому маршруту. Вадик даже порывался поймать машину, но Йоко останавливала его, бережливая. Нина же сияла и говорила без остановки. Ночь и холодный воздух взбодрили её, она была рада, что не сидела дома, перед экраном, а была среди людей, своих сверстников, пусть и невесёлых, и уставших, и бредущих в неизвестном ей направлении.

Вход на крышу был закрыт. Сначала я, а потом и Вадим, нудно и, как нам казалось, негромко, колотили в дверь, пока кто-то снизу из-за двери не сообщил нам, что вызвал полицию. Пришлось ретироваться. Стало уже совсем холодно, но денег, чтобы сидеть где-то в помещении, или уехать на такси, больше не было. И тут я вспомнил про Анатольича. Он жил отсюда неподалёку, занимая большую мансарду в центре Москвы. Олдскул-рокер Анатольич был в своей другой жизни ещё и художником Анатольичем. Рисовал он, на мой вкус, ещё хуже, чем играл на гитаре. Его художественный стиль был уныл и традиционен, как стиль Шилова, например. С сотен картин художника Анатольича глядели, в основном, несчастные старики и радостные собачки, помещённые в пошлые открыточные интерьеры. Однако государство ценило его творчество высоко — оно предоставило ему последний этаж старого здания, где он мог жить и иногда рисовать. Пардон, писать.

Я долго звонил и стучал в дверь, прежде чем услышал где-то вдалеке вялое перетоптывание. Тяжёлые ступни в разодранных тапках шамкали по полу, неуклонно приближаясь к двери.

— Я никого не жду! Уходите! — сообщил художник, остановившись вдруг где-то в глубине своих апартаментов.

— Может, он не один? — забеспокоился Вадик.

— Да брось! Он сидит там один с московской олимпиады, — я прижался к двери и проговорил в замочную скважину ласково. — Анатольич, будь любезен, открой. Это я, Андрей. Ещё тут Вадим, Нина, Аня. Ты знаешь всех. Мы замёрзли и устали. Нам некуда идти.

Анатольич, ворча, зазвенел ключами. Он стоял перед нами в ветхом халате, в некоторых местах изъеденном молью или прожжённом. В прорехах блестела дряблая и совсем безволосая желтушная кожа. Лицо его было недовольно. Глубоко провалившимися в глазницы глазами он скользнул по Нине и Ане. Без особого задора в глазах, впрочем.

— Мы не помешаем? — спросила Нина.

— Проходите давайте. — Сказал он, широким, но при этом угрюмым жестом распахнув дверь. Вместе с дверью распахнулся и его халат.

— Боже мой! — воскликнул я. — За что ты так ненавидишь нас!

— Хорошо, что я не надела сегодня линз, — заметила Нина.

— Оу, простите… mi scuso, — Анатольич неторопливо прикрылся и, сгорбившись, вернулся в глубины студии.

Мы сели на несобранный диван, стоявший сразу за дверью, и принялись дружно разуваться. Анатольич занял место в условно обозначенной с помощью обеденного стола и холодильника кухне, присел на одиноко стоящий низкий стульчик, налил себе коньяка в рюмку, одиноко стоящую, выпил. Над диваном нависала плохо укреплённая картина в тяжёлой раме. В сине-зеленых, мистических тонах была изображена голая девушка, юная, 16 или 17 лет, и очень худенькая. Она сидела целомудренно, прикрывая грудки и пах. Острые ключицы выпирали почти непристойно. Отдельно стопкой лежали пустые холсты и холсты с рисунками, вперемешку. Я зацепил взглядом античные силуэты, голову в лавровом венке, мускулистую руку, вырастающую из тоги. Рядом, отдельно, друг на друге лежали простые пыльные рамы. Одна картина валялась прямо на полу, пятнистая от отпечатанных на ней множественных следов ног — картину явно топтали. Я пригляделся. На картине был изображён лучистый яблоневый сад. Солнышко бродило между ветвей, заполняя пространство светом. В углу, скрытый листьями, висел человек: спутанные волосы закрывали лицо, руки висели безжизненными плетьми, как висели бы Вадиковы руки.

Я поставил на стол купленный на последние совместные деньги вермут. Анатольич одобрил вермут сдержанным кивком и залез в холодильник. В холодильнике у художника-традиционалиста Анатольича всегда было только овсяное печенье. Время от времени появлялась морковь, нарезанная селёдка в уксусе, колбасный сыр. Но сегодня — только печенье.

Ребята расселись за столом. Анатольич выставил замусоленные рюмки и поманил меня корявым пальцем. Мы поднялись на второй этаж, по крутой лестнице, также запруженной холстами. Поперёк входа на второй этаж стояла обычная на вид железная решётка.

— 17 век, — сказал Анатольич горделиво, погладив решётку трепетной ладонью. — Упёр из Института Искусствоведения. Она им всё равно на хуй не сдалась, не ценят, понимаешь, реликвию, гондоны.

Он включил свет, но светлее не стало. Пол скрипел под ногами: в широких расщелинах между досками можно было разглядеть головы Вадима и Йоко-Ани. Я не слышал, но видел, как они переругиваются, сидя за столом. Вадим пытался подлить себе вермута, Йоко-Аня пыталась ему воспрепятствовать, хотя и без должного рвения.

— Прости, Анатольич, что без предупреждения… — начал я.

— Это в последний раз, — сказал он строго, сняв халат. — Ключ положишь под кактус, как обычно (разбитая кадка с кактусом стояла в прихожей, на окне), — и помни три главных правила…

— Не блевать, не есть печенье, не приписывать матерных слов к картинам… — привычно продекламировал я.

— Никаких! Понял?

— Этого больше не повторится!

— И да, не блевать. Смотри за этим сраным эстетом, Вадимом, в оба. Мне не нравится его вид…

— Я присмотрю за ним, босс.

— Ладно, — Анатольич с трудом влез в кальсоны, потом в джинсы, которые были ему малы. — Развлекайтесь там… вчетвером.

Анатольич осклабился и одел косуху прямо на голое тело. Я спустился вниз.

— Всё в порядке? — Нина послала мне неслышный сигнал, тронув за плечо.

— В полном, — ответил я вслух, наливая полный бокал вермута.

— Чего? — оживился Вадик.

— В полном, говорю. Порядке. Всё.

— А это вообще нормально, выгонять пожилого человека среди ночи? — заволновалась Йоко-Аня, выйдя вдруг из пьяного полусна.

— Ему есть куда идти. И потом, он должен мне…

Останавливаться на этом не будем, это другая история, Анатольичу неприятная.

— И потом, он не пожилой, — вступился за художника Вадик. — Анатольич бы обиделся, если бы услышал тебя. Он у нас вечно молодой и вечно пьяный. Как Дориан Грей.

Нина прыснула. Я подлил вермута и ей. Мы выпили все, не заметив, как Анатольич скромно удалился, прикрыв за собой дверь. Услышав её тихий стук, я всё же испытал к художнику-традиционалисту некоторое сочувствие. Всё-таки это был одинокий человек, пожилой, хотя его одиночество и зрелые лета всё же отчасти были компенсированы официальным успехом и двумя жилыми площадями в пределах московского центра (он как раз сейчас перемещался из художественной мансарды в свою обычную двухкомнатную квартиру в Казарменном переулке). Ни одну из этих площадей Анатольич не сдавал, значит, и финансовые дела его были не так плохи. И всё же, и всё же…

Во времена своей молодости Анатольич, судя по всему, был подвержен общеизвестному заблуждению о том, что якобы девушки всех возрастов питают особенную слабость к художественным натурам — музыкантам, поэтам и живописцам. Для верности он избрал сразу две художественные профессии, однако и здесь, и там, и как подпольный музыкант, и как официальный художник, он терпел на женском фронте фиаско. Несмотря на то, что Анатольич всё время бывал там, где, как снежинки, крутились во множестве молоденькие девушки, ни одна из них не оседала из этого кружения от него поблизости. Только однажды я видел Анатольича в компании женщин, причём сразу трёх. Дело происходило в одном из богемных дешёвых клубов. Анатольич тогда был пьян и говорлив и вообще имел вид чрезвычайно самодовольный. Он звал нас всех на свою мансарду и великодушно предлагал мне поочерёдно каждую из своих спутниц, но я ясно видел, что он не владел ими, что женщины эти не собираются спать ни с ним, ни со мной. И вообще, они оказались рядом с ним по ошибке и теперь ненавидели всё вокруг и мечтали о побеге…

Вадим, между тем, побледнел настолько, что на лице его выступила вся кровеносная система. Я же от очередной порции вермута окончательно протрезвел. Нельзя сказать, что алкоголь выветрился от быстрых перемещений по морозному воздуху, нет, мёртвым грузом он лежал внутри, не опьяняя и не грея, а только измождая меня. Вадимов же груз был отнюдь не мёртв, он шевелился, ел его изнутри, всё настойчивее просясь наружу, — это его, груза, намерение было отчётливо заметно на теперь уже не бледном, а позеленевшем лице. Но Вадим пил, продолжал пить. Аня молчала, тупо уставясь на нас: Нина под столом гладила меня по ноге, игриво, двумя пальчиками. Я бодрился как мог, шептал ей на ухо непристойности, впрочем, довольно вялые и безыскусные.

— Как поживает Артём? — грубо вклинилась посреди очередной непристойности Йоко-Аня.

Нина сосредоточенно потёрла носик, едва заметно напрягшись, но не отстранившись от меня.

— Артём… Честно говоря, я даже… сегодня, кажется, у него опять поэтические чтения…

— Опять? — удивился я.

— Да, он читает стихи несколько раз в неделю, в университетах, домах культуры, юношеской библиотеке… — везде, где ему позволяют. И новые, почти всякий раз.

Я так восхитился и ужаснулся масштабам поэтического дарования Артёма, что неожиданно для себя укусил Нину за оголившееся плечико. Она вздрогнула от неожиданности и одёрнула кофту.

— Хотя бы раз сходили на эти его… как там их… чтения, — сказала Аня, смотря на Вадима, но обращаясь к нему и ко мне. — Человек, вон, ни одного вашего выступления дурацкого не пропустил.

— Надо бы… — выдавил из себя Вадим, отставив от себя полупустой стакан. Сдался. Мы ещё немного посидели все вместе, без слов, ожидая чего-то, среди овсяного печенья, которое Анатольич запретил нам есть. Я повертел запретный плод в руке и отложил его на место, без сожаления. Мастерская Анатольича пахла чем угодно — сыростью, старой колбасой, красками. По-прежнему стойкий фруктовый запах источала Нина. Я, своего запаха не чувствуя, прижимался к ней. Йоко-Аня что-то уютно бурчала, рассохшиеся ставни бурчали тоже, жаловались, когда по ним прицельно бил уличный ветер.

Мы поднялись с Ниной наверх по скрипучей лестнице: я шёл за ней, спокойно изучая её ноги, попу и спину, интенсивно двигавшиеся под одеждой. Я стряхнул с тахты Анатольича какие-то тряпки, распахнул окно.

— Как красиво, — сообщила мне Нина, осторожно, как зверёк, подойдя к нему.

В окне можно было видеть крышу, пруды, вычурно-роскошное старинное здание через дорогу, служившее в прежние времена то ли гостиницей, то ли публичным домом. Я согласился. Бросил куртки на спинку стула, залез с ногами на тахту, закурил. У нас ещё оставался вермут, который я разлил по нашим бокалам. Нине я налил больше, чем себе. Она включила маленький переносной телевизор, который я прежде не замечал, и села рядом. На экране возник чёрно-белый и постаревший Клинт Иствуд в тренировочном костюме. Боксёрские перчатки висели у него на плечах. Он смотрелся величественно, как античный герой.

Какое-то время мы просто сидели и наблюдали, как Клинт Иствуд делает, одна за другой, мужественные гримасы, при этом вытирая лицо сухим полотенцем и поправляя не вполне героические, мешковатые спортивные штаны, а потом я обнял Нину и приблизился к ней, чтобы поцеловать. Она чуть отклонилась, играя, и неожиданно лизнула меня в щёку, и правда, совсем как зверёк.

— Ты сладкий, — сказала она.

— Что значит сладкий? Почему сладкий? — я вдруг отчего-то очень встревожился, даже отодвинулся от нее.

— Сладкий, и все, — она развела руками, мол, не поделаешь тут ничего, не понять, а смириться надо.

— Но сладкий — это же хорошо, да? — допытывался я. — Сладкий, как сахарная вата?

Нина еще погримасничала, а потом, придвинувшись ко мне сама, упала головой на плечо, зевнула.

— Я не знаю… — выговорила она, зевнув снова. Непонятно было, относилось ее незнание персонально ко мне, к моей «сладости», или незнание относилось ко всей происходившей в мастерской Анатольича ситуации.

Мы легли на тахту, двумя отдельными чужими телами, ноги на полу, смотрели в потолок, темный от водяных подтёков. Нина раскинула руки широко, привыкшая, видимо, спать одна, на широкой кровати, угодила мне в лицо раскрытой ладонью. Я зажмурился, выругавшись неслышно.

— Почитай мне стихи, а?.. — попросила Нина, убрав с моего лица руку.

«Мало тебе, что ли, поэтических чтений?» — подумал я, слегка раздражаясь.

— Не хочешь — не читай, — пробормотала она обиженно, откатившись на край тахты, повернувшись спиной. Вероятно, я произнёс этот риторический вопрос вслух…

— Прости, Нина, не обижайся. Сейчас… — Я закрыл глаза, вспоминая. В голове вертелось только одно, не подходящее случаю стихотворение, но, так и не вспомнив ничего другого, в дрожащей тишине, я произнёс:

Чтоб пить вино свободно я убил

Свою жену. Она, бывало,

Всю душу криком надрывала,

Коль без гроша я приходил…

Нина молчала, всё ещё повернувшись ко мне спиной. Вспомнив следующую строфу, я продолжил:

Как воздух чист, как много света!

Я счастлив счастьем короля…

Набравшую было мощь декламацию прервали резкие всхлипы, вскрики, стук падающей мелкой мебели. Я вскочил, спрыгнул с тахты, бросился вниз, ломая ступени, архаичную решётку снеся по пути.

Первой я увидел Йоко-Аню, мечущуюся по студии без смысла, с дамской сумочкой на вытянутых руках. Вадим лежал на полу и шумно исторгал изо рта настоящую радугу: красный, оранжевый, жёлтый, синий — эти цвета, вперемешку, изящными мазками покрывали обеденный стол, диван, пол, подушки. Судя по тому, как держала Аня в руках свою сумку (как крепко обосравшегося чужого ребёнка), вонючая радуга проникла и туда, в её священные недра.

Я почувствовал дыхание на своём плече: Нина, прижавшись ко мне, деликатно стояла сзади. Йоко-Аня ругалась, верещала, вопила, переключаясь местами на ультразвук. «Сделай же что-нибудь!» — прошептала за спиной Нина. Я только покачал головой — стихию такого масштаба было не остановить, как не старайся. Вадика всё рвало и рвало, казалось, этому не будет конца, пока всю квартиру не окрасит Вадим содержимым своего желудка. Я взял под лестницей пустой холст и подложил перед ним, тут же ретировавшись. Вадик послушно схватил его руками и вырвал и на него, оставив яркий, сюрреалистический мазок.

— Анатольичу понравится, — объяснил я свои действия ошалело глядевшей на меня Нине. Конечно, ни черта это ему не понравится: Анатольич старый, скучный, академичный художник позапрошлого века, надеяться на то, что в нём вдруг проснётся тяга к такому радикальному авангардизму на исходе пятого десятка лет, не приходилось. Я отложил холст к стене. Вадик же, наконец, сделав пару прощальных всхлипов, торжественно упал лицом в собственный шедевр. В собственный, если хотите, masterpiece.

А потом в ванной шумела вода, и чавкала выжимаемая губка. Аня пыталась спасти свою обесчещенную вещь. Нина прижимала мокрую тряпку к Вадикову лбу и поила его прохладной водой с льдинками. Я стоял в немом отупении перед форточкой — мне велели открыть её, и я так и остался стоять перед ней, беспомощный, как разрядившийся робот.

— Что ты встал? — удивилась деловитая Нина. Она уже закатала по колено джинсы и надела фартук, готовая к устранению зловонного беспорядка. — Пойди в аптеку, купи угля, аспирина и влажных салфеток. У тебя есть деньги?

Деньги? Может быть, что-то есть.

В карманах я нашёл обильную, замусоленную мелочь. Допив оставшийся вермут, я взял с комода пачку с единственной сигаретой и отправился вниз. В подъезде пахло мёртвыми крысами…

6

Если говорить только о внешней, «поверхностной» стороне вопроса, то большинство женщин, увы, не заслуживает особенного внимания. Это некий экземпляр средней приличной женщины, так называемая «обычная женщина», женщина «ОК». Если спросить среднего мужчину, что он думает о такой средней женщине, он скажет, вероятнее всего, что-то вроде «ну, ничего так, нормальная» или «ну, в принципе, пойдёт». Нормально. Пойдёт. Мужчина, избалованный женской лаской сверх меры, может и принизить достоинства средней женщины: «да не, не очень», или же «не, ну так себе», или даже «не, страшная она, ты чего» — вот так он может сказать, запросто. Мужчина одинокий, истосковавшийся, напротив, запоёт ей дифирамб, скажет «офигенная», или «супер», или «блин, классная какая». И тот и другой ошибётся, погрешит против чувства прекрасного, ибо женщина эта не заслуживает ни низкой, ни высокой оценки. Женщина как женщина, вполне подходящая для спаривания, рождения и воспитания детей, стояния у плиты и зарабатывания прожиточных денег.

Есть также куда более редкий тип женщины, женщина-богиня, женщина, рождённая для восхищения, для сочинения о ней сонетов и песен. Откуда берётся такая женщина и куда исчезает, не совсем понятно, оставим эту женщину временно в стороне. Речь не о ней.

Но время от времени природа возьмёт да и изготовит совершенно особенную женщину — женщину удивительно безобразную. И ноги её кривы и коротки, и от проволочных сальных волос скукоживается воздух, и губы, и глаза, и груди, всё это — словно издевательство, словно протест, словно антиреклама женщины. И увидев такую женщину, хочется вскрикнуть и бежать, и бежать без оглядки. На двух таких женщин я сейчас и смотрел. На женщин Фила.

Накануне он позвонил мне и жеманным голосом сообщил о наличии двух «потрясающих» женщин в своём распоряжении (женщины были «потрясающи», в самом деле) и пригрозил, что уже выдвигается с ними ко мне. Чудом, мольбами и уговорами мне удалось развернуть эту процессию в обратном направлении, и в тот вечер они не приехали ко мне. В обмен шантажист Фил выцыганил возможность воспользоваться моей квартирой на одну ночь, предаться всем своим утехам с этими дамами в моё отсутствие. Сегодня я должен был встретиться с ним, чтобы передать ключ.

Сперва я встал с похмельной головой, позвонил на работу, отпросился, сказал, что тяжело заболел. Надел на себя те же, уже полюбившиеся мне пурпурные штаны, карманы которых почему-то лопались от переполняющих их таблеток активированного угля, и выдвинулся на встречу.

Было настоящее весеннее солнечное утро: неторопливо подсыхали лужи, омертвелая шелуха из листьев и мусора, переждавших зиму под снегом, превращалась в прах под дворницкой метлою, птички пели искусственными голосами, Москва-река растворила остатки льда и катала теперь по себе людей в остроносых белых лайнерах. Я долго трясся в переполненном троллейбусе мимо Москвы-реки, наблюдая эти лайнеры и этих людей в них, немногочисленных, скучающих в чистых застеклённых помещениях (возможно, они называются палубы, я не специалист). Потом мой троллейбус с трудом выполз на Садовое кольцо, остановился возле метро «Курская-радиальная», и я сошёл. Спустился в подземный переход, знакомый мне до боли.

Сложно представить, сколько раз я стоял здесь, в этом переходе, в очереди за любимыми тонкими сигаретами. Немало раз пересёк его, пьяный и упоротый, трезвый и бодрый, с гитарой и усилителями, обмотанный проводами, как шахид. Как в карусели проносились мимо меня пластиковые, алюминиевые, стеклянные двери палаток, в которых можно было купить всё: и армейский нож, и «Майн кампф», и ермолку, и вьетнамские чулки, и индийские бусы. Здесь, поблизости от перехода, располагалась наша репетиционная база, где в промышленных масштабах изводили мы, наша группа, струны, пот и нервы.

Выбравшись из перехода, я углубился в местный ландшафт, состоявший из недействующих заводов, крепких и низких сталинок и затейливого серпантина из трамвайных и железнодорожных путей. Единственное здание, оставшееся здесь от позапрошлого века — двухэтажный флигель с большим и округлым, как глаз, окном на мансарде — уже занавесили зелёной строительной шторой, за которой его, видно, уже вовсю потрошили и рвали на части работники очередного Строительного управления. Неотъемлемой частью пейзажа являлись, и, конечно, являются до сих пор нескончаемые толпы людей, непрерывно циркулирующие между метро, торговым комплексом «Атриум» и огромным и пыльным Курским вокзалом. Типичная привокзальная публика с хозяйственными сумками, девушки, посыпанные блёстками и водружённые на высокие каблуки, сотрудники глянцевых журналов и постоянные посетители арт-центров и гей-клубов, которые заняли здания брошенных местных заводов — вся эта толпа сливается в единый гудящий рой, в котором неотличим грязнолицый гопник от тщедушного хипстера.

Я слился с этой толпой, чтобы сразу же отделиться — нырнул в первый проулок, спустился по ступенькам вниз и зашёл в подвал с бледной вывеской. Это бар, «Миссис Перверт», место сегодняшней встречи с Филиппом, а также место постоянных посиделок для нашей группы, для «Деградантов». Таковым его сделали низкие цены и близость к репетиционной базе — от базы бар отстоял на двести шагов. Из других плюсов — сюда можно приходить со своим алкоголем, а за сто рублей получить омлет с сосисками и приличный кофе. Типичная публика здесь — неудачливые музыканты и студенты победнее. Шумя и споря, они литрами поглощали пиво из грязных кружек, а потом, пожелтевшие и распухшие, пропадали в глухой и опасной привокзальной ночи.

На обратной стороне двери висел портрет милой английской женщины, чопорной и сухой, как высушенный гриб. Вероятно, это и была «Миссис Перверт». Заходя сюда и смотря на этот портрет, я сразу представлял, как эта милая женщина сидит на веранде в соломенной шляпе, перехваченной лентой, и высматривает маленьких молочнокожих мальчиков, которых можно зазвать к себе на файв о’клок.

Внутри миссис «Перверт» было темно и пахло химическими ядами. Девушки, без Фила, уже дожидались меня за столиком. Я сразу узнал их, вернее, сразу распознал в них «женщин Фила». Надо сказать, в душе у меня до последнего теплилась робкая надежда, что девушки в этот раз окажутся и впрямь ничего, и может, не придётся мне искать сегодня ночлега, может, я присоединюсь к ним, и мы, все вместе, предадимся распутной любви вчетвером… Но нет, Филипп не изменил себе, по правде сказать, даже превзошёл себя — чтобы просто смотреть на этих девиц, требовались немалые душевные силы.

Я сдержанно поздоровался, достал ключи, отдал ближайшей из них, не присел. Девушек звали Лариса и Катя. Я сразу же и навсегда запомнил их имена.

— Что же вы не садитесь, хотите чаю? — спросила одна из них, Лариса. Чаю я очень хотел. Всё-таки присел.

Мы помолчали. Девушки смотрели на меня, вероятно, ожидая чего-то. Если бы у меня были ещё одни ключи, я отдал бы и их, я отдал бы им всё, знать бы только, чего конкретно они хотели.

— Вы не переживайте… — неожиданно сказала другая, Катя. Меня встревожило это её неожиданное «вы». — Мы всё уберём за собой…

— Знаю я, как Филипп убирается, — пробурчал я, но сам же перебил себя, — а впрочем, ладно… Веселитесь.

Я всё-таки не сдержался и презрительно сморщил губы. Признаюсь, мне была отвратительна мысль о том, что кто-то в моё отсутствие будет осквернять мою же квартиру, беспорядочно сношаясь в ней по углам, как кролики. Я с радостью предоставил бы квартиру для музицирования или даже для распития спиртных напитков, пусть даже риск разбить что-то многократно возрастал, но это… Мне было не по себе. Чувство гадливости наполняло меня. Извинившись, я отлучился в туалет. Когда вернулся, девушек уже не было. После себя они оставили только неаккуратно отставленные стулья и оплаченный счёт. Я вернулся к столику и, наконец, заказал вина. Не мог не заказать.

В мутноватом от серых мыльных разводов окне я увидел кусок кирпичной стены, всё те же трамвайные пути, уходящие вдаль и там, в этой дали, начищенные купола церкви. Я сразу же забыл о безобразных девицах, и мысли мои потекли в другом направлении.

Я вспомнил похороны деда: неподъёмный гроб и твёрдую рыжую землю, бюро похоронных услуг, возле которого я сидел, ожидая, пока женщины всех трёх поколений — мама, бабушка и сестра выберут для могилы подходящий памятник, оградку и её наполнение (камень или земля с живыми цветами). Вокруг меня бродили другие клиенты бюро, которым также требовались памятник и оградка. Они подходили, ощупывали заиндевевший гранит, отражаясь в нём. Вот почему я не следовал их примеру — боялся увидеть своё отражение в могильной плите. Мне казалось, что это плохая примета. А что ж хорошего, увидеть себя там — где обычно следует находиться ликам умерших! В этой примете, по-моему, гораздо больше смысла, чем в троекратном плевании через левое плечо или в попытках надавать под зад чёрной кошке, перебежавшей вам дорогу. Впрочем, мы отвлеклись.

Я не посетил не только бюро ритуальных услуг, но вообще остался в стороне от всех траурных церемоний, за исключением доставки гроба от автобуса до могильной ямы (не хватало крепких мужских рук, воспользовались хилыми моими) и засыпания могилы землёй. В том числе я не решился присутствовать на отпевании в церкви. Я боялся, что если окажусь внутри, понапрасну раздражу прихожан, может быть, даже вызову своим непотребным видом их гнев, стану причиной скандала в разгар церемонии. Матери и бабушке я обещал, что схожу в церковь сам, попозже, но совсем забыл об этом. Можно было сходить сейчас, но я не шёл, сидел, пил вино. Дешёвое розовое вино из красивого бокала.

Мама подала к столу густой борщ и тарелку с тонко порезанным серым хлебом. Как и всегда, стояла салфетница, суп был подан на двух тарелках, в смысле, в одной, глубокой тарелке суп, на другой, широкой и плоской, она помещалась. Потом был плов, вернее, то, что мама называла пловом, — рис с морковью и восточными специями, а также пирожки с мясом, простой салат — огурцы, перец и помидоры, заправленные оливковым маслом. Вишнёвый компот. Я жадно ел, ел, ел, жевал, глотал, капал помидорным соком, причмокивал тестом, а все сидели вокруг меня и смотрели, неголодные. Все, кроме Бориса, — он смотрел футбол.

Потом мама подала чай, я пил его уже куда сдержаннее, неторопливо, прислушиваясь к сбивчивой болтовне спортивных комментаторов. С собой я принёс цветы и торт, но цветы уже лежали в помойке (я забыл, что у мамы и сестры на пыльцу аллергия), а торт в одиночестве поедал Борис, лениво переправляя в рот осыпающиеся куски двумя пальцами (сестра худела, у бабушки начался диабет, мама же, как и я, просто не любила сладкого).

Бабушка и мама, тем временем, обсуждали мой внешний вид.

— Ты посмотри на него, как мертвец! — жаловалась бабушка. — Он там у себя не жрёт, наверное, ничего. Не жрёшь, ведь, да?

— Не жру, — соглашался я.

— Ну как ему жить одному. Он же дитя неразумное, с голоду помрёт, бабу приведёт, глупостей наделают, а потом кто их нянчить будет? Бабка, конечно!

— Конечно! — подтверждал я, подливая себе чай.

— Засрался там совсем, небось, ступить негде. Негде ведь?

— Негде, — я снова не возражал.

— У тебя ж там ремонт надо делать. Паркет заклеить, краны починить. Как ты чинить-то будешь?

— А пусть он вызовет «мужа на час», — реагировала сестра со злобной усмешкой.

Это была уже не первая её шпилька в мой адрес. Сестра пыталась язвить весь вечер. Выходило у неё скверно. Я спокойно и снисходительно глядел, как моя сестрёнка краснеет и как синяя жилка бьётся на лбу от тяжёлых мыслительных потуг. Я даже слышал, как ворочаются в голове её мысли, лихорадочно злобные. Упрёков в моей жизненной несостоятельности, в моей неполноценности, умственной и физической, за два или три часа было произнесено несколько десятков. Я безропотно позволял ей неуклюже издеваться надо мной, сочувствуя ей, давая выговориться.

Сестру можно было понять — по всем законам логики квартира должна была достаться ей, причём достаться просто и легко, как доставалось ей всегда и всё на этом свете.

Наш совместный отец, сбежавший от беременной мной матери, вместо положенных алиментов, расплатился с уже произошедшей на свет дочерью всеми имеющимися у себя достойными качествами: деловитым умом, настойчивостью, красивыми пальцами и строгими серыми глазами. Я же не получил ничего, кроме склонности к асоциальному поведению и плохих зубов. Огромное генетическое отставание, пропастью разверзшееся между нами, мне так и не удалось нагнать. Больше того, с годами, как оказалось, оно только возрастало.

В то время, когда сестра оставалась за старшую в своей группе детского сада и помогала маме убирать квартиру, бабушка водила меня гулять в парк, по возможности, в стороне от других людей, потому что при виде незнакомого мне человеческого существа я, в зависимости от его возраста и размеров, либо прятался под стол, либо бросался на него с лопаткой в руках и яростными криками. Сестра посещала всевозможные детские кружки, от уроков рисования до волейбола, а я всё ещё не умел читать и регулярно испражнялся в штаны. Сестра получала призы и почётные грамоты и в восьмом классе наконец перешла в престижную школу с уклоном в иностранные языки. Я же был сразу изгнан из музыкальной школы и школьного хора и оставшееся до выпускного время просто сидел на задней парте и выслушивал оскорбления учителей в свой адрес. «Посмотрите на эту наглую рожу, — тыкал в меня учитель математики испачканным в мелу пальцем, — да это же явный дебил. Таким не место в нормальной школе». «Придурок, — вторила химичка. — Ты, Черкашин, примитивнее самой простой углеводородной цепи».

Я был слишком ленив и глуп, чтобы постигать предметы, слишком труслив, чтобы бить стёкла и устраивать дебош, поэтому я просто тихо отсиживался в углу, вечерами терзая подаренную мне позабытым благодетелем гитару. В свой выпускной вечер сестра поднялась на сцену за золотой медалью и уныло-благополучным аттестатом, я же в свой не явился вовсе, исследуя в тот день границы своего разума с помощью изменяющих сознание веществ.

Дальше жизнь сестры развивалась всё также уныло-благополучно, подобно её аттестату: отличная учёба на юридическом факультете престижного вуза, повышенная стипендия, курсы французского и немецкого языков, устройство на работу в транснациональную компанию, красный диплом, взятая в кредит достойная иномарка. Я же поступил на истфак, на специальность «История средних веков», поразив этим фактом давно поставивших на мне крест бабушку и маму. Едва не вылетев после первого же семестра, завалив два экзамена подряд, я отучился до четвёртого курса и, когда родственники вроде бы перестали смотреть на меня, как на давно использованный талон на проезд, с позором вылетел из университета, вернув всё на круги своя.

Но удача иногда улыбается слабым. И ей, бывает, становится тошно от избалованных ею же самодовольных рож.

В коридоре послышался слабый шум. Я напряг слух и осознал, что его источником был мой мобильный. Не без удовольствия встав из-за стола, я побежал отвечать.

Это была Майя.

— Хай! — сказала она. Её голос был бодрый и звенящий, как нерв.

— Здравствуй, Майя! — отозвался я как можно сдержаннее.

— Я тут совсем забыла… у меня ведь твоя футболка… она скучает по тебе…

— Совершенно верно, Майя, но ты также забыла, что мы решили, что я позвоню тебе, когда у меня будет время. Сейчас у меня времени нет… просто категорически. Много работы… учёба…

— Ты же бросил институт…

— А я уже восстановился. Так сказать, взялся за ум. В общем, ты не переживай, я обязательно тебе позвоню… Как только разберу завалы. Обязательно!

— Дура, он не позвонит! — крикнула сестра где-то у меня под ухом. Я пригнулся, как под обстрелом и обнаружил её стоящей за спиной, с торжествующей миной.

— Кто это? — удивилась Майя.

— Никого, никого там нет. Мне, правда, пора, Майя, жди звонка… Счастливо оставаться, целую!

— Какие же вы мужики вруны! — покачала головой сестра.

— Если бы только вруны, — согласился я. — Мы ещё и наглецы, и трусы, и лентяи. За исключением Бориса. Тот ангел чистой красоты, умница и красавец.

Сестра фыркнула и скрылась у себя в комнате. Я же вернулся на кухню. Борис продолжал созерцать довольно бестолковую беготню молодых людей в мокрых футболках, иначе говоря, футбольный матч. Мама, стоя ко мне спиной, мыла посуду. Я допил чай, молча изучая чуть более растрёпанную, чем обычно, Борисову бороду, а потом перевёл взгляд на длинные худые мамины руки, погружённые в пену. Мама мыла посуду без резиновых перчаток, но руки у неё всё равно были гладкие, как у девушки. А вот лицо, да, было слишком морщинистое, слишком худое. Из спины, как крылья, торчали острые лопатки.

Я добавил свою чашку в общую горку немытой ещё посуды и направился к себе в комнату. Комната показалась мне вдруг очень маленькой и чистой, будто я не загрязнял её методично в течение последних 15 лет. Все оставленные мной вещи стояли на полках, в прежнем положении. Бабушка стелила мне постель.

Я сел напротив, во вращающееся кресло, повращался в нём для приличия, прокатился на колёсиках туда и обратно. Жутко хотелось спать.

— Бабушка, я вообще-то и сам могу постелить… — пробормотал я довольно вяло.

— Ничего ты не можешь, Андрюша, — сказала, с грустинкой вглядевшись в меня бабушка. — Ни-че-го.

На следующий день на работе снова происходило праздничное действо. Кого-то в очередной раз поздравляли то ли с повышением, то ли с понижением, а может, и с днём рождения. Мы уселись в парадном зале, по ширине прямоугольного стола, заставленного всевозможной едой. В соседи мне досталась розовощёкая и весёлая «Александр Градский» — с утроенной энергией она повествовала мне о лечении геморроя при помощи листьев лопуха. Я обречённо слушал, без аппетита ковыряя вилкой говяжий язык. Отпив минералки, я внезапно обнаружил, что раскрасневшийся мой начальник, Олег Валентинович, вращая полубезумными глазами, обращается ко мне с нечленораздельной речью. Оказалось, одуревшее от коньяка начальство решило, что все сотрудники офиса должны произнести во славу чествуемого коллеги тост. Очередь дошла и до меня.

Метнув взгляд в сторону чествуемого, я взял в руки так и не тронутый до того бокал шампанского. Все почтительно смолкли, приготовившись к прослушиванию очередного спича. Кто-то зачем-то постучал замасленным ножиком по хрусталю, призывая всех к уже наступившему молчанию. Я подумал о том, что бы я мог сказать про человека, сидевшего во главе стола, важно сверкавшего лысиной. Только то, что он никогда не отвечал на мои приветствия в коридоре, и то, что за эту угрюмую и непочтительную молчаливость по отношению к нижестоящим коллегам его за глаза называли «Рыбой»… Что я мог пожелать ему? Немного вежливости? Или прямо: перестать быть таким бескультурным говном? По-моему, вполне хорошее пожелание.

Я напрягся и выдавил из себя некоторое количество неискренних пожеланий успеха в будущем, здоровья и прочих радостей, пригубил-таки безвкусное шампанское и, окончательно себе опротивев, вышел из-за стола.

Сначала я думал, что просто умою лицо и вернусь назад, но, миновав уже туалет, вдохнув терпкие сортирные пары, я прошёл дальше, миновал ещё один лестничный пролёт, прошёл мимо вахты, преодолел турникет, открыл дверь, и шёл всё дальше и дальше, не в силах остановится.

И вот, я уже вышел из метро и брёл через Ховринский парк, по бесконечной асфальтированной дороге, тянущейся от метро в небытие. Я шёл, опустив руки в карманы и при этом дымя папиросой, как уличная шпана из советского кино. По пути я заглядывал во все зеркальные лужи, ловя в них своё отражение — одно отражение казалось страшнее другого. Перейдя на другую сторону, в Головино, и оказавшись возле котлована, я заметил знакомую чёрную шевелюру у спортивной площадки. Наргиз сидела на краешке мокрой скамейки, подложив под себя тонкую стопку газет. Она читала книгу.

Я потоптался немного в нерешительности, пока не дотлела сигарета, отбросил бычок точно в урну и направился к ней, чавкая землёй. Заметив меня, Наргиз торопливо спрятала книжку, но я успел разглядеть корешок — она читала Оскара Уайльда. Мы поздоровались и я, спросив разрешения, сел рядом, на сырой металл. Я хотел высказаться изящно, ввернув какой-нибудь старомодный речевой оборот, но оказалось, максимум, на что я был способен, — это бессвязное «ты… чего… здесь?»

— Да вот, — она кивнула в сторону площадки. — С братом гуляю.

По площадке, тут я заметил, во всю носилась квадратная горбоносая фигурка с баскетбольным мячом в руках. Мальчик восьми или десяти лет, навскидку определил я, обладал слишком внушительными для своих лет животом, задом и руками (волосатыми к тому же). Время от времени, пробежав очередной круг почёта, он отправлял мокрый и облепленный грязью мяч в покосившееся кольцо без сетки. Мяч, залетев в него, приземлялся в середину глубокой лужи, и, вращаясь, медленно застывал в ней. Мальчик доставал мяч из неё весело, без намёка на брезгливость.

Он был одет в жёлтый спортивный костюм, напоминая в нём бледного откормленного петушка. Каждый раз, когда он нагибался за мячом, оголялось его чрезмерное творожное пузо.

Почувствовав на себе мой взгляд, мальчик перестал играть и стал смотреть на меня. Он приложил мяч к животу, не понимая, видимо, что теперь у него на костюме останется большое пятно грязи. Наргиз махнула ему рукой, мол, продолжай играть, но мальчик подошёл к нам. Он смотрел на меня с интересом, настороженно. Нас представили друг другу. Я пожал ему руку, и он, с деловитым видом, пожал мою. Я обратил внимание на его ногти, которые были некрасиво, с остервенением изгрызены. Мальчика звали Алруз, что весьма удачно рифмовалось с «карапуз».

— Хочешь поиграть? — спросил он, отведя глаза.

— Правильно говорить не хочешь, а хотите… — поправила его Наргиз. Мальчик не обратил внимания.

— В смысле? — не понял я, — во что поиграть?

— Ой, и правда! — оживилась Наргиз. — Ты не мог бы поиграть с Аликом?.. А я пока сбегаю в магазин.

— Ну, можно в принципе… — я с трудом поднялся, оторвав себя от сырой скамьи. Я снял с себя куртку, Наргиз взяла её и, заботливо свернув вдвое, положила к себе на колени. Мы приблизились к кольцу, мальчик с мячом и я, следом за ним, ступая по растоптанному асфальту.

— Ты знаешь какие-нибудь игры с баскетбольным мячом? — обратился ко мне крепкий, серьёзный Алруз-карапуз.

— Знаю, например, баскетбол.

— Да нет… — обозлившись моей глупости, оскалился крепыш. — Чтобы можно было играть двое.

— Играть вдвоём, — поправил я машинально, посмотрев на кольцо. Мало того, что оно было погнуто, так ещё было ржавым, и висело слишком низко. Я вспомнил про игру «33», в которую играл в беспокойной юности. Брат Наргиз не знал про неё. Я объяснил правила, идиотически простые. Он согласно покивал и сразу объявил: «я кидаю первым».

Алруз встал возле линии штрафного броска, заступив на неё обеими ногами. В первый раз он попал, со второго — промахнулся, и мяч, отскочив от дужки, весело поскакал по лужам в ощипанные кусты. Я поплёлся за ним. Наргиз всё ещё сидела на скамье, сложа руки на мою куртку. То ли весело, то ли грозно поблёскивали искорки глаз, когда она глядела на меня. Смеёшься надо мной, Наргиз?

Не в пример карапузу, я расположил ноги правильно, за линией броска и, пружиня ноги, немного присел. В спине отчётливо хрустнуло.

Держать в руках мяч было очень неприятно, даже на расстоянии, даже двумя брезгливыми пальцами, но я поднял его над головой и бросил: мяч перелетел не только через кольцо, но и через щит, ударившись о стену. Какой позор, подумал я, не решаясь взглянуть на Наргиз. Видела бы она меня в лучшие годы, когда я играл в студенческой команде на первом и втором курсах. Несомненно, я был лучшим игроком в той команде, хотя мы и занимали всегда исключительно последние места. Видела бы Наргиз, как я вколачивал мяч в корзину после стремительного силового прохода прямо поверх выставленных соперником рук. Тут никто бы не устоял.

Тем временем, воодушевлённый моим промахом, пацан радостно захлопал в ладоши, но тут же промахнулся сам.

— Можно, я перекину? — тихо попросил он.

— Можно, — легко согласился я, более великодушный, чем обычно.

Он попал. А потом опять промахнулся. И снова захотел перекинуть свой бросок. Разрешив и на этот раз, я тоской подумал о том, что при таких раскладах ни имею ни единого шанса. А мне почему-то очень хотелось победить.

— Как он хорошо бросает, да? — горделиво сказала мне Наргиз, поднимаясь со скамьи. — Это его папа учил.

Мальчик зарделся: щёки его налились пунцовым светом.

— Ладно, я пошла, — Наргиз сложила в охапку все вещи и развернулась уже в сторону местного супермаркета. На последок она предупредила Алруза-карапуза. — Веди себя хорошо, слушайся дядю Андрея…

«Дядю?» — обрадовался я. Первый раз меня называли дядей. Ощущения были приятные, чего уж там.

Район начинал погружаться в темноту. Похолодало и посвежело. Где-то над ухом жужжал одинокий комар.

Алруз продолжал бросать, всё так же чередуя промахи и точные попадания. Его отрыв неуклонно возрастал. Я начал нервничать. Я чувствовал себя обманутым. Я возжелал справедливости.

— Ладно, дай-ка теперь я, — подхватив мяч после очередного алрузова промаха, я всадил его в кольцо от всей души. Мне даже не пришлось ради этого прыгать: я просто опустил его туда. Соперник взволнованно притих. Я снова встал за линией броска и, чуть присев, положил мяч точно в корзину. Мяч впорхнул в него с едва уловимым свистом, не задев дужек.

— А он точно попал? — засомневался Алруз.

— Попал, попал, не сомневайся, мальчик, — я попал ещё раз и ещё. Во вспотевших моих узких джинсах становилось очень неудобно. Мой соперник взволнованно сопел. Дистанция сокращалась.

Следующий мяч полетел мимо: он лишь слабо чиркнул по передней дужке, и Алруз, как раненый кабанчик, резво понёсся за ним. Сделал он это с типичной детской угловатостью, и мяч, ударившись ему в колени, укатился в сторону опустевшей скамейки. Моя куртка, оказалось, осталась там, поверх смятых наргизовой попой газет. Растрёпанная ворона, макавшая в лужи тонкий клюв, при приближении насквозь вымокшего мяча, неохотно отлетела.

Вернувшись на позицию, мой конкурент снова промахнулся и нагнулся было за мячом, чтобы повторить бросок, но я, сам того не ожидая, бросился ему наперерез и вырвал мяч из его влажных пальцев-сарделек.

— Отсоси, карапуз, — сказал ему я и спокойно положил мяч в корзину. Алруз посмотрел на меня в недоумении. Для большей наглядности я показал ему средний палец и направился к линии броска. Прежде, чем я повернулся к кольцу, я успел краем глаза заметить, как на меня бросился с верещанием разгневанный горец Арлуз. Его тяжёлая, как чугун, голова врезалась мне в спину, и я повалился на землю. Он принялся молотить меня огромными своими руками, причиняя тупую боль. «Ах ты мелкий ублюдок!» — шептал я, упираясь руками в землю.

— Ты что! Что ты делаешь! — слышал я над собой, но в то же время где-то очень далеко, голос подоспевшей Наргиз. Её крепкие девичьи руки пытались отодрать Алруза от меня. Алруз яростно отбивался и под конец двинул мне носком ботинка по рёбрам. Я возмущённо, по-бабьи, возопил.

В глазах вспыхнули фейерверки, и вслед за фейерверками появилось бледное лицо Наргиз. Она помогла мне подняться и отряхнула меня. Алруз стоял в стороне с пылающими ненавистью глазами, алыми упитанными щеками и сжатыми в кувалдочку кулачками.

— Зачем ты ударил дядю Андрея?

Алруз угрюмо молчал. Наргиз повернулась ко мне.

— За что он тебя?..

— Не знаю… Может, обиделся из-за того, что я выиграл, — предположил я.

— Ну что же ты… Дядя Андрей и так тебе поддавался. Надо уметь проигрывать.

Алруз открыл свой плоскогубый рот и растерянно поглядел на меня. Отечески улыбнувшись ему, я проковылял за курткой. Идти было тяжело, правую ногу я разодрал и сильно ушиб, и, с достоинством отвергнув помощь Наргиз, подволакивая раненую конечность, я всё же самостоятельно достиг скамейки и плюхнулся на неё. Наргиз зашуршала пакетом и достала бутылку минеральной воды.

— На, попей…

Я жадно глотал бесцветную, непривычно неалкогольную жидкость, выливавшуюся на шею, грудь, затекавшую в рукава. Кабанчик стоял в стороне, в отупении глядя на мяч. На улице стало уже совсем темно, и я не различал ни луж, ни ворон, ни баскетбольной корзины. Наргиз говорила что-то младшему брату на родном наречье. Брат опустил голову низко и всё время молчал.

— Извинись перед дядей Андреем, извинись немедленно, — Алруз всё мотал головой, молча, как болванчик.

— Не нужно, это не обязательно, — отмахивался я, пытаясь снова встать. Не рассчитав силы, неуклюжий и слабый, я снова завалился на землю, на этот раз в свежую грязь. Бормоча грубые нерусские слова, относящиеся, теперь, вероятно, ко мне, Наргиз снова поднимала меня с земли.

Я заметил, что пальцы у неё удивительно цепкие, она как будто куски мяса выдирала, вытягивая меня из грязи. Я опёрся на парапет и снова встал.

— Ты можешь дойти до дома? Тебе плохо?

— Нет-нет, мне уже лучше. Я пойду домой.

— Ты точно сможешь дойти? Хочешь, я провожу тебя?.. — не унималась участливая Наргиз. Я смотрел себе под ноги и молчал. Наргиз не заметила, как, помогая мне, она выронила свою сумочку, и теперь она валялась на земле с вывалившимся нутром. В окружении свиты из салфеток, пудреницы, упаковки прокладок, зеркальца, одинокий и значительный, лежал томик Уайльда в грязной воде.

Памятник Венедикту Васильевичу Ерофееву должен был бы располагаться у Курского вокзала, это было бы правильно и логично, но он стоял здесь, на площади Борьбы. Что символизировал этот памятник здесь? Какую борьбу, против чего и с кем он был призван обозначить?

Памятник писателю состоит из двух скульптурных частей: покосившегося человека в просторных шароварах, который с трудом прижимает к груди то ли тяжеленный гроссбух, то ли денежный кейс — каменные ноги его заплетаются, а каменное лицо выражает дурноту и печаль. Это и есть лирический герой «Москвы — Петушков», Венечка. Напротив него стоит высеченная из бронзы статная молодая женщина, та самая, что «с косой и попой». Она напряжённо вглядывается вдаль, впрочем, без особой надежды.

Я сидел у её ног, облокотившись головой о знаменитую попу, и тоже вглядывался. Тоже ждал. Я был одет в брюки в мелкую клетку, чёрную рубашку и куртку. Волосы были причёсаны, убраны назад, с прыщавого лба, будничная серьга блестела в ухе. Под мышкой — одинокий цветок, лилия.

Наргиз появилась из-за угла, неожиданно, ткнула меня в бок двумя пальцами, будто бы пистолетом: «Кошелёк или жизнь?» — вопросила она, и я, растерявшись, не знал, что и ответить. Чмокнул её в щёку и вручил цветок.

— Это не обязательно, — сказала она без кокетства. Испытующе посмотрела на цветок, будто ждала, что он скажет что-то в своё оправдание. Цветок молчал.

Мы сели в трамвай и проехали три или четыре остановки. Был медленный воскресный день, медленный и просторный — просторные автодороги были пусты, зато узкие тротуары были людьми запружены. Гуляющими просто так людьми, людьми, всем своим видом демонстрировавшими: «Нет, ребята, дел у нас нет никаких, а ходим мы здесь только для того, чтобы прошуршать листвой да пощуриться на апрельское солнце». Впрочем, солнце то и дело пряталось. Небо готовилось к осадкам.

На Наргиз было короткое кремовое пальто, светлая юбка до колен и туфли очень маленького размера. Как у дюймовочки, думал я ласково. Заметив мой взгляд, Наргиз подтянула ножки под сиденье, будто хотела спрятать. Она прятала ножки и всё извинялась за брата, всю дорогу. И только когда трамвай дёрнулся и встал на нашей остановке, она спросила: «Так как называется выставка, на которую мы идём?».

— «Сто лет перформанса», — ответил я, спустившись первым и уже подавая руку. Наргиз на мою руку опёрлась, спрыгнула, и тут же отдёрнула свою, резко и торопливо, с лицом строгой учительницы. Ну и ладно, подумал я раздражённо, ну и хорошо. Ты ещё захочешь моих прикосновений, Наргиз, но я буду сдержан, как евнух. Даже если ты поскользнёшься опять, я не буду поддерживать тебя, падай, Наргиз, сколько угодно, падай, а я пойду дальше, словно не женщина, а мешок с картошкой рядом со мной свалился. Но Наргиз больше не поскальзывалась.

Мы перешли через дорогу и сразу оказались возле музейных касс. Напротив музея располагалось загадочное серо-кирпичное здание с решётками на окнах. Из здания один за другим выходили разновозрастные мужчины в широкополых шляпах и с пружинками лихо закрученных чёрных и рыжих пейс, свисающих из-под них. К мужчинам тотчас подъезжала машины и увозили их в неизвестном направлении. На трамвайной остановке неподалёку размашистыми чёрными мазками было начертано: «Жиды, руки прочь от Великой России».

Стоять в очереди пришлось недолго — видимо, в хорошую погоду люди предпочитали смотреть на вновь выросшую зелень и облачка, а не на противоречивые образцы современного искусства. Под пальто у Наргиз оказалась обтягивающая шерстяная блузка чёрного цвета. Мне особенно запомнились крупные сиреневые пуговицы, поднимавшиеся от груди до горла. Я прикидывал, что, расстегнув хотя бы две из них, можно было легко, одним рывком сорвать кофточку, разметав по плечам сноп волос… Но тут же снова взял себя в руки, вспомнил, что должен быть сдержан и строг, как и Наргиз.

В холле было просторно и светло, блестели натёртые полы и кучки прыщавых интеллектуалов в цветных платках бродили всюду. Атмосфера мне нравилась.

Я приоткрыл ближайшую к нам невесомую дверь, разомкнувшуюся с пластиковым щелчком. Наргиз подождала, пока пройду я, и зашла следом. Возможна, она опасалась, что какой-нибудь художник-перформансист бросится на неё и, например, укусит за ногу или закидает экскрементами, имея ввиду художественный эксперимент — как говорится, ничего личного.

Отчасти в своих опасениях Наргиз была права — такой художник там имелся, но свои манипуляции он осуществлял на плазменном экране, подвешенном к белой стене. Действие происходило в европейской галере искусств. Художник нападал на благодушных пожилых ценителей прекрасного, которые с вежливой улыбкой валились на пол, и художник с ожесточённым рыком, подмяв ценителей под себя, грыз их дерматиновые галифе. На других экранах, висевших по всему периметру зала, другие художники совершали разнообразные поступки, наблюдать за которыми можно было на удобных кожаных пуфах. Можно было даже вставить в ухо единственный пушистый наушник и слышать все сопровождающие перформанс жалостные всхлипы, вопли и смех вовлечённых в него невинных участников. Рядом с экранами, внизу и с боку от них, имелись таблички с разъяснительным текстом. Тексты мне были ни к чему, поэтому я просто небрежно полулежал, наблюдая за перипетиями художественного эксперимента, довольно бессмысленного, как мне казалось. Зато пуфики были замечательно хороши.

Наргиз же, напротив, подолгу останавливалась у каждой таблички. Она внимательно вчитывалась в мелкий текст, и, только дочитав его до конца, на всякий случай отойдя от экрана, насторожённо следила за происходящим.

Помимо нас, по залу прохаживалась странная пара: высокая, отлично сложенная юная особа лет 18–20, с хулиганской мальчишеской стрижкой и в невыносимо узких вельветовых джинсах, а с ней — мужчина лет сорока, в коротких брючках с виднеющимися бледными икрами, с лихо закрученными усами и высокой причёской, похожий на развращённого городской культурой кубанского казака. Придерживая девушку за талию, казак шептал ей в ухо нечто познавательное из области современного арта. Я заметил, что губы его были влажны и оставляли на мочке её уха влажный след. Я передёрнул плечами и посмотрел на Наргиз.

Наргиз всё ещё была полностью поглощена надписями на табличках. Та кротость, серьёзность и старательность, с которой Наргиз постигала искусство перформанса, меня забавляла. Южные, внимательные глаза, сузившись, следили за происходящим на экране, носик (хотя он был не так мал, но всё же мне хотелось называть его носик, трогательный, с горбинкой) был сморщен от напряжения, от тягостных внутренних дум. Я с трудом выбрался из пуфика и подошёл к ней.

Перед глазами замаячило её нежное бледное ушко, с завитым угольным локоном, заведённым за него. Я поборол в себе резко подступившее желание обхватить её за плечики и с покровительственным видом поведать ей в это ушко обо всех хитросплетениях современного искусства. И поведать так, чтобы ушко её непременно блестело потом от плотоядно накапавшей влаги. Но я благоразумно остался на отдалении. Взглянув на экран, я содрогнулся. По центру его восседала чёрно-белая Йоко Оно, совсем ещё юная и даже красивая. Поочерёдно к ней подходили тускловатые юноши и отрезали ножницами от её платья по куску материи. Куски отрезались очень маленькие, скромные, поэтому ждать, пока она останется голой, было бессмысленно. Достаточно прийти домой и включить видео, где она, и так уже голая, возлежит с Ленноном в паре.

— Ну как, интересно тебе? — спросил я с проявившейся вдруг хрипотцой в голосе.

— Угу… — она кивнула едва заметно и повернулась ко мне. Глаза её странно блестели. Глаза пытливого неофита. «Пойдём в другой зал»? — предложил неофит.

Следующий зал не запомнился совсем. Вокруг были тёмные изувеченные скульптуры, много света, сырость и неудобные сиденья. Я дожидался основательную Наргиз уже в следующем помещении, размышляя о том, что, может быть, пытливой Наргиз следовало взять с собой ручку и блокнот в подтверждение своей основательности.

Впрочем, в очередном помещении выставки Наргиз пробыла очень мало, меньше меня. По стенам его были развешены фотографии мёртвых, полуразложившихся людей, наряжённых в карнавальные костюмы. Я с удовольствием вглядывался в их впалые, старухообразные рты (старухообразные рты были у всех, в том числе у самих старух), пока не заметил, что остался с трупами в одиночестве.

Потом ещё был зал, из которого Наргиз сбежала сразу, не оглядевшись даже, — на столах лежали живые голые люди, совершавшие разнообразные действия с вытянутыми металлическими предметами. Скрепя сердце, я отказал себе в удовольствии ознакомиться с этой экспозицией более тщательно.

Выйдя из стеклянного павильона, мы спустились по лестнице вослед указателю на хлёсткий, металлический звук. Внизу по широкому и белоснежному, как хоккейное поле, пространству в разные стороны катились на инвалидных креслах с моторчиками старики и старухи. Вернее, это были муляжи стариков и старух, но сделанные очень натурально. Они ездили в хаотичном порядке, время от времени сталкиваясь на полном ходу так, что пустые их головы, как головы болванчиков, откидывались назад от удара и повисали, устремлённые глазами в небо. Головы как-то сами собой принимали прежнее вертикальное положение.

Инвалиды, сталкиваясь, стремительно разъезжались, чтобы через секунду столкнуться с кем-нибудь другим, в другой последовательности.

Участники этих непрерывных столкновений принадлежали к разным конфессиям: женщины в чёрных платках, бородатые старики в клетчатых «арафатках», лысые сморщенные старики с буддистских одеждах и так далее. Выделялся блаженного вида католический священник с косматой причёской, как у пастушьей собаки, и с загадочным взором, обращённым вглубь себя. Он отталкивал остальных с наибольшим успехом. Мы следили за происходящим, оперевшись на высокие пластмассовые бортики. Наргиз, судя по её живым реакциям, эта экспозиция понравилась больше других, но всё же она выглядела немного усталой. Похоже, современное искусство с его пестротой и кичливой непонятностью быстро остудило её познавательский энтузиазм.

По счастью, в следующем зале мы попали на чью-то презентацию. На подносах были разложены сэндвичи с индейкой, бокалы с белым вином разносились неторопливыми официантами. Наргиз засомневалась, входить ли в зал, но я уверенно положил ей руку на талию, подталкивая вперёд, и она тут же побежала вперёд, только бы избавиться от моей руки. Сам человек явно не светский, я должен был играть светского человека в нашей паре, иначе мы выглядели бы дикарями. К тому же нам обоим уже хотелось есть. Мы взяли по сэндвичу и бокалу вина и уселись на пустующий подоконник. За окном лил дождь, упирались друг в друга разбухшие от воды чёрные тучи, мрачная Москва таяла и бурлила в молниеобразных струях, сочившихся по стеклу. Внутри же было уютно, хотя, пожалуй, и слишком светло. Из глубин помещения доносились звуки сакса: играл человек в клетчатом пиджаке с лысиной, прикрытой некрасиво зализанными набок волосами. Когда он вновь выдыхал воздух, на лбу вздымалась крупная вена. Вена многократно сдувалась и вырастала вновь, как кровяной пузырь, — она была отвратительна. На почтительном расстоянии, впрочем, человек с веной смотрелся не так уж пугающе, а скорее даже располагал к себе своим натужным старанием.

По залу прогуливались, иногда сбиваясь в кучки, мужчины в светлых брюках и ярких декоративных шарфах и женщины с колючими глазами из-под квадратных толстых оправ. На нас никто не обращал внимания, и мы могли со спокойной совестью пользоваться благами художественного фуршета. Что мы и делали. Мы ели. Из чистого позёрства мне хотелось завести с кем-нибудь из присутствующих, поймав за рукав, глубокомысленный разговор, но природная робость не позволяла пойти на это. Наргиз неторопливо и аккуратно ела свой сэндвич, кажется, даже не пригубив вина. Вино, межу прочим, было чудесно, и я, сам того не заметив, допивал уже четвёртый бокал.

Поглощая пищу, мы неизбежно свалились в искусствоведческий спор.

— Ну, так как ты находишь современное искусство? — спросил я дурацким, полушутливым тоном свадебного тамады. Я принёс ей стакан минеральной воды без газа, и она пила его так же, как и ела сэндвич, — маленькими птичьими порциями.

— Мне, если честно, ближе классические образцы, — осторожно отвечала Наргиз, отложив еду в сторону. — Я, например, очень люблю ходить в Третьяковскую галерею… Мне нравятся картины передвижников, в особенности, Левитан…

Я неожиданно разозлился, хотя не имел ничего против картин передвижников и в особенности против несчастного еврея Левитана. Ещё одного жида, оттоптавшегося на Великой России.

— Бывал я в Третьяковской галерее… — я скорчил такую презрительную мину, что даже сам чуть не плюнул от отвращения. — Все эти пейзажи с конфетных фантиков и одутловатые царственные рожи 17 века на выцветших портретах… Все эти люди, которые ходят и смотрят… (ходят и смотрят… — я вспомнил того бородатого парня, Виталия, из бара, я даже повторил все его интонации). — …так сказать, приобщаются к настоящему искусству. Да они и понятия не имеют о настоящем искусстве!

— Просвети же меня, что это за настоящее искусство такое? Фотографии мертвецов? — она с усмешкой посмотрела на плавающее своё отражение в моём бокале.

Злясь не на Наргиз, а на себя, что я не просто дал втянуть себя в этот бестолковый спор, но и сам стал его инициатором, я всё же с мазохистским удовольствием продолжал.

— Так называемое классическое искусство уныло и безопасно, — сыпал я не своими, неизвестно откуда появившимися фразами, распаляясь при этом всё больше. — Люди прикрываются им, они прикрывает вещами неоспоримыми своё беспомощное безвкусие. Искусство настоящее тогда, когда оно «понятно», когда оно находится под охраной, в золочёной раме. Современное же искусство — разрушение привычных норм, разрушение привычной и комфортной системы ценностей, навязанным нам неким сообществом, возомнившим себя культурной элитой…

— А не кажется ли вам, дорогой друг, — отвечала Наргиз, имитируя великосветский спор и откровенно уже издеваясь надо мной, — что всё это разрушение норм и возникает из беспомощности художников, из их неумения создавать Прекрасное?

Наргиз доела сэндвич и вытерла краешком салфетки лоснящиеся губы. Хотя меня и невероятно бесил происходивший между нами салонный трёп, ещё сильнее было желание спорить, возражать Наргиз. В то же время, я чувствовал усталость, мне не хотелось видеть надменное или раздражённое лицо Наргиз, которое я видел сейчас. Не в силах разрешить своих противоречивых чувств, я замолчал и сделал несколько глотков вина.

— Вино очень хорошее, напрасно ты не пьёшь, — сказал я после длительной паузы. Наргиз, отвернувшись от меня, смотрела в окно. Обильные струи дождя продолжали течь по стеклу. Уже не видно было улицы, казалось, всё затопило водой.

— Вода тоже очень хорошая, — заметила Наргиз. — К тому же, ты довольно успешно отдуваешься за нас обоих.

Саксофонист всё играл. В коротких паузах он вытирал вспотевшие руки о лацкан пиджака. Вена его всё опадала и всё разрасталась.

Я подумал: как это глупо всё. И этот спор, и то, что я привёл сюда Наргиз. И то, что она согласилась идти. Зачем ты пошла, зачем согласилась, Наргиз? Снова унижать и злить меня?

Из жалости… Наргиз пришла из жалости к тебе, дурак, ответил я сам себе. Догадка эта, хотя и лежала на поверхности, поразила меня. Мне стало душно и дурно, и первой моей мыслью было бросить бокал и уйти, не попрощавшись. Сбежать. Но и на это у меня не хватило душевных сил.

Я — жалкое, никчёмное существо, которое может поколотить и дитя, думал я о себе с суровой прямолинейностью. Всё, что мне остаётся, так это пить от собственной жалости и абстрактно теоретизировать. Всё, что остаётся ей, это безропотно отбывать номер, выбросить несколько часов жизни ради того, чтобы облегчить совесть.

— Я пью только тогда, когда сильно нервничаю, — сказал я громким, высоким голоском, достаточно громким, чтобы на меня обратили внимание несколько фланировавших мимо дам.

— И что, это я так заставляю тебя нервничать? — спросила Наргиз самодовольно. Такого типичного бабьего самодовольства, проявившегося вдруг на нетипичном бабьем лице, я увидеть не ожидал и оттого почти рассмеялся. Рассмеялся бы, если бы не был задет.

— Ты не ешь оливки? — снова спросила Наргиз, быстро совладав с выражением лица.

В нутре сэндвичей были размещены мелкие, начинённые лимоном оливки, и мы оба, не заметив того, выковыряли их из своей еды и положили каждый на свою тарелку.

— Я тоже не ем, — сказала она, внезапно обрадовавшись. Как будто это было так важно, не есть оливки.

— Хочешь ещё сэндвичей? — спросил я, заметив, что опустевший поднос с едой заменили на новый, однако никто не торопился его опустошать.

— Эти сэндвичи правда очень вкусные, но мне, наверное, уже хватит.

— Но почему?

— Я слежу за фигурой, — поправив кофточку, сообщила Наргиз.

— Но какая тут фигура, когда подают такие волшебные сэндвичи?.. — и тут я, привстав с подоконника, решил воспеть короткую оду этим сэндвичам. Жаль, что и наша жизнь, и пытающаяся её имитировать проза очень далеки от такого жизнерадостного жанра, как мюзикл. А то бы я сейчас запрыгнул с ногами на подоконник и запел под аккомпанемент скрытого в яме оркестра об этих сэндвичах. Тотчас бы тогда набежали блестящие девицы, вращая зонтами и запуская ввысь бумажные ленты, и модно одетая художественная богема закружилась бы вся в размашистом танце. И вена саксофониста запрыгала бы в такт. Но мы ограничимся скучной прозой.

— Только вдумайся в это, — проговорил я, зажмурившись. — Кусочки нежной индейки, зажатые между ломтиками чуть прожаренного, но не пригоревшего хлеба, подтаявший воздушный французский сыр и незаметный, но уравновешивающий всё, придающий всему этому сооружению смысл тонкий салатный лист. Подлинный шедевр, если не считать оливок. Скоропортящийся к тому же, в отличие от всех других.

На Наргиз моя ода особенного впечатления не произвела, но когда я вернулся с полной тарелкой воспетых мной сэндвичей, Наргиз смотрела на меня с лукавой укоризной.

— Как тебе не стыдно! Нехорошо потакать женским слабостям.

— Как ты теперь знаешь, лучший способ избавиться от искушения — поддаться ему!

Наргиз улыбнулась, слегка покраснев. И всё-таки отщипнула кусочек сэндвича.

Мы посидели немного, молча жуя, а потом я, поправив волосы, как мне казалось, изящным движением, осведомился:

— Так что же, Наргиз, с кем из героев «Портрета» я ассоциируюсь у тебя? С Дорианом или же с Лордом Генри?

Наргиз прыснула, чуть не выронив сэндвич из рук.

— Какое потрясающее самомнение, — заметила она, весело и дерзко. — Да, я заметила на твоём столе книжку, решила взять её почитать, но и только…

Я тяжело вздохнул, внутренне удивившись, впрочем, не в первый раз, резким перепадам в своём настроении — от тотального самоуничижения до патологического нарциссизма.

— Книжка эта, кстати, очень интересная… хотя, конечно, я с ним не согласна.

— В чём?

— Ни в чём. Все эти красивости насчёт искушения, поощрения своих инстинктов очень вредные. Человек не должен превращаться в животное… — поставив опустевший бокал на стол, я случайно коснулся пальцев Наргиз, бледных с виду, но оказавшихся нежными и горячими. Вино внутри меня требовало не отстраняться, а, напротив, крепко и властно сгрести её пальчики в свою руку, но я вновь удержался, помня о своей собственной установке, и вместо этого с демонстративной поспешностью отдёрнул её. Вот так вот, знай наших, Наргиз.

— Я вообще читаю исключительно вредные книжки. Всё самое интересное — в них…

Наргиз резко шелохнулась, бросившись к сумочке. Только когда она открыла её, я услышал телефонный звонок. Она провела пальчиков по экрану, отчего он податливо вспыхнул, и приложила телефон к уху.

Я услышал незнакомое мне наречье. Наргиз общалась с кем-то строго и немного укоризненно, как, в основном, общалась со мной.

— Это брат. Надо его забрать с занятий, я совсем забыла, — сообщила она мне, на ходу застёгивая сумочку и всем видом показывая, что нам пора уходить.

— Твой брат? Какие же у него занятия в воскресенье? — спросил я с набитым ртом, запихнув в него остатки сэндвича.

— Вольная борьба, — сказала Наргиз, стряхнув с юбки мелкие крошки.

Мы прошли по фанерным коридорам галереи к выходу. К нашему уходу людей стало намного больше, у врезающихся друг в друга на каталках стариков было просто не протолкнуться.

— У тебя есть зонт? — поинтересовалась Наргиз перед тем, как выйти на воздух из двери.

— Нет, я люблю дождь, — ответил я. Впрочем, такой дождь, а вернее ливень, что сбивает с ног и превращает за три секунды одежду в мокрые мешки, я не любил.

По счастью, к нашему выходу осадки перестали и, с трудом передвигаясь через оставленные ими лужи, мы добрались-таки до трамвайной остановки. Укрылись за ней от проезжей части, чтобы не быть облитыми с головы до пят и стали ожидать нашего транспорта.

Большую часть пути мы преодолели в молчании. В метро Наргиз продолжала чтение «вредной книжки», я же тупо смотрел на петляющие по стенам подземные провода. Лишь на автобусной остановке у нас случился рецидив искусствоведческого спора, впрочем, крайне вялый и рассеянный в этот раз.

Я проводил её до дверей школы, где, очевидно, Алруза обучали атаковать старших.

— Теперь я за тебя спокоен, ты в надёжных руках, — полушутливо сказал ей я. Хотя, в общем, так оно и было. Алруз, несомненно, был лучшим защитником для своей сестры, чем я.

Я помахал ей рукой и, не оглядываясь, быстро зашагал прочь. Войдя домой, не раздеваясь и не включая свет, я лёг на нерасстеленную кровать и мгновенно провалился в сон.

7

Мы шли по разбухшей от влаги дорожной насыпи, огибающей шоссе длинной, исчезающей за поворотом косой. Общественному транспорту, редкому и малоподвижному, мы предпочли прогулку пешком. Было приятно идти по улице тёплым весенним днём, незлобно посмеиваясь над злыми водилами, вечной пробкой запертыми в свои железные коробы. Проходя мимо них, я даже поймал один колкий взгляд: мужчина с волосатыми руками, одарив им меня, вцепился в руль так, будто собирался сейчас рвануть с бешеной скоростью, но остался стоять на месте и неизвестно, сколько ещё так стоял после того, как мы, смеясь, скрылись за поворотом.

Наргиз была в лёгком цветочном платье, спускавшемся до колен, и в блестящей кожаной курточке шоколадного цвета. На плече у неё был потёртый спортивный рюкзак, в котором содержалась сменная одежда, удобная для резких и быстрых спортивных движений — мы направлялись на теннисный корт.

У меня при себе не было ни рюкзака, ни ещё более приличествующей случаю спортивной сумки. Все прихваченные с собой вещи — тяжёлые баскетбольные кроссовки, пыльные шорты, футболку и полотенце, я запихал во вздувающийся чёрный полиэтиленовый пакет. Казалось, я взял всё необходимое, но нет, самое важное — сменные носки, всё же были позабыты.

Мысли об этой промашке несколько омрачали нашу солнечную прогулку.

— Мне кажется, теперь я полюбила лилии, — говорила тем временем Наргиз, переместив рюкзачок с натёртого неудобными верёвками плеча в свободно покачивающуюся при ходьбе руку. — Цветок распустился, и теперь по всей квартире такой невообразимый аромат… Подходишь к входной двери, а там запах, как в оранжерее…

«Лилии знают своё дело», — цинично подумал я, сразу же устыдив себя в этом цинизме.

— Правда, братьям и отцу это не очень нравится… — усмехнулась она.

Я попросил её рассказать о братьях. Попросил не из интереса, а просто из вежливости, и уже на третьей минуте её монолога, как водится, потерял нить — своевольные мысли разбежались в разные стороны, как тараканы, и я шёл, уже не соображая, не думая ни о чём. Ускользающим сознанием успел ухватить, что старший из братьев вроде бы был банкиром, работал с «ценными бумагами». Знать бы, что это за ценные бумаги такие, помню, ещё тоскливо подумал я.

Наргиз в солнечных лучах была убедительно красива: мужчины, проходившие мимо, поворачивались, не могли не повернуться, даже если шли с другими женщинами. Мне это было, конечно, приятно, Наргиз же ничего не замечала или делала такой вид, и всё,, говорила, понапрасну расходуя слова.

Насыпная дорога стала спускаться вниз, мимо усохших яблонь с разукрашенными в белый цвет основаниями. Яблони были скрючены, но цепки, как старухи, хватая нас своими опустившимися низко ветками. Насыпь кончилась, и мы вышли на пустырь, овеваемый всеми ветрами. Часть пустыря, охваченная железным забором, стояла в бетонных руинах — на этом месте раньше была заброшенная больница, привлекавшая самых маргинальных моих сверстников.

Здесь сверстники, по разным слухам, кололись, занимались умерщвлением бездомных животных, преклонениям тёмным мистическим силам, а также людоедством и содомией. Недавнее здание было снесено и теперь на его месте грозились воздвигнуть очередной торговый или бизнес-центр. Справа от пустыря начиналась асфальтированная дорога, ведшая к спортивному стадиону, где и располагались крытые грунтовые корты, к которым мы следовали.

При входе на стадион стояла касса-будка с неотделимой от неё советской бабушкой, такой отёчной, но крепкой советской кассиршей, которая принципиально не совершает никаких операций, предварительно не обхамив. А операции эти сопровождались отнюдь не советскими, а вполне себе звериными капиталистическими тратами. За право уединиться на корте с парочкой теннисных мячей взимались серьёзные деньги.

Удручённый теперь не только отсутствием сменных носков, но и непредвиденными тратами, я понуро проследовал в мужскую раздевалку. Помимо меня, там уже находился пожилой мужчина с отвисшим волосатым животом. Голый, он не торопился прикрыть мясистое, насухо вытертое полотенцем тело. Я осторожно проследовал мимо него, едва не соприкоснувшись спинами (проход в раздевалке был узок), и быстро переменил одежду. Придирчиво посмотрел на свои тощие как палки, но не менее волосатые, чем у моего соседа, ноги.

Меня посетило нехорошее предчувствие. Я подумал о том, что совершенно напрасно пошёл на поводу у Наргиз, желавшей подвижных игр. Оторванный от привычной атмосферы, я ощущал тревогу.

Как глупая собачонка, бегать туда и сюда за мячом, вывесив мокрый язык, обнимать соперницу сзади, якобы обучая правильной постановке ракетки, поощрительно хлопать соперницу по попе, ну, и другими пошлыми спортивными способами входить в мануальный контакт — всё это была не моя стихия. Гораздо приятнее было бы сидеть или стоять в таинственной темноте бара, и, уютно придвинувшись друг к другу, поглощать спиртные напитки в бесконтрольном количестве. Про каждый из этих напитков, пока я был бы ещё в сознании, я мог бы рассказать любопытный факт, расцветив речь философскими и искусствоведческими аллюзиями. А войти в мануальный контакт можно было следующим способом, очень просто: обнявшись, шататься по мрачным переулкам, распевая громкие, неумные, но вечные песни о смерти и о любви, и не невзначай, а вполне открыто прижимать к себе тело не соперницы, но союзницы.

Но обстоятельства жизни толкали меня на корт.

Я вышел гусиной походкой, стесняясь своих громоздких, неуместных баскетбольных сапог, своих коротковатых шорт, нелепых жердей-ног, торчащих из шорт, оказавшихся на свету не только слишком волосатыми и худыми, но ещё мертвенно бледными. Я подошёл к натянутой сетке, пощупал её, несколько раз взмахнул ракеткой, скрипя всеми своими ржавыми суставами.

Наконец с противоположной мне стороны появилась Наргиз: в белых шортиках и тенниске, густые волосы сплетены в непокорно загнувшийся набок хвост. Она бросила на меня мимолётный, но придирчивый взгляд, от которого стало совсем уж невыносимо.

Не выдержав, я подхватил мгновенно вспотевший в моих руках мячик и, подкинув его, переправил на противоположную сторону. «Погоди немножко», — Наргиз проводила взглядом скакнувший на стену мячик, посланный мимо неё и, отложив на скамейку бутылку воды и ракетку, попыталась ещё раз поправить свои волосы.

Маясь, я вдруг обратил внимание на её ноги: только теперь я осознал, что впервые могу лицезреть ноги Наргиз почти целиком, до середины бедра. Ноги казались очень прямыми и гладкими, с аккуратными, кругленькими коленками, по-мальчишески трогательно оцарапанными. Я рассматривал в отдельности все части её ног, налитые, белоснежные: бёдра, коленки, голени, икры, и всеми ими оставался доволен.

— Лови! — крутящийся жёлтый мяч, подлетев, ударил в грудную клетку, отскочив от моих рёбер. Наргиз улыбнулась мне вызывающе. «Смотри, если хочешь, — сообщал мне горячий взгляд. — Смотри, наглец и бесстыдник! Но знай, я бы с радостью засветила бы тебе мячом между ног и между глаз. Засветила бы мячом и добавила бы ракеткой…»

Она вытащила из кармашка второй мяч и ударила сильно, но беззвучно. Напрасно я надеялся на полный страсти девичий стон, единственно приятная моя ассоциация с теннисом. Сорвавшись с места, я отбил его, едва не вырвав плечевой сустав. Мячик взмыл высоко, летел долго, чуть было не перепрыгнув через забор. Наргиз снова смотрела насмешливо, пружиня носочками на своих не в меру оголённых ногах.

«Ну, держись, чертовка», — подумал я, стремительно заводясь. В один момент я позабыл обо всём: о своих жердях-ногах, о ножках Наргиз, о не сходящей с её лица насмешке, обо всём, кроме проносящегося со свистом до меня и от меня маленького стремительно сгустка, похожего на свернувшегося калачиком цыплёнка. Я бил по этому цыплёнку с ненавистью, с оттягом, представляя, как разлетаются вокруг короткие перья. Мы играли на счёт.

Наргиз легко выиграла первые четыре гейма, но отрыв постепенно сокращался. Я отбивал почти каждый пущенный ею мяч, правда, примерно половина из них пролетали мимо. Я брал своё на подачах: сильных и точных, вновь и вновь я чувствовал, что лишаюсь сустава при каждом таком ударе, но неостановимый цыплёнок летел точно в цель. Очень скоро счёт стал 4:4, а потом я вышел вперёд. Победа была близка, и перед глазами уже маячил победно воздеваемый мной в воздух кубок Дэвиса, но тут я почувствовал внезапный упадок сил. Упадок явился внезапно и подло. Я почувствовал его на бегу: резво бросился за мячом, уверенный в том, что успею к нему, но в итоге лишь проводил его взглядом, согнувшись, уперев руки в колени, надрывно, тяжело вздыхая. Внутренности мои бурлили и трепыхались. Селезёнка билась и трепетала, как выброшенная на берег форель, сердце стучало тяжёлым молотом. Футболка присосалась к телу, впитав липкий пот. Я посмотрел в сторону Наргиз и не увидел ничего, кроме красных кругов.

А между тем Наргиз и вправду раскраснелась: волосы растрепались, и она отбросила в сторону резинку. Она смотрела на меня, нетерпеливо перешагивая ногами.

— Может быть, сделаем перерыв? — жалобно попросил я.

— Доиграем сэт и сделаем перерыв, — сказала она неумолимо. Я глубоко вздохнул и посмотрел на небо жалобно, как будто с надеждой. Небо было серо и неподвижно. Быстрый мяч полетел мимо меня, и я лишь протянул руку, закостенелых ног даже не сдвинув с места.

— Сэт, — сообщила Наргиз и бодро потопала к скамейке, обливаться водой. Походя я заметил, что от воды тенниска её стала прозрачной, и я увидел спортивный лифчик, стягивавший грудь, на просвет. Также я заметил своё полное равнодушие по этому поводу.

Я с трудом добрался до скамейки и, не имея сил взгромоздиться на неё, завалился на землю подле. Хитрая Наргиз, она не выглядела усталой. Она действовала очень расчётливо, экономя силы: не бежала за мячами, которые невозможно или даже непросто было достать, сама мало двигаясь, она всё время гоняла меня по углам.

— Ты очень бледный, — посмотрев на меня внимательно, сообщила Наргиз. — Если хочешь, закончим игру.

Это прозвучало снисходительно или, может быть, мне только показалось, но я быстро встал и изысканным жестом, остановив дрожание рук, пригласил даму на корт.

— Продолжим, сударыня.

Я крепко схватил ракетку и почувствовал жжение в пальце. Кожа в том месте стёрлась, обнажив неприятное, склизкое мясо. Я попытался ухватить ракетку по-другому, но боль чувствовалась всё равно.

Мы поменялись сторонами. Очень не во время выползло из серой мути яркое солнце, сразу взявшееся меня ослеплять. Я стал действовать, как Наргиз, не гоняясь за дальними мячами, но и эта тактика не работала — Наргиз была техничнее и точнее, вдобавок, у неё было больше сил, я же всё время отвлекался на свою обжигающую рану. Отрыв неуклонно возрастал.

Тем временем я заметил, что на противоположной стороне, за металлической сеткой, отделяющей один корт от другого, на болельщицкой трибуне восседал некий незнакомец, облачённый во все белое, — белые брюки, белые туфли, длинный белый плащ. Не хватало только белой широкополой шляпы, чтобы выглядеть полным кретином. Или, может быть, трости с белым набалдашником. Вместо трости он опирался на перилла и внимательно наблюдал за нашей игрой. С боков короткие и отливающие сединой волосы сбивались на макушке в темнеющий наглый чуб.

Сложно представить себе занятие более идиотическое, думал я, чем занятие спортом. Однако же, такое занятие есть — это наблюдение за теми, кто занимается спортом. Низшая точка деградации, или, если желаете, высшая ступень на пьедестале идиотизма — вот что такое это так называемое «боление».

На волне раздражения я немного взбодрился и выловил пару трудных мячей, но потом снова выдохся, и очень быстро игра была завершена. Наргиз воздела вверх ликующие руки, я же аккуратно стукнул ракетой по земле, выражая тем самым неудовольствие, но в то же время не желая платить за испорченный инвентарь. Я церемонно пожал Наргиз руку и отправился в раздевалку.

Подставив разгорячённую голову под хлёсткие потоки воды, я залез в душевую кабину и, соскользнув по плиточной стенке, тяжело присел. Измождённое тело моё дрожало, пульсировало, бунтовало. Что ты делаешь со мной, вопило оно, за что так мучаешь меня?.. Я, закрыв голову руками, безвольно помалкивал.

Выйдя из душа, я почувствовал облегчение. Голого толстяка больше не было, хотя на полу я заметил не засохшие до сих пор следы его ног. Быстро переодевшись, я вернулся на свежий воздух, где с наслаждением закурил. Уставшие от судорожных вдыханий и выдыханий воздуха лёгкие приняли дым с благодарностью.

По наклонной дорожке я дошёл до беседки, обширной и чистой, там можно было присесть. Притянув к себе пластиковый стул, я упал в него, вытянув ноги.

В беседке уже сидели двое, вернее, трое — пожилые женщина и мужчина, в светлых одеждах, и с ними — розовая коляска в кружевах. Не видно было, кто покоится там, на дне, в буйном переплетении пелёнок, но было ясно, что кто-то покоится. Старики были вполне идиллического вида, я бы смело доверил таким старикам рекламу зубных протезов или подгузников для пожилых. Для полноты картины не хватало щебетания птичек, но птичек не было или они не желали щебетать.

Я достал из пакета книжку — тонкий зеленоватый томик Шопенгауэра — и углубился в чтение. Наргиз появилась вскоре, едва я успел осилить один абзац. «…Вот почему глубокий смысл заключается в том, что Кальдерон хотя и называет ужасную Семирамиду дочерью воздуха, но в то же время изображает её как дочь насилия, за которым следовало мужеубийство» — прочитал я, и Наргиз присела рядом, придвинув стул. У неё был вид юной сытой хищницы — глазки блестели озорно, но беззлобно, движения были плавны. Я взял ей и себе свежевыжатого сока в палатке, которая, как выяснилось, располагалась сразу за углом. В соке была мякоть, вязкое апельсиновое крошево, которое я без энтузиазма вливал себе в рот.

«Интересно, — думал я, попивая сок, — похож ли я хоть немного на героя глянцевых журналов для „настоящих мужиков“, вроде „Мэнс хелф“: ведущего здоровый образ жизни мускулинного самца со слабо натренированным мозгом?» Вроде бы формальные условия были соблюдены — я сидел на свежем воздухе в вонючих от пота носках, пил фрэш, неуклюже пытался наладить общение с противоположным полом… Тем временем противоположный пол листал мою книжку.

— Интересная? — спросила она.

— Да, и очень познавательная.

— И о чём же она?

— Обо всём, как и любая хорошая книга. Но в особенности о женщинах.

— И что же Шопенгауэр думает о женщинах? — со снисходительной улыбкой поинтересовалась Наргиз. Я заметил, что тот тип в белом, следивший за нашей игрой, обретается поблизости. Теперь он смотрел, как мы пили сок.

— Если говорить коротко, он невысокого о вас мнения. Женщины, считает он, изначально ущербный род и ущербность эта заложена на физиологическом уровне.

Взять хотя бы деторождение. Потенциально мужчина способен воспроизводить до 300 потомков ежегодно. На что же способна женщина? Увы, не на многое. Максимум её возможностей — всего один ребёнок или, иногда, два — если это двойня. Мужчина подсознательно стремится реализовать весь свой потенциал, который не может воплотить в жизнь ни одна человеческая самка. Вот почему мужская измена — явление естественное, женская же целиком и полностью суть проявление развращённости ума.

— И что же, ты согласен с этим Шопенгауэром? — подумав, произнесла Наргиз.

— Лишь отчасти. Но мне показалось, что эта концепция очень близка мусульманскому миру. Все эти гаремы и прочее. На Востоке чтят Шопенгауэра?

— Не знаю, — нахмурилась Наргиз. — Давай оставим мусульманский мир в покое. Расскажи лучше про свою группу. Что у вас нового?

«И правда, что там с моей группой?» — подумал я. После спортивных упражнений мозг мой функционировал туго, как застревающий в грязи ржавый трактор. Долго и натужно скрежеща, мозг мой перестраивался от одной разговорной темы к другой. Пока не поздно, понял я, следует завязать со спортом.

В отсутствие новостей сегодняшних, я рассказал Наргиз о новостях прошлых, то есть о событиях, происходивших начиная с зарождения группы. Впрочем, рассказ этот получился недолгим. Оберегая хрупкий и девственный, как мне казалось, разум Наргиз, я умалчивал о том, что могло показаться ей грубым и непристойным, то есть почти обо всём. Тексты песен, которые цитировал я, без описания насильственных и сексуальных сцен, а также мата, звучали пресно и скучно, как стишки какого-нибудь жалкого поэта, торгующего собственными книгами возле ЦДЛ. Наргиз на моё словоблудие реагировала выразительно: смеялась и улыбалась, зевала, скучала, подперев голову рукой.

Я же всё больше распалялся, подключив к своему рассказу руки, одним взмахом которых и уронил стакан с остатками фрэша. Он упал, но не разбился, оставив на асфальте вульгарный апельсиновый след.

В ответ я спросил Наргиз об учёбе и работе, но она говорила мало и с неохотой. Физические упражнения повлияли на неё благоприятно: лицо её приобрело цветущий, радостный вид. В движениях рук чувствовалась приятная усталость. Моя же усталость была неприятна мне, она была болезненна и тяжела, как машинный пресс.

Обратно мы возвращались уже в фиолетовых сумерках. Стало пасмурно и снова со всех сторон налетели ветра. Идя рядом с Наргиз, но не касаясь её, я чувствовал лёгкое дуновение её взмахивающей при ходьбе руки. У подъезда в глаза вдруг бросилось множество неприметных деталей: мусорный пакет, кем-то хамски оставленный у подъезда, стайка бычков, плывущих в луже, мутный свет фонаря, отражённый в ней. Я остановился, глубоко вздохнув.

— Ты почему вздыхаешь? Устал? — предположила Наргиз, смотря куда-то в сторону. Я проследил её взгляд: он был направлен на окна квартиры, в которых, возможно, скрывались таинственные и грозные братья.

— Немного. Был насыщенный день. Мне пора домой. — Мы замерли в нерешительности, а потом она наклонилась ко мне, встав на носки, и быстро поцеловала в щёку. На мгновение я ощутил её тело, упругое и сильное, прижавшееся ко мне. Я рефлекторно приобнял его рукой, попытавшись продлить такое положение вещей, но Наргиз ускользнула, вспорхнула по лестнице, оказавшись у подъездной двери, нажала несколько кнопок и вот уже оказалась за ней. «Пока» — сообщил я внезапно окружившей меня мрачной пустоте.

По пути домой я проверил почту, оказавшуюся вновь обильной. Среди прочего имелась предсказуемая повестка из военкомата, а также менее предсказуемая повестка из прокуратуры. «Обязаны явиться… — пробежал я глазами, поднимаясь в лифте. — В соответствии с законом о… для проведения мероприятий связанных… Разъясняю, что…согласно статье… уклонение от воинской службы влечёт за собой уголовную ответственность». Я грязно и многократно выругался. Лёг на диван, пролежав там без единой мысли в голове, пока тело не затекло, встал, умылся и сделал себе быстрый ужин. Разбил яйца о край сковороды, бросил их в неё, приправив остатками курицы и зелёным луком. Всё это месиво сразу же заскворчало, затрещало, брызгая в стороны раскалённым жиром. Не в силах устоять на месте ни одной секунды я прошёлся по коридору, заглянул в обе комнаты, ванную, туалет, наконец, остановился на балконе. Ступил на холодный пол, чиркнул зажигалкой и погрузился в процесс всасывания и выдувания дыма. Я собрал в одном месте, в пепельнице, всю почту, и устроил высокий ритуальный костёр. Повестки горели хорошо.

Подождав, пока разноцветные бумажки превратятся в пепел, я устроился у окна. Кто-то тренировался на детской площадке, но в этот раз это был не Митя, а бодрый сухощавый старик в шапке с помпоном и вязаном свитере а-ля Хемингуэй. Он делал резкие выпады ногами, расставив руки на разноцветные рёбра рамки для лазания собак и детей. Облезлый ворон любовался на старика, на некоторое время отвлекшись от поедания собачьего кала. Я вспомнил о своей трапезе. Подскочил к сковороде, смахнув её с огня, но было поздно: яичница была обуглена, крепко приварена к стальному дну. Теперь следовало потратить немало сил, чтобы её очистить, но сил не было, не было и желания, поэтому сковорода была брошена остывать в переполненную раковину.

Я накрылся с головой одеялом и закрыл глаза. Под полом снова раздавался загадочный, бесцеремонный шум. Я поднялся с дивана и включил свет. Шум снова стих. Не находя в себе смелости заглянуть в зияющую дыру, я перетащил поближе к дивану письменный стол, перевернул вверх ногами и закрыл им пропасть. Поставил сверху него, на всякий случай, дедов стёршийся по углам чемодан. Вернулся обратно.

Теперь я представлял себе под полом не волшебных гномов, а нечто омерзительное, даже более омерзительное, чем крыса, мокрое, склизкое волосатое безглазое чудище. У него острые зубы и лысый крысиный хвост… нет, мириады хвостов, рой живых, шевелящихся хвостов, и это чудище расправилось с семьёй гномов и теперь живёт там вместо них, помышляя о том, чтобы выбраться наружу.

Я лежал в тишине без сна, прислушиваясь к каждому шороху. Шорохи, впрочем, исходили исключительно от холодильника — он булькал и дребезжал по каким-то своим, холодильным причинам. Я подумал о Наргиз, о её белых ногах, свободно и легко перемещающихся по корту. О человеке в белой одежде, подозрительном, смотревшем на нас. Следившем за нами? За мной? Может быть, это человек из военкомата и сидел там специально, выслеживая меня?

Отвратительный сам себе своими параноидально-шизофреничекими мыслями, я крепко зажмурился и последним оставшимся волевым усилием заставил себя спать.

Не увидев ни единого сна, я проснулся от долгого, навязчивого перезвона. Звонил не будильник, звонили в дверь. Спросонья я врезался в стоящий в раскоряку стол, влез в тапочки, пошаркал в них до двери, прикоснулся тёплой рукой к холодному ключу и вдруг замер. Недоброе предчувствие остановило меня.

Я посмотрел в глазок: стояли люди в военной и милицейской форме, трое или четверо. Невыразительные кирпичные их лица упирались взглядами в мою дверь. Предельно осторожно, на цыпочках, переступая, как цапля, через разбросанную под ногами обувь и сгустки мусора, я выбрался на кухню. Подошёл к занавешенному окну и, двумя пальцами отогнув край материи, посмотрел вниз.

Возле дома стоял припаркованный «уазик» цвета «милитари». У подъезда стояли двое молодых солдат цвета милитари, куривших и обменивавшихся короткими фразами. От их худых, заострённых лиц и тел исходила угроза: своим обликом они напоминали неудачливых голодных хищников с ввалившимися боками.

Чувствуя дурноту и слабость в ногах, я осел на пол. Меня трясло. Открыв холодильник, я достал бутылку водки и сделал несколько обжигающих глотков. Левую сторону тела из открытой дверцы обдавало холодом. Я заглянул в холодильные внутренности и заметил скопления грязного льда, забившие морозилку. Как будто только сейчас я заметил пятна и сор, покрывавшие липкий линолеум. Из переполненной раковины воняло, в стёклах шкафчиков мутнели хаотичные отпечатки пальцев, а плита выставляла напоказ жирные закопчённые бока. Уберусь, обязательно уберусь, шептал я стыдившим меня кухонным принадлежностям. Вот только уйдут эти твари, обязательно вычищу вас до блеска…

Последовал долгий, пронзительный звонок, отозвавшийся в стёклах шкафчиков, стёклах стаканов и стекле прижимаемой к сердцу бутылки. Дурнота, сначала растёкшаяся по всему телу, локализовалась в желудке, отозвавшемся недовольно. В дверь позвонили ещё и ещё раз. Обнимая бутыль, я вернулся в комнату босиком и снова лёг на диван. Тот предательски скрипнул. Звонки, между тем, стихли, но я ещё какое-то время слышал топтание и вялые голоса за дверью. Потом стихли и они. И тут зазвонил будильник, предупреждая о том, что нужно вставать и идти на работу. Я накрыл его в ту же секунду, нервной, неаккуратной рукой, отчего он покачнулся и рухнул на пол.

Я снова встал и прошёлся по комнате, размышляя. Было ясно, что если я появлюсь на работе, то со слишком большим опозданием. Легче всего было позвонить и, сказавшись больным, забаррикадировать дверь покрепче и продолжить сон. Я взял домашний телефон и стал набирать номер: едва я успел набрать первые цифры, в трубке послышался наглый женский голос, заявивший, что мой номер заблокирован за неуплату. Я добрался до мобильного телефона, но там меня ожидала очередная стерва, не без удовольствия сообщившая мне о моей финансовой несостоятельности.

Я снова подошёл к окну и приоткрыл штору. «Уазик» стоял на месте с выключенным двигателем. Судя по ощущениям, вся группа, приехавшая за мной, поместилась внутри. Я вытащил из холодильника лёд и клюквенный сок, сделал себе коктейль, добавив водки, один к трём. Пидоры, подумал я, пидоры и гондоны.

«Что привязались вы ко мне, безмозглые вояки? — обратился я к ним несколько патетично, стоя у окна с занавешенной шторой. — Зачем пристали к трусливому, болезненному неврастенику? Я ненавижу вас, вашу форму и ваши мысли. У меня чувствительная кожа, не созданная для грубых и безвкусных одежд, в особенности для фуражек, под которыми, как я уже говорил, так нелепо смотрится моя обритая большеухая голова. Нет, ребята, мне никак нельзя в армию. У меня бывает понос. Я страдаю поносом и географическим кретинизмом. Однажды я, обосравшись, не сумел найти дорогу к дому».

Это произошло в детском лагере. Дегенераты-вожатые накормили меня испорченной вишней и отправили гулять на пляж. Одиноко бредя по песчаной косе, я почувствовал вдруг надвигающееся извержение. Я отчаянно рванулся было от людей в кусты, но поздно: по ногам уже струился, остывая, горячий кал.

Я продрался через колючие заросли и обнаружил вокруг себя пустыню, без единого листика, только сухие насмешливые палки, считающие себя деревцами. Помню детали того позорного вечера до сих пор: плескалась река, воняя тиной, люди валялись вдоль берега, грея свои облезлые тела, а я смотрел на них из кустов, как зверь, не смея предстать перед людьми в столь невыигрышном свете. Я бродил по пустыне долго, почти как Моисей, не находя способа ни привести себя в порядок, ни отыскать своё прибежище, родной лагерь. Я рыдал и стонал, как загнанный в угол дикий зверь, а потом просто улёгся на землю, отчаявшись. Вожатые нашли меня в тревожной ночи, под яркими звёздами, слишком голодного, грязного и измученного, чтобы испытывать стыд. А что бы я сделал, имея под рукой автомат?..

Я смешивал водку и сок и смотрел на свои руки. Вот открыл бы этими руками дверь, и везли бы меня сейчас по просёлочной дороге, уже обритого, хмурые, и такие же обритые дядьки, но обритые не насильно, а специально, потому что, вероятно, им так нравится. Везли бы на своём дребезжащем грузовике любимого цвета «милитари», в дебри, во льды, в объятия уныния, и тупости, и бесконечной маршировки.

Но до этого наполнился бы мой коридор этими людьми, злыми и скучными. Черкашин, вы? Собирайтесь, поедете с нами. И что бы с ты этим поделал, Черкашин, панк-рок звезда? Как бы повёл себя в экстремальной, нежданной ситуации? Сумел бы на этот раз сохранить лицо, не раз уже до того растоптанное? Может, я вёл бы себя достойно, собрал бы вещи, неторопливо так, по-мужски, как некоторые говорят, «в своём темпе», проверил бы, отключён ли свет в туалете и газ и, может быть, даже почистил бы зубы (хотя вот это, пожалуй, уже лишнее) и сказал бы тогда ровным, рассудительным тоном: «Ну вот, теперь можно идти». Но, скорее всего, бросился бы бежать. Но куда? В дверь: бесполезно. В стену: безумно. В окно: самонадеянно. Остаётся балкон. Да, балкон не застеклённый (конечно, не застеклённый, иначе это уже не балкон, а лоджия), очень хорошо, защёлкнуть за собой дверь, приготовиться, и… прямо в сугроб, с седьмого этажа, в трусах и тапочках.

Или, пробубнив невнятное, пойти в ванную, запереться там и хладнокровно взрезать на руках вены?

Нет, это уж точно не мой вариант. Мой: запереться и просто включить воду на полную мощность, так, чтобы струя в плитку била, и рыдать, и рыдать. Рыдать, пока злые кулаки колотят в дверь. А может, когда милиционер спросил бы меня «Вы Черкашин Андрей?», я сказал бы просто: нет, меня зовут, например Авдеев Виталий, или Круглов Семён. А они бы поверили и сказали бы просто: извините, наверное, мы ошиблись. И ушли. Разные могли быть варианты.

А дальше, что было бы дальше, я размышлял. Вот меня схватили и затолкали в свой автозак. Повезли бы, сперва, может быть, в милицию или сразу в военный комиссариат. Где бы я сидел? Спереди или сзади? Молчали бы все или только я один? Если бы молчали все, то как? Саркастически, как молчат, наблюдая за человеком, совершающим что-то глупое, или сочувственно бы молчали, с ноткой трагизма, как молчат люди, если поблизости где-то находится труп? А если бы говорили, то о чём? Наверное, о тяготах военной службы. Мол, ничего, прорвёшься, эх, где наша не пропадала… будь мужиком, не раскисай, эй, кончай реветь, а ну, хватит. Ты смотри, орёт, как баба. Волосы, волосы-то зачем выдирать! Фу, противно. Не вздумай сопли по сиденью размазывать, урою. Или о чём-то мужском, например: слышали, что лондонский «Тоттенхэм» хочет продать Романа Павлюченко, и какой диаметр должен быть у проруби, ну что-нибудь такое.

Бутылка закончилась, и я покатил её по полу, представив, что качу по дорожке для боулинга увесистый шар. Шар-бутылка прокатилась с полметра и провалилась краешком дна в дыру между сломанных половиц. Я посмотрел на часы: было уже почти 11, два часа, как я должен был сидеть в офисе. Я снова подошёл к окну и проверил состояние дел на улице. Уазика не было, на его месте была лужа, размазанная с двух сторон шинным колесом. Я увидел, как снова бежит по дороге Митя, шевеля дряблыми ногами в спортивных штанах. Сколько же можно бегать, подумал я с раздражением. Забрали бы лучше тебя эти ребята, побегал бы вдоволь, на всю жизнь таких кроссов хватит. Я влез в узкие чёрные джинсы и водолазку, сгрёб необходимые вещи в сумку и осторожно вышел на лестничную клетку. Никого не было. Закрыв за собой дверь на все замки, я, проигнорировав лифт, медленно, пролёт за пролётом, спустился вниз.

На работе меня ждали. Офис был погружён в непривычную гнетущую тишину. Все сотрудники сидели ко мне спиной, в том числе и Алёна, прикрыв свою спину необъятным пуховым платком. Подозрительно неулыбчивый кудрявый Олег сказал, что начальник ожидает меня в своём кабинете. Не раздевшись и не оставив вещей на рабочем месте, я сразу последовал туда, поймав по дороге несколько тяжёлых невыразительных взглядов.

Я постучал в дверь. «Войдите», отозвались оттуда. Начальник сидел с газетой в руках, одетый в клетчатую рубашку, серые брюки и кожаную жилетку. Брюки были коротковаты, и я увидел его бежевые льняные носки, вдетые в начищенные, но старые туфли. Радио было отключено.

— Ты опоздал! — сообщил начальник, не глядя на меня.

— Я знаю. Дело в том, что…

— Ты опоздал на три с лишним часа. Неужели ты не мог хотя бы предупредить? Ты ведь знаешь, как строго здесь соблюдается распорядок дня.

— Я пытался позвонить, но…

— Пытался, значит? — начальник встал, прошёлся от окна и обратно. Дотронулся до колючего фикуса и сразу отдёрнул руку. У него было серое страдальческое лицо, нижняя челюсть отвисла, но рот был плотно закрыт. Будто бы он глотнул по ошибке цемента, но не решался его выплюнуть.

Начальник мрачно пожевал губами.

— Андрей, что с тобой происходит? — он не предложил мне сесть, но я всё же присел, правда, на краешек стола. Я категорически не мог стоять, деморализованный водкой. — Может быть, у тебя проблемы в семье? В личной жизни?

Я помотал головой.

— Тогда я совсем ничего не понимаю… — начальник даже трагически развёл руки в стороны. — Ведь ты знаешь, я всегда поддерживал тебя, — начальник со значением поправил перед зеркалом галстук. — Я всегда был на твоей стороне, я делал всё, чтобы переломить негативное к тебе отношение… в высших инстанциях.

— А оно негативное, — уточнил он.

— Но почему? — удивился я. — Откуда? Я редко опаздываю, делаю свою работу в срок.

«Делаю работу в срок» — повторил я про себя с усмешкой.

— Понимаешь, люди, они как животные. Они чувствуют, когда их презирают, — начальник, на всякий случай, решил дистанцироваться не только от презираемого начальства, а заодно и вообще от людей.

— И тут, в столь неблагоприятной для тебя атмосфере, ты позволяешь себе некоторые вольности. Ты ведёшь себя неправильно и неумно. Ты нарушаешь трудовую дисциплину. Твои показатели в этом месяце заметно снизились…

«Что он несёт? — думал я, вне себя от злости. — Мало того, что этот сукин сын посмел перебить меня два раза подряд, так он смеет говорить какой-то эффективности. О трудовой дисциплине. Уйти раньше времени с пьянки — нарушение трудовой дисциплины? А в чём эффективность? В сидении на стуле и чтении журналов? В ксерокопировании каких-то бестолковых бумажек? К чему весь этот бред?»

— Ты пьян? — поинтересовался начальник. Оказалось, последнюю часть своего мысленного пассажа я произнёс вслух. Включая и «сукиного сына».

— От тебя пахнет алкоголем, Черкашин, — сказал начальник хрипло, стоя на ногах.

Я промолчал. Мы молчали вместе. А потом я сказал:

— Я бы, с вашего позволения, хотел получить расчёт.

Снова молчание. Мы стояли и смотрели друг на друга в осязаемой, пульсирующей тишине. Слышно было только, как скрипят подошвы начальничьих туфель. Или, быть может, это скрипели его зубы.

Быстро спустился по лестнице, слыша свои гулкие шаги. С очевидным изяществом, на глазах вахтёрши, я уложил свою белую рубашку в стоявшую поблизости урну. Сунул свой пропуск ей под удивлённый нос. Ну, вот и всё. Я вышел в лучистый апрельский день.

Взбегая по холодным ступеням, я подумал, что в моём ящике, должно быть, остались какие-то ценные вещи, к примеру, канцелярские принадлежности, ручки, груда ворованной бумаги для ксерокса. «Пусть сожгут это всё и развеют по Большому Каменному мосту», — определил я за своих уже бывших коллег дальнейшую судьбу своих скромных пожитков. Надо было оставить им, что ли, завещание.

Мной овладела лёгкость. Я ни о чём не жалел.

Я шёл, думая о том, как снова окунусь в романтическую карусель ежемесячной смены работ, — никакой рутины, никаких белых рубашек и кислого чая, никакой привязанности к глупому мелочному коллективу. Срал я на всех! Давайте чек, и я вас не знаю.

В том, что я очень быстро найду новую работу, сомнений не было. А даже если не смогу — так даже лучше. Минимальный комфорт и уверенность в завтрашнем дне, дарованные мне небольшой, но регулярной зарплатой, ослабили мою волю, сделали меня сытым и толстожопым буржуа, неспособным на настоящие движения души, а, следовательно, ослабили творческую потенцию. Да, именно работа мешала мне в моём творчестве. Мне необходим был страх и голод, только перед угрозой голодной смерти в мозге художника раскрываются скрытые, доселе неиспользованные силы. Жизнь приобретёт опасность и остроту, и только измождённость и нервное напряжение выведут моё творчество на новый уровень.

«Но не слишком ли много опасности сразу? — подумал я, вспомнив „милитари-уазик“, дежурящий под окном. — Нет, не слишком!» — восторженно откликнулся из глубины полубезумный разум.

Засасываемый толпой в узкое метрополитеновское горлышко, я вдруг на несколько секунд испытал восхитительное, всеобъемлющее, трагичное чувство, которое Высоцкий охарактеризовал бы как «гибельный восторг». «Чую с гибельным восторгом пропадаю… пропадаю!» — вспомнил я целиком ту строку и пропел несколько раз про себя, имитируя фирменный надрывный рык. В голове было гулко и ясно, как в коридорах бывшей уже работы.

Домой категорически не хотелось, и я решил заехать в музыкальный магазин.

Двухуровневое полуподвальное помещение в старом доме в квартале от Китайгородской стены было одним из моих любимейших мест в городе. Последний московский бастион умирающего, умершего уже в общем-то бизнеса по продаже музыкальных пластинок, вдохновлял своим стойким, упадническим снобизмом. Абсолютно не считаясь с реальностью, хозяева не желали идти ни на какие компромиссы и уловки, свойственные конкурентам: никаких ти-шортс с изображением рок-кумиров, никаких блокнотиков, дурацкой атрибутики вроде когтей, черепов и другой побочной продукции — только пластинки и аудио-диски, притом содержащие в себе не всю дискографию групп, а лишь только один альбом, как правило, с 10, 11 или 12 песнями. Эта архаичная практика возвращает нас в те далёкие времена, когда музыку ещё слушали, а не ставили фоном для сексуальных упражнений и прохождения видеоигр. Магазин изредка посещали некоторые олдскульные чудаки, так и не овладевшие интернетом, либо восхитительные экземпляры, не скачивающие музыку только лишь из самого наивычурнейшего позёрства.

Я сразу же направился в любимый отдел: 60-е. Пластинки здесь сортировались не по жанрам и не по алфавиту, а по десятилетиям: 50-е, 60-е, 70-е и т. д. Классификация внутри десятилетий была осуществлена по принципу динамического хаоса: в расстановке имелся некий порядок и логика, но понять их простому смертному было решительно невозможно.

Я склонился над разноцветными картонными коробками и стал перебирать их плохо слушающимися пальцами. С обложек на меня смотрели молодые люди, мои ровесники, в таких же узких штанах, как и я, с такими же нелепыми причёсками, но при этом, в отличие от меня, горящие изнутри священным огнём гениев. Маккартни, Джаггер, Брайан Джонс, Заппа, Моррисон, Тауншенд и Джоплин смотрели на меня полублаженным одурманенным взглядом. Вот она, настоящая la belle epoch, думал я, находясь в окружении дерзновенных эпических лиц, явно укуренных в жопу.

Начавшаяся с «Битлз» и закончившаяся Игги Попом, восхитительная пора романтизма с гитарами. Вдохновенная атмосфера той эпохи, напоённая мескалином и ЛСД, ежесекундно исторгала из себя безумных и прекрасных творцов, изменявших пространство. «Что за эпоха досталась мне! — сокрушался я. — Что за современники! Мне приходится иметь дело с отходами цивилизации, с говном, с вырожденцами типа Анатольича!»

Это был самый насыщенный пластинками отсек, пластинки лежали, стояли прямо и наискосок, лежали стопками, в два ряда, ими были забиты в суете выдвижные шкафчики, и каждая или почти каждая из них была великолепна. Я перебирал их, ощупывая глазами каждый сантиметр, и время в такие минуты струилось с неконтролируемой быстротой. Рядом безучастно присутствовала продавщица: хрупкая вешалкообразная девушка Надя. Сегодня на ней висел жёлтый ассиметричный свитер с открытым горлом и клетчатая шерстяная юбка. Короткие волосы её были вздыблены, растрёпаны гелем, дабы сымитировать беспорядок. Сложно организованный беспорядок, точно такой же, какой имел место на полках магазина. Я часто любовался её декадентским профилем. Случись ей родиться на столетие раньше, Надя стала бы поэтессой-символисткой с вечно побелёнными ноздрями, которая встретила бы советскую власть прыжком из окошка в 21 год, и если прыжок этот произошёл бы из окна первого этажа, то вскоре она царствовала бы уже на полотнах какого-нибудь Модильяни. Но она сидела здесь, в магазине винтажного товара, безвольно погрузив лицо в экран своего макбука.

Я всегда был рад, если моё появление в магазине совпадало с Надиным дежурством. Она работала через день, меняясь с хозяином магазина — жилистым мужичком 50 с лишним лет, с обветренным волевым лицом, как у морского волка, и беспризорными ошмётками волос на черепе, как у архетипического российского клошара.

Необыкновенно подвижный и энергичный, он отлавливал покупателей во всех уголках магазина и вовлекал в насыщенную многочасовую беседу о Старых Временах, которые ассоциировались у него исключительно с игрой на самодельных гитарах в совковых ДК и бесконечным обсуждением достоинств якобы лучших рок-групп всех времён, типа «Дип Парпл» или «Назарет». Самых слабовольных он затаскивал в подсобное помещение и ставил пластинку «Дарк сайд оф зе мун», потасканную и неизбежную. Заставляя слушать многоминутные гитарные соло, он непрерывно сверлил жертву глазами и удовлетворённо пошлёпывал, одна о другую, мокрыми губами. Продолжалась экзекуция до тех пор, пока сломавшаяся жертва не покупала пластинку.

Меня поражало, как столь унылый тип мог организовать столь потрясающий магазин. Очевидно, этот престарелый парень обладал ярким товароведческим даром, существовавшим отдельно от его личности.

Но сегодня была Надя, немногословная и тихая, и я сам подошёл к ней. «Сегодня завезли „Wire“ и „Buzzcocks“ — сообщила она вместо приветствия. — Хочешь посмотреть?»

— Потом, — ответил я лениво. Набрасываясь на пластинки с энтузиазмом, я утомлялся за 10–15 минут и не желал уже ничего созерцать или тем более слушать (послушать пластинки можно было в той же подсобной комнате). Те несколько пластинок, которые я приобрёл здесь, были выбраны мной моментально. Они лежали где-то в квартире тонкой стопкой, бесполезные. Проигрывателя у меня не было, и больше того, я не собирался его покупать.

Я хотел было обратиться к Наде с какой-нибудь околомузыкальной тирадой, но между нами вдруг пролез высокий огненноволосый парень в тёмных очках. Не парень, я дядька, мужик, поправился я — зрелый мужик с плохими зубами и морщинистым лбом, одетый как панк-тинейджер. Его лицо показалось мне знакомым. В руках он держал две пластинки, одну из которых я успел разглядеть — «Love bites» группы «Buzzcocks». Он вытащил из кармана кошелёк, скреплённый с чёрными джинсами длинной цепью, и отщипнул из него несколько мятых тысяч. Проведя нехитрую операцию обмена денег на диски, клиент поспешно удалился.

— Нет, ну ты видел! Ты видел! Это же «Спид» Сирин, вот так запросто зашёл сюда! «Спид» Сирин из «Уховёрток», подумать только! — принялась вопить Надежда, вращая глазами, когда тот полностью скрылся из виду.

— Ах да, припоминаю… — вяло поддержал я её.

— Да что же ты стоишь? Беги за ним, догони его! Скажи, что ты его фанат, всучи ему свой диск!

Я покосился на дверь с сомнением. Жизнь уже сталкивала нас со «Спидом» ранее, правда сам «Спид» вряд ли помнил о том столкновении. Это случилось на его концерте в клубе «Точка» несколько лет назад. Я привёл туда тогдашнюю свою девушку, и после концерта музыкантами был устроен всеобщий хоровод. Мы скакали друг за другом, выкрикивая глупое и бессвязное, девушка оказалась сзади меня. В какой-то момент скакавший сзади девушки «Спид» облил её своим пивом.

— Что за кретины прыгают с открытой бутылкой? — возмутился я, узрев перед собой звёздную кривозубую ухмылку.

Звезда, глупо улыбаясь, молчала, уставившись прямо на меня.

Я придвинулся к звезде, намереваясь уже схватить её за лацкан концертного пиджака, но возможный конфликт в зародыше удушила облитая девушка. Оказавшись тогда между нами, она приняла неправильную сторону: одновременно ожесточённо отпихнув меня от звезды локтем, она разлилась перед «Спидом» вульгарным кокетливым смехом: «Ничего, ничего страшного», — пролепетала она заискивающе невменяемому «Спиду». «Спид», продолжая ухмыляться, поскакал себе дальше, брызжа пивом. Девушка эта, отвлекаясь от темы, оказалась напрасным вложением денег и энергии.

— Не собираюсь я унижаться перед этим козлом, — сообщил я Наде. — Пусть сам попросит наш альбом, если ему захочется.

— Да с чего бы ему просить твой альбом!? — развопилась Надя. — Ты соображаешь вообще, что несёшь? Может, он ещё и автограф должен у тебя попросить!?

— Должен, — угрюмо согласился я.

Я хотел поговорить с Надей ещё, но та была явно перевозбуждена. Перестав быть похожей на декадентку, она в момент превратилась в раскрасневшуюся от пахоты колхозницу и все выкрикивала: «„Спид“! Да это же „Спид“ Сирин, тот самый! Иди же, иди же к нему!..» «Вот сама к нему и иди» — огрызнулся я и, хлопнув дверью, оставил её наедине со своими фантазиями.

Выйдя на улицу, я успел заметить, как красная ретро-машина, «Олдсмобиль» или «Кадиллак» с откидным верхом и с кривозубой звездой рок-н-ролла на борту, пересекла шоссе и слилась с гурьбой прочих прожигателей топлива. В воздухе растворялся выпущенный им пахучий чёрный дым.

Уже подойдя к двери квартиры, я вдруг вспомнил, что меня могли подстерегать, что я должен был быть осторожнее. Обругав себя за легкомысленность, я достал дверной ключ и попытался вставить его в скважину. Простая вроде бы, будничная процедура внезапно не удалась. Скважина отвергла ключ, не дав войти в неё и на сантиметр. Я попытался ещё раз, с тем же эффектом. Я нагнулся и посмотрел в щель: в ней уже находилось что-то, торчал какой-то инородный металл. Сердце моё вяло затрепыхалось, а лоб покрылся испариной, но, прежде чем я что-либо сообразил, ключ в двери агрессивно защёлкал, и дверь открылась. На пороге стояла грозная бабушка. Моя бабушка.

— И где же ты шляешься, друг мой? Уже девятый час, — сообщила она властно. Ничего ещё не понимая, я молча зашёл внутрь. Стащил куртку, повесил на крючок, сбросил грязные кеды, один за другим.

— Что ты творишь, поганец, — возмутилась бабушка, — раздевайся у входа!..

Я зашёл в ванну и принялся намыливать холодные ладони с тревожным чувством. В кухне, я слышал, кипела вода и по разделочной доске яростно стучал нож.

— Чего там копаешься? — встретила меня бабушка в фартуке. — Давай, садись. Голодный как волк небось.

С дымящейся сковороды в тарелку был доставлен пышный омлет с луком. В миске стоял высокий салат, бутерброды с ветчиной на подставке. Мутноватый отвар в чашке наполнял кухню травяными запахами. С неохотой взяв вилку, я осознал, что необычайно голоден. Орудуя приборами, я с аппетитом отправлял содержимое всех тарелок, подносов, подставок, сковород и кастрюль вниз по пищевому тракту. Почувствовав, что под завязку набит едой, я облизал губы и откинулся на стуле.

— И всё-таки, чем я обязан… так сказать… столь приятному сюрпризу?

Бабушка возвышалась надо мной, уперев в бока полные белые руки.

— Нажрался, а теперь хамить, да? — отозвалась она, ловко собрав со стола всю посуду одним движением.

Я повертел в руках пустую солонку, которая, оказывается, всё это время стояла на столе, но я заметил её только сейчас. Поставил её на место.

— Нет, я, в общем, не имею ничего против твоих визитов, но мы сможем избежать недоразумений, если ты будешь предварительно уведомлять меня о них по телефону.

— Ишь, как заговорил! Визитов… Визитов в хлев не делают, в хлев приходят чистить дерьмо!

— Я бы попросил…

— Визитов… А может, ты ещё будешь принимать бабушку по предварительной записи, а, визитёр хренов?

Бабушка уселась рядом со мной, громко скрипнув табуретом. Накрыла мою руку своей тёплой морщинистой рукой.

— Мы волнуемся за тебя, Андрей!

— Мы — это кто? Чьи интересы ты представляешь, моя дорогая baba?

— Мы — это твоя семья, если ты забыл. Посмотри на себя, тебе уже сколько? 23… 24 года?.. Но ты ведь ещё совсем безмозглое дитя! Я заглянула в твой холодильник… Поверить не могу, чем ты питаешься. Одна химия, никаких витаминов. Ни каш, ни супов! Я тебе, кстати, продуктов привезла. Маслица там… картошечки, помидорчиков, свеколки…

— Спасибо, бабушка!

— Да что спасибо, что спасибо? — рассердилась вдруг бабушка. — Твоя мать говорит мне: успокойся, это его личная жизнь, пусть живёт, как хочет. Но я так не могу! Да видела бы она, как ты живёшь! Я приглашу её сюда, пусть полюбуется…

— Вообще говоря, бабушка, откуда у тебя ключ?..

— Повсюду грязь, бутылки на полу валяются, какие-то, я извиняюсь, бляди развешивают у тебя в ванной свои трусы… Превратил дедушкину квартиру в бордель и притон. Дед твой хотя и был потаскун, но, по крайней мере, опрятный!

— Опрятный потаскун, замечательно! — я неловко встал из-за стола, опрокинув кетчуп. Тот, упав, выдавил из себя красную вязкую струю с непристойным звуком. — Вместо того, чтобы вламываться в мой бордель и инспектировать грязное бельё, бабушка, я посоветовал бы тебе заиметь свой собственный. Его ты сможешь обустроить по собственному желанию!

— Боже мой, что ты несёшь, — бабушка ахнула, схватившись одновременно за сердце и за лоб, как актриса провинциального театра, которой требовалось изобразить горе.

— Что ты несёшь… — повторила она с глубоким мелодраматическим вздохом. — Твоя мать вырастила хамло! Был же ведь ребёнок как ребёнок, нормальный, не понимаю, что с тобой стало? Во что ты превратился, мой внук? Зачем ты связался с этой своей гоп-компанией? Музыканты, тоже мне! Бухают и колются, не просыхая, и блядуют без конца, вот какие интересы у молодёжи. И где ты нашёл этих обалдуев, подумать только, в московском университете! Сейчас университет стал хуже подворотни! Но ты, Андрюша, ты ведь не такой! Я водила тебя в филармонию…

Я достал сигарету и вышел на балкон. Куря, я ещё некоторое время выслушивал приглушённые нравоучения бабушки (она отчего-то не решалась пойти следом за мной), а потом я услышал, как звонит мобильник. Проскочив мимо бабушки с дымящимся огоньком в зубах, уронив пепел на пол, я залез в карман лёгкой куртки и извлёк телефон. Звонил Вадим.

— Ты можешь говорить? — спросил он и, не дав ответить, сразу приступил к делу. — У меня проблемы. С Аней. Нужно срочно поговорить… Ты можешь сейчас встретиться со мной?..

— Что стряслось, Вадик?

— Потом, всё потом… Тут такое…

— Ладно, ты можешь сейчас приехать ко мне?

— Да, конечно, могу… — мне казалось, Вадик сейчас заплачет. Голос его дрожал, отчаянный и звонкий.

— Приезжай немедленно. У меня есть вино и… свёкла. В общем, всё, что необходимо мятежному сердцу.

Отключившись, я услышал шум в коридоре. Бабушка собиралась. Со скрипом и треском она втискивала раздувшиеся ноги в тесные сапоги, что-то яростно пришёптывая.

— Тебе помочь? — спросил я бабушку из кухни, туша окурок.

— Обойдусь… Живи, как знаешь! Можно подумать, мне больше других надо…

Монолог, я прислушался, продолжался и в подъезде, до тех пор, пока не закрылись двери лифта, принявшие бабушку в свою мрачное душное лоно и повлекшие её, переругивающуюся саму с собой, вниз.

Я зашёл в ванную и в самом деле обнаружил там огромные старческие трусы с крохотной дырочкой спереди. Они лежали, смешавшись с горой моего нестиранного белья вместе, поэтому я не приметил их до того. Я подцепил их одним пальцем и, пронеся через всю квартиру, отправил в мусорное ведро. Очевидно, эти трусы принадлежали одной из девушек Филиппа, бушевавших здесь в моё отсутствие.

Вернувшись в гостиную, я достал из шкафа две нераспакованные бутылки красного полусухого. Бросил взгляд на диван. На мгновение я представил, как возятся на нём эти громадные слоноподобные существа, издавая утробные свои слоноподобные звуки, придаются слоноподобной своей любви. На моём хлипком несчастном диванчике, пережившим эту стихию чудом.

Но я вспомнил Вадима… «Вадим, — подумал я, — несчастный наивный идиот». Значит, Йоко всё-таки переспала с этим «тортиком». Я так и знал… Я представил, как он сейчас будет сидеть в моём кресле, с унылым лицом, влажными псиными глазами, устремлёнными на меня… Себя я почему-то представил в этой мизансцене жирной негритянкой из американских фильмов, в халате и с бигудями. Я буду смотреть на него с презрением и, качая головой, всё время повторять «Толд ю соу… ай толд ю соу…» Я ж тебе говорил, лохматый ты дурилка, не связывайся с этой дрянью. Но ты не слушал меня…

Мысль о том, что дела плохи не только у меня, подействовала на меня неожиданно благоприятно. Усевшись в кресло, пока его не оккупировал сопливый Вадим, я включил ТВ и расстегнул ремень, выпустив на волю откормленное пузо. На экране появился человек с охотничьим ружьём. Играла тревожная музыка, что-то наподобие вагнеровского «Пути в Вальгаллу», а человек поднимался по лестнице, рассчитывая, судя по всему, кого-то убить. Я сделал хороший глоток вина из узкого, прохладного горлышка и, сразу же забыв про опасного типа с оружием, закрыл глаза.

8

— Холодно, как же у вас тут холодно, — сказал Вадим, пробираясь в квартиру с посиневшими губами. Походя он бросил куда-то пиджак, тут же позабыв, куда бросил, и не заметив, что угодил им в самую грязь.

— Что ты хочешь, это же север Москвы, — отвечал я ему, подвигая стул.

Звонок Вадима в дверь разбудил меня: я уснул в кресле, как старик. Услышав звонок, в первую секунду я подумал, что проспал всю ночь, и вот, теперь военкомат снова ломится в мою дверь. Но нет, звонок был неуверенный, нервный, так не мог звонить охотник за призывниками. Я подошёл к двери, несколько раз споткнувшись о свёклу. Она каталась по полу, собирая пыль волосатыми боками.

Налитое в немытые бокалы вино производило впечатление содержимого выжатой тряпки. Я обнаружил это, смотря, как Вадим энергично вертит бокал в руках. Он вертел его так быстро, будто надеялся высечь из бокала искру.

Я осушил свой и, ожидая, пока он начнёт говорить, принялся катать ногой свёклу. Из пакета, оставленного бабушкой в коридоре, и который я сшиб ногой спросонья, выкатились несколько мелких помидоров, картофель, гранат, другие малоизвестные мне фрукты и овощи. Я покатил свёклу в сторону Вадима: она остановилась у его громадных ступней, скрытых за разноцветными носками. Один носок у него был тёмно-серый, а другой — светло-бежевый, почти близнецы, они всё же были разные. На одном зияла дыра. Вадим, в отличие от нас с Филиппом, никогда не имел дырявых носков, а эти были с огромной, вопиющей дырой в половину пятки.

— Ты в курсе, обратился я к нему, — что у тебя на ноге огромная дыра, размером с галактику?

— Женщины — похотливые гнусные существа, — высказался Вадим, перестав наконец терзать стакан, отложив его в сторону.

— Гнусные, говоришь? И что же привело тебя к столь пессимистичному выводу? — спросил я с полуулыбкой. Вадим понял мою иронию: щёки вспыхнули, он закусил зубами бледную свою губу.

— Хочешь сказать, что ты знал заранее, что Аня… что Аню… трахает этот ублюдок, любитель тортиков?

— Не то чтобы я был уверен, но, скажем так, не исключал такого развития событий. Кстати, не хочешь бисквит? Бабушка привезла сегодня…

— Я хочу застрелиться. Бабушка не привозила тебе пистолет?.. — Вадим залпом осушил вино и достал сигареты. Не вынимая их, он принялся вертеть пачку в руках также, как вертел бокал.

— Но это ещё не самое страшное. Теперь Аня хочет развод. Она забрала все вещи, — Вадим уронил голову на плечи и тяжело, всем телом вздохнул. — Она сказала, что ей надоело быть нянькой, она, видишь ли, хочет чувствовать себя слабой женщиной.

— Слабой женщиной, вот оно что… — я хотел пошутить насчёт её широкой спины и крепких бицепсов, которые серьёзно мешали её ощутить себя в этой роли, но воздержался.

— …А со мной она себя, эта сука, таковой не чувствует, — добавил он приглушённым голосом, донёсшимся из переплетения рук и головы. — Она считает, что я не справляюсь, что я несостоятелен, как муж…

— Это прозвучит странно, — сказал я, — но я абсолютно согласен с Йоко… с Аней.

Вадим поднял на меня мокрые непонимающие глаза.

— То есть я не считаю правильным, что она переспала с «тортиком», и всё такое, — продолжил я. — Но ведь ты и правда очень… плохой муж, надо смотреть в глаза правде. Какой из тебя… да и из меня, из таких, как мы, муж, глава семейства. Я не могу представить тебя или меня этаким причёсанным самцом в костюмчике, ежедневно возвращающимся в семь вечера домой, к жене в фартуке, борщу и сопливым детям с их крохотными липкими ручонками. Все эти лицемерные семейные торжества с участием дальних и ближних родственников, ежегодные выезды на море… Неужели для этого мы рождались на свет?

Вадим переменил позу, снова воззрившись на меня. Я пнул свёклу ещё раз, отчего она укатилась под диван, окончательно.

— Я не говорил тебе всего этого раньше, чтобы не расстраивать тебя, но признай, это так. Такие, как мы, не созданы для общечеловеческого института брака. Мы — не все… Да, мы далеки от среднего женского идеала, оценить нас в состоянии только неординарна женщина. Твоя же Аня — женщина ординарная…

— Это ещё мягко сказано! — грозно сдвинув брови, заявил Вадим.

— Вам было не ужиться вместе, ваш семейный союз был обречён на провал! Вы всё равно разошлись бы рано или поздно, потратив гораздо больше времени и здоровья на взаимное притирание. Вы стёрли бы друг друга в порошок, притираясь! — бойко воскликнул я, довольный внезапно родившейся в голове словесной игрой. И продолжил, уже более сдержанно. — Я уверен, в глубине души ты теперь счастлив, ты сам давно хотел избавиться от неё. Тебе просто не хватало элементарной смелости! И вот, она сделала всю работу за тебя, освободила тебя от себя, да ещё и осталась виноватой перед тобой, теперь она уходит поверженной! Так что же ты не рад? Радуйся!

Вадик не слушался моих указаний и не радовался.

— Радуйся, ну! — прикрикнул на него я. — Наслаждайся жизнью, пляши! Давай же!

Вадим не плясал. Он продолжал сидеть, всё больше и больше сдвигая уже наползшие друг на друга мохнатые брови.

— Ты говоришь то, что требуется говорить в таких случаях, — констатировал Вадик, в очередной раз вздыхая. — Даже если ты и прав, и мы не созданы друг для друга, мне всё равно мучительно больно, оттого, что она предпочла меня, своего мужа, этому ничтожеству… Я страдаю при одной мысли, что этот уложенный гелем, наманикюренный выродок взбирается на мою женщину, а женщина выгибает спину, послушно раскорячивает ноги… Я рву на себе волосы, лезу на стены, бьюсь головой об пол — вот так теперь проходят мои обычные будни… Она унизила меня, оттопталась на моей мужественности.

— Да, понимаю, тяжело смириться с тем, что твоя жена предпочла тебе явное ничтожество, но говорю тебе, взгляни на это с другой стороны… хочешь джойнт?

У меня были остатки травы, в сущности, сор, который остался на дне купленной давным-давно круглой баночки. Я сделал два тонких, расклеивающихся джойнта, отдал тот, что был сделан аккуратнее Вадиму, и уселся на стул напротив. На подоконнике, я увидел, светился экран телефона — звонила Майя. Я повернул телефон экраном вниз и вернулся к Вадиму, к его болезненным откровениям, лившимся из него рекой.

Сам, без малейшего моего участия, в своём монологе Вадим прошёл путь от кромешного женоненавистничества и радикальных заявлений вроде кровавой расправы над коварными любовниками, а потом и над самим собой, до оплакивания своей утраты, восхваления лучших качеств Ани-Йоко, которых у неё оказалось, пожалуй, даже чересчур много, а потом снова вернулся к ненависти, к повторению моих слов об ординарности, ущербности и примитивности человеческой конструкции под названием Аня и закончил свой спич вычурным поэтическим самовосхвалением:

— Мы — одинокие волки, творцы. Где найдётся та женщина… те женщины, умные и понимающие, достойные нас, способные вынести как и весь мрак, все таящиеся в нас тёмные глубины, так и то прекрасное, что выгодно отделяет нас от примитивных самцов-биороботов.

— Ну а что будем делать с выступлением? — попытался я вернуть поэта с его пьедестала. — Отменим его?

— Ни в коем случае! — Вадим вскочил с кресла, воздев к потолку указательный палец. — Интеллигент-размазня, думают эти два животных, которые прямо сейчас возлежат, потные после мерзкого своего сношения, на наших простынях, да ещё и потешаются надо мной. Они думают, что я забился в угол и плачу, оскорблённая благодетель, но нет! Они думают, что я не выдержу позора, что я просто сдамся и уступлю, как должно уступать интеллигентному неудачнику! Так вот, я принимаю вызов! Я взгляну смело, в лицо врага, негодяя Сергеева, плюну в него, я заставлю его наглую рожу пылать от стыда! Он не сможет уже вычеркнуть нас из программы фестиваля, не сможет, только если мы не захотим. Теперь мы хозяева ситуации! Мы выступим и мы победим! Мы превратим моё поражение, моё бесчестье в триумф!

— Ну хорошо, как скажешь, — я выпустил бледное кольцо дыма, переместившись с ногами на диван.

— Если Сергеев даже не слушал нашу пластинку или слушал, но считает, что наши песни комфортны, нейтральны, достаточно удобны для того, чтобы исполнять их на официальных мероприятиях, мы должны сочинить новые песни, бескомпромиссные и яростные, как стихия! Мы исполним их и сделаем скандал, сорвём их мероприятие! Они навсегда запомнят нас, настоящих анархистов, героев рок-н-ролла!

— Попробовать можно, — неуверенно поддержал я друга. — Меня тут, вроде как, уволили с работы, так что теперь появится свободное время…

— Прекрасно, всё складывается как нельзя лучше! — Вадим уже стоял с ногами в кресле, жестикулируя и брызжа слюной, как психопат или как полководец перед решающим боем.

— Я хочу, — требовал Вадим, размахивая руками, — чтобы к концу недели ты написал три новые песни, такие песни, которые схватят меня за кишки и вырвут эти кишки через рот и раздавят их потом сапогом на асфальте… выражаясь метафорически…

— Ха-ха, ладно, я постараюсь…

Вадим вдруг резко встал и принялся судорожно прохаживаться по комнате. «Нечто» под полом тревожно зашевелилось.

— Так… мне, видимо, пора домой. Пойду собираться, — резко успокоившись, сообщил мне Вадим. Навис надо мной взмолившейся скромной ивой.

— Ты можешь остаться на ночь, разумеется. Если хочешь, можешь оставаться здесь столько, сколько считаешь нужным… — и, поразмыслив, я добавил. — Конечно, в пределах разумного…

— Спасибо тебе друг, спасибо… мой единственный, добрый и нежный друг. — Вадим залез ко мне на диван и крепко оплёл своими длинными руками. Горячая его слеза пролилась мне на щёку.

— Ну-ну, ничего, всё будет хорошо, я отведу тебя к твоей постели…

Хныча и поскуливая, Вадим поплёлся со мной в кабинет. Отказавшись мыться, чистить зубы и принимать от меня какие-либо постельные принадлежности, он лёг на диван и, некоторое время ещё проплача, вскорости захрапел. Я накрыл его пуховым одеялом, хотя в кабинете было тепло, выключил свет и с ощущением выполненного долга отправился к себе.

Ни осада моих дверей военными подразделениями, ни увольнение с работы, в последние дни не могли отвлечь меня — от главного, от Наргиз. Вернее, от физического с ней контакта. Я говорю не о совокуплении, разумеется, об этом в контексте наших с Наргиз отношений мне и подумать было неловко, но хотя бы о прикосновении рук, о поцелуе. Тот случай, когда Наргиз помогала мне, избитому, доползти до скамьи, я не считал.

На нашем первом свидании, если это было свиданием, в музее современного искусства, видя, как она отстраняется от меня, аккуратно и последовательно избегает непринуждённого сближения тел, я понимал, что ни о каком поцелуе не идёт и речи. Если бы я полез целоваться, скорее всего, получил бы пощёчину и лишил бы себя тела Наргиз навсегда.

Поцелуй на свидании номер два не казался уже такой безнадёжной авантюрой. Стало ясно, Наргиз встречалась со мной не из жалости: гипотезу о том, что ей и правда не с кем было играть в теннис, я с негодованием отверг, как нежизнеспособную. Совершенно точно я видел в её глазах некоторую благосклонность, по крайней мере, она смотрела на меня уже без презрения, как тогда, в первый раз, когда мы сидели втроём с полоумной Майей. Проводив Наргиз до дома в последний раз, я подумал с наглым самодовольством, что это теперь не она мучает меня отдалением меня от своего тела, а уже я её. Однако теперь, когда она согласилась встретиться в третий раз, медлить было больше нельзя. Это должно было случиться, и это случилось.

В тот вечер мы отправились смотреть кино. Шёл новый фильм Вуди Аллена. Это было смешное и приятное кино, повествующее о молодом писателе, который, блуждая по ночному Парижу, странным образом оказывается перенесённым в прошлое — в Париж 20-х годов, во времена Коула Портера, Пикассо, Дали, Хемингуэя и Томаса Элиота. Общаясь в их кругу, писатель с омерзением каждое утро возвращается в пошлый современный Париж, к любимой невесте, одержимой лишь покупкой подходящей мебели. Однако, в конце концов, он понимает, что жить прошлым — глупо, всё, что необходимо для счастья, можно найти здесь и сейчас. Внутренне не согласный с автором, но всё же вдохновлённый фильмом, я похлопал появившимся в светлеющем зале титрам. Наргиз посмотрела на меня с осуждением. Фильм понравился и ей, но, как мне показалось, гораздо меньше.

После мы прошлись пешком до остановки и сели в пустой троллейбус, в самый конец. Быстро проехав по Китайгородскому переулку, мы пересекли одну за другой Старую и Новую площадь, скрипя тормозами и звякая тросами, мы развернулись на Лубянке и там уже встали в глухую пробку на Лубянской площади. Я высунулся в окно и увидел, что впереди ремонтировали дорогу гастарбайтеры в жёлтых спецовках со стоп-сигналами на спине. Старинная брусчатка с обеих сторон кишела прохожими.

— Так вот почему никто не ездит на троллейбусах по центру, — сказала Наргиз через 10 минут однообразного, безнадёжного какого-то стояния. За окнами стремительно стемнело, яркие фонари и гирлянды Тверской освещали её лицо, худое и бледное, белую длинную шею, на которой я разглядел невидные раньше крохотные бесцветные пупырышки. Я любовался ей, любовался бровями, лбом, едва заметными нежными ушками, вспархивающими заострёнными ресницами. Она сидела, опустив глаза, и загадочно и тревожно улыбалась. Я немного наклонился к ней, коснувшись своим бедром её бедра. Наргиз не отодвигалась. Я наклонился к ней, вгляделся внимательно в её чёрные и горячие, как угольки, глаза, а потом посмотрел на губы, дерзкие и взволнованные.

Я прижал Наргиз к себе и нежно, вдумчиво поцеловал. Она закрыла глаза и неуверенно положила свою руку мне на запястье.

— Дурак ты, — выдохнув, сообщила она.

— Почему?

— Не знаю, — она пожала плечами и поцеловала меня сама, коротко и стремительно, как президенты-чекисты целуют детей в пупок.

Испытав неожиданный прилив нежности, я обнял Наргиз и прижал к себе очень крепко, так, что её плечо оказалось у меня под носом, а голова где-то за спиной. Я зарылся в её волосы и поцеловал макушку.

— Почему ты обнимаешь меня, как медведя? — по-детски недовольно, наморщив носик интересовалась Наргиз.

— Не знаю… — теперь пришёл мой черёд не знать.

Троллейбус, наконец, качнулся и с набирающим силы рёвом двинулся вперёд. Витрины никогда не закрывающихся баров и кафе Тверской мигали нам своими бездушными огнями.

В следующие несколько дней мы почти не расставались. На работе я получил расчёт, который оказался неожиданно щедр. Щедр настолько, что я чуть не прослезился от стыда, застыв в междверном пространстве между отделом кадров и кабинетом бывшего уже начальника.

Суммой, которой я теперь располагал, можно было распорядиться несколькими способами. Можно было поступить, как поступил бы благоразумный человек, то есть, постепенно расходуя её на необильное, сбалансированное питание, что спокойно позволило бы продлить функционирование организма в течение следующих двух-трёх месяцев. Этого времени должно было хватить, чтобы найти новую работу и там, на ней, уже получить новую порцию денег. Но этот вариант был отметён сразу. Второй вариант казался привлекательнее — обратить эти деньги в тяжёлое похмелье, беспамятство и всевозможные венерические заболевания, которые станут следствием нескольких прекрасно проведённых дней и ночей. В итоге же был избран третий вариант, вариант глупого влюблённого, предполагающий спускание всех имеющихся средств на различные романтические чудачества.

Сперва мы отправились в планетарий. Мне сразу же понравились удобные полулежачие места, уютный мрак, близость Наргиз. Я погладил её по щеке и собрался поцеловать, но наткнулся на выставленный острый кулачок. «Мы смотрим на звёзды», — сказала Наргиз. Я обиделся и стал смотреть на звёзды. Очень скоро я уснул. Наргиз будила меня, похрапывающего, тычками в рёбра. «А это — комета Галлея», — сообщал сверху томный мужской голос. «Пойдём отсюда, а?» — предложил я ей.

Культурный голод Наргиз был неутолим — следом мы отправились в литературный музей.

Была мягкая, солнечная погода, чувствовалось приближение лета, в музее же было сыро и мрачно, как в горной пещере. Посетителей почти не было, только смотрительница, строгая дама в шали и платье до пола, прохаживались по залу и с неодобрением изучала оконную пыль. Повсюду были развешаны фотографии и портреты классических писателей, старые книги томились под стеклом, распахнутые на середине. Пробыли мы в музее недолго — в первом же зале я обнаружил уморительный портрет графа Толстого, который восседал в беседке с расстёгнутой ширинкой. То есть даже не расстёгнутой, её там просто не было, только бечева перетягивала спадающие просторные штаны. Я с трудом сдерживал вырывающийся из горла дурной хохот.

— Погляди-ка на великого классика, — подозвал я Наргиз, сосредоточенно вчитывавшуюся в какую-то пожелтевшую грамоту. — У нашего графа, как некоторые говорят, непорядок внизу.

И всё-таки неприлично рассмеялся. Смотрительница ошпарила меня своим взглядом.

— Веди себя прилично, — Наргиз мельком глянула на фотокарточку. — Ну и что здесь такого? Он старый уже человек… был. Ему, может быть, было тяжело… К тому же, там ничего такого не видно…

Реакция Наргиз развеселила меня ещё больше. Я вдруг стал хохотать, громко, безумно. Наргиз пыталась меня остановить, но я смеялся всё громче, хохоча, я опёрся на стекло. Смотрительница чуть не упала в обморок, однако, взяв себя в руки, подошла ко мне и, грубо схватив за рукав, вытолкала наружу. Я послушно следовал за ней, вытирая слёзы.

— И тебе не стыдно?..

— Нет, ничуть…

— Ужас! С тобой нельзя ходить в приличные места… — впрочем, Наргиз не сильно разозлилась.

На следующий день мы отправились в зоопарк. Там я чувствовал себя гораздо комфортнее. И дело было не только в диких животных, сношающихся и испражняющихся на глазах у публики, но и в том, что я всегда любил возвращаться на прежние места работы. Вкалывая в зоопарке, я смотрел на забор и сам чувствовал себя зверем в клетке, зверем с девяти до шести, и теперь, когда я в любой момент мог выйти и войти, и снова выйти за территорию, мог не улыбаться и не пожимать руку детишкам, не позировать с ними для фотографа и не выслушивать их полоумные бредни, вдыхая запах животного дерьма, я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Мы ели сладкую вату и подолгу останавливались у каждого вольера. Наргиз не пожелала идти в террариум, зато долго простояла у резервуара с белыми медведями. Один из них, стоя на возвышенности, из кожи вон лез, чтобы понравиться публике — махал лапами, вертелся вокруг оси, ревел, мотал косматой головой. Дети кидали ему еду, однако вся она, минуя артистичного медведя, скатывалась вниз, где её поджидал другой медведь, угрюмый и неартистичный, который её спокойно и с удовольствием поедал.

— Вот так и в жизни, — с грустью пробормотал пожилой мужчина в широкополой шляпе.

На песочной насыпи возлежала троица тигриных особей, двое самцов и одна самка, определил я сразу. Самцы почему-то были вместе, скрестив лапы и, лаская друг друга шершавыми языками, блаженно кувыркались на песке. Растерянная самка пружинисто прогуливалась вокруг них, кругами.

— Вот так и в жизни, — вырвался вздох у крупной, густо накрашенной дамы. Мы шли дальше. В кущах «сказочной» части зоопарка, среди морских свинок и кур, Наргиз позволяла себя целовать. Наши языки неуверенно соприкасались, в то время как мои руки путешествовали по её спине, в робких попытках опуститься ниже. Целуясь, Наргиз закрывала глаза, и я снова рассматривал её лоб, и волосы, и ресницы — все детали беззащитного, всецело поглощённого слюнообменным процессом личика. Длинные ресницы трепыхались, возя кончиками по моей щеке. Ресницы не оставляли следов — Наргиз почти не красилась, только гигиеническая помада бесцветным слоем лежала на её губах, оставляя на моих нечто приторное и невкусное. Из зоопарка мы выходили неторопливо, держась за руки. Я держал её крепко, Наргиз баловалась, щекоча внутреннюю сторону моей ладони ноготками.

Потом мы оказались на ВВЦ. Долго блуждали среди советских кубических павильонов, величественных скульптур колхозниц и колхозников, скрипящих аттракционов, пили пузырящийся лимонад из автоматов, в то время как орды зудящих ос роились над головой.

Солнце светило ярко, а голос Аиды Ведищевой из репродуктора в сотый раз повторял про то, что «звенит январская вьюга».

«Не видят люди друг друга, проходят мимо друг друга» — веселясь, подпевала Наргиз. Я снова взял её за руку, и мы пошли к колесу обозрения. Вдохновившись открывающимися из стеклянной будки видами, Наргиз вдруг прижалась ко мне и снова стала целовать. Её руки оплели шею и зарылись в мои волосы. Губы после лимонада были липкими и шершавыми, целоваться было вязко и сладко. Целуясь, я заметил, как из соседней будки, возвышавшейся над нами, на нас уставилось белокурое семейство из четверых участников — мама и трое детей. Все они, почему-то забыв про виды, внимательно следили за нами. «Наргиз, посмотри», — Наргиз резко отстранилась от меня, вспыхнув пунцовой краской. «Отстань от меня, бесстыдник!» — прошептала она, отвернувшись к окну. Заключительную часть маршрута мы провели молча, отодвинувшись друг от друга. Румянец на щеках Наргиз не сходил ещё долго, может быть, час.

В кафе рядом с аттракционами было тесно и многолюдно. Было много детей, и они шумели. Буфетчицы звенели посудой и беззлобно переругивались с кем-то, скрытым стеной, с уборщиками или поварами. На кафельном полу высыхал змеевидный след от мокрой тряпки. Наргиз ела салат Цезарь, хрустя сухариками, а я по-прежнему не мог оторвать от неё глаз.

«Ну вот, — думал я — теперь у меня появилась девушка, с которой я буду гулять за ручку, покупать ей цветы и мягкие игрушки. Нормальные отношения с нормальной девушкой. Это странно и нетипично, такого не было со мной никогда…» Ну, может быть, было до этого разок, но мы не будем о том вспоминать.

Моя девушка, сидящая напротив меня, была неотразима. Эти губы, эти волосы и в особенности эта высокая вздымающаяся грудь, всё было до того гармонично и прекрасно, что на глаза у меня наворачивались слёзы радости. Люди отвратительны, когда едят. Но она — ничуть, она питалась как ангел. Вероятно, в этот момент моё лицо приняло дебиловато-блаженное выражение, потому что Наргиз усмехнулась, когда поймала мой затуманенный грёзой взгляд.

— Почему ты не ешь? — спросила она.

— Не знаю, не хочется.

— Ты такой странный, ты же не ел с утра. Молодой мужчина, здоровенный, а питаешься, как девочка.

— Не такой уж я здоровенный, — обиделся я. — Я худой и болезненный. К тому же я не могу есть, когда повсюду столько людей. Они все смотрят на нас.

— Какой неженка…

Люди, и, правда, смотрели на нас. Я заметил это впервые, когда мы взялись за руки.

Считается, что в Москве люди совершенно безразличны. Они, то есть мы, пресыщены любого сорта зрелищами, потому взирают на всё с одинаковым бессмысленно-унылым равнодушием. Делая татуировки, прокалывая уши и нося слишком узкие и слишком рваные штаны, я рассчитывал, что окружающие будут бросаться ко мне в гневном остервенении, будут хватать за руки и тащить в милицию, скамеечные бабушки будут вслух гадать, кто я, наркоман или пациент психлечебницы, однако ничего этого не происходило. Москвичи смотрели на меня так, как и раньше… «Как смотрели бы они и на высадившихся инопланетян или на русалок», — решил для себя я.

Они не обращали внимания и на нас с Наргиз, когда мы просто шли вместе, торопливо и на расстоянии. Но вот, когда мы стали вести себя как пара, острые взгляды, любопытные, внимательные сразу заскользили по нам. Вместе мы производили на окружающих странное впечатление: разукрашенный татуировками, вихрастый, всклокоченный я, и собранная, строгая молодая кавказская женщина Наргиз, неясно почему, но очевидно, мы производили на окружающих почти шокирующее впечатление. Наргиз, похоже, замечала это так же, как и я, но странным образом это волновало её гораздо меньше.

— Ты любишь кататься на карусели? — прервала мои размышления Наргиз.

— На карусели? — я встрепенулся. — Не знаю, я никогда на ней не катался.

— Как можно было ни разу в жизни не покататься на карусели? — удивилась Наргиз. — Ну, хорошо, а на американских горках, ты любишь кататься на них?

— Я не люблю. То есть, я не катался и на них, но знаю, что не полюблю. Я вообще терпеть не могу все эти аттракционы.

— Готова спорить, ты просто никогда не катался ни на одном из них! Боже мой, наверное, у тебя было ужасное детство!

— Катался, катался…

Я поморщился, выудив из небытия единственное аттракционное воспоминания. Оно было отвратительно, как выуженный из пруда сгнивший труп.

— Ну, расскажи! — попросила Наргиз так лукаво и озорно, будто выпытывала у меня совсем уж интимные подробности.

— Знаешь, есть такой аттракцион с машинками, — сказал я полушёпотом, наклонившись к самому уху Наргиз. — Где надо ездить и сталкиваться друг с другом.

Наргиз деловито кивнула. Знаю, мол, и такое видали.

— Так вот, стоило мне только сесть в свою машинку, как эти проклятые дети набросились на меня всей толпой и принялись атаковать меня со всех сторон на своих машинках. Это было чудовищно! Они били и били меня, не давая перевести дух, а мой борт трещал на весь парк аттракционов.

— Бедняжка, — сказала Наргиз, впрочем, без особой жалости.

— Они сразу почувствовали, что я не такой, как они. Дети сразу чувствуют чужака.

— То есть ты всегда был такой, ну, с приветом?

Я молча протянул руку и взял немытым пальцами с тарелки Наргиз маленький помидор-черри. С хрустом прожевал.

— Не обижайся, — сказала Наргиз, на всякий случай отодвинув от меня тарелку. Я достал сигарету и сунул уж было в рот, но вспомнил, что заведение — для детей. Ох уж эти мерзкие дети… Вернул сигарету в пачку.

— Ну, и чем дело кончилось?

Я молчал, глядя в окно. На бордюре сидели девочки-подростки и ели розовое мороженое. «Клубничное», — отчего-то тоскливо подумал я.

— Ну, скажи, — закапризничала Наргиз, куснув зубочистку.

— Чем-чем… — я повернулся к ней. — Я расплакался и убежал. Вот и вся история.

На следующий день мы отправились на каток. Выяснив, что я ни разу не был и на катке, Наргиз не отставала от меня, пока не добилась от меня согласия. «Будет весело», — всё твердила она. «Ну конечно», — отвечал я с сомнением. В первый раз Наргиз сильно опоздала на встречу — на 20 минут. Ожидая её с цветами, я стоял под дождём. Я мог встать под козырёк, но я стоял и мок, наблюдая за тем, как пузырятся лужи. Я хотел, чтобы Наргиз было стыдно, чтобы Наргиз пожалела меня. Пока я ждал, встретил пробегающего мимо Митю. Он, как всегда, невзирая на погоду, носился вокруг дома, а потом делал физические упражнения на спортивной площадке. Он был бледен и бодр и одет в привычный спортивный костюм ядовито-жёлтого цвета. Кожа лоснилась от дождя и пота. Мы поздоровались.

«Как дела, как ты, как поживаешь?..» «Нормально. Как сам?..» «Отлично, отлично… Здорово». Любопытный взгляд на цветы. «Кого ждёшь?» «Да так, никого…» «Заметно, что я похудел? Я сбросил четыре килограмма.» «Да, разумеется. Ты отлично смотришься! Так держать, физкульпривет!» «Ротфронт!»

Мясистый Митин зад стремительно удалялся. Ни черта ты не похудел, несчастный маленький толстячок Митенька, а может, даже ещё и поправился. Тот же вес в том же спортивном костюме. Митя бежал, бежал где-то уже вдалеке. Я смотрел ему вслед долго и грустно, а потом появилась Наргиз. Материализовалась из тумана и сырости, в сером плащике и под зонтом.

— Весь промок, ну что же ты! — она чмокнула меня в щёку и растрепала волосы. Посмотрела на меня с улыбкой и поцеловала ещё, очень нежно, привстав на цыпочки. Я нагнулся и подхватил её на руки. Наргиз взвизгнула, выронив зонтик на асфальт.

— Отпусти меня немедленно, негодяй!

— Видишь, какие огромные впереди лужи? — я чуть наклонил Наргиз к земле, чтобы она могла изучить их более внимательно. — Я обязан перенести тебя на руках.

— Какое благородство! О, мой рыцарь! — сказала Наргиз, старательно вытирая испачканный зонт. Я легонько подбросил её на руках, чтобы она снова взвизгнула и пошлёпал по лужам, чувствуя, как вода проникает в ботинки. Я шёл, наступая в каждую из них, а Наргиз смеялась надо мной и покачивала ножками. До чего же была лёгкая, эта Наргиз, как её только не уносило ветром!

До торгового центра «Некрополис», в котором располагался каток, мы доехали на такси. На первом этаже происходил какой-то шумный праздник: в воздух взметались разноцветные шарики, были слышны заполошные крики аниматоров в микрофон.

У катка была большая очередь. На самом катке тоже была масса людей, в особенности детей, все катались по кругу и были радостны. Чем дольше я брёл в крикливой, запрограммированной на веселье орде, тем хуже я себя чувствовал, и, дойдя уже до самого катка, окончательно понял, что кататься я не буду, никогда и ни за что.

— Я не буду кататься, — объявил я Наргиз.

— Но почему?

— У меня болит нога, — сходу соврал я, не успев даже подумать.

— Не ври, ты не будешь кататься, потому что там много людей, и ты боишься, что будешь выглядеть глупо. Да там полно людей, которые так же, как и ты, не умеют кататься! В этом нет ничего страшного.

— Нет, я думал, что смогу, но нет, ничего не выйдет. Воля моя слаба.

— Это я уже поняла. Но почему нельзя просто попробовать?

— Нет, прости, я лучше займу столик.

— Ты ещё пожалеешь! — она погрозила мне, то ли в шутку, то ли всерьёз.

— Не сомневаюсь! Скользкого тебе льда… или что там нужно желать фигуристам?

— Иди уже… — отмахнулась недовольная Наргиз.

Рядом с катком находился ресторанный дворик, также сверх нормы заполненный людьми. Я с трудом нашёл свободное место — столик, заваленный смятыми жирными салфетками и обёртками из-под бургеров. Я побросал это всё на поднос и поставил поднос под круглый алюминиевый стол. Передвинул стол поудобнее, поближе к катку, и уселся.

Столы были очень лёгкие, я подумал, с каким удовольствием я запустил бы таким столом в катящуюся по кругу толпу. Откуда во мне столько агрессии? Несчастливое детство, недостаток любви. «Я — старый солдат, не знающий слов любви», — вспыхнула в голове неясного происхождения фраза. Я смотрел, как конькобежцы скользят по льду, легко и изящно — наглядно счастливые улыбки, заснеженные от редких и безболезненных падений коленки — ощущение всеобщей гармонии. Интересно, почему мама не отдала меня в фигуристы в раннем моём отрочестве? Может быть, сейчас бы я с удовольствием порхал по льду в обтягивающем блестящем трико, изредка подбрасывая хрупкую партнёршу в изумлённый зал, я чувствовал бы гармонию, как и все они, и бросаться столами и стульями мне бы не хотелось. Я присоединился бы к братству скользящих по льду. Избранной касте белозубых счастливцев.

Тем временем, на льду появилась Наргиз. Под плащом она, оказывается, была одета в обтягивающую блузку и чёрные обтягивающие джинсы, топорщившиеся на лодыжках, там, где соприкасались с крепкой материей конькобежной обуви. Не ища меня взглядом, она сделала несколько размашистых, быстрых кругов, огибая самых неповоротливых. Я заметил, как с ней поравнялся парень, младше её, кавказец, слишком белокожий и горбоносый; катался он плохо, и Наргиз приходилось тормозить, вступая с ним в диалог. Он смотрел себе под ноги, разговаривая с Наргиз, Наргиз косилась на него через плечо. Потом резко, внезапно оторвалась, оставив парня в некотором отупении. Неподалёку от меня официант разносил напитки. Я подумал: «К чёрту всё», и заказал себе виски. Но виски не было, были только коктейли, и тогда я заказал себе загадочную «Слезу шотландца». В кармане настойчиво заверещал телефон. Вадим.

— Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Андрей, помоги мне, я не знаю, что мне делать! — умоляюще вопил он в трубку. Я зажал телефон между плечом и ухом и добавил несколько овальных льдинок в стакан с «шотландцем» специальными щипцами.

— Что случилось? Ты где?

— Я в подъезде. В Анином подъезде.

— Что ты там делаешь? Езжай домой.

— Я просто хочу поговорить. Я хочу понять… — голос Вадима прерывался. Ощущения было такое, будто он делает в процессе разговора какие-то сложные гимнастические упражнения.

— Что ты хочешь понять? — прервал его я. — Всё и так понятно.

— Нет… Нет. Они не пускают меня. Я звоню в дверь, но мне никто не открывает. Во всех окнах горит свет…

Я попробовал «Слезу шотландца». Напиток оказался ужасно горьким. Я едва удержался от того, чтобы не выплюнуть его обратно, но всё же проглотил. Наверное, такой и должна быть слеза простого пролетария-шотландца на вкус, терпкой, непереносимой.

— Думаешь, она прямо сейчас спит с «тортиком»?

Вадим всхлипнул. Кажется, он рыдал. Я представил, как его горячие слёзы обильно заливают трубку, и на всякий случай чуть отстранился. И выпил ещё своей «шотландской слезы».

— Послушай меня, — я постарался звучать как можно убедительнее и твёрже. — Возвращайся домой, расслабься, сделай себе джойнт.

— У тебя больше ничего не осталось. И алкоголя тоже.

— Ты уничтожил все мои запасы? Какая же ты тварь, Вадим!

— Я должен с ней поговорить. Я с ума сойду…

— Ты, долбаный неврастеник и психопат! — заорал на него я. — Тряпка! Кончай реветь и поезжай домой.

Вадим отключился.

Вот она, обратная сторона влюблённости — вопли и сопли перед запертой дверью. Невменяемость, неврозы и бесконечная депрессия. Бедный, несчастный дурачок Вадим. Невероятно, как человек может деградировать под влиянием даже самой обыкновенной внешне самки. Наверное, всё дело в особенных флюидах, которые они продуцируют. Расслабился на минутку — и всё, ты в западне. Вчера — герой, ловелас, насмешливый и хладнокровный, а завтра, уже не помня себя, валяешься под дверью, за которой твой предмет любви сношается с первым попавшимся хером из подворотни.

Я посмотрел на Наргиз. Она грациозно, умело рассекала коньками лёд. Волосы вздымались, шарообразная грудь упиралась в блузку. «Нет, — думал я, — второй раз они меня не проведут».

Она села за столик, когда я допивал вторую порцию. Вторая порция «шотландца» была хотя и ещё хуже предыдущей, но здорово согревала, размывая по членам покой и умиротворение. Наргиз заказала себе зелёный чай. Растрепала волосы и собрала в пучок. Щёки у неё горели, очевидно, от интенсивной беготни на коньках, но я почему-то подумал: «от стыда».

— Пока ты пьянствовал, твою девушку чуть не увели, — сообщила Наргиз.

— Мою девушку? — я вздрогнул.

По-видимому, чай был слишком горячий, потому что Наргиз сморщила губки. Подула на него и сделала осторожный глоток.

— Повторить коктейль? — это спросил официант.

— Нет, спасибо.

— Да ладно тебе, не стесняйся, я не против, — Наргиз откинула тяжёлую прядь со лба. Помешала маленькой ложечкой чай и приветливо улыбнулась официанту.

— Это не имеет значения. Мне, пожалуйста, минеральной воды. С газом. И чтобы побольше газа! — добавил я почти угрожающе. Я расстегнул ворот рубашки — вдруг стало душно, тесно, неуютно. Всё-таки стоило запустить столом на каток, может, полегчало бы.

— Что с тобой сегодня? У тебя нет настроения? Если ты расстроился из-за «пьянства», извини, я и не думала тебя задеть. Я уже привыкла к тому, что мой парень — безработный алкаш. Ох, извини, я опять… — Наргиз, похоже, была настроена на шутливый лад.

— Дело не в том. Хотя я ценю твою иронию.

Я приблизил свой стул к стулу Наргиз с натужным скрипом. Что-то натужно проскрипело и у меня внутри.

— Меня интересуют наши отношения, — каким-то сухим, хриплым, не своим голосом произнёс я. И продолжил голосом ещё более не знакомым мне. — Наргиз, ты серьёзная девушка, и я понимаю, что ты, вероятно, думаешь о том, куда движутся наши отношения, и всё такое…

— Никогда бы не подумала, что услышу от тебя что-то подобное, — она соорудила такое обиженно-гневное лицо, как будто я оскорбил её. Но это, очевидно, тоже была игра. После этого Наргиз широко и ясно улыбнулась. У неё были удивительно белые зубы, как и у всех, кто был сегодня на катке. — Почему вдруг тебя стали волновать наши отношения?

— Совсем не вдруг… Просто мне кажется, у нас с тобой разные взгляды на этот вопрос, и это может вызвать некие… разногласия в будущем…

Наргиз посмотрела на свои ноготки, короткие и аккуратные, словно увидела их в первый раз.

— И какие же у тебя взгляды… на этот вопрос? — теперь Наргиз перешла на подчёркнуто деловой тон.

— Ну, я, например, не очень представляю себя в роли ну скажем…

— Мужа?

— Именно. То есть, я не представляю себя, возвращающимся после тяжёлого трудового дня в квартиру, где меня ждёт жена с борщом и эти дети… с их крохотными липкими ручонками…

— Вижу, ты и правда ненавидишь детей…

— Я ненавижу людей, но детей особенно, как самую непредсказуемую и докучливую их разновидность. Но дело не только в них. Меня вообще от всего этого воротит. От всей этой семейной… хрени. И вообще, я не готов…

Наргиз молчала. Я помолчал тоже, а потом добавил:

— Я просто хочу, чтобы ты это знала, и знаешь ли, не питала иллюзий.

— Не питала иллюзий… — эхом отозвалась она. — Ты мог бы этого и не говорить: у тебя и так всё это на лице написано. Поспешу тебя обрадовать: никаких иллюзий я не питаю и никаких планов не строю.

Наргиз посмотрела в сторону катка. Там происходило всё то же самое: люди, визжа, катились по кругу.

— Раньше, когда я встречалась с другими, — не поворачиваясь ко мне, она продолжала. — Я всегда представляла будущее… я же девушка, без этого никак. Свадьба, большой дом, много детей… Видимо всё то, что ты определил как «семейная хрень». Но сейчас, я не представляю ничего вообще. Я не вижу нашего будущего. Я просто стараюсь жить сегодняшним днём, стараюсь об этом не думать, мне нравится проводить время с тобой, вот и всё! Можешь не переживать об этом.

— Вот как…

— Неужели ты не понимаешь сам? У меня в семье строгие правила… даже если бы ты был…

— Нормальным человеком? — грустно усмехнулся я.

— В общем, даже если бы мы оба очень хотели… «семейной хрени», это было бы невозможно. Я вообще не понимаю, зачем нам этот разговор…

— Что за средневековье… — рассердился я, — я и не думал, что кто-то следует всерьёз этим правилам. Это просто глупо.

— Пожалуйста, не кричи!

Я заметил, что за нами наблюдали несколько пар настороженных глаз. Я стоял над Наргиз и, похоже, действительно кричал. Я сел на место.

— Но это ладно… но почему у нас не может быть будущего? Я не понимаю. Думаешь, я ни на что не годен? Я бы легко мог зарабатывать деньги. И буду… Я повзрослею, изменюсь. Ведь все люди меняются. Может быть, через год я уже не смогу представить себе жизнь без борща и семейных торжеств. Буду с энтузиазмом нарезать салаты…

— Ты меня совсем запутал… мне кажется, тебе нужно ещё выпить… Или наоборот, не пить совсем.

Снова зазвонил телефон. Это была Майя. Опять. Я отключил его и положил в карман. Нужно было идти домой.

Я поймал такси, и мы некоторое время тряслись в тесных душных «жигулях», соприкасаясь острыми недружелюбными локтями. Постояли у её подъезда, глядя на свинцовое медленно движущееся небо. «Давай посидим на скамейке», — предложила Наргиз. Мы сели, всё также соприкасаясь локтями. Наргиз несильно ткнула меня в бок. Я ответил ей тем же. «Эй, аккуратнее, хочешь меня убить?» «Я хочу тебя любить», — подумал я, но не озвучил вслух эту дурацкую рифмовку. Погладил её щёку и поцеловал. Тоже в щёку, в невидимый детский пушок.

— Я позвоню тебе.

— Хорошо, — Наргиз встала, отряхивая плащ.

Я пошёл быстро, не оглядываясь. Тёплый ветер нёс мне навстречу мелкий бумажный сор.

9

Вадим задержался у меня ненадолго. Несколько дней блуждал по квартире в немом ошеломлении, брал с полок все подряд вещи и клал, куда хотел, множа беспорядок. Хаос в Вадиковой душе перекинулся и на моё обиталище, где всё стало ломаться и выходить из строя. Сперва поломался кран над раковиной — вентиль от горячей воды остался в руке при очередном прикосновении (теперь приходилось включать воду, обжигая пальцы). Потом, о, ужас, снова перестал работать слив. Приходилось сливать воду тазиками. Представьте, воду тазиками, в жилой квартире, в Москве XXI века.

Пыли на шкафах и грязи на полу с появлением Вадима стало гораздо больше, убирать за собой он категорически отказывался. К тому же к и без того безрадостным ароматам моего жилья — ароматам пота, запустения и гнили, он прибавил свои потно-гнилостные ароматы.

И всё бродил, как тень, мрачный и трясущийся, дурная копия самого себя.

Вадим больше не курил, как бог, как бог не ел и не пил, он делал это всё как побитый жизнью привокзальный бомж. Вадим стремительно терял класс.

— Ты теряешь класс, — сказал я Вадиму как-то.

— Что? — он посмотрел на меня, не понимая.

А потом он вернулся домой, к требовательной и строгой матери. Вернее, мать вернула его домой к себе, приехала и забрала, как позабытую косметичку. Через час, после того, как за Вадимом и его мамой захлопнулась дверь, от него поступил звонок на домашний.

— Скоро выступление, — угрюмо проговорил Вадим. — Нужно съездить в лагерь нассистов. Отдать заявку и вообще посмотреть, как там дела идут, что за сцена, и так далее… — он помолчал. — Съездите вы с Кирой.

— А ты почему не поедешь?

— Там может быть Сергеев. Не могу видеть этого отморозка… Я просто не могу…

— Ладно, ладно. Диктуй адрес.

Оказалось, фестиваль должен был проходить даже не в Москве, а хоть и в ближнем, но Подмосковье. На лоне природы. Место называлось очень нежно: «Новые Ржавки». «Откуда там будет 5000 человек, на опушке»? — думал я. Не иначе, сгонят на автобусах этих любителей панк-рока и государственной халявы.

Мы встретились с Кирой на платформе. Подошли почти одинаково, она первая, я — через полминуты. На самом деле, я шёл за ней от метро, смотрел ей в ссутулившуюся спину, но не окрикивал почему-то. В голове путались мысли, хотелось дать им ещё немного времени, может, выпутаются. Вспомнился летящий, вьющийся силуэт Наргиз. Но почему-то не в джинсах, а в переливающемся коротком платьице, какое обычно надевают фигуристки — мысленно дорисовал его на ней. Наргиз не посмотрела на меня, обогнула полукругом, разрезая коньком тонкий снег, и поехала на второй круг. До встречи, Наргиз!

В ларьке я взял вина и пластиковых стаканчиков. Подошёл человек в грязной одежде и с грязным лицом, попросил денег. Я не дал. Набросил сумку на плечо, и мы отошли на другой конец платформы. Электричка уже приближалась издалека, наращивая грохот.

Электричек я не любил, у меня от них портилось настроение. Едешь, уставившись в окно, а за ним — только лес и остовы промзоновых зданий. Внутри же — неудобные сиденья, сплошные шорохи, кружение вокруг неприятных личностей, певцы и продавцы ненужного (зимой — мороженого, летом — растаявшего шоколада). В общем, приходилось пить. Мы сели у окна, и я налил полные стаканы себе и Кире.

— Что нового? — спросила Кира, сделав глоток. — Ещё не утоп в грязи и похоти?

— Нет, не утоп.

Я подумал, как же неприлично долго мы не разговаривали с Кирой. Вернее, я неприлично долго не связывался с ней. Я оставил её в трудный момент, хотя должен быть поддержать, конечно. Впрочем, в последнее время развелось слишком много людей, нуждающихся в моей поддержке. Всех бросают любимые, все идут за утешением ко мне. Ох уж эти «любимые», безответственные люди, и подлые. Плодят по миру разбитые сердца и скрываются в неизвестности. Надо бы, кстати, переименовать нас в группы «Разбитые сердца». Довольно трагично.

К счастью, неловкости удалось избежать: Кира сама принялась рассказывать о себе, охотно и радостно. Отлегло от сердца. От моего, ещё не разбитого. Я снова заполнил стаканы.

— …В тот день я пришла на работу в ужасном настроении. Хотелось всех убить или, на худой конец, морально уничтожить, — повествовала она. — И ещё покупатели в тот день попадались на редкость тупорылые. Одна баба выбирала наполнитель для кота часа три. Тот, наверное, всю квартиру уже обосрал, несчастный. Потом какой-то дед начал рассказывать, какой мудак был этот генсек Хрущёв. Тоже мне, новость. Волюнтарист этот твой Хрущёв, так он говорил. Ага, мой! Мол, если бы не он, сейчас уже б коммунизм настал. В общем, я ему чуть этот самый наполнитель на голову не высыпала. И тут заходит чудик настоящий, волосатый, пришибленный, вид такой, будто крепко сидит под чем-то.

— Наш человек, — зачем-то вставил я.

— Ну, думаю, зоомагазин с аптекой перепутал, обычная история. Но нет, говорит, у меня рыбка помирает. Что мне делать? Не ест ничего уже неделю. Всё лежит на дне целыми днями. Молчит. Может, говорю, у неё депрессия. Сейчас это такая болезнь, которой все болеют. Наподобие пролапса митрального клапана. Болезнь XXI века. А сама думаю, куда бы мне деться. Он на меня смотрит грустными глазами, ну прямо как больной щенок. Говорит, помогите моей рыбке. Дайте лекарство какое-нибудь. Нет у нас лекарства от рыбной депрессии. Тогда давайте, говорит, я вам её сюда принесу, вы посмотрите, может, поможете чем-нибудь. А ты, парень, далеко отсюда живёшь? — это уже я спрашиваю. Он мне вообще-то не очень понравился, но ладно, думаю, рыбке-то надо помочь. Тем более, у меня обеденный перерыв как раз. Идём к нему. А пока идём, он мне рассказывает: у меня за последний год 14 рыбок умерло. Если с этой что-то случится, я этого не переживу. Наложу на себя руки. А как рыбку зовут, спрашиваю. А он так серьёзно: Михаил. Рыбку зовут Михаил, представляешь? А он продолжает: не понимаю я, чего они умирают. И кормлю их, и воду меняю, а они всё мрут и мрут. Утром вроде бы рыба как рыба, а вечером прихожу — из аквариума гнилью тянет. Злой рок просто. Заходим к нему в квартиру, и действительно — пахнет трупом. Мне как-то не по себе стало. Но оказалось, это не от рыбки, а от старой колбасы. Разуваюсь, прохожу, а там ногой ступить негде — всюду вещи на полу валяются, женские и мужские, от ковра мочой несёт. Тут под ковром что-то зашевелилось — я кричу, а оттуда кошка вылезает и глядит глазами вот такущими! (Кира показала глаза). Подхожу к рыбке, стучу по аквариуму пальцами. Ничего. И тут он на раз, ни с того ни сего, падает на колени и за штанину меня хватает. Помогите, помогите, помогите, кричит. И опять за своё: если Михаил умрёт, я руки на себя наложу. У меня кроме него никого не осталось! Меня жена бросила. Сочувствую, говорю. А сама думаю, а вообще-то он ничего. Худенький такой, на девушку похож. Вот только эта борода жуткая… Но неважно. Я его стараюсь утешить, мол, от всех жёны уходят. Рассказала про Вадима. Но он руками замахал, нет, у меня всё не так совсем. У меня совершенно другая история. И после паузы: вы любите гашиш?

— Ну, а дальше?

— А дальше, это главное. Сидим мы, значит, на полу, курим, а у меня обеденный перерыв давно кончился. Наверное, и рабочий день уже кончился, а мы всё сидим. И, в общем, ни о чём особенном не разговариваем, так, по-мелочи. Оказывается, он татуировщикам работает. Эскизы мне показывал, очень хорошие. Там рыбы, в основном. И тут раздаётся звонок в дверь. Заходят две девушки… женщины. Не говоря ни слова, идут на кухню и начинают что-то готовить. Он берёт меня за руку и говорит: пойдём отсюда. Когда мы вышли, я спросила: это кто? Моя жена, он ответил. А вторая? Долго объяснять… В общем, оказалось, это его бывшая жена и её девушка. Они живут втроём в однокомнатной квартире. Та ещё свою кошку привела.

— О, ужас! И что этот…

— Лёша.

— И что этот Лёша, ты ему нравишься?

— Похоже на то. Он мне сказал там, в подъезде — мы прямо на лестнице сели и курили, мол, так я настрадался, хочу наконец найти нормальную девушку…

— И выбрал тебя! Везучий парень. — Мне стало очень весело. Маленькие жизненные неудачи других людей снова поднимали настроение. Я даже позабыл, что сижу в ненавистной электричке, еду встречаться с «тортиком». В моей голове уже живописались картины. Я представил, как они будут заходить уже втроём, бывшая жена с девушкой и ещё плюс Кира, будут готовить себе еду, а потом неистово спариваться при помощи своих загадочных лесбиянских технологий. А несчастный Алёша будет сидя на полу грустить, повернувшись к ним спиной, и повествовать свои грустные истории рыбкам, которые от этих историй будут заболевать и помирать, одна за другой, снова и снова.

Мы быстро допили бутылку и поставили под ноги. Сбежали от контролёров, переместившись на остановке из одного вагона в предыдущий. Покурили в тамбуре, подскакивая в такт тектоническим, железнодорожным толчкам. Кира затушила сигарету зло и задорно, раздавя о ручку двери.

— Ну а что с Майей? Всё уладил?

— С Майей? — я поморщился. — Она позванивает мне время от времени. Я не беру.

— Как всегда… но может быть, она хочет сказать что-то важное? Может, она забеременела? Я же знаю твою манеру… — произнесла она с омерзением.

— Забеременела? — я вздрогнул, поперхнулся, подавился дымом. Закашлял. А может и правда, подсказал испуганный голосок. Да нет, нет, этого быть не может. Глупости. Просто одержимая баба названивает. Обычное дело…

За окном потянулись тощие еловые деревца. От деревьев веяло безнадёгой. «Следующая станция Новые Ржавки» — оповестил нас недружелюбный голос из репродуктора.

На платформе сразу было понятно, куда идти. Указатели-наклейки с размашистой красной надписью на белом фоне призывали следовать по просёлочной дороге, проходящей между заброшенными домиками и болезненным тощим лесом. «Наша перспектива» — была написано на указателях, ведущих в эту мрачную, как следует вытоптанную щель. Мы пошли быстро, не оглядываясь. Я зажёг на ходу сигарету, закурил, оставляя за спиной расщепляющиеся облачка дыма. Кира никогда не курила на ходу, она вообще не любила делать два и более дела одновременно — курить и идти, есть и разговаривать. Мне же, наоборот, жонглирование действиями доставляло радость — я мог бы ещё и пить, и ехать на велосипеде, только бы отвлечься от этих тоскливых видов и тоскливых же мыслей.

В двух местах просёлочная дорогая пересекла проезжую часть. Началась специально организованная парковка, большая, но пока совсем не заполненная — три или четыре хорошие машины с наклейками на заднем стекле стояли рядом, у дальнего угла. Из зарослей к нам выдвинулись две коренастые фигуры. Оба — в чёрной униформе с желтеющей на груди нашивкой — «охрана». Один был в чёрных мотоциклетных очках. Жевал жвачку и имел лысый продолговатый череп. От второго пахло освежителем воздуха. Тот, второй, потребовал документы. Мы выдали паспорта. Он сверился со своим списком и пропустил дальше. Потянулся высокий забор, увешанный плакатами вождей и их цитатами-лозунгами. Некоторые слова в цитате выделялись большими буквами, очевидно, чтобы расставить некоторые акценты, но расставлялись они в странном, я бы сказал, случайном порядке. Так, в одной из цитат выделялись слова: «МОЛОДЁЖЬ», «ПОТОМУ ЧТО» и «НЕ ХОТИМ».

У ворот нас поджидал румяный черноволосый парень в красной рубашке и хаки-штанах. Ещё издалека он приветствовал нас неким бодрым набором слов, сказанных поставленным, звонким голосом. Он продолжал исторгать бодрые и звонкие слова, пока провожал нас по дощатой выстеленной дороге. Доски мягко пружинили под ногами, оттого со стороны, наверное, казалось, что у тех, кто идёт по ней, плоскостопие. По обе стороны от дороги стояли палатки непривычной округлой формы. На них также имелись лозунги и портреты. Попадались редкие люди в таких же красных рубашках с планшетами в руках. Все как один, светлоликие юноши и девушки — с чудесно ясным взором и стремительным, осмысленным шагом. Наш юноша довёл нас до одной из палаток и, сообщив: «Ожидайте здесь», оставил ожидать. Мы присели на доски, перебрасываясь односложными фразами. Атмосфера была тягостная. Светило солнце и летали редкие, злые мухи. Кроны деревьев колыхались бесшумно, свободолюбивые — только на них не было надписей и портретов. «Ну и дыра» — заметил я вслух.

Через 15 минут, наконец, появилась ещё одна представительница бодрого юношества — худощавая девушка в очках без оправы. Она машинально поправила их и прошелестела знакомое: «Ожидайте». Отдёрнула занавеску и зашла внутрь. Я успел заметить сложенные друг на друга пластиковые урны, ящики, ворох свёрнутых плакатов. Что-то громко упало, что-то громко хлопнуло. Послышалось ещё несколько более тихих, неясного происхождения звуков. Потом девушка вышла к нам с пластиковой урной и маленьким блестящим ключом. «Это ключ от вашей гримёрки. Залог — двести рублей». «Гримёрка? Наша собственная гримёрка?» — мы обменялись с Кирой озадаченными взглядами. Я отдал смятые деньги.

— Пойдёмте за мной.

Мы вернулись на пружинистую дорогу, внезапно завернувшую за угол. Повернув вместе с ней, мы увидели сцену. Вернее, её каркас — сцепление никелированных труб, по которым, как обезьяны, ловко скакали загорелые рабочие. Сцена должна была быть большой, пространство вокруг него — огромным. Я попытался представить его заполненным тысячами ясноглазых молодых людей. Огромные реющие флаги и портреты, портреты, портреты, цитаты на полотнищах, реющих на ветру. И мы, крохотные, корчащиеся на сцене. Стало не по себе. По дороге девушка несколько раз прогнала нам заученную скороговорку про талантливую молодёжь, стабильность и высшие ценности. Задала какие-то вопросы. Кажется, даже спросила про политические взгляды. «Но вы не левые, конечно же?» — кажется, так звучал вопрос. «Конечно же» — отозвался я гулким эхом.

Мы подошли совсем близко к сцене, встали на вытоптанной лужайке. Я дотронулся рукой до пыльных, тяжёлых труб. Посмотрел назад, на уходящую между дальних палаточных домиков дорогу. «Идёмте, я вам гримёрку покажу» — нетерпеливо сказала девушка.

Мы обогнули сцену, за которой оказалась ещё одна череда палаток, маленьких, белых, без атрибутики, привычной треугольной формы. На одной из них уже висел листок из-под ксерокса: название нашей группы было напечатано на ней. Мы переглянулись ещё раз. Кира растерянно улыбалась, я, наверное, тоже. Я вставил маленький ключ в маленький висящий замок, провернул, отстегнул его, потянул за ручку. Дверца отошла с неохотой, невесомая, но упорная, застряла на середине, пришлось надавить на неё сильнее, прижать к стене. Кира зашла первой. «Чуть не забыла, — сказала девушка. — Давайте сюда ваши приглашения». Я достал из сумки сложенный вдвое распечатанный листок в файле. На компьютере приглашение было красочным — с крупным бело-сине-красным гербом в форме глобуса, который держали на вытянутой руке юноша и девушка, крепкие и радостные, подозрительно похожие на рабочего и колхозницу. Выеденные на моём плохом чёрно-белом принтере, они оказались какими-то дряхлыми неграми, пытающимися отнять друг у друга большое чернильное пятно. Девушка неприязненно взглянула на лист и унеслась с ним в неизвестном направлении.

Внезапно накатила слабость, закружилась голова. Я немного постоял у входа, облокотившись о шаткую стену. «Наверное, это из-за свежего воздуха, будь он проклят», — недовольно подумал я. Зашёл в гримерку. «Смотри, как здесь аскетично», — прокомментировала Кира.

Действительно, ничего лишнего в гримёрке не было: комнатка метра четыре, вешалка с гнутыми ломкими крючками, табуреты, столик, пыльное зеркало. Я был разочарован. С другой стороны, а чего я ждал? Шампанского во льду, фруктов на прозрачном столике? Персидских ковров и тигриных шкур? Полуголого кордебалета, ожидающего нас диване?.. Я прошёлся по комнатке, сел на табурет, под плакатом с перечёркнутой красным сигаретой. Такие же висели и на улице, приколоченные к деревьям.

— Нельзя курить ни здесь, ни там. Где же курить тогда? — возмутился я вслух.

— Нигде, — в проёме появилась наша проводница. — Курить вообще нельзя, курение убивает. Вы что, надписи на пачках не читаете?

Она засунула руку в проём и вручила мне четыре эластичных пропуска в красной рамке. На обратной стороне — те же двое, с глобусом.

— А это вам, — сказала девица. — Предъявите в день концерта.

Постояв перед дверью гримёрки в нерешительности и так и не определившись, что ей делать дальше, она добавила:

— Ну ладно, вы тут осмотритесь, можете какие-то вещи оставить. Ключ потом мне в палатку принесите, на всякий случай.

— А где это ваш… Сергеев? — спросил я, кивнув.

— Сергеев?.. — девушка посмотрела на меня странно. — Он уехал по делам недавно. Нет его.

И ушла. Я достал из нагрудного кармана сигаретный коробок, закурил. Кира спешно прикрыла заедающую, хлипкую дверь. На полу стоял низенький холодильник, она подошла к нему, открыла. В морозильнике обнаружились пустые формочки для льда и очередная примороженная к стенке листовка.

— Ну, и как тебе? — спросил я.

— Странно. Всё это очень странно, — проговорила Кира, задумчиво сгибая в руках формочку. Формочка хрустела и не поддавалась. Я опустил голову и вдруг заметил кровяное пятнышко на полу. Интересно, откуда? «Пытали американских шпионов, наверное», — усмехнулся я своим мыслям. На глазах появилось ещё одно, рядом. И ещё. Я посмотрел вверх, на потолок.

— Господи, да у тебя кровь течёт! — спохватилась Кира.

Тёплая струйка потекла по губам, подбородку. Я облизнулся, почувствовав солёное на языке. Дотронулся пальцем до носа, и палец окрасился в бурый цвет. Кровь интенсивно закапала на пол. Кира испуганно засуетилась вокруг, ища сумку. Достала оттуда бумажных платков, решительно запихала мне в нос, против моей воли. «Запрокинь голову», — командовала она. Я повиновался, запрокинул, тотчас почувствовав, как солёным и тёплым наполняется гортань. Платки на глазах краснели, набухали от крови. Кира выбросила их в урну и дала мне порцию новых. Я снова запрокинул голову. Кровь всё текла. Выпавшая из пальцев сигарета затухала теперь на полу, испуская оттуда тонкий предсмертный дымок.

— Что с тобой? Тебе плохо? — спрашивала надо мной Кира. Я видел её лицо в мыльных розовых разводах, застеливших глаза. Я сморгнул несколько раз, но туман не исчезал.

— Нет, всё в порядке, — гундосил я, не отнимая платков от лица. — Это всё свежий воздух. Сейчас кровь остановится, и скорей уйдём отсюда.

Обратной дороги я не помнил. Добравшись до дома, я умыл лицо холодной водой и упал на диван. Провалялся в забытьи несколько часов, без сна, но и не в сознании, только бессмысленные картинки крутились в голове.

Когда встал, за окном был тусклый вечер, закатное солнце чуть выглядывало из-за крыш головинских пятиэтажек. Я проверил шкафы — нашёл почти пустую бутылку красного полусухого между утюгом и засохшим хлебом, выпил её одним глотком, бросил в сторону мусора. В холодильнике нашёл остатки коньяка — выпил. Поставил на огонь пригоревшую турку, прошёл в ванную. Зеркало было покрыто круглыми, как оспинки, пятнышками от зубной пасты. Вгляделся через них в своё отражение. Увидел там странное, жёлтое одутловато-осунувшееся лицо с чёрными подглазными синяками, с некрасивой щетиной, лицо безнадёжно больного, измученного человека. «Блядский свежий воздух», — ещё раз выругался я, помассировав пальцами щёки. Пальцы тоже вызывали отвращение, пожелтевшие от сигарет, бесчувственные, воспалённые. Что-то в глубинах квартиры подозрительно зашипело. «Что это шипит и должно ли шипеть»? — с затаённой тревогой подумал я. Я вернулся из ванной — шипение усилилось. Неужели змеи? Теперь ещё змеи завелись у меня в подполье. Змеи избавились от омерзительных существ, обосновавшихся там вместо гномов.

Прислушавшись, понял, что это не змеи, а всего лишь кофейник. Уже не булькает, а зло шипит на дурака-хозяина. Отключив ему газ, проследовал на балкон.

Если очень постараться, перегнувшись всем телом через окно, можно было краем глаза зацепить край дома, в котором жила Наргиз. Наргиз и братья. Белоснежка и семь злых, нетерпимых гномов.

Я взял телефон и набрал 9 плохо запоминающихся цифр её номера.

— Наргиз, приходи пожалуйста, ко мне, — сказал я, не дожидаясь, пока услышу голос в трубке. — Мне очень плохо.

— Что случилось? Похмелье?

— Нет, моё сердце истекает кровью. Я должен увидеть тебя немедленно, сию секунду. Не могу прожить ни секунды без твоих огненных очей и саркастических замечаний.

— Сегодня я не могу, — сказала Наргиз полушёпотом. — Но могу завтра, во второй половине дня.

— Приходи ко мне. Я приготовлю праздничный обед. Выпьем вина…

— Куда без него… — обречённо вздохнула Наргиз. — Хорошо, завтра я приду. В четыре часа.

Она отключилась. Наргиз… Наргиз… Наргиз. Я побродил по комнате, выпил кофе. Интересно, подумал я, почему я не хожу по квартире голый? Ведь все люди так делают, когда оказываются одни. Ходят голыми, не закрывают двери туалетов и ванн. Я не использую весь потенциал. Осознав это, я снял с себя одежду, прошёлся по коридору босыми ногами… Нет, тапочки всё-таки стоит надеть. Голый, в тапочках, я проследовал за компьютер и, прилепившись задом к креслу, зашёл в фэйсбук.

Одно новое письмо было от Майи. Допив кофе и со вздохом включив тревожную гитарную музыку, я открыл письмо. Оно было огромно. Я не осилил его целиком, но и того, что сумел осилить, мне хватило на несколько десятков минут нервного муторного чтения.

«Приветики, — писала она. Смайлики, смайлики. Безумное количество смайликов. — У тебя что-то произошло с телефоном, я никак не могу дозвониться. Вчера я звонила тебе сорок раз подряд, но твой телефон был всё время выключен. Я подумала, что, может быть, с тобой что-то случилось, и решила написать тебе сюда. Я волнуюсь. И я скучаю по тебе. Вчера ты приснился мне… опять. (Далее идёт пересказ психоделического сна, полного единорогов, котиков, медвежат, и меня в роли рыцаря в золотых доспехах)… Я знаю, что я дура и что я чокнутая. Но я влюблена в тебя. Я всё не могу забыть тот вечер, у тебя, всё было так романтично! Я никогда не испытывала ничего подобного <…>»

«Дорогая Майя! — отвечал я ей. — Твоё внимание мне очень лестно. Ты красивая, молодая девушка и нет, ты совсем не дура. Ты умница. И ты очень хорошая, это правда. <…> Мы провели замечательный вечер. Тебе не в чем себя винить — парень с девушкой остались одни в квартире, плюс море вина — в том, что произошло между нами тебе не в чем себя винить. Это было естественно. Но дело в том, что сейчас у меня другие приоритеты. Очень много работы и учёбы. К тому же скоро у меня ответственный концерт, много сил уходит на это… Конечно, как-нибудь можно будет встретиться и всё повторить, но сейчас, говорю, у меня совсем нет времени…»

Наутро я проснулся бодрым. Даже слишком бодрым, болезненно бодрым. Бодрым, как та ясноглазая молодёжь, скачущая по опушкам лесным. Заглянул в глазок, в окно, не царапнет ли по глазу милитари-цветом, но нет, никого, только бездомная собака лаяла в пустоту. Быстро оделся и пошёл за продуктами в магазин. Обогнул стайку вяло шевелящихся возле овощных рядов бабушек и направился сразу в отдел спиртного. Зачерпнул несколько пузатых бутылок вина, сложив в тележку, пошёл дальше, не толкая её перед собой, как принято, а почему-то везя за собой. Взял хлеба, яиц, чего-то ещё, попавшегося под руку, на ходу раздумывая, каким бы кулинарным шедевром удивить Наргиз. Так ничего не придумав, решил, что закажу еды по телефону и присвою авторство блюда себе. Добрёл до кассы, побросал содержимое тележки на движущуюся ленту. Женщина на кассе смотрела неприветливо. Назвала сумму, даже не спросив, нужен ли мне пакет. А пакет мне ведь был необходим.

Я достал кошелёк, всмотрелся в разверзшуюся щель. Достал тысячную бумажку и с ужасом осознал, что, кроме этой, осталось только ещё одна, и всё. Больше денег не было никаких.

Я почувствовал, как слабеют ноги и липкий пот струится по спине. «Не надо, не надо мне никаких пакетов», — подумал я испуганно, собрал аккуратно сдачу, собрал кое-как продукты в руки и понёс домой.

Как же я так промахнулся, расстраивался я. Почему же казалось вчера, что денег гораздо больше? Куда они испарились? Нассисты украли? Или, может, Вадик украл? Вадикова мама? Я отогнал все эти нелепые мысли, одна за одной. Поднялся на лифте, бросил продукты на стол. Что волновало меня по-настоящему, так это то, что я теперь не мог позволить себе заказ еды, а приготовить что-то для Наргиз было необходимо.

Я проинспектировал содержание холодильника, всех закоулков кухни, спальни, балкона (продукты находились почти везде). Помимо развеянных по квартире продуктов из бабушкиного пакета, имелась окаменевшая в морозильнике индейка, упаковка дикого риса, наконец, соль. Я переместился на кухню, облачился в фартук, сунул индейку под кипяток и разлил масло по сковороде, зашипевшее тотчас. В кухне сразу же стало невыносимо жарко, и я решил, что будет гораздо удобнее готовить обед в неглиже.

Разделся, надел фартук поверх. Из компьютерных колонок полился заводной рок-н-ролл.

«Вот она, мечта всех женщин!» — определил я сам себя, двигаясь под музыку. Открыл бутылку вина, сделал несколько хороших глотков. С ожесточением и радостью принялся кромсать попадающиеся под руку овощи — зелёный и обыкновенный лук, помидоры, перец, укроп, петрушку, чеснок. Сочные брызги летели на грудь и лицо, мощные гитарные риффы накатывали один за другим из открытой комнаты, вино мягко плескалось в желудке.

С едой я управился быстро, сунул размякшую индейку в духовку, оставил тушиться овощи, а сам предоставил себе заслуженный перекур.

Передвигаясь из коридора в комнату, краем уха услышал, как на один гитарный рифф из колонок накладывается другой, более громкий и требовательный. Это надрывался мобильный телефон. Звонил Фил. Голос его был пьяный и радостный.

— Можешь поздравить меня, Андре, я почти защитил свою кандидатскую диссертацию! — воскликнул он, что-то интенсивно при этом жуя.

— Что значит, почти?

— Сегодня я присутствовал на предварительной защите своей темы, и, смею уверить тебя, дорогой друг, в научном сообществе я произвёл настоящий фурор. Все были потрясены. Я сам, чего скрывать, был потрясён самим собой! Учёные дамы из совета, не в силах отразить моих мускулинных чар, одобрили меня единогласно. Руководитель уверен, что с защитой не будет никаких проблем. Так что можешь уже считать меня кандидатом искусствоведческих наук!

— Кошмар! Поздравляю!

— Спасибо, моншер! А теперь немедленно приезжай ко мне. Тебя ожидает крепкий алкоголь и суровая мужская компания рядом с ним. Я знаю, ты всегда предпочитаешь её несуровой женской.

— Извини, Филипп, но сегодня тебе придётся обойтись без меня. У меня есть некоторые неотложные дела…

— Какие в жопу дела!? Лучший друг зовёт тебя выпить! — моментально рассвирепел Фил.

— Я не…

— Или, может быть, лучшим другом ты считаешь этого подкаблучника слюнявого, Вадика?

— Нет, конечно, не считаю, — осторожно отвечал я. — Но у меня тут дела, говорю же… Убраться в квартире надо. Тут у меня просто жуткий бардак!

— Убраться? Ты предпочитаешь уборку в квартире бесплатной пьянке? Да у тебя, очевидно, опухоль в мозге! Тебе следует срочно обратиться к врачу!

— Ладно, спасибо за совет…

— Или всё дело в бабе, а? — я почувствовал, будто Фил сверлит меня своим лукавым взглядом прямо из трубки. Я даже на всякий случай отстранился от неё и внимательно всмотрелся в мембрану.

— Нет, ну сказал бы честно, — вырывался грубый голос Филиппа из микрофона, — прости, дружище Фил, у меня тут баба и я не раздумывая предпочту очередную гарантированную поёбку столь незначительному событию, как защита диссертации у лучшего друга. Защита кандидатской диссертации, между прочим, бывает один раз в жизни.

— Но ты же ещё не защитился даже…

— Андре, я могу и обидеться!

— Извини, давай в другой раз, когда защитишься по-настоящему. А сейчас — прощай, удачного веселья, — и, не дав Филову голосу гневно воспротестовать, я моментально отключился.

«А ведь убраться и правда нужно», — заметил я, снова прибавляя громкость музыке.

Из ванной на меня смотрела грозная куча вонючего белья. Мебель вокруг казалась одноцветной из-за равномерно покоящегося на ней слоя пыли. Запах разложения из кухни был нестерпим, а в раковине, забитой грязной посудой, кажется, зарождалась новая отвратительная, но при этом разумная жизнь. Просунуть руку туда, в гнилую непрозрачную воду между тарелок было страшно. Немного поразмыслив, я вырвал репродукцию из альбома Моне и накрыл ею это гнойно-керамическое месиво.

Куря на ходу, давясь дымом, осыпая пепел, я сменил фартук на заляпанные рейтузы и майку без рукавов, вооружился тряпками и отважно ринулся в бой с грязью.

Поначалу дело пошло легко: гнусная пыль, хотя и заставляла меня сотрясаться в кашле и громких чихах, вытиралась охотно. Я быстро отёр все поверхности, которые могли быть доступны взгляду Наргиз, запихал сор и вещи, не разбирая, в недоступные углы и перешёл к отмыванию полов. Набрал воды в ведро и обнаружил, что швабра после ожесточённой её эксплуатации Кирой была поломана. Её нижняя часть с облезлой губкой болталась беспомощно, как ступня на отнявшейся ноге. Ничего похожего на половую тряпку я также не обнаружил. Единственное, что мне оставалось — воспользоваться полотенцем. Полотенце было белое, и выглядело удручённо. Я опустил его в воду, залил чистящего средства, в три раза больше, чем было положено по инструкции, и приступил к мытью полов.

Я решил действовать по плану. Мысленно разделил территорию квартиры на три зоны: зона чудовищного невыносимого срача, которая включала кухню и туалет. Зона срача умеренного — спальня, ванная и балкон. И, наконец, зона творческого беспорядка — кабинет. Начать я решил с самой трудной. Вылил немного пенящейся воды на пол, сел на колени и принялся ожесточённо тереть, сжав полотенце-тряпку обеими руками. «Ничто, ни карьерные успехи, ни чувство долга, ни уж конечно, брезгливость, не способны заставить мужика так раскорячиться. А вот возможность секса с красивой женщиной (пусть и призрачная), да, может», — размышлял я. Грязь подавалась плохо: присохшая к полу, упорная грязь. Но ничего, я тоже упорный. Стал тереть сильнее. Мыльная вода пенилась, разрасталась, превращалась в химикатную лужу, расползшуюся по всей кухне. Я драил пол в поте лица, все мои руки, колени, даже нос, были в этой вонючей химии, я кашлял и чихал, как одержимый, сопли и какие-то другие жидкости из лицевых отверстий стекали на пол, смешиваясь с химией. Я чувствовал, как химикатные частицы внедряются мне под кожу, в голову, медленно разъедают мой мозг. Голова кружилась, как карусель, на которой я никогда не катался. И никогда не покатаюсь уже, подумал я почему-то обречённо. Хотелось плакать. Я продолжал мыть. Я ползал по полу на промокших коленках, матерясь и скользя ещё долго, сколько хватало сил. А потом из носа снова полилась кровь. Бурная, обильная, она смешалась с химией, с размокшей грязью, превращая это всё в рыжеватое густое месиво. С трудом, с хрустом в коленях я поднялся на ноги, чтобы подвести предварительный итог. Он был неутешителен. Грязи, кажется, стало только больше. Только теперь она была липкой, мокрой и с запахом химии. Не останавливая кровь, прямо так, капая ею на пол, я прошлёпал по грязной ядовитой луже к запасам вина, вытащил бутылку, сделал много жадных, необходимых глотков. На обратном пути поскользнулся, упал в месиво, расшибив локоть. «Блядь, блядь, блядь. Merde! Salop! Факинг ёбаный щит»! — произнёс я, интенсивно и гневно потирая ушиб. Проклятая грязь смеялась надо мной. Рассвирепев, в соплях и слезах, я покидал поле брани, как покидал его в школе, спасаясь от побивших, надевших мне на голову собственные трусы хулиганов. Нужно было срочно принять утешительную, очищающую ванную. Я выкрутил оба крана, заткнул позорное отверстие резиновой пробкой. Столб бурлящей воды ударил о ржавое ванное дно. Вода побежала.

Я с трудом разместил внутри слишком громоздкое для компактной советской ванны своё немощное тело. Очевидно, советским людям полагалось быть маленькими, ибо маленькой человеческой особью быть гораздо универсальней — такого человека можно уместить в танк и запустить на ракете, большой же человек беспомощен и нелеп, буржуазно излишен по своей сути. Я вспомнил советского человека, которого знал — деда. Переживший военный голод, мой дед был очень невысок, судя по всему он легко и свободно умещался в ванной.

Уперевшись стопами в стену, я наконец улёгся, утихомирился. Вода, набиравшаяся стремительно, была подозрительного молочно-белого цвета. Я вылил в неё шампуня, чтобы сгладить впечатление. На поверхность вылезла обильная, пушистая пена. Я погрузился в неё с головой, несколько раз, чувствуя, как потихоньку избавляюсь от всосавшихся в тело ядов.

«Но ничего, — грозил я из запертой ванны далёкой и неприступной кухне, — мы ещё повоюем!»

Я лежал, возложа руки на края ванной и думал вот о чём. Жестокая, жуткая реальность обступала меня со всех сторон, круг этой реальности сжимался: сперва группа, потом работа, Майя, военкомат, всё это преследовало меня там, за дверью, стучалось в дверь, но не умело войти, внедрится на мой островок безопасности. Теперь агрессивная реальность проникла и сюда, в мою обитель, оттеснив меня в крохотную ванну. Отступать было некуда, оставалось только наступать. Лёжа в пене, я медленно прихлёбывал вино и выпускал из лёгких сигаретный дым. Я готов, готов принять бой, ничего, вот только наберусь сил.

В дверь позвонили. Я выскочил из ванны, обтекая пеной, вытерся единственно оставшимся полотенцем для рук, обвязался вокруг пояса им же и пошёл к двери. Уже подойдя к ней, я понял, что громко шлёпал ногами и наверняка шаги мои слышны за ней. Таиться смысла не было, поэтому я отчётливо произнёс из коридора: «Кто там?» «Наргиз.» Это Наргиз. Но почему так рано? Ещё ведь полчаса. Я открыл дверь.

Она прошла в коридор торопливо, не сразу заметив, в каком я виде предстал перед ней. Я поймал её, летящую мимо, прижал к себе и поцеловал в губы. Чуть не лишился полотенца в момент поцелуя, но неожиданно ловко ухватился за него, не дав краям расползтись. Я был ещё слишком мокр, судя по тому, что оставил на её курточке тёмные отпечатки. Наргиз отстранилась и сказала строго: «Немедленно иди оденься». Я кивнул и пошлёпал в комнату, про себя отметив некоторую нервозность во взгляде, в мимике Наргиз.

— Ты пришла раньше… — констатировал я из комнаты, разоблачаясь.

— Да… просто дома не сиделось. Я помешала?

— Нет, конечно же… я сейчас, — я быстро влез в узкие джинсы, одев их на голое тело, светлую рубашку, застегнул на пару пуговиц, безнадёжно запутался, надевая носки. Носки липли к мокрым пальцам, не желали налезать.

— Мне можно? — поинтересовалась, стоя под дверью, Наргиз.

— Да, проходи.

— Точно? — Наргиз была недоверчива.

— Точно, точно, — подтвердил я.

Наргиз была в узкой юбке и тонкой открытой блузке, пожалуй, слишком открытой, однако открытость её была спрятана коротким остроплечим жакетом. Я сразу же пожалел, что поскупился Наргиз на цветы. Такие девушки не могут существовать без цветов, пусть купленных даже и на последние деньги.

— Ужас, — кратко прокомментировала она состояние квартиры. Сделав несколько шагов по гостиной, она осторожно присела на край подоконника.

— Месяц назад был беспорядок, но по сравнению с тем, что я вижу сейчас, здесь было чисто. — Я, поверженный борец за квартирную чистоту, обречённо кивнул. Наргиз посмотрела на меня снисходительно, как на совсем уж беспомощное дитя. — Хорошо, что я прихватила с собой кое-что.

Только сейчас я заметил в руках Наргиз два целлофановых пакета. Из одного из них она достала резиновые перчатки и чистящее средство.

— Ты что, собираешься сейчас убираться?

Наргиз кивнула, разворачивая второй пакет. В нём были сменные вещи.

— Теперь переодеваться буду я. Но убираться я буду только здесь, в комнате. На кухню я заглядывать боюсь. — Призналась Наргиз. — Мне всё ясно уже по исходящему оттуда запаху… по запахам.

Балансируя между стыдом и умилением, я пошёл готовить нам трапезу. Милая моя Наргиз. Идеальная женщина, идеальная жена… Как хорошо нам может быть с ней. Идиллические картины представали передо мной, пока я громыхал сковородками.

Я представил, как мы будем сидеть с ней бок о бок, длинными летними вечерами, будем есть и смотреть что-нибудь пёстрое и бессмысленное по ТВ, прижиматься друг к другу, а потом, вконец отупев от мельтешения глупых движущихся картинок, отключим его и будем заниматься искренней и горячей Любовью в деликатной тишине. Только старый диван будет натужно поскрипывать, но он не сломается, нет, выдержал же этот герой слонопотама Фила и слонопотамих-девушек Фила, выдержит и нас, лёгких и изящных, словно лани. Вздыхая от переполняющей меня нежности, выпуская чрезмерную свою нежность через частые выдохи, я принялся перемешивать всевозможные ингредиенты: рис, овощи, индейку, пытаясь придать этому месиву пристойный, быть может, даже торжественный вид. Я ощущал беспричинное счастье.

Разложив порции по глубоким тарелкам, я вернулся в спальню. «Вот, — встретила меня Наргиз с переполненным мусорным мешком в руках, — пойду выброшу его на улицу и будем есть». Раскрасневшаяся, она стояла в умилительных спортивных штанах. Зелёная косынка прятала роскошные волосы. В комнате было холодно и свежо — окна были распахнуты настежь. Я осторожно забрал из рук Наргиз мешок и поцеловал, будто бы получил от неё ценный подарок. «Выброшу я, а ты ешь, отдыхай. Если хочешь, поставлю тебе что-нибудь».

— Поставь свою песню какую-нибудь! — Наргиз погладила меня по руке, стесняясь. — Только если она приличная.

— Вот с этим, боюсь, проблема. Приличные слова в панк-песнях появляются только тогда, когда их не получается заменить неприличными.

— Тогда поставь что-нибудь на свой вкус, — отмахнулась от моих умствований Наргиз.

Особенно не задумываясь, я поставил ей Элвиса, песни с концерта на Гавайях в 1972-м, и отправился выкидывать мусор. На обратном пути я несколько раз прошёлся мимо киоска с цветами. С тоской посмотрел на последнюю, такую хрустящую, такую зелёненькую тысячную купюру. Помял и посгибал её в руках, свернул трубочкой. Сразу же представил стеклянный стол гримерки, круглые лампочки вокруг зеркала, и я, сидящий за этим столом и вдыхающий через эту купюру белый, щедро рассыпанный порошок. Вздохнул и отправился покупать цветы.

Наргиз поставила их в ведро, не найдя ни одной вазы. Я придвинул к дивану табурет с ноутбуком на нём. На ноутбуке запустил некий голливудский фильм, и мы сели смотреть его, параллельно потребляя мой обед. Вернее было сказать, Наргиз ела и смотрела фильм, я же не мог ни есть, ни смотреть, я сидел, изучая Наргиз. Наргиз чувствовала мой взгляд, изредка улыбалась мне, повернув голову, а потом возвращалась к фильму и еде. Поначалу мне было достаточно и того, но потом я заскучал. Фильм был скучен и предсказуем, герои — схематичны, вдобавок, я не мог сосредоточиться, реплики всё время проскальзывали мимо ушей. Наргиз, заметив моё состояние, отодвинула еду и прошептала тихо: иди ко мне! Я, как послушный пёсик, тотчас кинулся на зов, прильнул к ней, пылко, жадно поцеловал. Наргиз пахла мёдом. Я ненавидел мёд, но Наргиз пахла прекрасно. Я провёл пальцами по её волосам, тотчас утонув в них, зарывшись в них головой. Я, снова как пёсик, роющий ямку, разрыл её волосы, нащупал губами ушко, укусил его, поцеловал, потом укусил снова. Наргиз было щекотно, она ёжилась, смеялась, отстранялась. Я привлёк её к себе и крепко обнял. «Ты обнимаешь меня, как медведя», — вспомнил я замечание Наргиз. Мы залезли на диван с ногами, откинувшись на подушки, которыми я заставил стену. Я медленно гладил её по ноге. Наргиз, следя за моей рукой, спросила: «Тебе скучно»?

— Мне? Ты что! Я счастлив! — Сообщил я ей с удовольствием. И повторил ещё раз, по слогам, чтобы она точно поняла: «сча-стлив». В ту минуту мне было божественно хорошо.

— Нет-нет, я имела ввиду фильм…

— Ах да, фильм…

Я хотел ответить односложно, но, вне моего желания, моя мысль стала стремительно растекаться, я стал говорить, всё говорил, никак не умея остановиться.

Я сказал ей всё, что думал о голливудском кино в частности и в целом, о современном кино. Я клеймил обывателя, клеймил его потребительское желание просто расслабиться, и забыть ненадолго (на 120 или 130 минут) о своих мелких муравьиных делах при помощи вот такого кастрированного, рецептурно выведенного искусства. Я негодовал, неистовствовал и чуть не рвал на себе волосы.

Дослушав мой монолог, Наргиз вздохнула.

— Андрей, ты хороший парень, — сказала она. — Ты мне нравишься таким, но беда в том в том, что ты считаешь себя слишком особенным, ты слишком высокого о себе мнения. Просто у тебя слишком много свободного времени. Если ты найдёшь постоянную работу, и будешь каждый день приходить уставший, то тебе тоже захочется расслабиться, это естественное желание. Ты слишком серьёзно относишься ко всему… — употребив все эти многочисленные слишком, сделав на каждом из них акцент, Наргиз отхлебнула немного вина.

— Опять ты про работу… — с тоскою проговорил я. — Найду я эту работу, не переживай.

Я вспомнил фразу, которую любил произносить дед: «Была бы шея, хомут найдётся». Озвучил её Наргиз. Наргиз опять вздохнула и отвернулась от меня к стенке. На экране монитора, тем временем, главный герой сделал предложение главной героине на стадионе, на глазах у умилённой публики. Пошли финальные титры. Я налил себе ещё вина, выпил. Пощекотал Наргиз за пятку. Она недовольно отодвинула ногу. Я пощекотал вновь. Подполз к ней и укусил вдруг за попу. Наргиз подпрыгнула от неожиданности. Её лицо выражало негодование.

— Ты сошёл с ума? — поинтересовалась она, как мне показалось, вполне искренне. Я покачал головой. Придвинулся к ней и стал целовать — нос губы, щёки, уши, глаза, лоб. Она даже не пыталась сопротивляться, лежала, закрыв глаза. Суетливой рукой я, сдерживая себя, мягко и осторожно заполз под блузку. Живот её был горяч. Я погладил его рукой и, нагнувшись, неожиданно и для себя, прижался к её пупку губами и фыркнул, как конь, извергнув тем самым громкий, неприличный звук. Наргиз было очень щекотно, она отворачивалась от меня, хохоча.

Потом мы долго лежали, переплетя ноги, руки, тела, не целуясь, не спя, не лаская друг друга, а просто нежно сопя, нос к носу, дыша одним и тем же тёплым, но свежим, цветочным воздухом.

— Наргиз… — я спрашивал её, нависнув над ней, горячим шёпотом, — Наргиз… а как называть тебя ласково? Наргуля? Наргузя? Наргузик? Наргуша? Нара? Гузя? — я перебирал всё.

— Называй, как хочешь… — шептала она, не размыкая глаз.

— Тогда — Гузя! Буду называть тебя Гузей-Наргузей…

— Нет, так не называй…

— Как хочу, так и буду, — сказал я, властно возложив ей руку на грудь.

— Нет, не надо… — возразила Наргиз, убирая мою руку.

— Так и быть… — соглашался я, вновь запуская руку под блузку. Живот был ещё жарче, горячей. Я провёл рукой выше и упёрся в твёрдый край лифчика. Целуя Наргиз я чувствовал, как она вздыхает глубоко, чувствовал её острые зубки, её быстрый, пугливый язык. Она целовалась смешно, закрывая глазки и громко причмокивая. Я прижал её к себе крепко, сильно, вдавил её в себя и вдавился в неё, достиг рукой её груди, гладил узор лифчика, чувствовал под ним упругую плоть. Наргиз вздыхала и целовалась шумно. Вытащив из-под блузки руки, я принялся расстёгивать её, одну за другой. Руки мои дрожали, пуговицы были упорны и цепки, но дело шло. В разрезе вдруг показалась обильное белоснежное тело, её грудь, я склонился и принялся её целовать, осторожно сжимать. А потом сорвал блузку совсем. Наргиз перевернулась, быстро взгромоздилась на меня верхом, страстная, пунцовая от желания или от стыда, откинула осыпавшиеся мне на лицо колкие волосы.

«We’re on our way, and we can’t turn back, cause it’s too late, too late, too late…» — пропел в моей голове сладкоголосый Моррисон. Я чувствовал, как приближается сладкая, неотвратимая бездна, куда несёмся мы со скоростью бешеной… Я сомкнул руки за её спиной и расстегнул её лифчик (легко и буднично даже… — подумалось тогда), тут же принялся за замочек юбки. Тот не поддавался никак, стоял на своём намертво.

«Стой, нет, прекрати, прекрати…» — сначала зашептала Наргиз сначала тихо, но потом ясно и отчётливо, а потом схватила меня за руку, убрала, слезла с меня, размахивая грудями, горячая и смущённая. Я остался лежать на спине, вдавленный в диван, задыхающийся.

Наргиз торопливо одевалась, повернувшись спиной. Бездна отдалялась стремительно, как будто и не было бездны никакой, тем более, неотвратимой… Я улыбнулся даже, хохотнул. Наргиз была очень серьёзна.

— Ты же понимаешь, — сказала она, — что ничего не может быть…

— Да, я как раз думал об этом, когда ты бросалась на меня, как хищный зверь…

— Никаких хищных зверей, просто… минутная слабость. — Наргиз выглядела смущённой, усталой, расстроенной. Я подошёл к ней, хотелось схватить её, повалить на диван силой, кровь кипела жгуче, но вместо этого обнял её, едва касаясь, пытаясь размеренно, глубоко дышать. «Я всё понимаю» — сказал ей на ухо, хотя, в общем, мало что понимал.

— Мне лучше уйти, — сказала Наргиз. Она была уже полностью одета. Даже жакет был на ней.

— Нет, пожалуйста, останься! — я сел на колени перед ней.

— Нет, совершенно точно, я должна уйти.

— Нет, и всё-таки, лучше будет, если ты останешься…

— Нет, я определённо должна уйти… — в таком разговоре мы провели несколько минут.

— Я останусь, только если ты больше не будешь распускать руки, — сказала Наргиз, вернувшись, наконец, на диван, усевшись на него скромненько, с краю.

— Нет, я буду распускать руки, такова моя мужская природа… а ты должна сопротивляться. Так уж устроен этот мир, каждый занимается своим делом…

— Тогда мне всё-таки лучше уйти. Насовсем…

— В каком это смысле? — возмутился я, ясно понимая, в каком это смысле. Я уже слышал подобную реплику как-то раз…

— Не провожай меня, пожалуйста, я ухожу, — Наргиз выскочила из комнаты, захлопнула за собой дверь. Я слышал, как там, за дверью, она шумно, неуспешно обувается. На глазах у меня навернулись слёзы, сами собой. Я подумал, что вот-вот разрыдаюсь, как Вадим, как слюнтяй, как жалкий идиот. Я взял себя в руки, это оказалось легко. Вышел в коридор, встал перед дверью: «Нет, Наргиз, ты никуда не уйдёшь». Наргиз смотрела на меня даже не удивлённо, а недоверчиво, пытливо, пытаясь понять, насколько я серьёзен, уверен в своих словах. Я был серьёзен. При вялом сопротивлении снял одетую на левую ногу туфельку. Взял её за руку и сказал: «Наргиз, мне очень хорошо с тобой. Поверь, мне достаточно того, что ты просто рядом со мной. Мне достаточно вот так, просто держать тебя за руку…» — я приблизился к ней.

— Правда? — захлопала она ресницами.

— Ну, быть может, целовать тебя иногда… — она обвила руками мою шею и поцеловала, как мне показалось, с благодарностью. Мы вернулись в комнату.

«Хочешь, посмотрим другой фильм?» — Наргиз кивнула, не отпуская мою руку, крепко держа. Очередную голливудскую блевотину? Ага! Свободной рукой я пощёлкал мышкой, поставил на проигрыватель новый фильм, и мы вернулись на диван. Смотрели его внимательно и тихо, не смеясь там, где смеяться были должны. Наргиз положила мне голову на плечо и обняла за руку, я гладил её по голове. В таком положении мы просидели весь фильм. В конце главный герой признавался главной героине в любви на пирсе, в то время как буйные волны бились о берег. Начались титры. Сдержанно зевая, я заметил, как слеза покатилась по щеке Наргиз. Наргиз плакала.

10

Огромное майское солнце заливало гостиную, тополиный пух кружился в его лучах, провоцируя аллергию и оседая на полу и на мне, невинными белыми катышками. Дни становились тёплыми и бесконечными.

Раскисающий у себя на дому Вадим отдал мне свою гитару, и теперь я упорно возился с ней часами, пытаясь сочинять. Надрываясь, стенали струны, едкий дым выщипывал глаза — отвернувшись от солнца, голый, я сидел посередине комнаты и творил.

Мои творения мне не нравились. Заказанные Вадимом агрессивные, злые песни не писались, зато писались романтические и вялые. Полные неги, расплывались в воздухе приторно-сладкие переборы, и вокруг них вздувались и лопались, как жвачные розовые пузыри, жеманные, сопливые, глупые слова песен.

Я вспоминал о нассисткой пионерии, о сальных губах Сергеева, о тортиках и витаминных коктейлях, как в чёрной дыре пропадающих в них, чтобы разбудить ярость, злость, дискомфорт. Но снова и снова возникала и всех затмевала Наргиз, а с ней и удушливый романтический флёр, отравлявший безвольный разум. Я чувствовал, что слаб, уязвим, безнадёжно влюблён.

Я звонил Филиппу, чтобы тот приехал и послушал мои песни, чтобы рассмеялся мне в лицо и, быть может, отхлестал по щекам, но в кои-то веки он был занят, делая последние приготовления к защите. От увязших в своих сердечных делах Киры и Вадима было ещё меньше толку.

И вот, я сочинял, вливал в себя вино и сочинял, сочинял всю эту романтическую муть, а потом, ближе к вечеру, покачиваясь, совершенно пьяный, я выходил на променад, шёл к парку Дружбы, к его зловонным прудам, сидел возле них, на траве, наблюдая закаты. Мелкие насекомые ползли по мне, в небе плыли облака, похожие на распоротые ватники. Местные рыбаки, пьяные до бреда, удили, местные подростки, пьяные тоже, ныряли с разбегу в водянистую жижу прудов. Выплывали они, визжа, мохнатые и зелёные, как чудовища, запутанные в протухшие водоросли.

Возвращаясь, я проходил мимо столба с обрывками объявлений. Крупные надписи цепляли глаза: «Срочно! Работа!», «Срочно! Ремонт», и «Срочно! Сдам комнату». Я останавливался и изучал их, обходя столб вокруг. Однажды ко мне подошёл седовласый азербайджанец с грустными глазами. Приоткрыв золотозубый рот, он уточнил: «Что, нужна работа?». Я отрицательно мотнул головой и пошёл домой. «Боже мой, сколько вокруг азербайджанцев» — думал я.

Поиски работы мне не удавались. Моё резюме, размещённое на сайте трудоустройств, никого, даже откровенных шарлатанов, не привлекало. Никому не нужен был несостоявшийся специалист по истории средних веков с богатым опытом таскания мешков и разгребания животного кала. И никто не нужен был мне — меньше всего мне хотелось вылезать из пассивного своего существования. Я почти сроднился с пылью и грязью, победившими меня, с таинственными звуками из подполья, с холодильником, вечно дребезжащим и полупустым. Есть приходилось мало, экономя последние сотни, но есть я и не хотел. Истончались запасы вина и сигарет — вот что заставляло меня расстраиваться. Вливая в себя последние литры и вспарывая последние пачки, я уже тосковал за себя будущего, лишённого этих радостей.

В поисках неизвестного, я стал изучать недра своей квартиры. Прожив здесь уже больше полутора месяцев, я так и не дал себе труд исследовать её по-настоящему. Грубые дубовые шкафы, маленькие шкафчики письменного стола в кабинете, антресоли, ящики — всё содержимое их являлось для меня неинтересной загадкой. Оставалось бы такой и дальше, если бы не надежда найти нечто ценное в этих тайниках. Я представлял себе, конечно же, золочёные сервизы XIX века, древние иконы, ожерелья. Откуда они у бывшего советского таксиста? Неважно, оттуда. Достались по наследству от родственницы дворянских кровей.

В своих фантазиях я уже видел, как шагаю в ломбард, торжественно несу клад на вытянутых руках, как мочащегося на ходу котёнка. В ломбарде меня ждёт хрестоматийный еврей, рыжеволосый, наглый, жадный, с длинным жёлтым отростком-ногтем, которым он пересчитывает стопки денег из кассы. Возясь и кряхтя над моим сервизом, он называет позорно низкую цену, но алчные глаза его выдают. Я называю сумму, в 10, 20 раз превосходящую сумму еврея, и он сразу же соглашается, сразу же выдаёт пачку денег, плотно перетянутую резинкой (обязательно резинкой? Да, обязательно), а дальше… мечтать было так сладко и приятно, что лезть теперь в эти пыльные шкафы совсем не хотелось. Но я полез.

В кабинете всегда было холоднее, чем в других помещениях квартиры, здесь было темно и пахло сыростью, и вообще, кабинет больше походил на чулан. Картонные коробки, стоявшие одна на другой, интереса не представляли — оказалось, они были поставлены лишь затем, чтобы прикрыть некрасиво свисающие лоскуты бежевых линялых обоев. Сами коробки были набиты тряпками, обрывками, осколками, кусками неизвестного целого. Все эти ошмётки больше походили на строительный мусор: ненужные детали для ненужных механизмов, давно сброшенных с парохода современной техники, но всё равно судорожно скапливаемые бережливыми пенсионерами «про запас». В шкафах имелось некоторое количество книг, неинтересных, выцветших и тоскливых, как моё ранее детство, проведённое среди них. Имелись здесь стеклянные банки, велосипедное колесо, лыжа, глобус, изрисованный фломастером, расколотый надвое (это была моя работа, я почему-то невзлюбил этот глобус и расшиб, растерзал голыми руками. Дед ругался, склеил его, а я опять растерзал). В шкафчиках стола было также неинтересно — кипы бумаг, документов, ржавый эспандер, ключи от неизвестных дверей, вероятно, также разрушенных историей, секундомер, нервная стрелка которого, оказалось, ещё может бежать. В самом низу, под бумажной массой, я обнаружил нечто вроде шкатулки: нарядную, сделанную под гжель коробочку, замкнутую на ключ. Я воодушевился, ожидая увидеть там скрытые драгоценности. Принялся бегать по комнате в поисках предмета, которым можно было её вскрыть, и наткнулся в конце концов на деревянный чемоданчик с инструментами — «Юный строитель». Чемоданчик нашёл меня сам — обрушившись со стены мне прямо на ногу.

Инструменты были прилажены аккуратно — каждый на своём месте, вставлен в специальный паз. Было видно, инструментами пользовались, они были ухожены, чисты. Я достал плоскогубцы, разворотил ими замочек, отбросил в сторону. Затаив дыхание, приподнял крышку. Внутри были каракули на пожелтевших, мятых листках. Мои детские рисунки. Фотографии.

Рисунки были просто ужасны, почти на каждом было изображено какое-то ломанное чудище, нарисованное исключительно при помощи чёрного карандаша. Другими цветами в своих рисунках я не пользовался, даже ради разнообразия: солнышко, домики, собачки и лошадки — всё было чёрного цвета. И очень некрасивое, повторюсь.

На фотографиях был изображён, в основном, я — любимый объект для дедушкиного фотографирования. На фотографиях мне 3, 4 года, 5 лет. Везде я — нелюдимый, настороженный волчок, но при этом упитанный и пухлощёкий. Шапка с помпоном, комбинезончик, в руках — увесистый топор. Дед фотографирует меня на даче, готовящегося в очередной раз что-то превратить в щепки. На этот раз энергия моя направлена в правильное русло: я пытаюсь рубить дрова. Я вспомнил, была похожая фотография, где я с точно таким же хмурым выражением лица сокрушал кукольный домик своей сестры. Из проломленной крыши почему-то вылезла пушистая блондинистая голова Барби, а поблизости сотрясалась в рыданиях хозяйка домика, распахнувшая огромный свой рот. Рыдания её были напрасны — я был неумолим, а дед в наши отношения не вмешивался, предпочитая всегда оставаться в стороне. Дед любил фиксировать жизнь, а не влиять на неё.

Такова и другая фотография, о существовании которой я позабыл. Я, израненный, лежу под велосипедом, возле дощатой заборной стены. Дед оставил меня на взрослом велосипеде, с высокими, выше меня тогдашнего колёсами, прислонил к стене и ушёл по каким-то своим делам. Я почти сразу же упал на асфальт, лежал, весь в ссадинах и синяках, а дед стоял, фотографируя меня. Таково уж было наше семейство.

А вот ещё фотография — я, загорелый и голозадый, стою, утопая пятками в песке, и весело покручиваю у виска пухлым пальцем. Это дед научил меня так реагировать на мою бабушку: «Ну-ка скажи, Андрюш, где у бабушки не хватает?» «Вот здесь» — и я охотно демонстрировал этот жест: палец у виска, довольная хулиганская улыбка. Дед хохотал до слёз, ему до того нравилась эта его смелая выходка, что он решил запечатлеть её для истории.

Первое время дед пытался заменить мне отца. Он делал это вполне искренне, даже иногда рискуя здоровьем: выходил играть со мной в футбол, хотя уже тогда имел проблемы с ногами. Гулял со мной по лесу, пытался научить меня разбираться в грибах. Жаль, из этой затеи ничего не вышло: во-первых, дед, всю жизнь горожанин, не разбирался в грибах сам, во-вторых, грибов в нашем лесу почти не водилось — только мутировавшее подобие белого гриба, который местные называли «сатанинский гриб», а также разнообразные отходы человеческой деятельности. Некоторые малолетние шутники специально клали в траву мандариновые корки, маскируя их под «лисички», а потом выбегали из кустов и безжалостно дразнили тех, кто попадался. Дед попадался почти всегда.

Дед был слишком рассеян, необязателен и, помню, всё время искал глазами противоположный пол. Если противоположного пола не оказывалось рядом, дед разочарованно брёл, склонив шевелюру, и о чём-то только ему ведомом, лениво, неспешно размышлял. Не раз я терялся в лесу, отставая от деда, а потом меня находили местные жители, лежащим в овраге или сидящим в траве и сосущим шишку, спокойным и задумчивым. Однажды зимой он вернулся из леса, отряхнул от снега детские санки, поставил на печку и только потом сообразил, что на санках не хватало меня. А я лежал в сугробе, в своём комбинезоне, тугом и неповоротливом, устремив равнодушные глаза в небо. «Всё о бабах своих думает», — возмущалась бабушка злобно. Наверное, думал и о них. Но не только. Нельзя же столько времени о женщинах думать, не тот предмет. Дед был мечтателем. И, как всякий мечтатель, констатитровал я, закрывая шкатулку, никаких материальных ценностей после себя не оставил.

Через несколько дней я взбирался по эскалатору, негромко напевая от радости. Казалось, радоваться было особенно нечему: все эти дни я очень плохо питался, оттого критически похудел, побледнел и был обессилен. Иссяк-таки алкоголь, и несколько мерзких крупных прыщей образовалось на физиономии. Приходили люди из военкомата, снова с утра, звонили, дышали на дверь. Звонила Майя, опять, но я не брал, отключался, от злобы стуча по стенам. Наконец, бесславно кончилась моя попытка заёма денег у соседа Мити.

Он открыл мне дверь в спортивном обличье, хотя вроде бы не бежал и бежать не собирался, и был весь в поту, конь взмыленный. Была его бабушка, вспоминала мне детские мои шалости, но даже не угостила ничем, чая не подала, заставила слушать её дребезжание стоя.

Потом сидели в Митиной комнате, где он демонстрировал мне планы тренировок, снова хвастался убывающим своим весом, потом мучительно скучно рассуждал о новинках на рынке мобильных телефонов (он, оказывается, работал клерком в телефонной корпорации). В довершение, попытался поведать мне историю своей несчастной любви (боже мой, ещё одно разбитое сердце!). Как я и думал, Митя истязал себя, чтобы понравиться какой-то планктоновской тёлке из офиса. Я послушал его терпеливо, минут пять, но потом почувствовал, что падаю в голодный обморок и напрямую попросил занять мне денег, тысячи три, до первой зарплаты. Митя, извиняясь, пустился в путанные какие-то объяснения, так что я махнул на него рукой, напоследок высказав что-то обидное о его весе. Может быть и зря.

Ну, а причина для радости была одна — поднимаясь по эскалатору, я держал за руку Наргиз, и та, покорно идя следом, не забывала саркастически надо мной потешаться. Мы шли на репетицию группы, ей было это любопытно. «Даже если там будет мат и всякие другие непристойности?» «Даже если будет, — охотно кивала Наргиз, — но лучше, если бы их всё-таки не было».

До знаменательного концерта оставалась неделя, и на репетиции настоял я сам, потому что, как выяснилось, дела группы больше никого не интересовали. Фил носился, понятно, с диссертацией своей, у Киры снова была работа — другой зоомагазин, и странные её отношения, в которые я не хотел вдаваться. К Вадиму же, было похоже, вернулась его возлюбленная Йоко-Аня (не знаю, умолил ли он её, следуя всюду за ней в слезах и на коленях, или же просто её отшвырнул от себя «тортик», и Ане ничего не осталось, кроме как подобрать всюду ползший за ней сопливый мусор), во всяком случае, по телефону Вадим был собран, неразговорчив и деловит, не пожелал слушать моих новых песен и быстро повесил трубку.

Мы пересекли серпантин дорог, углубились в заводские джунгли. Шоссе гремело позади, и приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. У вокзала, странно нелюдного сегодня, стояла машина, чёрный отмытый фургон с православной символикой. Молодой поп возвышался над откидным столом, сжимая в руках половник с длинной рукояткой. В очередь к нему выстроился местный люмпен-пролетариат: бомжи, гастарбайтеры. Из большого котла поп наливал им скупые порции дымящейся похлёбки. В желудке тревожно засосало, и я подумал о том, что если бы не шёл под руку с Наргиз, пошёл бы и за своей порцией. Меня бы, наверное, даже приняли за своего: рваные джинсы, лохмы волос, кеды рваные. Гитара ещё эта на плече, чужая, дурацкая, больно врезалась в спину.

На репбазу мы пришли первыми и остальных дожидались у кирпичной граффити-стены. Я курил, щурясь на солнце, Наргиз озиралась слегка испуганно.

Первым появился Вадим, в белой футболке, весь в дорожной пыли, тяжело согбенный под грузом аппаратуры. Сначала он не заметил Наргиз, молча ввалился в узкий проход, задевая стены и потолки своими приборами, потом чуть не упал на крутых ступеньках, еле дотащил всё до лавки, уронил себя и вещи на неё, и только после этого обнаружил Наргиз, осторожно спускавшуюся следом. Они пожали друг другу руки манерно, без особой радости, поглощённые каждый своими заботами: Наргиз была подавлена невзрачной, убогой и опасной атмосферой, привычной для нас, музыкантов московского андерграунда, Вадим же запыхался и размышлял теперь о своей ноге, которую ушиб о лестницу. К неловкой ситуации я оставался безразличен, не желая ни помогать Вадику, ни подыскивать ободряющие слова для Наргиз. Я просто сжал её руку покрепче и повёл её дальше. Она пошла легко и послушно на каблучках, как горная козочка.

Потревоженный грохотом аппаратуры на лестнице, из своей берлоги вылез администратор, вечно сонный альтернативщик Кирилл, с лицом, блестящим и острым от обильного пирсинга. За последние несколько лет его кирпичная физиономия претерпела масштабные изменения: начав с незаметной под шевелюрой серёжки в левом ухе, он поместил разнообразные железки в нос, на подбородок, быстро перешёл на щёки, затем лоб (во лбу появилась огромная металлическая пластина), а в довершение всего на смену скромным серёжкам пришли чернеющие «тоннели». Администратора Кирилла можно было найти почти всегда вечно спящим, уткнувшимся своим металлоломом в коврик для мышки, с пушистыми наушниками в ушах, громыхающими во время его нечуткого сна оглушительным дэд-металлом. Он улыбнулся мне проколотыми губами, улыбнулся Наргиз, которая покачнулась, совсем ослабленная. Если бы Кирилл догадался показать Наргиз язык, та бы наверняка упала в обморок: язык Кирилла был поистине ужасен.

Мы пожали друг другу руки, он выдал мне ключ и микрофон на длинном шнуре, пошли дальше, не оглядываясь, мимо прозрачных дверей, за которыми всегда происходило одно и то же: неопрятная длинноволосая молодёжь, в мокрых от пота футболках играла свои громкие злые песни. Такие же, как мы. Чуть моложе, чуть старше. В основном, конечно, моложе.

Открывая дверь в нашу комнатку, я услышал, как с лестницы лился весёлый и уверенный мат Фила и огрызающийся, полуобиженный полуматерок Вадима в ответ. Скорее всего, Фил разыграл свою старую шутку: вместо того, чтобы помочь донести навьюченному Вадиму вещи, решил запрыгнуть ему на плечи и погонять. Конструкция эта не никогда не выдерживала дольше секунды и со стуком и руганью тяжело рушилась на пол.

Репетиционная комнатка имела сильно вытянутую прямоугольную форму. Стены её были обиты красным шершавым материалом, бугрящимся непокорными волнами по краям. За лианами проводов и частоколами усилителей имелся диванчик без подушек, на котором иногда кто-то безмятежно спит (как правило, сам Кирилл, если ему надоедает спать в своём закутке). Сейчас он был пуст, и Наргиз уселась на него, скромно составив друг к другу джинсовые свои ножки. Пока я разматывал провода, в комнатном проёме, один за другим, в полном составе образовались «Деграданты». Вадим, вероятно, уже сообщил остальным о Наргиз: все с весёлым любопытством выискивали взглядом мою девушку. «Кто та властная дикарка, оседлавшая нашего мятежного поэта», может быть, так думали они. Наргиз приветствовала заполняющую комнатку группу совсем уж потерянно, чуть не вытаращив глаза. Должно быть, она ожидала, что будет сидеть в отдельной комнате, на возвышении, смотреть на нас издалека, а мы были совсем перед ней, крупные, шумные, размахивающие перед носом своими инструментами. Филипп сразу же подошёл ко мне и ударил в живот с размаху. Это была ещё одна его частая шутка. «Пропустил!» — сообщил он весело мне, кандидат искусствоведческих наук. Получить по пустому желудку оказалось больнее, чем по заполненному — как будто чем-то острым резануло внутри. Я поморщился, но не согнулся даже, ответив ему вялой пощёчиной. Наргиз наших шуток не поняла, насупилась уже совсем неприлично. Фил в развалку приблизился к ней.

— Значит, тебя зовут Наргиз?

— Ну да, — Наргиз встрепенулась, вскинула удивлённые глаза.

— А откуда ты? Из Грузии?

— Нет.

— Кавказ? Ичкерия? Дагестан?

— Я из Баку.

— Баку?.. Это рядом с Чечнёй? — подумав, выдал проницательный Фил.

— Азербайджан. Баку — это Азербайджан.

— Хм… Ах да, знаю, вообще-то у меня бабушка из Баку.

— Неужели?

— Ну конечно. Бабушке там не нравилось. Она говорила, что там слишком много азербайджанцев. — Фил неистово заржал. Наргиз отвернулась, скрестила ножки.

Быстро настроившись (задержал только Фил, который, отлаживая свою установку, успевал бросать многозначительные взгляды на Наргиз и подшучивать над всеми нами), мы заиграли, специально для Наргиз, наш кавер на «All my lovin’». Наргиз всё не веселела. «Она не знает эту песню», — шепнул мне Вадим, плохо скрывая недовольство.

Тогда уж мы заиграли неряшливые и неумные наши песни. С непривычки все устали быстро, Вадим пожаловался на воспалившиеся подушечки пальцев — развесёлый Фил тотчас посоветовал Вадиму сократить сеансы онанизма. Наргиз вспыхнула и, легко поднявшись, ушла. «У меня голова разболелась», — скрываясь, прошелестела она в мою сторону. Я пожал плечами и продолжил орать свою песню, я настроился, мне не хотелось нянчиться, бегать за Наргиз, я хотел играть, здорово соскучившись по нашей громкой музыке. Но очень скоро Кира прекратила играть, а затем и Вадим опустил гитару. «Иди за ней!» — велели они. Я повиновался, а Фил, как оглашённый, всё стучал в свои барабаны, не в силах остановиться. Воспроизводимый им шум сопровождал меня до самой улицы.

Наргиз сидела на скамейке, смотрела, как растрёпанная ворона скачет в луже. Я постоял некоторое время за спиной, молча. Закурил.

— Извини, — сказала она. — Мне сегодня нездоровится.

— Я всё понимаю. Глупая была идея.

— Нет, это я виновата. Сама напросилась.

— Конечно, ты и виновата, кто же ещё, — я обнял её за плечи, выдохнул дым вниз, но он поднялся, окутал нас бледным облаком. — Придёшь сегодня ко мне?

— Нет, я не смогу. — Наргиз повернулась ко мне, опустила голову. Вдруг прижалась ко мне неожиданно сильно и крепко, уткнувшись тёплой щекой в грудь. Я слегка растрепал её волосы, подув на макушку. — Давай лучше просто погуляем. Я хочу в Коломенский парк.

— В Коломенский парк? — эта идея мне не очень понравилась. Коломенское было далеко, почти на другом конце Москвы. Мне показалось, очень глупо ехать в какой-то другой парк, далеко, если есть рядом свой, пусть маленький и вонючий. Но я не пытался донести эту мысль до Наргиз, просто кивнул, чмокнул в макушку, в глаз, отпустил руку. Пальцы Наргиз заструились, утекли из руки. «С другой стороны, — я подумал, — всё равно нужно своё бесконечное свободное время на что-то тратить. Почему бы не на бесполезные поездки через весь город?..»

На прощанье я шлёпнул её по попе покровительственно: «Если заблудишься, звони». Наргиз покачала головой, то ли недовольная моим поведением, то ли уверенная, что нет, звонить не придётся.

Я вернулся в подвал. Группа тем временем активно обсуждала Наргиз: я понял я это не потому, что все присутствующие при моем внезапном появлении погрузились в неловкое молчание, как случилось бы это с интеллигентными людьми, а напротив, сразу же включили в разговор меня.

— И на фига она тебе сдалась, чувак? — не понимал Фил. — Эти грузины, они же сумасшедшие. У них, ты знаешь, есть эта, как его… кровная месть. Чуть что не так, зарэжут. — Филипп показал на себе, полоснув большим пальцем по шее.

— Я понимаю, тебя привлекает всё запретное, но это уже не шутки, и она не подходит тебе совсем, — увещевал меня Вадим.

Эти двое принялись обсуждать Наргиз хором, перебивая друг друга: Фил, скалясь и непристойно жестикулируя, Вадим — с интонациями покровительственными, но пылкими, интонациями человека, свою личную жизнь свежеобустроившего, и вот, распоряжавшегося чужой. Всё это происходило под угрюмые переборы Кириного баса. Я выслушивал их терпеливо, отстранённо, отстраивая потихоньку под себя Вадикову гитару. Я собирался демонстрировать им новые песни. Я не был уверен, что они ухватят Вадима за кишки и вытащат их через рот, как он того желал, но кое-чего они всё же стояли.

Я принялся играть, не дожидаясь, пока голоса смолкнут — они смолкли сами собой. Я пел с закрытыми глазами, погрузившись в себя. Голос отчего-то сделался слабым и тонким, на полтона выше обычного.

Я вспомнил себя первоклассником, распевающимся в хоре. Из него меня выгнали почти сразу, я говорил всем — за хулиганство, а на самом деле — за бесталанность. Учительница сразу заметила, что я очень тихо пою и тут же велела всем замолчать, а мне петь, выразительно и громко. Постояв немного в нерешительности, я всё же приоткрыл рот и спел, как мог. Несколько секунд стояла гулкая тишина. «Убирайся вон!» — завопила вдруг в этой тишине учительница, вне себя от гнева. И стукнула по массивной кафедре массивным кулаком. Рыдая, я сбежал.

Когда я перестал петь, ребята переглянулись. Повисла томительная пауза. Я посмотрел на Вадима. Вадим неуверенно шевелил губами, но звуков не издавал.

— Что там за лилии у тебя, а? Что за кудряшки, блядь? — проговорил, наконец, Филипп, комментируя текст песни. — Что это за долбанный «ласковый май»! Где, я спрашиваю, рок-н-ролл?

Я вернул взгляд на потускневшего Вадима.

— С первого раза понять сложно, сам понимаешь… — вздохнув, проговорил он, не выдержав моего взгляда. Кира, чтобы не говорить, снова взялась за бас.

— То есть, полное говно? — подытожил я.

— Ну, я бы не сказал. Слишком сыровато…

— Сыровато?

Сыровато. Неужели сыровато? «Ребята, что-то вы сыровато звучите. Надо бы доработать», — разве не так говорили, чтобы отшить нас, промоутеры и музыкальные боссы? Именно так они пытались сообщить нам, что песни наши — говно или что они их вовсе не слушали. Сыровато им…

— Да идите вы все! — прошептал я беспомощно. Сбросил с плеча гитару и ушёл, не оглядываясь.

— До встречи на концерте! — крикнул мне в спину Вадим.

Всю ночь мне снился удивительный сон: будто бы я открываю холодильник, а внутри — еда. При этом еда вполне пролетарская: курица, сыр, кругляш докторской колбасы, помидор, мясистый и розовый. А в центре — выразительный, как лицо, сальный шмат, истекший в тарелку своими соками. Я проснулся со слезами в уголках воспалённых глаз.

На завтрак я проглотил остатки риса с хлебом. Нашёл подёрнутые плесенью полбатона, вырезал опасные островки, подрумянил в тостере, съел. В качестве чая попробовал заварить много раз пользованный пакетик, трухлявый и сморщенный, как прошлогодний лист. Обманутый желудок выразил свой протест судорогой и громким бормотанием, но вскоре угомонился. Я побрился и вычистил зубы, упаковал себя в самую чистую свою одежду — тенниску и светлые джинсы — и отправился в путь.

Мы договорились встретиться у метро, но вышли из разных выходов, и теперь она ждала меня на другой стороне (на правильной стороне, понял я), в хищном алом платьице, с заплетённой пышной заколкой в волосах. Я стоял в ожидании зелёного цвета светофора, притоптывая в такт быстрому ритму, звучавшему в ушах. Рядом стояла пара: юные унисексуального вида хипстеры на тонких ломких ногах, обменивались слюной с томным причмокиванием. Я смотрел на Наргиз и слушал эти причмокивания. Солнце блуждало среди бледных облаков, чистые стёкла ларьков блестели пивными этикетками, скомканные бычки плавали в чёрных лужах. Я чувствовал какой-то болезненный прилив сил, поднимавшийся из низа живота к горлу. Наконец, загорелся нужный свет, и мы, соприкоснувшись руками, двинулись в сторону парка.

Наргиз была молчаливо-загадочна. Мутноватые столичные облачка плыли в её глазах, время от времени она покусывала губки и сжимала и разжимала мою руку, как будто проверяла её на упругость. Мне хотелось прижать эту ручку к губам и больно укусить. Я так и сделал, когда мы стали спускаться вниз, к воде, по вылезающим из земли дорожным плитам. Парк был просторен и гол, отовсюду виднелись люди — пары, в основном, а также несколько весёлых компаний краснолицых распухших рож с пивными животами.

Будто очнувшись от моего укуса, Наргиз заметно оживилась и вдруг стала расспрашивать меня про моё детство. При этом она делала серьёзные и внимательные глаза, наверное, чувствуя себя психиатром, который пытался понять, в какой момент жизнь пациента покатилась по неправильным рельсам. Должна же быть какая-то причина того, что взрослый уже человек не работает, играет деструктивную, дисгармоничную музыку, от которой начинает болеть голова, вместо того, чтобы, например, играть музыку плавную и мелодичную, под которую приятно пить коктейли и расслабленно переговариваться. «Вероятно, причины кроются в недостатке любви», — я думаю, так рассуждала Наргиз, ощупывая меня своим психиатрическим взглядом.

Я пытался вспомнить какие-то конкретные случаи из детства, но детство восставало в голове целиком, просто детство, как последовательность позорных и болезненных событий. Обычно, чтобы разжалобить девушек, выставить себя мучеником, я начинал придумывать небывалые драматические события, рассказывал, как я начал рано работать, как мало ел, как обижал меня злой деспотичный отчим. О том, как одноклассники издевались надо мной, избивали меня и натягивали мне на голову трусы, о том, как никто не любил меня и как я был одинок. Иногда даже у меня выступали слёзы от жалости к себе и голос начинал дрожать. Я врал не потому, что хотел показаться лучше, и даже не потому, что скорее хотел затащить девушку в постель. Я врал потому, что говорить правду мне было скучно.

Вообще-то девушкам я врал всегда и во всём, ткал огромную, витиеватую паутину лжи, выстраивал ложь хрупкую, противоречивую и совершенно бессмысленную, но девушки верили всегда, и, вдохновляясь их глупостью, я врал больше и больше, распухая от переполняющих меня лживых слов. Вдруг я понял, что ещё ни разу не соврал Наргиз, я всё время говорил ей унылую правду. Я тотчас озвучил эту информацию Наргиз, сам ещё не понимая, зачем.

Наргиз улыбалась, заглядывая мне в глаза. Мы шли вдоль зеленоватой реки. Ветер трепал лёгкие наши волосы, настойчиво пытаясь задрать юбку Наргиз. Она удерживала её обеими руками.

— Не знаю почему, но я не могу тебе врать. Просто не могу, — сокрушался я почти искренне.

— Ну, раз уж ты такой честный, я бы задала тебе пару вопросов… — Наргиз потянула меня на неестественно большие береговые валуны, разбросанные среди мокрой и мелкой гальки. Мы сели у самой воды, упрямо движущейся по своей неизменной речной колее. Наргиз разложила свою юбку волнующим полукругом, скрывшим по-прежнему оцарапанные её коленки.

— Конечно, задавай, — проговорил я, немного тревожась.

— Что было между тобой и Майей? — быстро, не дав повиснуть даже миллисекундной паузе между её и моими словами, спросила Наргиз.

— Так я знал, — я невольно улыбнулся. — Ох, женщины, вы так предсказуемы!

— Отвечай, давай, умник, — недовольно хмыкнула Наргиз.

Я задумался. Слова всё никак не желали производиться на свет, стыдливо перетаптываясь где-то в районе горла. Наконец, я начал скомкано:

— Ты же понимаешь, Наргиз, я молодой мужчина… — почему-то мне вдруг стал противен мой собственный голос. Он был липкий и малодушный, как виноградная улитка. Одна такая виноградная улитка как раз ползла по широкому листу травы. Утопая в своём малодушии до конца, я продолжал. Рассказал ей всё, что произошло. В общих чертах, разумеется. Я закончил свою речь жизнеутверждающей фразой, сказанной с ломкой подростковой интонацией. — Но я же не знал тогда, Наргиз, что мы будем вместе!

— Но ты позвонил ей после всего, что произошло? — поинтересовалась Наргиз, не обратив внимания на последнюю фразу.

— Нет. Она звонила мне, но я не брал трубку, — не успев подумать, выдавил я.

— Ты отвратителен. Ты просто отвратителен. Я обязательно расскажу Майе, какой ты отвратительный.

— Расскажи. Может быть, она перестанет тогда мне названивать, — бросил я зло.

— Что? Она звонит тебе до сих пор? Зачем? — Наргиз чуть не вскочила на ноги, глядя на меня округлёнными очами.

— Если б я знал…

— Может быть, с ней что-то случилось! Может быть, ей нужно сказать тебе что-то важное?

— Ничего не случилось. Ничего. Она просто сумасшедшая.

— Да… — Наргиз покачала головой, горько улыбаясь. — Отвратительнее лживого мужика может быть только мужик, говорящий правду. Позвони ей прямо сейчас.

— Но я…

— Позвони или мы больше никогда не увидимся. На, — она дала мне свой телефон. Она знала, что на моём нет денег. Я посмотрел на него. Маленький, розовый, он выглядел безобидно. Ничего плохого нельзя услышать по такому телефону. Ведь нельзя?.. По такому телефону нужно переговариваться только с единорогами, сидя на радуге. Я повертел его в руках, растерянно глядя на Наргиз. Она отвернулась от меня, сняла туфельки и принялась болтать ногами в воде.

— Вода холодная. Ты можешь простудиться, — сказал я. Наргиз не реагировала. Я отвернулся и набрал номер Майи. Интересно, что подумает она, услышав меня, звонящего с телефона Наргиз. Неважно, это не важно. Я просто позвоню ей, а всё остальное меня не касается.

— Да, — услышал я сонный голос в ухе.

— Алло? Майя, привет, это Андрей.

— Какой ещё Андрей?

— Андрей Черкашин.

Я услышал в трубке короткие гудки.

— Она бросила трубку, — пожаловался я Наргиз.

— Позвони ещё раз, — потребовала та.

— Хорошо, — я нажал на повторный вызов. Послышалось несколько продолжительных гудков, а потом их сменили короткие.

— Она сбрасывает меня. Не хочет говорить.

— Ладно, давай сюда… — не глядя на меня по-прежнему, она взяла телефон. Я зачерпнул в ладони немного воды, умыл ей лицо и шею.

— От тебя теперь болотом вонять будет, — сообщила мне Наргиз не без удовольствия.

— Это хорошо, — мне стало свежо и прохладно. И да, немного запахло тиной. Мы помолчали немного.

— Всё-таки лучше тебе вынуть ноги из воды. Пожалуйста. Наргиз… — я дотронулся до неё, погладил по щеке, жаркой, налитой горячей кровью. Она отстранилась и показала мне острый свой язычок.

Отряхнувшись, мы вернулись на асфальтированную дорогу. Мимо пронеслось несколько велосипедистов в сверкающих лосинах. Впереди высился еловый лес, а за ним — башни грубых панельных многоэтажек.

На траве, на склоне холма, устроили пикник студенты: полуголые, они загорали и пили едко-желтое пиво. Парни и девушки. Парни, в основном. Кажется, один из них прокомментировал нас, остальные загоготали.

— Не обращай внимания, — сказала Наргиз.

— Я и не обращаю, — пожал я плечами. Мы снова переплели руки и пошли дальше, в сторону леса.

— Ну, хорошо, — продолжала Наргиз, пряча лукавую улыбку. — А теперь расскажи мне вот что. Сколько у тебя было девушек?

— Ты правда хочешь знать? — спросил я с неохотой. Если честно, мне нравилось рассказывать новым девушкам о девушках предыдущих. Я получал от этого странное удовольствие. Но Наргиз я рассказывать не хотел. Чувствовал, что буду краснеть, мямлить, мучительно подбирать слова.

— Нет, совсем не хочу.

Наргиз вырвалась немного вперёд, и я смотрел на её спину: на трепетные и острые лопатки, красиво схваченные платьем.

— Лучше, расскажи о своих, — попросил я.

— О своих? И я не хочу.

— Расскажи…

— Ох, ну ладно. С кого же начать?.. — Наргиз засмеялась негромко, притворно закатив глаза. И начала рассказывать. Она и правда рассказывала очень долго, но, как я понял, про одного и того же человека. Речь шла о некоем парне, тоже русском, из её родного города. Для неё, видимо, были очень важны эти мелкие подробности, которыми она наполняла своё повествование, поэтому я старался слушать внимательно, но под конец истории силы стали покидать меня. Я рассеяно кивал, наблюдая, как низко летают над водой чайки. У чаек были совершенно безумные глаза.

Мы углублялись всё дальше и дальше, в самые недра парка: асфальтированная дорога незаметно сменилась каменной. Наргиз всё рассказывала и рассказывала, пытаясь многословно и путано выразить своё пренебрежение перед эгоистической сущностью всех мужчин. «Это да… и не говори, сплошные сволочи», — охотно подтверждал я.

На дороге совсем не стало людей. Башни многоэтажек, которые теперь казались уже очень близкими, окрасились в розовый закатный цвет. Мы уткнулись в ржавый забор, за которым уже начинался лес, тёмный, влажный и трепещущий. Наргиз достала из сумочки бутылку минеральной воды, сделала несколько жадных глотков, предложила мне. Я выпил тоже.

— Как мы далеко забрели, — сказала она. Наргиз смотрела назад, уперев руки в бока. Размышляла. Назад нужно было идти очень далеко, к тому же, идти нужно было в горку. По воде неторопливо тёк теплоход, наполненный шумными людьми, у которых, как и у всех в этом парке, в изобилии имелось пиво.

— Пройдём через лес, — предложил я. — Здесь уже недалеко вон до тех башен.

Наргиз посмотрела на лес очень пристально, подозрительно, оценивая скрытое этими дебрями пространство. Лес равнодушно шумел, наблюдая её внутреннее противоборство.

— Хорошо, пойдём через лес, — сдалась она.

Мы спустились в заборную щель, между торчащими из бетонной тверди арматурами. Земля была скользкой, топкой, сырой. Загрязнённые куски невытоптанной ещё травы смотрелись сиротливо. Обилие окурков, пакетов и банок, сваленных в кучу, свидетельствовало о том, что мы на этой земле не были первопроходцами. Больше того, люди находились здесь прямо сейчас, жгли костёр на укрытой раскидистыми ветками поляне.

— Подожди здесь, — сказал я Наргиз, спускаясь в грязную, ссыпавшуюся по краям канаву.

У костра сидели трое рабочее-крестьянского вида парней, они молчали, глядя на жидковатое пламя и прихлёбывали нечто из пластиковых стаканов. Выглядели парни опасно.

«Чего тебе боятся, ты же каратист», — сказал мне насмешливый внутренний голос. Мой внутренний голос бывает иногда очень остроумен.

С парнями была ещё полная румяная баба, она громко хохотала, подхрюкивая. Возможно, она хохотала и подхрюкивала надо мной. Я направился к ним решительным шагом.

— Я прошу прощения, господа, — сказал я, выйдя на поляну. — Вы не подскажете, есть ли из этого леса выход?

Все по-прежнему молчали. Парень с веснушчатой рыжей головой сплюнул длинно на землю. Баба тоже смолкла, где-то в глубине себя озорно продолжая своё похрюкивание.

— Извините, — сказал я после томительной паузы. И вернулся к Наргиз.

— Ну что?

— Ничего. Здесь определённо должен быть проход, пойдём.

— Что они сказали тебе?

— Говорю же, ничего. Давай руку.

Она спустилась в канаву, ко мне. Её белые туфельки на каблуке погрузились в грязное месиво. На поляне раздались дремучие мужские голоса и новый всплеск похрюкивающего хохота.

— Пойдём, пойдём, — настойчиво шептал я мешкающейся Наргиз. С опаской поглядев на поляну, Наргиз всё же повиновалась.

Началась вытоптанная тропинка, круто забиравшая вверх. Изо всех сторон торчали голые покорёженные кусты, тугая земля, истерзанная корнями и обсыпанная шишками, скрипела под ногами. Я чувствовал, как взволнованно дышит идущая за мной Наргиз: спина нагревалась от её сухого жаркого дыхания.

— Не бойся, всё будет хорошо, — громко и твёрдо сказал я Наргиз, глядя ей в глаза. Наргиз, кажется, поверила.

Солнце висело низко, и время от времени больно жалило в глаза, выглядывая между стволами. Дорога становилась круче и чище: стало меньше мусора, но больше травы, река скрылась за холмом. Бесшумная, она пропала насовсем, как будто и не было её никогда, как будто ничего не было: ни реки, ни асфальтированной дороги, ни велосипедистов с длинными поджарыми ногами. Только терпко пахнущий взъерошенный лес, не имеющий ни конца, ни края.

Вдруг повеяло холодом резко, и налетели отовсюду кровососущие твари: комары, слепни и мухи. Загудели нестройными голосами. У меня снова закружилась голова, муторная слабость разлилась по телу. «Ну вот, опять свежий воздух, рано или поздно он доконает меня», — подумал я тоскливо.

Мои лёгкие и кровь ещё с младенчества пропитались радиоактивным воздухом мегаполиса, и никакой другой воздух не подходил моему здоровью. На природе я всегда чувствовал себя неуютно: мне не верилось, что кто-то выезжает на неё добровольно, пропадая там на целые недели и месяцы. Какое удовольствие в том, чтобы стоять по колено в грязи и жадно поглощать что-то отвратно-холодцеватое из банки, в то время как сотни мелких жужжащих уродцев втыкают в вас свои микробные хоботки, высасывая кровь и откладывая свои личинки.

Ночевать в палатках, петь в свете костра под гитару вкрадчивыми дурными голосами. Любоваться видами. Но какими? Красота нашей среднерусской природы уныла и предсказуема: болота, болота, коричнево-чёрные нахмуренные пруды, ещё раз болота, и ёлки, и сосны, торчащие отовсюду. Зачем отказываться от цивилизационных благ, от священного, неотчуждаемого права каждого горожанина сидеть на тёплом унитазе, а не испражнятся на муравейник или вывесив зад из амбразуры своего фамильного замка, как это было заведено до эпохи Просвещения.

«Скорей бы, скорей бы выпутаться из этих проклятых джунглей», — думал я с тоской, отмахиваясь от чёртовых насекомых, не переставая круживших надо мной. Наргиз хотя и не была, я полагаю, ярым противником натуральной среды, хотела того не меньше.

Мы по-прежнему шли по вытоптанной тропинке, поворачивая и петляя вслед за ней, пока она не привела нас к отвесному подъёму, огромной земляной горе, по обеим сторонам окружённой густым, непроницаемым лесом. Я всё ещё беспомощно задирал голову вверх, а Наргиз уже сняла свои туфельки и стояла, босоного топоча по земле, готовая к восхождению. Я с сожалением заметил, как пообтёрлась и поцарапалась ткань на этих изящных туфельках. Несчастные, невезучие, белоснежные в прошлом «лодочки», рождённые для высоких подиумов и ровных мостовых европейских городов, они погибали гнусно и бесславно, такие молодые, смертью старых никчёмных валенок.

Храня в связи с этим скорбное молчание, я стал взбираться вверх, цепляясь одной рукой за торчащие из земли палки, другой увлекая за собой Наргиз, такую ловкую и податливую. Ветки хлестали по лицу, нестерпимо жгла ноги крапива. Подозрительные, чернели в земле чьи-то норы. В начале поднимаясь достойно, с поднятой головой, последнюю часть пути мы завершали почти ползком, взбираясь вверх, как земляные черви. «Ничего, ничего, ещё немного осталось, надо потерпеть, — говорил я себе и Наргиз. — Ещё немного поднажать и всё, а дальше — цивилизация, люди, асфальт, машины на широких проспектах и сладкий горючий воздух».

До чего же глупо выглядели мы, нарядные покорители природы!

— Иди без меня, я справлюсь, — говорила мне снизу Наргиз, как персонаж второсортных боевиков.

— Не говори глупостей, я не уйду без тебя, — вторил я, восхищаясь собственным благородством.

Наконец мы взобрались на холм, кое-как подтащив друг друга к песочному откосу на его вершине. В песке виднелись вселяющие надежду признаки цивилизации — консервная банка, кусок ткани, пользованная прокладка. Нужно было немного отдохнуть, прийти в себя. Кружилась голова и болели ноги — Наргиз со странным равнодушием чесала воспалённые от крапивных ожогов голени. «Какая женщина, — снова восхищался я ей, — не женщина, а океан, гордая и спокойная. Другая бы давно орала, рыдала, выдирала бы из меня сальные волосы, во всём обвиняя меня, оскорбляя, унижая моё мужское достоинство. „Мои туфли, о, мои туфли! — причитала бы такая барышня, не Наргиз. — Лучше бы ты сдох, чем вот эта царапина появилась на них!“» Нет, Наргиз молчала, а я убеждался лишний раз — она была идеальной женщиной.

С такой женщиной, как Наргиз, можно спокойно и легко пройти через все жизненные неурядицы. Жизнь слишком ценна сама по себе, на её осознание и преодоление должны уходить наши нервы и силы, а не на организацию бытового удобства, я и Наргиз, мы прекрасно понимали это.

— У тебя вся спина в какой-то коричневой гадости, — сообщил я ей с нежностью. Я вспомнил, что в кармане у меня есть платок, я недавно решил носить его с собой, если вдруг снова начнётся кровотечение.

Я достал этот носовой платок и принялся очищать мою Наргиз с фанатичным рвением. Я вытирал её руки, и платье, даже коленки, такие кругленькие и беспомощные, с прилипшими травинками на них. Листики и соринки, запутавшиеся в её волосах, я доставал осторожным пальцами, как пинцетом достают осколки из рваной раны. Наргиз улыбалась мне с грустной благодарностью. Всё более и более ощущая себя «мужиком», я поднялся с земли и, отряхнув зад, сообщил, что пройдусь на разведку, а она, Наргиз, пусть отдохнёт и наберётся сил. Наргиз кивнула и сказала: «Хорошо».

До высоток было рукой подать — они уже виднелись крупно из-за последней порции чахлых сосново-еловых крон. Проступили мелкие квадратики окон, остроглазая Наргиз могла бы наверное даже различить, что происходит в них, а они, люди в окнах, могли бы увидеть нас, несчастных безумцев, решивших провести в глухом лесу романтическую встречу.

Я вернулся за Наргиз, и мы пошли уже неторопливо, внутренне готовясь вернуться в цивилизацию. Дорога уходила резко вправо, а высотки были впереди, за лесной прослойкой. Безразличные уже к неудобствам, мы решили идти напрямик.

Лес принял нас злобно и колко, ошпаривая крапивой, лепя паутиной в глаза, впиваясь в кожу ветками и иголками, он мрачно навис и сомкнулся над нами с ехидным шелестом. Налетело всякого кровососущего гнуса опять, облепили открытую кожу. Я порадовался хотя бы тому, что мы находимся в нашем среднерусском предсказуемом лесу, а не в каких-нибудь джунглях, где водятся злобные двухметровые москиты, переносящие СПИД и малярию. Бедняжка Наргиз то шла босиком, то снова надевала туфли, страдая и так, и так. «Ничего, ничего, совсем немножко осталось, совсем чуть-чуть» — я снова утешал нас обоих. Казалось, ещё одна занавеска из пушистых веток будет сдёрнута, как вуаль, и за ней предстанет перед нами город во всём своём индустриальном великолепии.

И вот, внезапно ветки расступились, лес поредел, вечерний фиолетовый свет выступил крупными размашистыми мазками. «Наконец-то» — выдохнув с облегчением, я тут же уткнулся в забор. Чёрные металлические спицы тянулись высоко в небо, и врезались глубоко в землю, придавленные друг к другу частыми поперечными пластинами. Под этим забором была отвесная стена, а внизу с милым сердцу гулом плескалось машинное море. Я прижался к холодному и пыльному ограждению лицом, мрачно размышляя о том, как действовать дальше. В том, чтобы идти назад, было мало смысла — до выхода из парка мы добрались бы только к утру, да и то, если бы не свалились без сил где-нибудь по дороге. Вдобавок, мы могли бы ещё сильнее заплутать и остаться в этом лесу уже окончательно. Оставалось только вернуться на забравшую вбок тропинку, довериться ей, зыбкой последней ниточке, связывавшей нас с большой землёй.

Наргиз безмолвно присела на бетонный выступ. Лицо её стало не бледным даже, а бесцветным, губы, щёки, нос, глаза — всё поблекло и обветшало. Изменились и очертания тела: оно не рвалось теперь из-под платья, дерзкое и упругое, а пряталось за ним, эфемерное, как табачный дым. Как табачный дым… Я присел рядом с ней, достал сигареты — больше не мог терпеть. Оставалось всего две — одну затребовала себе Наргиз. Я прикурил ей, чувствуя себя паршивым воспитателем, по ошибке приставленным к хорошей девочке.

Испуганным, уставшим ребёнком была Наргиз, ребёнком, страшащимся и не признающим своего страха и усталости. Но курил этот ребёнок восхитительно, и, уж конечно, намного лучше Вадима. Тонкая сигарета удивительно шла бледному, декадентскому лицу Наргиз. Пытаясь отвлечь её от нервных мыслей, я принялся рассказывать ей что-то глупое и весёлое, так старался её ободрить, что не удержался и соврал ей в первый раз, соврал, что уже нашёл себе новую работу, что в квартире у меня уже не такой невероятный срач. Наргиз кивала и молчала, она почти не слушала меня. А потом начала вдруг рассказывать свою, никак не связанную с моим предшествовавшим сотрясанием воздуха историю.

Она рассказывала про автомобильную аварию, в которую ей довелось попасть в раннем детстве. Она ехала в машине с отцом и его друзьями, кажется, из одного подмосковного города в другой. Ехали на большой скорости, крича и веселясь. Внезапно что-то подломилось, машина скакнула, сорвалась вбок и на всём ходу врезалась в столб. Наргиз вылетела с заднего сиденья, покатилась вниз по траве. Она почти не поранилась, только порезала руку (показала мне маленький бледный шрам на предплечье), но от шока потеряла сознание, а когда очнулась, увидела чёрное зимнее небо и падающий на лицо крупный снег. Вокруг валялась растрёпанные, неестественные мужские тела, в том числе и её отца. Отец шевелился и стонал, остальные лежали без движения. Наргиз поднялась и стала бесцельно ходить между этих тел. Из раздавленной машины валил пар, и в клубах этого пара она увидела лицо одного из людей, оно было как краской залито кровью. Дорога была пуста, и никто не проезжал мимо. Придя наконец в себя, Наргиз долго трясла отца, а он морщился, стонал, и не мог пошевелить даже пальцами. Мимо быстро проехала машина, не притормозив. Наргиз выбежала на дорогу, побежала, не зная зачем, за ней, размахивая руками. Когда та скрылась из вида, всё равно продолжала бежать, бежала на середине дороги, кричала, рыдала, призывала на помощь. Вокруг не было никого. Возвращаясь назад, увидела, что рядом с разбитой машиной стоял припаркованный мотоцикл. Она побежала обратно, задыхаясь. Из оврага поднялся молодой парень в кожаной куртке, без шлема. Не глядя по сторонам, он спокойно пересчитывал деньги. Наргиз подбежала к нему, умоляя о чём-то. Мотоциклист не удостоил её даже взглядом, положил деньги в карман, завёлся и уехал дальше. Наргиз тогда села на обочине и закрыла голову руками.

Она рассказывала долго и подробно, как приехала потом скорая, как ощупывали недвижные тела, как матерясь и злясь почему-то, перекладывали на носилки единственно живого её отца. Как от небритого врача в скорой несло крепким, кощунственным перегаром.

Я понял, Наргиз рассказывала историю не для меня — для себя. Чтобы сказать самой себе, что в сравнении с этой трагедией, проблема нас, молодых идиотов, заблудившихся в городском парке, не страшна и даже нелепа.

Тем временем, солнце совсем ушло, оставив от себя только слабое розовое сияние. И без того недружелюбного вида лес стал неприступен и мрачен. Мы вернулись на тропинку, не сразу разглядев её. Наргиз уже не скрывала охватившего её страха: кровавая история аварии всё же не помогала взять себя в руки.

В чаще, недалеко от нас, оглушительно хрустнула ветка. Наргиз вскрикнула, вцепилась в меня. Я был удивительно спокоен, может быть, это голод сделал таким спокойным меня. Первое, что я сделал, это оглядел землю в поисках булыжника или стеклянной бутылки. Ничего не было, только поломанная ветка, слишком массивная, лежала в траве. Хрустнуло ещё раз, чуть ближе. «Бежим!» — закричала Наргиз, схватила меня за руку и понеслась вперёд. Тропинка круто забрала вниз, мы бежали по голой вытоптанной земле, поднимая в воздух невидимую в ночи дорожную пыль. Погони не было слышно, и мы вскоре затормозили. Где-то вдалеке раздался злобный собачий лай.

— Это… наверное, просто собака… бродячая собака бегает по лесу… — прерывисто дыша, согнувшись пополам, проговорил я. Отвернувшись от Наргиз для приличия, я сплёвывал на обочину вязкую слюну. Меня тошнило, знобило, разъедало голодом. Я буквально видел, как едкая кислота вгрызается сейчас в нежные стенки моего желудка.

— Пойдём, ты слышишь, машины гудят. Они где-то рядом, — сказала Наргиз, уже спускаясь вниз. Она оставила по дороге свои туфли и теперь шла уже исключительно босиком, колготки, наверняка, совсем разорвались на пятках. Что же будет делать Наргиз, когда придёт домой? Среди ночи? Босиком? Отец, наверное, в этот вечер звонил ей раз 150. Может, Наргиз отключила телефон?

Тропинка закончилась, утонув в чёрной мгле. Вокруг была только темнота и где-то впереди, очень близко, кипела жизнь, носились реактивные, сверкающие фарами короли улиц — автомобили.

Я сделал несколько шагов и почувствовал вдруг, как ногу пронзило жгучей и острой болью: я отдёрнул её с опозданием: боль уже пульсировала по всей стопе.

— Что случилось? — громко и хрипло волновалась Наргиз, ощупывая меня.

— Нога… порезал, наверное… стой там, — и, обезумев от боли и храбрости, я зашагал дальше, ступая на ногу, сцепляя зубы, чтоб не завопить. Порез, глубокая рана… что дальше? Заражение крови? Ампутация? Смерть? Я уткнулся в бетонную стену, ещё один забор. Справа я заметил мигающий, слабый свет. Там высился короб мрачного заводского здания или, может быть, это был склад. Или заброшенная тюрьма, как знать. Да, определённо, больше всего это здание напоминало заброшенную или плохо охраняемую тюрьму: выбитые стёкла под решётками, колючая проволока, поваленная набок в нескольких местах. Вверху я заметил слабый немигающий свет — кто-то был там, бодрствовал, сидя на чердаке.

Но я вернулся к забору. Забор не выглядел неприступным: высотой метра в три, с многочисленными выступами — перемахнуть через него было нетрудно — вот только неизвестно, что было за ним. Я опёрся о накренившееся дерево больной ногой, поймав себя на странном удовольствии, которое я получил от кольнувшей меня тупой боли. Ухватился руками за край, подтянулся. За забором была дорога, чуть дальше мост. Наполненный уютным огнём, проезжал мимо автобус. Внутри сидел одинокий человек, и хотелось весело закричать, чтобы он услышал, помахать ему рукой. Человек, такой же, как и я. Неужели этого мало, чтобы кричать от радости?..

— Наргиз, здесь выход, Наргиз!.. — я побежал к ней навстречу, ломая, отшвыривая какие-то склянки, ветки, суетящиеся под ногами.

Наргиз взволнованно улыбалась.

— Наргиз, я люблю тебя, Наргиз… — я обхватил её руками, крепко прижал к себе. Её тело, безвольное, будто упало мне в руки, хотя она стояла на месте обеими ногами.

— Опять ты обнимаешь меня как медведя, — протестовала Наргиз, но не шутливо, а шёпотом, горячо. Я поцеловал её, грубо и сильно, вцепившись в губы, и телом своим я чувствовал её горячий, податливый живот. По телам, моему и её, пробежали мурашки. Я провёл рукой от шеи, по груди, животу, опустился вниз, ощутил густую, жаркую влагу, пальцами утонув в ней. Наргиз вздохнула, ойкнула, вцепившись в меня, впившись ногтями. Дальше был шум рвущейся материи, скрежет, бойкий перестук бляхи ремня и много дышащего, белого, горячего тела вокруг, которое я всё обнимал, терзал, впивался в него, рвал на части голодными дрожащими руками. И падал стремительно, куда-то на дно, в объятия сладостной бездны, наконец, падал в неё неостановимо, с мучительным и трепетным наслаждением.

Наргиз вздыхала слабо, щекоча дыханием своим моё ухо. Сзади, я не видел, но чувствовал, бесстыдная, болезненная луна взошла и повисла над нами.

11

С глухим скрежетом я распахнул ставни век и сразу увидел вокруг себя множественные пятна крови. Яркие бурые разводы обильно расползлось по простыни и подушке. Я попытался подняться, но не смог. Боль пульсировала во всех конечностях. Скрежетали кости. Меня знобило и подташнивало, и сил не было, чтобы даже приподняться на локтях.

«Что за херня?..» — настороженно прошептал я вслух, стряхивая с себя остатки сновидений.

Я прислушался к своему организму. Организм, по большому счёту, молчал, по крайней мере, не производя каких-то необычных шипений и бульканий. Организм как организм, только вот отчего-то больной и непослушный.

«Обычное дело, тело ломит после вчерашнего… усталость… голод, скорее всего» — решил я утешить сам себя, но без особого успеха. Это не была обычная усталость. Это была усталость болезненная, подлая, не усталость вовсе, а… неизвестно что. Неизвестно и непонятно… И ещё эта постоянная кровь. Разве течёт кровь от усталости?

Я скатился с дивана, медленно поднялся с четверенек и побрёл в ванную. Меня шатало по всему коридору, тело неудержимо клонило к земле. Кое-как я включил свет и вцепился в раковину. Подняв глаза, я увидел в заплёванном зеркале зелёный труп, начавший гниение. Труп этот шевелился, ощупывал лицо руками, синхронно со мной. У трупа я заметил вспученные на шее бугры синих вен. Я отвернул краны и подставил голову под мощную струю. Отскакивая от затылка, вода полетела во все стороны.

«Я болен…» — подумал я тоскливо и отстранённо, как вовсе не о себе. Болен, но чем, почему?

Я прополоскал горло и плюнул в раковину. Посмотрел, как кроваво-водяной плевок стекает в сточную дыру. Откуда, откуда эта вездесущая кровь? Я сел на край ванны и принялся набирать воду. Нужна была хорошая, жаркая ванна… и выпить. Выпить было совершенно необходимо.

Не дожидаясь, пока медленная вода заполнит эмалированное пространство хотя бы до середины, я влез в ванную обеими ногами. В пятке болезненно засверлило при погружении. Разместившись удобнее, сев холодным задом на холодный край, я заломил ноющую ногу пяткой вверх, как поступают обычно йоги. Поза полулотоса, так это называется. Небольшой рубец красной нитью прошёл по основанию стопы, там, где уже начинается голень. Рубец выглядел безобидно и имел даже не красный, а бледно-розовый оттенок. Но всё-таки ныл. «Может быть, у меня заражение крови?» — подумал я. Нет, тогда чего бы ноге выглядеть так безобидно?

Я пролежал в ванной долго, пока вода полностью не остыла. Я лежал, закрыв глаза, и прислушивался к ощущениям в пробудившемся организме. В глубине головы я ощущал странную пустоту, как будто там надулся огромный пузырь воздуха, размазавший по черепной коробке воспалённые мозги. Жалобно заныли рёбра, будто жалуясь на свою судьбу. По всему телу, бурля, разливался жар.

Выбравшись из ванной, не вытираясь, я пошёл босиком в кухню, достал пакет с лекарствами, противно пахнущий и шуршащий. Не зная, что следует принять в моём случае, но, чувствуя необходимость что-то принять обязательно, я бросил две таблетки шипучего аспирина в стакан, залил кипячёной водой. Нашёл среди стеклянных капсул со стёршимися этикетами градусник, сунул под мышку. Если у меня повышенная температура, рассудил я, значит, всё нормально, значит, это просто вирус, грипп. Завернусь в одеяло и буду спать, пока не пройдёт.

В кармане куртки у меня оставалась последняя пачка сигарет. Я сходил за ней, вернулся, опустился на табурет. Сидел, не раскрывая её, задумчиво крутя в руках. На пачке с обеих сторон имелись предостерегающие крупные надписи. «Курение убивает», а с другой стороны — «Курение вызывает рак». «Блядь, может, у меня рак»? — встрепенулся я.

Представить себе что-то худшее было невозможно. Гадкая, омерзительная болезнь этот рак. Мой дядя болел раком лёгких. Болезнь развивалась медленно, он умирал от неё не один год, всё иссушаясь и иссушаясь, всё больше превращаясь из человека в сухую омертвевшую ветку, которую запросто можно переломать. Как-то он пришёл к нам, такой вот ломкой веткой, завешанной подарками, в канун нового года или рождества. Он был бодр и отчаянно весел. Выглядел он ужасно. Он изрёк: «Я чувствую себя прекрасно! Главное — верить, не терять надежду! Я верю, всё будет хорошо». А потом он умер, не прошло и пары недель.

Я достал намокший от пота градусник: он показывал 40 градусов. «Да, наверное, это грипп», — сказал я себе неуверенно. Поднялся и медленно вернулся в спальню. Включил ноутбук и загуглил «симптомы рака». Зашёл по первой ссылке.

С экрана на меня нагло глазела загорелая жизнерадостная баба, подсунув мне под нос свои огромные неестественные груди. «Как увеличивают грудь в деревнях и сёлах?» — гласила странная запись сбоку от неё. Я пошевелил мышкой, и женщина исчезла с глаз. Основные симптомы болезни были указаны ниже: жар, крайняя усталость, боль в костях… увеличение лимфатических узлов. При заболеваниях крови — кровотечения слизистых оболочек, увеличение селезёнки и печени, снижение аппетита, рвота, тошнота.

Я принялся судорожно ощупывать поверхность живота. «Боже мой, да у меня просто гигантская селезёнка» — ужаснулся я. — «А печень, печень величиной с дирижабль! Я не ел со вчерашнего утра и до сих пор не хочу есть. Всё сходится! Я умираю».

Походив по комнате, я вернулся на диван, зашёл в фэйсбук. Так называемые друзья, как и всегда, выкладывали неуклюжие фотографии себя и своих разжиревших домашних животных, наводняли новостную ленту пошлыми псевдофилософскими цитатами. Ненавижу вас, примитивных ублюдков, которым зачем-то суждено ещё лет 60 жрать и срать и умиляться фотографиям чужих котиков. А что будет со мной? Как же быть мне?.. Красным цветом высветилась иконка с одним новым непрочитанным сообщением. Я кликнул на неё.

Неизвестная мне девушка писала: «Здравствуйте, Андрей! Я — корреспондент студенческой газеты „Гипоталамус“, хочу сделать с вами и вашей группой интервью. Хотелось бы получить ваши координаты…»

«Интервью?..» — грустно подумал я. Слава пришла, но уже слишком поздно. Но всё же написал ей свой телефон.

Она позвонила мне через час. В это время я рылся в шкафах в поисках пищи. Я не ел с прошлого утра, и не чувствовал в еде ни малейшей потребности, но всё-таки убеждал себя: «Нет, нет, ты хочешь жрать, ты просто умираешь от голода». В скомканном пакете я обнаружил замусоленные, наверное, ещё дедовы сухари и принялся их поедать с воинственным хрустом. И в это время раздался звонок.

— Добрый день! — голос у девушки был взволнованно-звенящий, почти ликующий. Студентка первого или второго курса, определил для себя я. Тем временем она уже вводила меня в курс дела.

— Раз в месяц в рубрике «История успеха» мы делаем интервью с выпускниками нашего вуза, которые добились…

— Я — не выпускник. Меня отчислили с четвёртого курса.

— Вот оно что… — девушка замолчала. — Но в деканате мне же сказали…

— Выпускники вуза есть среди участников, не переживайте. Но я — фронтмен. Вполне логично, что интервью нужно делать со мной, а не с этими… моими коллегами.

— Ну, хорошо. Мы знаем, что вас пригласили выступать на молодёжный фестиваль в Новых Ржавках. Это большое достижение для группы… вашего типа. Мы, корреспонденты газеты и студенты, следим за вашей стремительно развивающейся карьерой. Лично для меня, как для журналиста, было бы огромной удачей взять у вашей группы интервью.

Я пожевал губами, ещё раз посмотрел на отражение — снова труп, на этот раз в помутневшем зеркале серванта.

— Это прекрасно. Просто здорово. Я счастлив.

— К сожалению, у нас нет необходимых условий для того, чтобы брать интервью в нашем офисе. Вы согласитесь встретиться в кафе, в центре где-нибудь?

— Да, можно и в кафе. Вы платите?

— Нет, мы — скромное издание со скромными бюджетами… — оскорбилась девушка. — Обычно каждый платит сам за себя.

«Что за говённый журнал», — подумал я, несколько разочаровавшись.

— Что ж, у меня нет денег. Так что можете приехать ко мне домой.

— В принципе, это возможно… А где вы живёте?

— Пишите адрес.

Девушка долго уточняла номера автобусов, маршруток и названия остановок, в конце добавив, что уточнит маршрут в интернете.

— Только учтите, — сообщил я, — дома у меня невероятный срач. Будьте готовы.

— Ну, вы же творческий человек, это понятно, — хохотнула она. — Беспорядок в квартире — естественная вещь.

— У меня не беспорядок, а срач. И воняет разложением.

— О господи, — проговорила девушка. — Но почему?

— Я не знаю, может быть, кто-то из моих гостей незаметно для меня помер и теперь валяется под грудой мусора.

— Мне нужно посоветоваться с начальством, — после паузы, сообщила девушка. Быстро попрощавшись, она повесила трубку.

Я немного походил по кухне, доедая жёсткие сухари. «Ох уж эти трепетные первокурсницы», — размышлял я.

По немытой посуде, сваленной в раковину, ползали ухоженные городские мухи. На детской площадке, я заметил, снова упражнялся жирный спортсмен Митя. Я выкурил пару сигарет, наблюдая за ним. Мимо прогуливались молодые мамы, беспечно толкавшие коляски впереди себя. Громко сквернословили дети, игравшие в «лесенку». Я переключил внимание на детей. В сущности, размышлял я, дети не так плохи. В них есть что-то неуловимо прекрасное. Даже в этих грубых неотёсанных рабоче-крестьянских детишках, матерящихся, и не подозревающих о существовании, например, Теофиля Готье. Даже в малолетнем брате Наргиз, в Алрузе, слабоумном, психованном и задыхающемся от избыточного веса слюнтяе, присутствовало нечто трогательное.

Яркое солнце выглянуло между домов и мазнуло мне по лицу своим обжигающим бесцеремонным светом. Я отвернулся спиной к обидевшему меня солнцу, опустил в пыльный пол глаза. Я вдруг чрезвычайно отчётливо увидел бесконечное число идеально очерченных дощатых прямоугольников, залитых вином, засыпанных пеплом и целлофановой шелухой, измазанных маслом, жиром, джемом, всяческим другим неопознанным дерьмом. В голове всё разбухало нечто, определённое мной как воздушный пузырь, он рос, становясь уже больше моей головы, которая была удивительно легка, будто всё её содержимое уже было выдавлено этим пузырём-завоевателем. Хотелось обхватить его руками, обнять за упругие бока и подбросить вверх, чтобы он долетел до потолка и с облегчением лопнул. Идеальные прямоугольники тем временем увеличивались, становились ближе, огромные и бесконечные, они неслись уже мне навстречу. Столкновения было не избежать…

Я лежал на полу, подложив руки под голову. Мне было удобно и спокойно здесь, на полу, в грязи. В кухне всё витал запах гниения, сильный и устойчивый. «Может, это я гнию», — совершенно хладнокровно предположил я.

Я медленно поднялся на колени, в то время как расплывалось, вращалось, расщеплялось вокруг пространство. Прошла, наверное, секунда, с тех пор как я потерял сознание, по крайней мере, я только успел закрыть и открыть глаза. Я облокотился о холодильник, по-прежнему совершенно пустой и противно дребезжащий.

Я подумал, что мне необходимо увидеть сейчас чьё-то живое лицо, поговорить с кем-то, кто утешил бы меня, кто сказал бы мне, как тогда дяде, что всё будет хорошо и что это у меня так, ерунда, лёгкая простуда, быть может, и вовсе мне не обязательно умирать. Было бы здорово, если бы сейчас меня навестили мама с бабушкой. Я послушал бы бабушкины ценные указания, а потом поел бы принесённых ей овощей, в особенности свёклу, она, наверное, очень полезна для организма, раз такая мерзкая на вкус.

Внезапно я осознал, что в спальне уже давно безнадёжно надрывается мой телефон. Я вскочил на ноги и, сшибая все преграды, влетел в комнату.

— Ало, бабушка!? — воскликнул я.

— Дедушка, блин, — сказала Кира. — Что с тобой?

— Ничего. Я умираю.

Кира хмыкнула.

— Пора бы уже. Для настоящей панк-рок стар ты уже несколько засиделся в живых.

Я обречённо вздохнул и уселся на скрипучий диван. Скрипучий диван не скрипел. Должно быть, даже не почувствовал моего веса.

— Нет, всё серьёзно, — сказал я. — Кажется, у меня рак. Надо было есть больше свёклы…

— С чего ты взял? — помолчав, Кира осведомилась довольно злобно. — Кто тебе это сказал, врач?

— Мне это сказал Гугл. Все симптомы совпадают. Я обречён.

— Не надо самому себе ставить диагноз, — поучала меня Кира. — Для начала, сходи к врачу. Сдай анализы.

— Я не хочу к врачу. Я им не доверяю. В особенности, гомеопатам. Жулики они.

— А ты — мракобес!

— Но может всё-таки можно как-то обойтись без врачей? Есть же какие-то народные средства.

— Конечно, я слышала, компрессы с мочой здорово лечат рак, — продолжала злобствовать Кира. — Завтра же отправляйся к врачу, идиот!

Я снова вздохнул.

— И ещё. Думаю, здесь нужно уточнить. Алкоголь и сигареты НЕ способствуют твоему выздоровлению. Ешь витамины, лук, чеснок, яблоки. Очень полезен морковный сок.

— Морковный сок? А это что ещё за дрянь такая?

— Сок… из моркови. И немедленно запишись к врачу.

— Ладно.

Мы помолчали. Кира выжидающе сопела в трубку.

— Ну а что у тебя с этим парнем… как его, с Мишей?

— С Лёшей. Нормально всё. Спим, трахаемся иногда. Ничего нового, в общем.

Я выдал целую серию трагических вздохов.

— Ничто не ново под луной, тем более ебля, — заключил я. Близость к смерти всё же настроила меня на грустно-философский лад.

— Да-да… — откликнулась она вполне равнодушно. — Кстати, Лёше нужно практиковаться в набивании татуировок. У него скоро экзамены. Ты не хочешь себе бесплатное тату?

— Какое ещё тату? — не понял я.

— Тату рыбы, например. Лёша — мастер своего дела. Рисует сам эскизы. У него куча этих рыб. Запросто набьёт тебе одну из них на плечо. Ну, как тебе идейка?

— Кира! Нахуя мне в моём нынешнем положении татуировка рыбы? А, ну ты подумай, я умираю…

— Ладно, ладно, не заводись, я просто спросила, — сказала Кира, кажется, утратив ко мне всякий интерес.

Мы снова молчали. Время шло. Натужно перешагивала секундная стрелка. Я всё сидел, печально ощупывая своё больное лицо.

— Ну ты это… про врача не забудь! — проговорила, наконец, Кира. — Удачи тебе там. Мне пора…

Мы попрощались. Затем я добрался до постели, накрылся с головой и проспал следующие 14 часов. И проспал бы ещё, быть может, столько же, но меня разбудил шум. Стуча во все доски, бушевало под полом неведомое чудовище. Пол ходил ходуном. Во дворе шумели тоже — стираясь, визжали колёса машин. Негромкий, но противный, доносился поскрёбок дворницкой стальной метлы. Шумели и дети, как всегда, играя и матерясь.

Медленно поднимаясь, я пытался прислушаться сквозь этот шум к себе. Меня по-прежнему знобило, и чувство было такое, будто что-то внутри оторвалось и валялось на дне, мучительно умирая. Вдумчиво и долго я вычистил зубы и, с пастой выплюнув кровь, отправился одеваться. За окном сияло огромное солнце, и пыльный город предвкушал горячее лето, но даже в закупоренной моей комнатке, душной настолько, что даже из простыней можно было выжимать пот, меня бил озноб. Я надел чёрные джинсы, футболку, рубашку, затем толстовку, ещё одну толстовку с капюшоном и ветровку. Сунул ноги в останки кед и отправился в поликлинику.

На улице было немноголюдно и дул ветерок. Кричали редкие птицы, пищали редкие дети, пах пылью нагретый асфальт. Я шёл по солнечной стороне. Очень приятно идти в такую погоду, именно по солнечной стороне, но только не когда из всех щелей у вас прорывается кровь и когда не маячат в глазах кровавые всполохи, перекрывая обзор.

Я прошёлся вдоль своего дома, завернул за угол, стремительно теряя силы. «Надо передохнуть», — понял я, без сил уже упав на скамейку. Нижняя футболка сразу намокла, пристала к спине. Я чувствовал обильный, липкий пот по всему телу, который быстро выступил и быстро теперь остывал. Несмотря на жуткое состояние, я почувствовал, как затылок мой сверлит чей-то внимательный взгляд. И сверлит так усердно, что едва не идёт дым. Я резко повернулся, но не увидел никого. В проулке было пустынно, только пёс со слезящимися глазами вдумчиво лизал себя.

Я встал и направился дальше. Попутный ветер подгонял моё тело, ставшее вдруг тряпичным. «Я — как перекати-поле», — думал про себя я. Like a rolling stone. Покачусь туда, куда подуют непредсказуемые ветры. Ветры дули в сторону поликлиники.

В холле лечебного учреждения было почти безлюдно. Может быть, всему виной была прекрасная погода и никто, выходя из подъезда в свежую, залитую светом весну не хотел чувствовать себя пожилым и больным, все хотели чувствовать себя беспечными и молодыми и вместо поликлиники шли, приплясывая, в какую-нибудь пивную. В поликлинику шли только те, кому В САМОМ ДЕЛЕ нужна была помощь. Увы, среди этой горстки несчастных был и я. Нетвёрдым шагом я достиг окошка регистратуры, нагнувшись, увидел в нём полусонную замученную даму. Равнодушной рукой дама вписала меня на приём к терапевту на тот же день, в три часа.

У меня было ещё много времени, слишком много, чтобы идти и сидеть возле врачебного кабинета, но недостаточно много, чтобы идти домой и придумывать себе там, дома, какое-нибудь занятие. «Да и что толку мотаться туда-сюда» — подумал я по-стариковски. И последовал в ближайший магазин.

Деньги ещё были, последние несколько сотен. Задумчиво теребя их в руке, впервые в жизни, я направился во фруктово-овощной отдел. За кассой в нём сидела очень милая молодая женщина. Она улыбнулась мне, окружённая ранними дынями и арбузами.

— У вас есть морковный сок? — спросил я из дальнего угла, почему-то не решаясь приблизиться к продавщице.

— У нас есть морковь, — сказала продавщица, улыбнувшись снова.

«Морковь и морковный сок — сущностно, это одно и то же. Различия у них сугубо формальные», — рассудил я и заказал килограмм этой самой моркови.

— Вам очищенной или с землёй?

— Нет уж, давайте без земли, — поморщился я, протягивая ей согнутую втрое сотню. Помимо моркови, я взял яблоки и чеснок и сразу же пошёл на выход, по пути прихватив ещё мятную жвачку.

Возле магазина, я заметил, стояло несколько школьников в белых рубашках. На нагрудных карманах у них слабо позвякивали жёлтые колокольчики. «Что за идиоты», — подумал я, а потом вспомнил, что это, должно быть, выпускники. Последний звонок у них, у прыщавых недорослей. Школьники курили и одновременно просили у входящих в магазин людей купить им водки, выпуская дым им в лицо.

Я накинул капюшон на голову и прошёл сквозь дымящий строй. С наслаждением втянул носом как можно больше табачного дыма. Школьники посмотрели на меня удивлённо, проводив напряжённым молчанием.

В поликлинике я сел на жёсткую скамью и достал из пакета толстую короткую морковь, самую «мясистую», как мне показалось. Напротив сидел жилистый дед: возложив обе руки на трость, он тупо глядел в стену, пережёвывая свои обветренные губы. Я оглядел эту морковь со всех сторон и попробовал откусить. Овощ был твёрдым и хрустким, я хрустнул на весь этаж, откусив от него. Дед не прореагировал. Я откусил ещё, и кто-то выглянул из коридорного закутка, привлечённый звуком. Я задумчиво подержал овощную кашу на языке и выплюнул в урну. Морковь мне не приглянулась. Интересно, сколько же мне нужно выпить морковного сока, чтобы излечиться? И, может быть, морковный сок — это гораздо вкусней?

Поликлиника пахла сиренью. Были и другие приторно-сладкие флаконные запахи, но сирень пахла сильнее других. Под форточкой колыхался папоротник. Было прохладно. Я изнывал.

Никогда не болевший до этого, никогда не бегавший по врачам (только гомеопат лечил меня от неврозов своими круглыми шариками, которыми он лечит и депрессию, и хламидиоз, и запор), я сидел, распластавшись, перед врачебной дверью, за которой, возможно, меня ждала новая и очень короткая жизнь. Закат моей жизни, как и её расцвет, который пройдёт в ароматах больничных уток, старости и бинтов, а местом действия станут лабиринты больничных коридоров, кабинеты, минималистичные жёсткие койки и в белых масках врачи. Бледный и лысый, я буду глотать безвкусные лекарства и похожую на лекарство еду. Страдания, ужас и немощь, вот что ожидает меня за этой дверью. Скучный и бесконечный кошмар.

В этот момент круглая лампочка над дверью слабо вспыхнула красным. На некоторое время потухнув, она загорелась опять. «Следующий», — возвестил из глубин кабинета женский голос, показавшийся мне ужасно неприятным. Нет ничего хуже, чем слышать плохие известия, сказанные вот таким вот омерзительно звонким голосом. Даже хорошие новости, произнесённые им, покажутся вам невыносимыми.

Я резко встал и, набирая скорость, зашагал в сторону лестницы. Спускаясь по ней, я ощутил необычайную лёгкость, как будто огромные крылья вылупились из спины. Они несли меня прочь, вперёд, навстречу моей беспутной, прекрасной жизни. Я достал из кармана брюк телефон и набрал номер Фила.

— Филипп, — очень серьёзно произнёс я. — Прямо сейчас мне необходимо нажраться так, чтобы потом уснуть без памяти, обоссаным, в грязи. Это вопрос жизни и смерти.

— Кто это? Владислав Павлович? — трудно ворочая языком, вопросил похмельный Фил.

Возле остановки я прыгнул в маршрутку и отсыпал последние мелкие деньги в шофёрские лапы. Слабо качнувшись, маршрутка рванула сквозь раскалённый и неподвижный, летний уже по духу день.

Было несколько свободных мест в конце салона, но я сел у открытого окна, чтобы несвежие мои волосы трепал керосиновый ветер. Ветер был порывистый, забивался в нос и глаза, но я не отворачивался, улыбался ему, хлещущему по лицу нещадно. Шофёр торопился, ехал быстро, резко и неохотно тормозил, пуская и выпуская пассажиров. Пассажиры все попались безграмотные, просили шофёра притормозить следующим образом: «на остановке, будьте добры» и, второй вариант, «остановите на остановке». А что будьте добры на остановке, ну что? — отчего-то меня вдруг развеселила это косноязычная бессмыслица, которую слышал я уже тысячу раз.

— Притормозите у белой берёзы, маэстро! — воскликнул я на весь салон. Водитель ударил по тормозам, как будто кто-то выскочил на дорогу. Пассажиры дружно уткнулись головами в мягкие спинки сидений. Две школьницы на задних сиденьях прыснули.

— У этой? — спросил водитель.

— Да, — подтвердил я, выпрыгивая из салона. Белая берёза была здесь всего одна. Я подошёл к урне и выбросил в неё смятый талончик. Талончик в урну не захотел, сделал пируэт и опустился мне на пыльный носок кеда. Он был сиротливого серого цвета, с чернильной загогулиной, поставленной от руки. Я брезгливо смахнул талончик с ноги, как плевок, и бодро зашагал в сторону метро. До него было ещё три остановки.

Филипп выглядел слишком пристойно. Я даже не сразу узнал его, в голубой рубашке и сером, с налокотниками, пиджаке. Филипп успел отпустить безусую и густую мормонскую бороду, остриг волосы, причесался. Распространяя пивные и парфюмерные запахи, он загадочно улыбался. Я обнял его, прижавшись к его животу, грубому, как мешок картошки.

— Насчёт денег не переживай, у меня есть, — сразу сообщил Филипп, вывернув передо мной карманы, полные тысячных и пятисотенных купюр, салфеток, проездных карточек, прочих разнообразных бумажек. Денежные бумажки заметно превосходили числом любые другие.

Мы свернули с Чистопрудного бульвара в Архангельский переулок и зашагали между низких старинных особняков. Улица розовела. Неторопливо кончался день.

— Откуда у тебя деньги, Филипп? — спросил я, видя, что мой спутник не собирается прерывать сразу наступившего между нами молчания.

— А… — Фил, поднял голову, задумавшись, словно ответ на вопрос требовал сложных математических вычислений. — Деньги — от отца. Дал на распечатку автореферата и на фуршет.

— Думаешь, останется?

Мы завернули в неприметную арку. Фил беззлобно замахнулся на замешкавшегося перед нами голубя. Голубь неохотно отпрыгнул, недовольный.

— Нет, конечно, — вздохнул Фил. — Я уже вчера половину пропил. А смысл? Автореферат мне и так распечатают, у нас в типографии по соседству отличные мужики. — Фил даже поднял большой палец, демонстрируя, насколько они отличные. — А чего им, этим старпёрам фуршет? Уже отбухали своё, пусть теперь лечатся, берегут здоровье. И бабы там вон какие жирные, сладкого им всё равно нельзя, — насколько жирны были эти бабы, Фил показывать не стал. На себе не показывают, наверное.

Мы зашли в пустой бар и сели за столик возле сцены. Всюду был полумрак. Играл минорный рок-н-ролл. Бар позиционировал себя не просто как обычная пивная, а как рок-бар, поэтому стены были завешаны портретами всех полагающихся мёртвых рок-героев. Мы любовались ими бесконечно долго, пока, наконец, из неосвещённых глубин к нам не выплыла официантка — симпатичная блондинка на стройных тонких ногах. На её лице было выражено удивление. Она принесла меню. Фил был голоден и, не заглядывая в него, сразу заказал жирный свиной шашлык и тарелку борща. Также мы заказали 500 грамм дешёвого виски с яблочным соком.

До появления еды Филипп был суетен и печален, малоинтересно и немногословно повествовал о своей диссертации. Как иждивенцу, мне приходилось выслушивать Фила с заинтересованным выражением лица. Несколько сглаживал моё положение быстро подоспевший алкоголь.

Потом Фил жадно и неопрятно ел, разворотив воротник и растопырив липкие жирные пальцы.

— Ты почему не ешь? — пробормотал Филипп неразборчиво, капая помидорным соком. — И вообще, что с тобой, чувак, почему ты выглядишь так херово? Ты болен?

— Не знаю. Я не врач. Выпьем ещё?

Мы выпили.

— Может, это венерическое? — предположил, отирая губы, Фил.

— Венерическое?

— А почему нет? — Фил, замолчал, ожидая, когда к нам приблизится официантка с новой порцией алкоголя на подносе и, когда она приблизилась, присовокупил. — Ты ведь известный апологет незащищённого секса.

Официантка чуть не выронила поднос и быстро ретировалась обратно.

Венерическая болезнь? На секунду я задумался, но сразу отмёл эту мысль. Буквально вчера я тщательно исследовал свой член и пришёл к выводу, что он, единственный из всего организма, имеет вполне благообразный, я бы даже сказал, цветущий, неприлично цветущий вид.

Вдруг стало светлее и в колонках заиграло какое-то электронное говно. Плохой виски быстро иссякал. В новом освещении я заметил, что официантка, обслуживавшая нас, абсолютно безгруда. Даже намёка на грудь на было на её маечке, очень обидно.

Потом Филипп отсыпал на стол из кармана некоторое количество смятых денег, и мы переместились в следующий бар.

Погода располагала для пеших прогулок: ласковое вечернее солнце, плещущееся в окнах незнакомых домов. Улыбчивые небыстрые люди, абсолютный штиль. Именно поэтому мы спустились в метро. В метро было липко и душно, и потное марево ело глаза. Мы проехали всего одну остановку и снова оказались на воздухе. Вокруг было много машин, они все как одна светили своими фарами, хотя на улице ещё не было темно.

В следующем баре оказалось дешевле и темней. Мы сели за шаткий столик и заказали снова виски, но получше, «джимбим» и снова яблочный сок. Всё ещё не насытившийся Фил безуспешно попытался заказать себе яичницу с беконом из утреннего меню. За соседним столиком некрасивая девушка строила Филу глазки. По счастью, Фил этого не замечал.

Мы попытались поговорить о предстоящем концерте, но дело не шло. Концерт и концерт. Интереснее было обсудить Вадика.

— Я миллион раз советовал ему быть мужиком, заиметь, наконец, хоть какую-то гордость. — Фил жадно вгрызся в лимон, брызжа вокруг едким соком. — Ты жалок, Вадим, говорил я ему. Ты — как писающийся щеночек, которого пихают ногой, а он отряхивается и опять спешит лизать эту ногу. Сейчас ты ревёшь мне в плечо и обзываешь её шлюхой, но стоит ей только поманить, и вот, ты снова бежишь к ней со своим еблом, праздничным и бесстыдным. Разве так можно?

— Так нельзя, — убеждённо твердил я, потребляя виски с соком.

— Мы с тобой — настоящие дикие хищники, волки, или, может быть львы. А Вадик — как ни горько это признавать, принадлежит к племени кастрированный пуделей. — Фил поднёс к зажжённой лампе гранёный стакан, медленно повращал его на свету, явно кого-то изображая, и добавил: — Ах, как много я видел мужиков, которые под влиянием баб из ободранных уличных псов переродились в таких вот завитых пуделей-кастратов.

— Ох уж эти пудели-кастраты, — подтвердил я, расправившись с очередным стаканом.

— В любом случае, — подвёл итог Фил, — и тому, и другому псу одинаково далеко до такого как мы, настоящего волка.

Фил говорил очень громко, и боковым зрением я отметил, что соседи смотрели на нас с лёгким отвращением.

— Истину говоришь, — сказал я, картинно отвернувшись от осуждающей нас толпы.

Мы чокнулись за нас, настоящих волков, и я снова почувствовал, что внутри у меня опять что-то отвалилось и упало безвольно. «Разваливаюсь на части, как сгнившие „жигули“», — отчего-то весело подумал я. Надо скорей набраться, чтобы не увидеть, как я развалюсь окончательно.

Я представил себя ржавым двигателем, возвышающимся над грудой металлолома. Четыре колеса разъехались в стороны. Одно из них всё ещё бестолково катится по асфальту, другое, упавшее, задумчиво лижет уличный пёс.

Потом снова была улица и другой бар. Между этим — путаный, привычный разговор — женщины и рок-н-ролл, вот и весь круг тем, других не бывает. Мы вспомнили несколько забавных историй, произошедших с группой на заре существования. Наперебой пересказывали их другу, перевирая факты, делали вид, будто не помним почти ничего. Я вспомнил одно из первых появлений в подвале у Горбачёва. Мы вышли на сцену во фраках с гвоздиками в петлицах, а злые быдло-панки, не понявшие ничего, прогнали нас прочь.

Филипп громко хохотал, разевая рот. Прохожие оглядывались на нас, ускоряя шаг. Я прислушивался к себе и не ощущал ничего. Тело будто было не моим, я прикасался к лицу и не чувствовал лица, тёр рука об руку, но они будто затекли и тоже были бесчувственны. Только если ущипнуть их, одной рукой другую, отдавались туповатой болью.

А потом была чебуречная. Филипп беседовал со старомодной продавщицей в чепчике, как со старой знакомой, рассказывал ей что-то, при этом тыкая пальцем в мою сторону. Та хихикала, слабо краснея. Я не обращал внимания, только гонял зубочистку между зубов и одновременно курил, ленясь стряхивать пепел.

Я смотрел в окно, но не видел ничего, хотя окно было большим и чистым. Видимо, тот воздушный пузырь в голове окончательно выдавил остатки мозгов, потому как я находился теперь в глубоком отупении. И блаженное это отупение удивляло меня и безумно радовало.

Филипп присоединился ко мне с пластиковым подносом, на котором дымились жирные чебуреки и графинчик с хреновухой запотевал. Фил налил мне хреновухи, и я выпил хреновухи. И подумал, что если бы он налил мне стеклоочиститель или, скажем, морковный сок, то я выпил бы и стеклоочиститель, и морковный сок. Мне было всё равно. Я ел чебурек. Чебурек казался невкусным и я испытывал отвращение к нему, но ел. И думал, что, наверное, теперь могу совсем прожить без еды, а значит, теоретически могу и не работать. От хреновухи стало жарко и волнительно. Захотелось петь русские песни, но я не знал ни одной.

— Ах, какой замечательный чебурек, ах, как же я проголодался, — причитал пышущий здоровьем Фил, хлюпая масляными губами. Я попытался сходить в туалет, но туалет был заперт, и заперт наглухо, как будто и не был открыт никогда.

Из чебуречной мы вышли уже в иссиня-чёрную ночь, слегка рассеиваемую скупыми на свет фонарями. Мы двинулись наугад и забрели в следующий бар. Место казалось знакомым. Я напряг память и вспомнил, что это был тот самый бар, куда я, пьяный и романтически настроенный, зазвал Нину.

Народу было ещё больше, чем в предыдущий раз: многоногая масса тяжело и неторопливо двигалась. Став частью этой массы, я просто расслабился, позволив толпе увлечь себя по своему разумению. Хорошо, что теперь я стал теперь не только безмозгл, но и бездвижен. Хорошо, что не нужно решать совсем-совсем ничего.

Народной волной нас в итоге добросило и до барной стойки. «Давай сюда самой дешёвой водки!» — кричал Фил бармену через несколько голов, потрясая купюрами.

Среди толщи извивающихся тел внезапно выглянул свободный табурет. Я протиснулся сквозь тела и сел. Подле меня сразу же оказался фужер водки с лимоном на боку и Фил, жарко дышащий в ухо. Он был совершенно пьян, мой друг Фил, но выглядел трезвым, и трезвым своим, рассудительным голосом нёс чушь, невероятную и дикую. Я медленно растворялся в его болтовне, в многочисленных шумах, звонах, в выпускаемых мной самим непрозрачных кольцах дыма.

Гоняя трубочкой льдинки в фужере, внезапно я понял: жизнь не удалась. Столько времени я счастливо провёл без каких-либо мыслей, и вот первая, и какая. Сколько жизнь давала шансов, сколько возможностей, но всё было просрано, втоптано в грязь, растрачено бездарно.

Когда мне было шесть лет, я молил мироздание об автомате, стреляющем пластиковыми шариками. Я сидел на коленках и обращал молитву к небу: я говорил, пожалуйста, высшие силы, даруйте мне автомат, стреляющий пластмассовыми шариками, это всё, что мне когда-либо было нужно, и нужно будет. Больше я ни о чём не прошу и не попрошу никогда, обещаю! Пожалуйста, только, всего-навсего, один жалкий автоматик… Ну, чего тебе стоит мироздание, а?

Через несколько дней мама принесла домой именно такой автомат, причём без какого-либо праздничного на то повода. Она просто достала автомат из бумажного пакета и отдала его мне. И ещё — несколько пакетиков с разноцветными весёлыми пульками. В тот же вечер я пошёл на улицу с ним, выстрелил незнакомому дяде в лоб, дядя разозлился и, разломив автомат об колено, отшвырнул его на землю. Нерастраченные пульки лежат в моей комнате до сих пор…

Кто-то невнятно окликнул меня и вдобавок ещё и дотронулся рукой. Я терпеть не мог чьих бы то ни было прикосновений, в особенности прикосновений людей незнакомых и непривлекательных, но тогда я не почувствовал ни гнева, ни даже раздражения, я не почувствовал вообще ничего, просто поднял глаза, чтобы увидеть обладателя бесцеремонной руки. Я сразу узнал Валеру, сноба-бородача, благо сидел он в той же позе, и на том же месте. И борода у него была точно такая же, ни короче, и ни длиннее.

— Всё болтаетесь тут без толку?.. — вопросил он, шевельнув бровями. Я влил в себя остатки водки, одним махом. Водка всасывалась долго, с хлюпаньем, как в засорившуюся раковину.

— Я умираю, — сообщил я ему. — Можно мне хоть напоследок спокойно поболтаться без толку, без критических замечаний?

— Болтайся сколько влезет, — миролюбиво разрешил мне Валера, — ты всё равно уже давно мёртв. Вы все мертвецы — оглянись.

Я оглянулся. Вокруг всё было тоже самое. Только куда-то пропал Фил. Все посторонние шумы вдруг слились в один, переливчатый и нежный, как морской прибой. Я закрыл глаза, желая представить море. Я никогда не был на море, и поэтому представил, как в детстве я прикладывал к уху морскую ракушку. И оно там шумело. Но потом я узнал, что, оказывается, это шумит не море, а моя собственная кровь в сосудах, резонирующая с пустотой.

Потом мы шли втроём. Шли по неосвещённой улице, в густой, чернильной темноте. Серые наконечники фонарей напоминали потускневшие черепа. Ни людей, ни детей, ни машин. Только наши собственные нетвёрдые, но очень гулкие, оглушительные почти шаги. Я не помнил, что происходило до этого и непосредственно после. Помню, как во тьме Валера демонстрировал лезвие выкидного ножа. Лезвие было узкое и короткое, и Валера говорил, что мы можем ничего не бояться. А нам и в голову не приходило бояться. Я не боялся настолько, что мне даже захотелось это доказать. Когда мы пошли по мосту над рекой, я, не успев подумать, взобрался на него и встал обеими ногами на перила, и раскинул руки изящно, как птица или как Кейт Уинслетт в «Титанике». Под ногами волновалась вода, мутная и безразличная. «Пучина», — вспомнилось мне слово из русских сказок. Хочу упасть и раствориться в этой пучине, чтобы не осталось и частицы меня.

Я сделал несколько осторожных шагов по краю.

— Слезай, дурак, — сказал Филипп. И я слез.

А потом я остался один, у подножия Москвы-реки. Фила и Валеры не было, зато в карманах у меня были деньги первого и выкидной нож второго. Я не знал почему и не искал объяснений. Сигареты мои были ещё при мне. Я сидел на корточках и трепал ласковую и безобразную воду Москвы по загривку. Та послушно пригибалась под моей горячей рукой. Да, рука моя была горяча, я весь был горяч — убедился я, ощупав себя вдумчиво. У меня был не просто жар — во мне горело неистовое пламя. Что-то грандиозное поднималось из глубин. Организм, растревоженный мной, готовился к реваншу. Я смиренно молчал, предчувствуя бурю, твёрдо убеждённый, что домой самостоятельно я уже не доберусь.

Я поднялся и как можно быстрее зашагал в сторону метро. Ближайшей была «Кропоткинская», и я шёл по нарядному Патриаршему мосту, разбрасывая в стороны клумбы и фонари.

Я не успел совсем чуть-чуть: последняя задвижка последней двери, в которую тоненьким ручейком стекли последние пассажиры, закрылась у меня на глазах. Я стоял перед красным сигналом светофора и видел, как равнодушная толстая тётка в униформе удаляется от двери, а между нами по трассе проносились редкие, но со смертоносной скоростью летящие автомобили. Простояв немного в нерешительности, я отправился вниз, на Гоголевский бульвар.

По бульвару сновали неуловимые тени, бетонный Шолохов прятался в темноте, юная парочка сидела на скамейке, нежно обмениваясь слюной. У обоих на груди были золотые колокольчики. Они тёрлись друг о друга, но не звенели. Мне хотелось сесть рядом с ними, просто побыть неподалёку от незамутнённого, бесконечного счастья, но я знал, что если приближусь, сразу разрушу его. Такова уж моя натура, моя невесёлая карма такова.

Я прошёл Гоголевский до конца, с трудом пересёк витиеватое переплетение асфальтированных дорог, равнодушно миновал Старый Арбат и, пройдя неожиданно многолюдный подземный переход, утопающий в тускло-жёлтом свете (люди, освещавшиеся им, имели вид людей больных гепатитом), решил отдышаться в начале Никитского бульвара.

С Арбата слабо доносились отчаянные стоны уличных музыкантов. Они пели про перемены и новый поворот, и металлические деньги, вероятно, в этот час сыпались в их распахнутые чехлы рекой.

Но у меня были другие заботы. Вся нижняя одежда, располагавшаяся под толстовкой, успела несколько раз намокнуть и высохнуть, окончательно слиплась с телом, образовав единую потную массу. Я понял, что совершенно трезв, алкоголь выветрился, бросив меня на растерзание абсолютной адекватности моего разума. Сознание, пребывавшее некоторое время в сладостном небытии, прорвало плотину, обрушилось, осыпало меня сотнями заждавшихся неприятных мыслей. Я присел на скамеечку, раздавленный этим внезапным грузом. Я думал разом о Наргиз, о сумасшедшей Майе, о маме, бабушке, сестре, деде, отце, о болезнях, о смерти, о будущем, о работе, о деньгах, об уборке, об алкоголе, квартире, военкомате, группе, концерте, о новых и старых песнях, о Вадиме и Йоко-Ане, о Кире и её новом странном парне и об умерших и медленно разлагающихся в воде его рыбках. Я обхватил голову, пытаясь удержать это разнообразие мыслей в рамках своей миниатюрной черепной коробки.

Я не заметил, как рядом со мной уселись пьяные гогочущие люди. Выдыхая густой перегарный смрад, они окружили меня, оттеснили к самому краю, хотя вокруг было полно пустых скамеек. Я заметил их не сразу: дебиловатые и раскрасневшиеся их лица я видел словно через пелену. В основном, это были девушки, совсем ещё юные, с мясистыми грубыми лицами, и бритые молодые люди, вернее, бритые «пацаны». Все они, почти десяток человек, как-то нашли себе место на скамейке, притом, что там уже сидел я. Меня они упрямо не замечали.

«Может, я и правда уже мёртв?» — подумал я, вставая о скамьи. Но, пройдя несколько шагов, я услышал за своей спиной глухой мужской оклик: «Эй, мудила, куртку забыл», — и последовавшее за ним бесстыдное бабское ржание.

Я немного прошёл по Тверской, но на ней было слишком шумно и светло, слишком жизнерадостно, никуда не спешащие и позитивно настроенные люди расслаблялись. Сегодня же вечер пятницы, вспомнил я, вернее, ночь пятницы, вернее, уже суббота, сегодня, в субботу вечером будет долгожданный концерт. И Вадим даже не позвонил заранее, не напомнил, эх, какой безответственный Вадим. Впрочем, оказалось, что в телефоне у меня 9 пропущенных вызовов (я не слышал ни одного, хотя телефон был на средней громкости), и 2 из них — от Вадима. Остальные были от Наргиз. Я вернул телефон в карман и углубился в тёмные переулки, сосредоточив на ней свои мысли.

Я остро чувствовал взгляд Наргиз на себе, пронзительно остро, будто с меня содрали кожу и поставили, беззащитного, перед ней. Она смотрела тяжело и твёрдо, не отводя взор. Мои обнажённые нервы были все перед ней.

— Не переживай, Наргиз, я обязательно перезвоню тебе, — пытался я мысленно говорить с ней. — Я больше не такой. Я — ответственный и серьёзный человек. Ты нравишься мне, я может быть, тебя даже люблю… но дай мне время, я просто ещё не разобрался с собой, со своими проблемами. Видишь, как запутано у меня всё…

— Что же ты не говорил мне этого той ночью, а, Андрей? — отвечала мне также мысленно саркастичная Наргиз. — Что же ты не сказал, стягивая с меня трусы: «Ох, Наргиз. Я ещё не разобрался со своими проблемами, Наргиз, у меня столько проблем. Они никак не могут подождать. Я должен посидеть и подумать о них, Наргиз».

— Завтра, я позвоню тебе завтра, говорю же тебе, Наргиз, — отвечал я ей, раздражаясь. Я был измождён и больше ничего не хотел, и не мог ни идти, ни сидеть, ни думать, ни ловить такси. Наугад, тыкаясь как слепой котёнок в утопающие во тьме дворы, я добрёл наконец до Партиарших прудов. Единственный патриарший пруд таинственно шелестел, отражая серебряный, мерно льющийся свет луны. Вокруг пруда также обретались жизнерадостные неспящие люди, но мне было уже плевать. Я снял куртку, постелил на скамейку и, улёгшись на ней, сразу уснул.

Мой сон был прерывист и тревожен. Сначала меня разбудил пьяный желающий разговоров мужик с седыми опавшими усами. Он пытался угостить меня водкой из бутылки, и, подняв меня в вертикальное сидячее положение, некоторое время излагал историю своей неудавшейся жизни. «Первый свой капитал заработал я на продаже моркови, — повествовал он — Огромную порцию с мужиками на рынке загнал. Ну, они и говорят: чё, Васильич, пошли, отметим… Вот так и отмечаю, по сей день…» — на этой трагической ноте я извинился, взял куртку, добрёл до следующей скамейки и лёг там. Мужик больше не подходил. Потом разбудила полиция. «Доброй ночи, ваши документы» — говорят.

— Одну минуту, мистер полицейский… — документ нашёлся, был тщательно изучен. Мне предложили пройти в отделение, в ответ я предложил пятисотрублевую купюру, оставшуюся от Фила. Полиция вошла в моё положение, но предложила всё же найти другое место для сна, желательно, за пределами курируемого ими участка. В бреду я непостижимым образом пересёк Садовое кольцо и улёгся на возникшем передо мной нелепом нагромождении плит. Там и провалился в заключительный этап своего полубреда-полусна.

Я проснулся, почувствовав на себе чей-то взгляд, пристальный и тяжёлый, как дуло танка. Я медленно повернулся ему навстречу, опасаясь худшего. Я увидел громадную, возвышающуюся надо мной скалу. Два неподвижных каменных глаза на ней пристально глядели на меня. Два каменных глаза, исполненных еврейской грусти.

Я лежал у подножия памятника поэту Мандельштаму, и, судя по всему, суровая копия поэта не одобряла такого соседства. Лично я не увидел в этом ничего оскорбительного: всё-таки, я спал не у него на груди, пуская долгие слюни на выточенный из камня галстук, не спал, панибратски обняв за плечи или чего доброго, покровительственно возложив руку на лысину, даже не на коленях, а в ногах, как презренный раб. К тому же, я заметил уже давно, как приятно иногда поспать возле памятника: они защитят тебя от солнца, от ветра и птичьего дерьма, которое всегда достаётся им целиком без остатка.

Я потихоньку встал и, осторожно потягиваясь, вышел из необъятной могучей тени. Было прохладно, сонно, но свежо. Раннее утро в мегаполисе. Я побрёл на слабый звук автострады, по пути куря и застёгивая на себе куртку. Я не торопился: мне нравилась разлившаяся вокруг тишина. Ветра не было, и поэтому деревья стояли спокойно: никакого тебе шелеста листвы, пения синичек, долбления дятла.

В районе Садового кольца рассветная Москва более всего напоминала механистический ад. Голое асфальтовое поле, редкие замызганные люди, подгоняемые поливалками и эвакуаторами, свинцовые небо и туман, клокочущие мусорные баки. Всё это выглядело устрашающе. К счастью, павильон метро был поблизости, и я нырнул в него. В голове был густой туман, и я, не пытаясь его развеять, сосредоточился на простых автоматических движениях: уклонился от летящей на меня двери, придержал для того, кто идёт следом, долго ощупывал карманы, пока не наткнулся на пластиковую карточку, приложил её к жёлтому кружку, загорелся зелёный, встал на эскалатор, спустился, изучая проезжающую мимо рекламу. Бодрый голос диктора декламировал стихи. Немного подождав поезда, зашёл в него, осторожно, двери закрываются — БАМ! — кому-то что-то прищемило, потому что они снова открываются и опять закрываются. Наконец, поехали. Убаюканный тихим гулом, я прикрыл глаза и снова провалился в вязкую дремоту. Стало безопасно и хорошо, как под огромным шерстяным одеялом.

От метро я ехал в совершенно пустой маршрутке, то есть были только я и водитель. Он домчал меня до нужной остановки минуты за три. «Будьте добры, на остановке… На остановке остановите, остановщик…» — пробормотал я. Остановщик остановил.

Дворники мели мётлами, а первые собачники выгуливали ухоженных своих собак. Я остановился закурить, и тут же ко мне подбрела огромная вялая псина, дог, закинула огромную ногу, желая на меня отлить, но я отошёл. В специально организованном вольере коротко стриженая девушка упражнялась с добродушного вида лабрадором. «Сидеть, лежать, кататься, улыбаться, быть счастливым и радоваться каждому мгновению», — командовала псом девушка. Пёс с готовностью выполнял поручения. Вот поэтому-то я и не люблю собак, этих послушных и зависимых подхалимов. Ненавижу взаимоотношения рабов и господ, презираю тех, кто подчиняется, ненавижу тех, кто командует. Пусть будет самодостаточный кот, пусть будет ходить и ссать там, где вздумается, а я буду его наказывать и злиться, а он в ответ будет ссать ещё больше, ссать мне в ботинок вонючей зловредной мочой, ссать и срать, до бесконечности. Это и есть нормальные отношения, борьба противоположностей, настоящая жизнь…

Я зашёл в подъезд, вызвал лифт. Он открылся почти сразу же, заждавшийся на первом этаже.

— Э, подожди, нэ закривай! — услышал я нагловатый кавказский голос и стремительный топот нескольких пар ног. Я поморщился, но нажал на кнопку с отвернувшимися друг от друга острыми стрелками.

— Вот спасыба, — произнёс очень чёрный, волосатый парень. Роскошные волосы, завистливо подумал я, прямо как у Наргиз. У Наргиз?

Он молча шагнул в лифт и ударил меня один раз, точно в нос. Меня отбросило назад, ударило затылком о стену, и тут же я получил ещё раз, на встречном движении. Скатился вниз, ошеломлённый.

Меня вытащили из лифта, стукнули головой о почтовый ящик, который сразу же сломался, распахнулся, заполошно громыхая дверцей. Бросили на пыльный холодный кафель.

Удары посыпались с разных сторон. Каждый из них сопровождался, как заклинание, негромким злым возгласом. Чаще всего повторялось: «Сука». Я перекатывался от стены к стене, почти не чувствуя боли, и думал о том, что как же странно, прожил уже столько бурных, насыщенных лет, а бьют меня вот так, по-настоящему, в первый раз. В нос и рот забивалась пыль, и я чихнул, громко, неуважительно к бьющим. Получалось, я реагировал на аллергию, а на удары — нет. От этого стали бить сильнее, а я продолжал чихать.

Зачем-то они подняли меня на один пролёт вверх, бросили о батарею и продолжили избиение там. В батарее пыли было ещё больше, древней, утрамбованной советской ещё пыли. Интересно, подумал я, а второй брат, похож ли он на Наргиз. Я поднял голову и тут же получил кулаком в бровь. Кровь залила глаза. Лёжа на животе, я заметил, что бьющие были одеты в остроносые туфли, начищенные до блеска. Один туфель я увидел вдруг у самого глаза, он взмахнул в мою сторону и глаз потух.

Один из братьев зачем-то прыгнул мне на ногу, и что-то хрустнуло, стало больно по-настоящему, я закричал. «Не ори, сука, тварь, пидарас». Новая серия мощных, остервенелых ударов по голове, спине, бокам. Властная рука схватила меня за волосы, потянула на себя.

— Чё это у тебя за хуйня в ухе, а пидарасина? — услышал я над собой. — Серёжки нацепил, блядь?

Мочка уха оттянулась, и ухо коротко, пронзительно обожгло. Рука ударила меня сильно, с ненавистью, несколько раз об пол, смяла нос, во рту стало вдруг просторно и шатко. Привстав на руках, я увидел кровяной отпечаток лица на полу. Меня перевернули на спину. Две маленькие, ничтожные в сравнении с каменным Мандельштамом фигуры нависли надо мной.

— Э, да у него нож, — сказал один из них. Я скосил единственный функционирующий глаз и обнаружил им рукоятку, валявшуюся подо мной. Нож бородача Валеры, неизвестно как попавший ко мне. Одна из фигур уже тянулась к нему. Мне до ножа было гораздо ближе, он лежал прямо под левой рукой, полсекунды мне нужно было, чтобы схватить его и нажать на кнопку, чтобы лезвие вылетело, а потом ударить в склонившееся лицо. Но вместо этого я упал на нож животом, свернулся клубком и завопил: «Не отдам». Визгливо так, по бабьи, срывающимся голоском: «Не отдааам!». Эти двое набросились на меня с удвоенной силой, колотили нещадно, кости хрустели, болталась, как у болванчика, кровавая голова.

— Отдай, сука, нож, отдай! — орали они на меня, пытаясь подлезть под живот рукой. Я подумал, что теперь они наверняка убьют меня. До этого, может быть не хотели убивать, но теперь, увидев, что у меня нож, завелись и решили убить. Или, может, всё из-за серьги в ухе, кто их поймёт. Так или иначе, в этом их желании я был убеждён.

И тогда я закричал, громко, жутко, отчаянно. Но никто не открывал дверь. Субботнее утро, никого, видимо, ни одной живой души во всём доме не было, а я орал на весь дом. Наконец, настырная рука пролезла под меня, я почувствовал её животом, попытался придавить к полу, но она уже выскользнула, как удочка с бьющейся на ней рыбкой, взмахнула вверх.

Я увидел лезвие. В боку кольнуло исступлённо. Тело вдруг представилось мне тягучим и податливым, как резина.

Парень с ножом почему-то медлил с ударом. Он кричал мне какие-то оскорбительные слова и чуть не плакал. Наверное, он не очень хотел меня резать, он был цивилизованный азербайджанец, но зов крови велел. Нож в солнечном свете блестел, блестела и слетавшая с его губ злобная слюна.

Вдруг я услышал, как сверху спускается кто-то. Тяжёлый, нарастающий бег. Митя, понял я, пренебрегая лифтом, решил начать пробежку на лестнице. Братья Наргиз стояли в нерешительности надо мной, пока приближались шаги, не умея ни спрятать нож, ни воспользоваться им, не убежать. Шаги звучали грозно, и азербайджанцы немного перепугались, но как только они увидят обладателя этих шагов, толстого и безобидного, успокоятся и, возможно, прирежут уже нас обоих. Митю — за доставленный им неоправданный страх. Но когда нас разделял уже последний пролёт, азербайджанец с ножом бросил мне его под ноги и плюнул мне смачно в лицо.

Они бросились бежать, через пару секунд уже запищал домофон, и они оказались на улице. Топот остроносых туфель по асфальту утихал вдали.

Не помню, как я очутился у себя в спальне на дырявом полу. Я лежал, свернувшись калачиком, и обильно кровоточил. Даже слёзы, непроизвольно выступившие на глазах, были кровавыми. Левый глаз не открывался, затылок пульсировал, по костям расползался свинец. Я закрывал и раскрывал рот, чавкая непонятным месивом, состоящим из губ, языка, зубов, щёк. Теперь во всём организме у меня не осталось живого места, подумал я. Внутренние органы поражены страшной болезнью, внешние члены деформированы, не на что опереться, одна сплошная тянущая, заунывная, как бардовская песнь, боль.

Рядом со мной натужно скрипели половицы. Треща от натуги, ходуном ходил пол. Сначала я подумал, что, совсем взбесившись, подпольное чудовище рвётся наружу изо всех сил, но потом слух различил разрозненную поступь многочисленных, наводнивших комнату ног.

— Ну как, жив? — услышал я голос над собой. Приподняв голову, я огляделся.

Надо мной стоял, склонившись, грубый носатый человек в фуражке, съехавшей на лоб. У него были бесцветные заплывшие глаза, словно отдраенные мылом. В жирных пальцах он держал раскрытую колбочку. Нашатырный спирт, догадался я.

Угловатые люди в милитари-форме блуждали по квартире. Кто-то был и на кухне, я слышал, как передвигался мой холодильник. За спиной тощий злой солдатик курил в открытую форточку.

— Это кто тебя так? — доверительно спросил носатый.

Я хотел произнести что-то, но вместо этого выплюнул два кровавых зуба.

— Документы твои где, бедолага?

Я выплюнул ещё один зуб и пустил изо рта долгую слюну. Носатый почесал нос, тяжело поднялся. Злой солдатик ловко щёлкнул окурком в форточку. Нетерпеливо прошёлся, хрустя половицами.

— Ладно, так можно весь день колупаться, — сказал носатый, уйдя из поля моего зрения. — Берите его и пошли. Там разберёмся.

Бесцеремонные ноги в сапогах, разбрасывая половицы, ввалились в комнату разом. Я почувствовал беспокойное, хмурое кружение над собой, словно кружили надо мной коршуны. Солдаты водили вокруг меня хоровод, примериваясь.

Меня вынесли на руках и запихнули на заднее сиденье грубо, как мешок с овощами. Тронулись резко, голову качнуло назад, отчего, судя по звуку, переломились шейные позвонки.

Мы ехали в умиротворённой тишине, втроём, на заднем сиденье: я и двое солдатиков по обе стороны, прижимавшихся ко мне бесцеремонно. Я высвободил одну из рук, сдавленную ими и осторожно трогал лицо, не узнавая его составных частей. В особенности меня беспокоил глаз, который мало того, что болел, так ещё и не открывался, будто заклеенный. С ресниц я снимал некую ссохшуюся субстанцию, похожую на клей.

Ехать до военкомата было недалеко, но мы ехали долго, всё время застревая в плотном потоке автомобилей. Лил дождь, и железные каркасы машин собирали грязную влагу. Представив, как я слизываю влагу с капота красного «Опеля», я понял, что очень хочу пить. Облизнул рваным языком сухие губы. Мальчик лет 6–7 из соседней машины, припав к окну, глядел на меня с ужасом. Он тыкал в мою сторону пальцем, кому-то что-то говоря. Меня раздражал этот малыш, но носатого он раздражал ещё сильнее.

— Вот вылупился, блядь! — комментировал он. — Ещё подумают, что это мы его отмудохали так. И так в армию никто идти не хочет…

На меня обращали внимание и из других машин. Я поймал пару сочувственных взглядов. Солдатики рядом со мной тупо глядели в пол, злые и стыдливые. Носатый матерился и краснел. Движение в пробке продолжалось бесконечно долго.

От машины я попробовал идти своими ногами — получилось. Солдатики старательно поддерживали меня, но делали это грубо и неумело. Невозможно было представить, что этими руками солдатики могли гладить по волосам своих девушек или носить им цветы. В таких руках стебли цветов могли только ломаться, а волосы только выдираться. ещё хорошо такими руками бить прикладом в лицо. Впрочем, о ребятах этих я думал с теплотой — они уже здорово перепачкались в моей крови, но не жаловались по этому поводу. Хорошо, когда мужчина не брезглив. Вот небрезгливые женщины мне не нравятся. Вот, помню, как-то раз…

Меня протащили через турникет — холодным железом ударило в пах, и, придерживая, прислонили к лифту, как вырванный из корня столб.

— Чё смотришь мамаша, думаешь, это мы его так? Нихуя! — обозлено бросил носатый кому-то, торопливо прошуршавшему мимо.

Меня усадили на покрашенный в зелёный цвет стул. В плакатах на стенах тоже преобладал зелёный: они были многословны и неубедительны. Хотелось спать, читая их. Почти все сиденья были заняты, пустовали только два — по обе стороны от меня.

Мимо прошла женщина в белом халате. «Этот?» — кивнула на меня, не посмотрев. «Ага». «Фамилия?» «Черкашин» — ответил за меня носатый. Женщина скрылась в угловом кабинете и появилась меньше чем через минуту с тоненькой медицинской картой.

— Отправляйте его к десятому кабинету, пусть ждёт вызова, — и уцокала каблучками.

— Ладно, — сказал носатый, возвращая фуражку на больную выпуклую башку. — Нам дальше ехать пора, скажите этому… Пете, или, блядь, как его… В общем, пусть присмотрят.

И шагнул в коридор. Мне было жаль, что носатый уходит, хотелось, чтобы он побыл ещё, поматерился на кого-нибудь, спросил меня что-нибудь, а я бы в ответ выплюнул ему ещё зубов. Некто Петя схватил меня под мышку ещё грубее, гораздо грубее солдатиков, и повёл через коридор. Я оставлял за собой капли крови, гулко приземлявшиеся в тишине на клеёнчатый пол.

— Ты это специально что ли? — с отвращением бросил мне Петя. Возле десятого кабинета не было свободных мест, но для меня всё-таки нашлось одно. Оттолкнувшись от Пети с презрением, я самостоятельно сел. Петя поучал, стоя надо мной: «Нужно будет зайти, встать в зелёный прямоугольник и сказать: призывник такой-то по распоряжению призывной комиссии прибыл… понял»? — я кивнул головой. Почти одновременно с моим кивком противный голос выкрикнул мою фамилию. Встать я уже не смог — помогли сидевшие рядом призывники. Эти вели меня слишком нежно, как раз брезгливо — буквально двумя пальчиками, на вытянутых руках. В какой-то момент мне показалось, что я падаю головой на дверной косяк, но нет, устоял, оказался внутри.

Я сделал несколько шагов, с трудом поместив ноги в шершавый прямоугольник.

— Призывной такой-то по распоряжению призывников… — с усилием начала я, не поднимая головы, но вдруг меня круто повело, я покачнулся и рухнул в бок, обрушившись на круглый заваленный документами столик.

Бумаги, как птицы, разлетелись в стороны, и вместе со столом, одинокий, я снова лежал на полу. Шум голосов надо мной снова напомнил мне морской прибой. Выделялся визгливый мужской голос. «Что за цирк вы тут устроили, мать вашу? Это кого вы мне привели, совсем офанарели? Пальцева ко мне позовите, сейчас же! Куда уехал? Что?.. Ну, пиздец…» — надсаживался он, а в это время многочисленные нервные руки пытались отклеить меня от влажного пола.

Я снова сидел на зелёном стульчике. Народу вокруг поубавилось. Передо мной туда и обратно ходил бритоголовый призывник. От его быстрых и нервных передвижений у меня кружилась голова.

— Да не стебусь я… — доказывал он кому-то, плотно прижав телефон к оголённому черепу. — Говорю же, открыл дверь спросонья, думал, мама вернулась… а тут… короче, можешь мне денег на телефон положить?

Парень покусывал красивые пухлые губы и водил свободной рукой по непривычной лысине. Вполне возможно, до этого его голову покрывали длинные, ниспадающее дреды — такое предположение я сделал по его регги-прикиду — радужных цветов футболочке, бусам, свободным, пижамного фасона штанам. С каким наслаждением, должно быть, Петя или ему подобный человеческий материал сбривал неуставную эту растительность.

На всякий случай я проверил свои волосы — сальные и непокорные, они были на месте. Торчали, как сорняки, среди всеобщей благопристойной лужайки.

— Да не успеешь ты, милая, не успеешь… меня увозят уже через полчаса. Нет, нет, денег лучше на телефон положи. И маме моей позвони. Я когда ей сказал, что меня забрали, она повесила трубку. Нервы сдали, наверное, — парень вздохнул. — Ты ей позвони, пожалуйста, успокой… Да не реви ты, я тебя прошу. А то я сам сейчас зареву. Не надо. Это жизнь…Что поделать, это жизнь.

— Это жизнь… — повторил я механически — парень тупо и отстранённо обвёл моё лицо взглядом.

В это время из коридора выскочил носатый. Носатый имел взвинченный вид. Он злобно, еле слышно матерился, подходя ко мне. Жесты его были размашисты, я подумал, что сейчас он ударит меня со всей силы кулаком в лицо и я упаду. А если я ещё раз упаду, то уж точно не встану. Но он не собирался меня бить.

— Берите его, — сказал он знакомым мне солдатикам. На кителе одного из них всё ещё была моя кровь. У второго она исчезла.

— Не надо, я встану сам, — сказал я. Голос у меня был хриплый, совершенно незнакомый.

Я встал, сделал неуверенный шаг и почувствовал, как сознание снова уплывает. Солдатики успели меня подхватить.

Я открыл глаз. Передо мной была белая стена, свежеокрашенная и ярко освещённая. Сбоку от себя я обнаружил носатого. В его глазах появилось некое подобие человечности. Почти отеческая улыбка застыла на его лице. В лысине отражался флюорисцентный свет.

— Ну ты как, нормально? — спросил он, нависая надо мной массивным своим лицом.

Я моргнул глазом в подтверждение. Конечно, нормальнее некуда.

— Слушай, Черкашин, признайся, — лицо у него стало совсем доброе. — Ты ведь специально это сделал? Попросил, чтобы тебя друзья это самое… Отпиздили, ну? Такое у нас каждый день бывает. Вон один ногу прямо у нас на глазах сломать успел. Увидел нас и как молотком по колену… херак! Представляешь? — это он обратился не ко мне, к одному из солдатиков. Солдатик промолчал. Ему очень хотелось курить, было видно по лицу. Другой нервно озирался на проходящих мимо деловитых девиц в белых халатиках.

— А другой прямо в нашем военкоматовском туалете вены себе вскрыл. Весь туалет, гад, кровью изгваздал, два дня потом с хлоркой отмывали. Что за поколение, ети его мать, умру, но долг отечеству не отдам! — Носатый покачал головой с грустной усмешкой. И склонился надо мной с чистыми печальными глазами, оказавшимися вдруг мягкого василькового цвета.

— А мы ведь к вам, мудакам, со всей душой! — говорил он вкрадчиво. — Мы, знаешь, в какие части людей отправляем? В самые лучшие! Люкс, первый класс! Все в ближайшем Подмосковье служат. А если видим, парень интеллигентный, мы его в ракетные войска… ты знаешь, что такое ракетные войска? Там самая элита. К нам, если хочешь знать, многие сами просятся! Говорят, хотим служить, родина мать зовёт! Мы им говорим, мы бы с радостью, ребята, но не можем никак. У одного с головой какие-то проблемы, у другого вроде бы тоже…

Мне стало смешно, но смеяться я не мог. От одной попытки усмехнуться голова, как старый двигатель, загудела. В коридоре появилась врач, сразу протиснулась в дверь, тяжело дыша, бросив нам: проходите. Мы зашли, все вчетвером, как дружное семейство. Заботливые солдатики уже чуть не несли меня на руках.

Врач была грузной малоподвижной женщиной с очень серьёзным лицом, обрамлённым жёсткими седыми волосами. Меня усадили возле неё, на низкую кушетку.

— Фамилию свою помните, молодой человек? — спросила женщина, неторопливо листая карту.

— Че…Чер-кашин. — с усилием проговорил я, не выронив ни единого зуба.

— Черкашин… Андрей Иванович… та-а-ак. Левый глаз можете открыть? — она отложила раскрытую карту и посмотрела на меня. Глаза у неё были большие и влажные, очень печальные, как у носатого, но только не василькового, а асфальтово-серого цвета. Обхватив мою голову одной рукой и задрав её немного вверх, она прикоснулась к закрытому глазу. Я заорал, морщась от боли, но она не убрала руку, разодрала веки. Левым глазом я увидел мутные очертания.

— Зрачок цел, всё в порядке, — сообщила мне врач, — задета роговица, но это ничего. Заживёт, не переживайте.

Глаз снова захлопнулся моментально, как дверца на пружинке. Врач взяла в руку маленький молоточек и придвинулась ко мне.

— Следите за молоточком, — попросила она. Она повела молоточком влево и вправо. Я попробовал последить за его направлением, но почувствовал тошноту. Я отвернулся. Бурная, грохочущая волна вздымалась из желудочных глубин.

— Подожди! — почти закричала врач, но я с громким рыком уже блевал на её стол чёрно-рыжей обильной жижей. Жижа лилась и лилась, а солдатики, спокойные, наблюдали за мной в тишине.

Я блевал недолго, но очень устал, на лбу выступил крупный пот, я откинулся на спинку, отирая испачканные губы. Врач молча стирала салфеткой редкие капельки, попавшие ей на халат.

Потом она отошла к занавешенному жалюзи окну, включила воду в кране. По её спине я чувствовал, что она сердита, но когда она повернулась, я увидел вполне благодушное выражение. В руках у неё было что-то мокрое и холодное, она обмакнула им моё лицо и шею.

— Так легче? Посиди так, отдохни, — по натужному скрипу дерева я понял, что врач вернулась на своё место. Я сидел, уперевшись затылком в стену, не открывая глаз. Солдатики и носатый нетерпеливо переминались, казалось, не замечая муторных ароматов. Наконец, откашлявшись, носатый подал неуверенный голос.

— Но мы всё-таки хотели узнать, долго нам ещё тут?.. Ну это… — и замолчал.

Врач долго ждала окончания фразы, а потом переспросила:

— Долго вам ещё что?

— Ну, это… надо же мне знать, что с парнем, забирать его, или как… машина ждёт…

Я не видел выражения лица докторши, но я был почему-то уверен, что оно было сочувственным.

— Ваш… подопечный нуждается в срочной госпитализации. Вы что, собираетесь давать ему автомат в руки?

Носатый насупился, как пристыженный школьник. Снова воцарилась тишина. Тикали часы и мерно поскрипывала кресло. Носатый всё откашливался, громко втягивал ноздрями воздух. Нетерпеливые солдатики, как мыши, негромко копошились по углам.

Врач долго заполняла какую-то бумагу, потом отдала носатому. Носатый похрустел бумагой, снова обильно втянул и вытянул ноздрями воздух. «Ладно, пошли», — пробурчал он наконец. Открылась и закрылась дверь, вызволив по-английски ушедшую бесшумную троицу.

— Посидите здесь, — сказала мне врач, — сейчас вас отведут в отделение, оно недалеко, в соседнем корпусе.

И она вышла вслед за военщиной, оставив меня наедине со своей рвотой.

Я уже почти провалился в сон, когда в коридоре появилась молоденькая медсестра в бледно-розовых одеждах. Она ласково мне улыбалась. Очень хотелось попросить, чтобы она погладила меня по голове.

— Вы можете встать? — пропела она ангельским голоском, уже примериваясь к моему локтю. Медсестра была столь милой и хрупкой, что я, не ожидая сам от себя, резво вскочил на ноги, только бы не утруждать её, и как можно увереннее сказал: «Я пойду сам». Она понимающе кивнула, но всё же осторожно обвила мою руку. От медсестры пахло таким же грушевым ароматом, как от Нины.

Мы медленно пошли по широкому коридору, немного качаясь из стороны в сторону. Голова почти не кружилась. Мне стало немного легче. Странная весёлость появилась во мне. Очень хотелось подпрыгнуть в воздухе и ударить нога об ногу, как делают это люди в бродвейских мюзиклах, но я ограничивался всего лишь стеснительной беззубой улыбкой.

Напротив туалета мы сделали остановку. Медсестра пообещала ждать меня снаружи. Я склонился над раковиной, подставил голову под воду, долго и с наслаждением умывался, не прижимая рук к лицу, но погружая лицо в ванночку, образовавшуюся в сложенных лодочкой руках. От ледяной воды ломило кости лица, я жадно пил её, не обращая внимания на ставшие вдруг слишком чувствительными, как 16-летняя курсистка, губы. В туалете висело большое чистое зеркало, но я так и не решился взглянуть в него. Насухо вытеревшись шершавыми бумажными полотенцами, я вернулся в коридор. Я посмотрел в обе стороны, самостоятельно завернул за угол. Медсестры нигде не было. На ближайшей двери висела картинка с изображением лестницы. Я открыл её, и картинка не обманула — лестница действительно была. Я самостоятельно спустился на один пролёт вниз.

На этаже курил тихий человек, с красными пятнами по всему лицу. Я встал рядом с ним, прислонился задом к батарее, тоже закурил. Мы вдумчиво курили в тишине какое-то время, может, этот человек с пятнами и думал о чём-то значительном, а я только притворялся, что думал. В голове была одна ерунда. Не желавший рассеиваться дым жёг лицо. Не докурив, я бросил бычок в урну, и тот ядовито зашипел, угодив в невидимую мне воду.

Я с трудом преодолел ступеньки и вышел на улицу. Пошёл, не торопясь в сторону метро, хромая, шлёпая лужами. Внутри уютно поскрипывало и кололо, как в старой навьюченной телеге. Грязная вода затекала в пробоины дырявых кед.

В отражении витрины я случайно поймал своё лицо, но не стал всматриваться. Мелькнули только красные сияющие глаза над чёрными, будто сгнившими синяками. Я зашёл в аптеку, купил обезболивающее и проглотил несколько пилюль по дороге. Сел в просторный троллейбус, едущий в центр, устроился у окна. Было приятно наблюдать, как дождь хлестал многочисленных пешеходов, как лились с неба его бесконечные струи, увлажняя землю. Город был словно вымыт шампунем, он был свеж и задорно блестел. Мокрые лица пережидающих под навесами пешеходов сияли ярче витрин.

В кармане время от времени вибрировал телефон, напоминая об упущенных звонках. У телефона был включён звук, но я снова их не услышал. Вытащил телефон экраном вниз, отключил. Вышел на Триумфальной площади. Неторопливо пошёл, сам не зная куда, завернул в первый попавшийся переулок.

Добрёл до первого попавшегося кафе, сел за столик на открытой веранде. С любопытством глядевшая на меня официантка почти сразу же принесла заказанный мной кувшин белого вина. Я вытянул ноги и налил полный бокал. Бокалы в этом кафе были роскошные: пузатые и длинноногие. Мне принесли сразу два, в слабой надежде, что я всё же не буду выпивать всё вино в одиночестве. Но я выпивал. Я встряхнул пачку — в ней оставался ещё десяток сигарет. Достал из кармана деньги — их тоже хватало.

Возле кафе два малыша стояли под крышей и ели стекающий по их пальцам белый пломбир. Впервые за последние несколько дней я ощутил подобие голода. Выбравшись из кафе, я купил в палатке напротив жирную сосиску в тесте и жадно съел. Желудок заурчал благодарно. Одной сосиски мне показалось мало, и я направился в «Макдональдс», отстоял недлинную очередь, заказал картошку, два соуса, чизбургер и большую колу со льдом. В помещении сидеть не хотелось, и я сел на улице, хотя всё ещё лил упрямый дождь.

От вредной еды мне всегда становилось спокойно и радостно, стало спокойно и радостно и сейчас. Я ел и размышлял о свободе. Свобода лучше, чем несвобода, так думал я. Можно ведь делать всё, что придёт в голову. В голову, покрытую уцелевшими волосами. Можно снова подойти к кассе, отстоять очередь и заказать чизбургер. Можно выйти на улицу и купить пирожок. Можно пойти на Белорусский вокзал и оттуда уехать в Белоруссию.

Уцелевшим глазом я заметил вдруг, что сижу не один. Рядом со мной на пластиковом стуле нагло расположился пушистый средних размеров кот. Пушистость его была выборочна, и сосредоточилась, главным образом, на холке и на хвосте. Пушистой холкой он напоминал миниатюрного льва. Вздёрнутыми, устремлёнными вверх ушами — хищную рысь. Он смотрел на меня горящими внимательными глазами, смотрел, как я доедаю чизбургер.

— Привет, кот, — поприветствовал я его, — хочешь мой чизбургер?

Кот промолчал, продолжая изучать меня немигающим взором. Во его внимательных ясных глазах читалось нечто, близкое к интеллекту. Во всяком случае, кот этот имел более интеллектуальный взгляд, чем половина моих друзей. В осанке, в ухоженности, его утончённой худобе виднелась порода, кот был явно голубых кровей. Он обладал тактом. Было ясно, что он хочет есть, но он не клянчил, не мяукал жалобно, а имел абсолютно независимый, немного снисходительный даже вид.

— Мне нравится твой стиль, кот, — похвалил его я, облизнув пальцы. — Ты выгодно отличаешься от всех этих немытых деревенщин, которые бросаются к тебе с жалобным писком. Ни капли достоинства. Я уж не говорю про таких более низко развитых и враждебных тебе особей, как собаки.

Кот слегка поморщился.

— Не смотри на меня с презрением, кот. Пусть тебя не смущает мой внешний вид. Я всего лишь жертва обстоятельств.

Я встряхнул остатки колы и отхлебнул. Кола была отвратительна, как будто я пил собственную слюну, разбавленную льдом.

— Я знаю, кот, что я не произвожу хорошего впечатления, — продолжал я. — Даже когда моё тело не украшают разнообразные увечия физические, людям очень хорошо видны мои увечия духовные и социальные. С сожалением стоит признать, что для большинства людей я — негативный пример. При моём появлении матери всегда будут указывать на меня своим детишкам — если будешь много пить и курить, и слушать рок-музыку, станешь вот таким, как этот дядя. И детишки, плача, клятвенно поклянутся никогда не пить и не курить. В чём моя проблема, а, кот? Вроде бы я неплохо образован, умён, по крайней мере, умнее большинства, мне сопутствует некоторая удача, но почему это всё не работает, почему всё идёт не так?

Ответа не было. Кот облизнул лапу и равнодушно зевнул.

— Вероятно, я в некотором роде умственно отсталый, понимаешь, кот? — говорил я, рассеяно ковыряясь картошкой в соусе. — Я — недоразвитая особь. Хочешь знать почему? Потому что у меня отсутствует механизм адаптации. Я не умею жить, вот в чём беда. Все вокруг меня как-то устраиваются. Если употребить пример из животного мира, который близок тебе, и сравнить нас, людей, например, со слепнями или мухами, то получается, что все вокруг успешно впиваются в тело жизни, глубоко засовывают в него свой хоботок и потом находят в нём свою тёплую нишу, свой уютный закуток, в который, как личинку, могут отложить и комфортно разместить свой нехитрый мир. Я же насекомое, которое, хотя, как и все, может позволить себе выбрать любой участок на бесконечном существе жизни, не умеет этого делать, просто физически не умеет, понимаешь, кот? Вместо этого, такие как я, просто хаотично летают вокруг этого тела, громко жужжа, пока раздражённая нашей бесполезностью жизнь нас не прихлопывает.

Кот спрыгнул со стула, собираясь, по всей видимости, уйти.

— Прошу тебя, кот, не уходи, — взмолился я. Кот остановился и, облизнув собственное плечо, вновь уставился на меня.

— Послушай меня внимательно, кот, — я склонился к нему и, обхватив за живот, вернул на стул. Кот сразу же стал нервно облизываться, осквернённый прикосновениями человека. — Я ещё никому не предлагал и, может быть, никогда не предложу никому ничего подобного, так что, будь любезен, оторвись на секунду от своего живота.

Кот смотрел на меня внимательными, умными глазами.

— Я предлагаю тебе жить со мной вместе, как тебе такая идея, а? Не могу сказать, что я идеальный сосед, я, в общем, не аккуратист, но и тебе можно будет избегать противных любому нормальному самцу гигиенических условностей, — на секунду я усомнился, что мой собеседник действительно является самцом. Я приподнял его ещё раз и твёрдо убедился в этом. — Я всюду постелю газеты, и ты сможешь гадить совершенно свободно. Я придумаю тебе крутое имя. Буду называть тебя, например, Хэнк. Как тебе имя Хэнк?

Кот потоптался на стуле, брезгливо отряхивая лапки.

— Что, хочешь более изысканное имя? Хочешь, буду называть тебя Дориан? А, как тебе? Нравится? Я не буду кастрировать тебя, Дориан, не буду помыкать тобой, мы будем жить как равноправные компаньоны. Однако, если ты будешь демонстрировать мне свою вредность, например, специально нагадишь мне на подушку, а я, не заметив этого, улягусь на неё, или же ты будешь вести себя как неуправляемый хищник, будешь нападать на меня из-за угла, то наши отношения сразу же будут прекращены. Ты будешь тотчас отправлен на самую ужаснейшую из всех помоек, на помойку головинского района. Но, — заключил я, заметив, что кот несколько сник, — я уверен, нам удастся избежать подобных недоразумений. Я уверен, нам будет хорошо вместе, быть может, две заблудшие души, объединившись, мы найдём счастье. Что скажешь, Дориан?

Кот спрыгнул со стула, вновь намереваясь уйти.

— Куда же ты всё время уходишь, Дориан? Может, ты обижаешься, что я не поделился с тобой едой?

Я отщипнул от остывшего бургера то, что лживо именовалось мясом и бросил кусочек перед котом. Кот вяло обнюхал предложенное лакомство и, взмахнув хвостом, припустил в подворотню.

— Подожди… постой! — кричал я ему вслед. — Неужели ты не любишь фаст-фуд?

Но кота, как некоторые говорят, и след простыл. Я обречённо вздохнул и, оставив развороченные обёртки из-под еды на подносе, вышел под не желающий переставать дождь. В животе бурлили, перемешиваясь, пища и алкоголь. Широкие пасмурные тротуары были пусты, только вездесущие влюблённые со своим непрекращающимся слюнообменом не желали прятаться от слякоти. Даже облезлые собаки, и те отсиживались под скамьями, а влюблённые — нет, всё таскались по открытым площадям. Я надвинул на лицо капюшон, дабы не оскорблять их эстетического чувства, и спустился в подземный переход.

Внизу громыхало метро, над землёй ревели стаи машин. Неслышный никому, понапрасну будоражил струны уличный музыкант. Подземный ветер, швыряя в стороны обрывки мокрых газет, трепал и мои непослушные волосы.

Content

Антон Секисов
В свободном падении

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11