Колин Гувер

Кости сердца

© Романова Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Келли Гарсиа, посвящаю эту книгу тебе и твоему мужу.

Живите долго и счастливо!

1

Лето 2015-го

У нас в гостиной висит портрет матери Терезы – ровно на том месте, где у людей обычно красуется телевизор. Мы не можем себе позволить ни плоский телик, какие обычно вешают на стену, ни даже дом с нормальными стенами, которые выдержали бы подобную тяжесть.

Стены в трейлере совсем не такие, как в обычных домах. Поскребешь их ногтем – посыплется белая пыль, будто они сделаны из мела.

Однажды я спросила свою мать Жанин, почему у нас в гостиной висит портрет матери Терезы.

– Эта тварь всех провела, – ответила она.

Ее слова. Не мои.

По-моему, дурной человек невольно ищет в людях дурное. Это такой защитный механизм, или, если хотите, тактика выживания: исследовать темную сторону чужой души в попытке скрыть истинный оттенок собственной. Моя мать посвятила этому всю жизнь. Она искала в людях изъяны. Даже в родной дочери.

Даже в матери Терезе.

Жанин лежит на диване ровно в той же позе, что и восемь часов назад, когда я уходила на работу в «Макдоналдс». Она уставилась на портрет матери Терезы, но на самом деле ничего не видит. Ее глазные яблоки больше не шевелятся.

Не воспринимают мир.

Жанин – зависимая. Я догадалась об этом, когда мне было лет девять, хотя в ту пору она налегала только на спиртное, азартные игры и секс.

С годами ее пристрастия становились заметнее и пагубнее. В свои четырнадцать я впервые застала ее за употреблением мета. Когда человек подсаживается на мет, продолжительность его жизни резко сокращается. Однажды я зашла в школьную библиотеку и погуглила: «Сколько можно прожить с тяжелой наркозависимостью?»

Шесть-семь лет, ответил Интернет.

С тех пор я не раз находила мать в полной отключке. Но эта отключка другая. Окончательная, что ли.

– Жанин?

Голос у меня мог бы задрожать, сорваться или вовсе пропасть, но он, на удивление, ровный. Даже как-то неловко за свое спокойствие в такую минуту.

Я роняю сумку к ногам и, не сходя с места, внимательно разглядываю мамино лицо. На улице дождь, а я еще не закрыла дверь, поэтому меня до сих пор поливает. Глядя, как Жанин пялится на мать Терезу, я меньше всего думаю о том, чтобы спрятать спину от дождя.

Одна рука Жанин лежит на животе, другая свисает с дивана. Кончики пальцев едва касаются потертого ковролина. Она немного отекла и оттого кажется моложе. Не моложе своих лет – ей всего тридцать девять, – а моложе, чем обычно: щеки не такие впалые, кожа вокруг губ, покрывшаяся в последние годы глубокими морщинами, разгладилась, как от ботокса.

– Жанин?

Нет ответа.

Рот слегка приоткрыт, отчего видны сколотые края гнилых желтых зубов. Как будто смерть застала ее на полуслове.

Я уже давно представляла, как это произойдет. Когда всей душой ненавидишь человека, ночами порой не дает покоя мысль: какой станет жизнь без него?

В моих фантазиях все было иначе. Куда драматичнее.

Я еще секунду-другую гляжу на Жанин – хочу убедиться, что та не впала в какой-нибудь транс. Делаю несколько шагов и замираю, увидев иглу, торчащую из вены на внутреннем сгибе локтя.

При виде этой иглы до меня наконец доходит, что случилось. Все тело будто облепляет пленка слизи, к горлу подкатывает тошнота. Я разворачиваюсь, вылетаю на улицу и перегибаюсь через трухлявые перила крыльца. Стараюсь не слишком на них налегать – чего доброго, проломятся.

Как только меня выворачивает, приходит облегчение: вот это уже нормальная реакция на переломный момент в жизни. Пусть я не бьюсь в истерике, как положено дочери, но хоть что-то чувствую.

Отерев рот рукавом форменной рубашки и не обращая внимания на дождь, который все еще льется на меня с бессердечного вечернего неба, я сажусь на ступеньку крыльца.

Волосы и одежда промокли насквозь. По лицу тоже градом бежит вода. Не слезы, нет. Только дождь.

Глаза мокрые, а на сердце сухо.

Я зажмуриваюсь и прячу лицо в ладонях, пытаясь понять, чем объясняется мое равнодушие. Воспитанием? Или я такой родилась?

Интересно, какое воспитание все же губительнее – когда человека с детства окружают любовью и он до последнего не догадывается, как жесток мир, а потом просто не успевает развить необходимые для выживания навыки, или когда человек растет вот в такой семье, самой кошмарной из возможных, где его только и учат, что выживать?

В детстве, когда я еще не могла сама зарабатывать себе на хлеб, по ночам меня часто мучил голод. Однажды Жанин рассказала, что урчание, доносящееся из моего желудка, – это крик прожорливой кошки, которая поселилась у меня внутри и громко орет, если ее не накормить. С тех пор я начала представлять, как эта кошка рыщет по моему нутру в поисках съестного. А вдруг она ничего не найдет и с голодухи начнет пожирать мои внутренности? Со страху я набивала живот чем попало – и не только едой.

Как-то раз мать оставила меня одну так надолго, что я поужинала кожурой от банана и яичной скорлупой. Пыталась закусить набивкой дивана, но не сумела ее проглотить. Почти все детство я боролась с этим страхом – что меня медленно пожирает изнутри голодная кошка.

Вряд ли мать оставляла меня дольше чем на день, но для одинокого ребенка время тянется ужасно медленно.

Помню, как она вваливалась в дом, падала на диван и часами лежала в отключке. Я засыпала рядом, свернувшись клубком в другом углу дивана, потому что боялась от нее отойти.

Утром после таких загулов меня обычно будил запах еды: Жанин готовила завтрак. Не всегда завтрак в привычном понимании слова – это мог быть зеленый горошек, яйца или просто разогретый куриный бульон из банки.

Примерно в возрасте шести лет я начала обращать внимание на то, как работает плита – чтобы знать, как с ней управляться, если мать опять исчезнет.

Многим ли шестилеткам приходится учиться пользоваться плитой из страха, что их сожрет изнутри голодная кошка?

Наверное, я просто вытянула несчастливый билет. Большинству детей достаются такие родители, по которым можно скучать, когда те умрут. Остальным везет меньше: их родители своей смертью оказывают детям услугу.

Пожалуй, больше всего я признательна матери именно за то, что она умерла.

* * *

Баз разрешил посидеть в патрульной машине, пока будут выносить тело, – чтобы я не мокла под дождем и не торчала дома. Вот мать уложили на каталку, накрыли белой простыней и закатили в труповозку – даже «Скорую» вызывать не стали. А смысл? В нашем городке люди младше пятидесяти умирают исключительно от зависимости.

Не важно, от какой именно. В конечном счете любая зависимость смертельна.

Я прижимаюсь щекой к стеклу и смотрю на небо. Звезд сегодня нет. Даже луны не видно. То и дело вспыхивают молнии, освещая скопления черных туч.

Погодка под стать случаю.

Баз открывает дверь и нагибается. Дождь сменился моросью, поэтому лицо у него слегка влажное, будто покрыто испариной.

– Подвезти тебя куда-нибудь? – спрашивает он.

Я мотаю головой.

– Если позвонить надо – не стесняйся, бери мой мобильник.

Опять мотаю головой:

– Все нормально. Домой уже можно?

Не знаю, так ли я хочу обратно в трейлер, где недавно испустила дух моя мать, но более заманчивых альтернатив на горизонте что-то не видно.

Баз отходит в сторонку и раскрывает передо мной зонтик, хотя на улице уже не льет, а я все равно промокла насквозь. Иду к дому, Баз с зонтиком шагает сзади.

Вообще-то я не очень хорошо знаю База. Зато с Дакотой, его сыном, знакома очень близко – настолько близко, что сама не рада.

Интересно, Баз осознает, какого вырастил сына? С виду Баз – человек порядочный, и к нам с мамой он всегда относился нормально. Иногда, патрулируя улицы, он проезжает через трейлерный парк и заглядывает к нам – справляется, как дела. В такие минуты он будто ждет, что я зарыдаю и попрошу забрать меня отсюда. Разумеется, я не рыдаю. И не прошу. Такие, как я, отлично умеют изображать благополучие. Я улыбаюсь, говорю, мол, дела замечательно, и тогда он облегченно вздыхает, радуясь, что я не дала ему повода для звонка в опеку.

Очутившись в гостиной, я не могу отвести глаз от дивана. Он теперь выглядит иначе. Как будто на нем кто-то умер.

– Все нормально? Ночь впереди…

Я оборачиваюсь: Баз стоит за дверью под зонтом и смотрит на меня. Взгляд добрый, сочувственный, но я-то знаю, что в мыслях он представляет гору бумаг, которые ему придется заполнить по нашей милости.

– Да, все хорошо.

– Завтра загляни в бюро ритуальных услуг – надо устроить похороны. Они сказали, что ждут тебя в любое время после десяти.

Я киваю, но он не уходит. Только стоит на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Потом закрывает зонт на улице – неужто верит в плохие приметы? – и шагает через порог.

– Знаешь, – говорит Баз и так морщит лоб, что даже плешь идет складками. – Если ты не доберешься до ритуальщиков, они похоронят ее безвозмездно. Никакой церемонии не будет, зато и платить не придется.

Ему явно очень неловко говорить об этом. Он невольно косится на портрет матери Терезы и виновато опускает глаза, будто та его пожурила.

– Спасибо.

Устрой я похороны, на них все равно никто не пришел бы. Печально, но факт: моя мать была совершенно одинока. Конечно, она с кем-то общалась в местном баре, куда ходила последние лет двадцать, но тех людей не назовешь ее друзьями. Это просто такие же доходяги, которые идут в бар, чтобы сходить с ума от одиночества вместе.

Да и та компания в последние годы сильно поредела: наркотики выкосили полгорода. А чудом уцелевшие алкаши все равно не из тех, кто захочет пойти на похороны. На большинство выписаны действующие ордера на арест, и они избегают любых общественных мероприятий – на тот случай, если полиция решит устроить облаву.

– Отцу позвонишь? – спрашивает Баз.

Я молчу, сознавая, что рано или поздно мне придется это сделать. Но лучше поздно, чем рано.

– Бэйя. – Он опять произносит мое имя неправильно – через «э».

– Правильно «Бейя», через «е».

Не знаю, зачем его поправила. Сколько себя помню, Баз всегда называл меня Бэйей, и раньше я не поправляла.

– Бейя… Это не мое дело, но… Тебе надо уезжать. Сама знаешь, что здесь происходит с такими… – Он осекается, боясь меня обидеть.

Заканчиваю за него:

– С такими, как я?

Теперь у него еще более пристыженное лицо, хотя он не имел в виду ничего плохого. Он говорил в общем смысле. «Такие, как я» – это люди с такими матерями, как моя. Малоимущие. Люди, у которых нет возможности уехать из города. Люди, которые устраиваются официантами в закусочные и пашут там до одури, и когда повар предлагает им закинуться чем-нибудь для бодрости, чтобы скоротать остаток смены, они соглашаются, а потом глазом моргнуть не успеют, как уже не представляют жизни без дозы и ради нее готовы жертвовать чем угодно, даже безопасностью собственного ребенка. Скоро они начинают колоться – и умирают от передоза, глядя на портрет матери Терезы на стене, а ведь им всего-то хотелось ненадолго сбежать от паршивой реальности.

В моем доме Базу явно не по себе. Скорей бы он ушел. Почему-то его мне жаль даже больше, чем себя, а ведь это я только что обнаружила на диване труп родной матери.

– Я незнаком с твоим отцом, но знаю, что он платил за трейлер с того дня, как ты родилась. Уже по одной этой причине тебе лучше поехать к нему, чем оставаться здесь. Если можешь уехать – дерзай. Так жить нельзя, ты достойна большего.

Подумать только, эти добрые слова – в жизни не слышала ничего приятнее – мне говорит не кто-нибудь, а отец Дакоты!

Секунду-другую он смотрит на меня, словно хочет что-то добавить. Или ждет ответа. Но мы оба молчим, и наконец он кивает и уходит.

Я вновь поворачиваюсь к дивану. Смотрю на него так долго, что все происходящее начинает казаться сном. Удивительно, как быстро может поменяться жизнь человека – в считаные часы между пробуждением и отходом ко сну.

Не хочется это признавать, но Баз, конечно, прав. Оставаться здесь нельзя. Я и не собиралась, просто до сегодняшнего дня думала, что у меня есть лето на подготовку к побегу.

Весь год я вкалывала как проклятая, чтобы наконец уехать отсюда, и в августе планировала сесть на автобус до Пенсильвании.

Я поступила в Пенстейт – Университет штата Пенсильвания, – получила там волейбольную стипендию. В августе я навсегда распрощаюсь с этой жизнью. Ни заслуги матери, ни деньги отца тут ни при чем. Я сделаю это сама.

Это будет моя победа.

Я намерена всего в жизни добиться сама. Мои успехи будут только моими.

Если в будущем меня ждет что-то хорошее, я отказываюсь благодарить за это Жанин. Я не рассказывала ей про стипендию. Никому не рассказывала. Даже с тренера взяла клятву хранить молчание, не стала позировать для школьного альбома и не разрешила написать об этом в школьной газете.

Отец тоже ничего не знает о стипендии. По-моему, он даже не в курсе, что я играю в волейбол. Тренеры позаботились, чтобы у меня было все необходимое для занятий: экипировка, форма и так далее. Они решили, что финансовые трудности не должны помешать мне играть, – вот насколько им хотелось видеть меня в команде.

Родители не купили мне ни единой волейбольной вещи. Мне не пришлось их просить.

Странно даже называть их родителями. Они дали мне жизнь, но это практически единственное, чем я им обязана.

Видите ли, я – дитя случайной связи. Отец жил тогда в штате Вашингтон, а в Кентукки приехал по работе. Познакомился с Жанин, однако знать не знал, что она залетела – мне было уже три месяца, когда она потребовала у него алименты на содержание ребенка.

Пока мне не исполнилось четыре, он исправно навещал меня раз в год. А потом я стала летать к нему в Вашингтон. Тоже раз в год.

Ему ничего не известно о моей жизни в Кентукки. Ничего не известно о пристрастиях матери. Ничего не известно обо мне – за исключением тех крох, что я изредка ему скармливаю.

Я очень скрытна. Тайны – моя единственная валюта.

Отцу я не рассказывала про волейбол по той же причине, что и матери. Не хочу, чтобы он гордился дочкой, которая сумела чего-то добиться. Он не имеет права гордиться ребенком, для которого и пальца о палец не ударил. Пусть не думает, что ежемесячный чек и редкие звонки мне на работу могут загладить вину за то, что мы практически не знакомы.

Он даже не воскресный папа. Он – мой отец на две недели в году.

Как бы ему ни хотелось в это верить, огромное расстояние, что нас разделяет, – вовсе не уважительная причина для его отсутствия в моей жизни. Если раньше я приезжала к нему хотя бы на пару недель, то в последние три года мы не виделись вовсе.

В шестнадцать меня взяли в университетскую команду, тренировки стали занимать львиную часть дня, и я начала придумывать все новые и новые предлоги, чтобы не ездить к отцу.

Он каждый раз делает вид, что ужасно расстроен.

Я делаю вид, что мне совестно и что я безумно занята.

Извини, Брайан, ежемесячный чек говорит лишь о том, что ты ответственный человек. Он не делает тебя отцом.

Внезапный стук в дверь выводит меня из оцепенения – от неожиданности я даже вскрикиваю. Резко оборачиваюсь и сквозь окно вижу на крыльце Гэри Шелби. Обычно я ему не открываю, но сейчас этот номер не пройдет. Во-первых, он знает, что я не сплю: пришлось звонить от него в полицию. Кроме того, мне нужно поскорее разобраться с этим диваном. Не хочу, чтобы он здесь стоял.

Когда я открываю дверь, Гэри вручает мне конверт и сразу вламывается в дом, прячась от дождя.

– Что это?

– Извещение о выселении.

Не будь это Гэри Шелби, я удивилась бы, но от этого гада всего можно ожидать.

– Слушай, она же в буквальном смысле еще остыть не успела. Ты не мог подождать?

– Она задолжала мне за три месяца, а кроме того, я не сдаю жилье подросткам. Тебе ведь еще нет двадцати одного? Значит, придется съехать.

– Погоди, за трейлер отец платит. Какие еще три месяца?!

– Твоя мать сказала, что он больше не присылает чеки. Мистер Ренальдо хотел домик попросторней, вот я и предложу ему…

– Ну и сволочь ты, Гэри Шелби.

Он пожимает плечами:

– Бизнес есть бизнес. Я уже дважды высылал ей предупреждения. Тебе наверняка есть куда пойти. Одна ты все равно жить не можешь, тебе шестнадцать.

– Девятнадцать. На прошлой неделе исполнилось.

– До двадцати одного все равно не дотягивает, а по условиям договора аренды должно быть именно столько. Не говоря о том, что надо исправно платить.

Конечно, он не может просто так меня выселить – наверняка необходимо какое-то решение суда, да что толку с ним бодаться, если жить я здесь все равно не собираюсь?

– Сколько дашь времени?

– Неделю.

Неделю?! Податься мне некуда, а за душой – двадцать семь долларов.

– Можно два месяца? В августе я уезжаю учиться.

– Если бы не трехмесячная задолженность, я, может, еще пошел бы тебе навстречу. Но три плюс два выходит пять – почти полгода бесплатного проживания. Столько денег тратить на благотворительность я не могу, уж извини.

– Вот сволочь!.. – бормочу я себе под нос.

– Да, это я уже слышал.

Пытаюсь сообразить, кто из друзей мог бы приютить меня на два месяца. Натали уехала в колледж прямо в день выпускного – решила сперва походить там на курсы летней подготовки. Остальные либо бросили школу еще раньше и уверенно шли по стопам Жанин, либо обзавелись семьями – словом, им не до меня.

Есть Бекка, но у нее такой мерзкий отчим, что я и на милю к нему не подойду – лучше уж жить с Гэри, честное слово.

Осталась последняя надежда.

– Мне надо позвонить.

– Поздновато, – говорит Гэри. – Завтра позвонишь.

Отпихнув его в сторону, выхожу на улицу.

– Тогда нечего было выселять меня сегодня!

Иду под дождем прямиком к его дому – стационарный телефон в нашем парке есть только у Гэри. Поскольку большинство местных не могут позволить себе мобильную связь, все ходят звонить к нему. Кроме тех, конечно, кто задолжал.

Прошел почти год с тех пор, как я последний раз звонила отцу, однако его телефон я еще помню. У него уже восемь лет этот номер. Примерно раз в месяц он звонит мне на работу, однако я стараюсь избегать разговоров – о чем говорить с человеком, которого едва знаешь? Лучше уж вовсе не общаться, чем кормить его враньем в духе: «У мамы все хорошо. В школе все хорошо. На работе все хорошо. И вообще все хорошо».

Проглотив гордость – плотный и вязкий ком, – я набираю номер отца. К счастью, он не отключил телефон на ночь и снимает трубку со второго гудка.

– Брайан Грим.

Голос хриплый. Разбудила, значит.

Откашливаюсь.

– Кхм, привет, пап.

– Бейя? – Он тут же просыпается: мой звонок среди ночи не на шутку его встревожил. – В чем дело? Что-то случилось?

С языка так и рвется: «Жанин умерла», но слова застревают в горле. Он почти не знал мою мать, а в Кентукки последний раз приезжал давным-давно, когда она еще неплохо выглядела, – по крайней мере, не напоминала ходячий скелет.

– Да нет, все нормально.

Как-то странно сообщать такую новость по телефону. Уж лучше при встрече.

– Почему ты звонишь так поздно? Что случилось?

– Я сегодня в ночную. Днем к телефону не подойти.

– Потому я и выслал тебе мобильник.

Он выслал мне мобильник? Даже спрашивать не буду. Мать наверняка его загнала – и, возможно, купила на эти деньги ту самую дозу, что сейчас гниет в ее венах.

– Слушай, – говорю, – мы давно не виделись, я хотела тебя проведать, пока не началась учеба.

– Да, конечно, давай, – без промедления отвечает отец. – Назови дату. Билеты я куплю.

Кошусь на Гэри: тот стоит рядом и пялится на мою грудь.

– Я надеялась приехать уже завтра.

В трубке повисает тишина – слышно, как отец встает с кровати.

– Завтра? У тебя точно все хорошо, Бейя?

Я запрокидываю голову, зажмуриваюсь и опять вру:

– Да, да. Просто Жанин… Короче, мне надо сменить обстановку. И я соскучилась.

Нет, не соскучилась. Мы едва знакомы. Но сейчас мне нужно отсюда свинтить – и желательно побыстрей.

В трубке раздается клацанье клавиатуры – видимо, отец сел за компьютер. Он начинает бормотать себе под нос названия авиакомпаний и часы вылета.

– Так, смотри. Можешь добраться самолетом «Юнайтед», он вылетает в Хьюстон рано утром. В аэропорту надо быть через пять часов. Когда обратно?

– В Хьюстон? Почему в Хьюстон?

– Я переехал в Техас. Полтора года назад.

Н-да, пожалуй, дочери положено такое знать. Хорошо хоть номер мобильного не сменил!

– Ах да, запамятовала. – Хватаю себя за шею. – Можешь пока не покупать обратный? Может, побуду у тебя подольше.

– Хорошо, покупаю в один конец. Утром в аэропорту найдешь стойку «Юнайтед», возьмешь там посадочный. Встречу тебя на выдаче багажа.

– Спасибо!

Быстро вешаю трубку, пока он не успел задать еще какой-нибудь вопрос. Когда я оборачиваюсь, Гэри указывает пальцем на дверь.

– Если хочешь, подвезу тебя до аэропорта, – говорит он. – Не бесплатно, разумеется.

От его ухмылки меня передергивает. Предлагая женщине услугу, Гэри Шелби ждет получить за нее вовсе не деньги.

Лучше попрошу Дакоту – его, конечно, тоже придется отблагодарить, но он хотя бы не Гэри.

Как бы я ни презирала Дакоту, к нему я уже привыкла. И на него всегда можно положиться.

Вновь снимаю трубку и набираю Дакоту. Отец сказал, что вылет только через пять часов, но потом может быть поздно: если Дакота уснет, звонком его не разбудишь. Лучше приеду в аэропорт пораньше.

К счастью, Дакота подходит к телефону.

– Да? – слышится в трубке его заспанный голос.

– Привет. Нужна помощь.

Секундная тишина, затем:

– Серьезно? Бейя, ночь на дворе!

Он даже не спрашивает, что мне нужно и все ли у меня хорошо. Просто сразу начинает беситься. Напрасно я вообще с ним связалась – надо было обрубить все на корню.

– Отвези меня, пожалуйста, в аэропорт.

В трубке слышится раздраженный вздох – мол, от тебя одни неприятности, Бейя. Хотя я прекрасно знаю, что это не так. Пусть нас связывают скорее деловые отношения, ему бывает со мной хорошо. Очень хорошо.

Скрип кровати: Дакота встает.

– Ладно, дай мне полчаса.

Он вешает трубку. Я тоже.

Прохожу мимо Гэри и на прощание погромче хлопаю дверью.

С годами я научилась не доверять мужчинам. Все они – по большей части – такие, как Гэри Шелби. Баз вроде неплохой, и все же нельзя закрывать глаза на то, что он – отец Дакоты. А Дакота – тот же Гэри, только моложе и смазливее.

И хотя время от времени кто-нибудь рассказывает мне о хороших и добрых мужчинах, я начинаю думать, что это миф. Раньше мне казалось, что Дакота как раз из хороших. Снаружи они все такие, однако я-то знаю: под слоями эпидермиса и подкожного жира прячется червоточина.

Дома я окидываю взглядом спальню – хочу ли я взять что-то с собой? Нет. Мне и собирать толком нечего, если не считать сменной одежды, расчески и зубной щетки. Складываю вещи в полиэтиленовые мешки, а потом уже в рюкзак, чтобы не намокли, если опять попаду под дождь.

Прежде чем выйти на улицу – ждать Дакоту, – снимаю со стены портрет матери Терезы. Пытаюсь запихнуть его в рюкзак, но он не влезает. Тогда я просто беру еще один пакет, кладу туда портрет и с ним выхожу из дома.

2

Одна умершая от передоза мать, одна пересадка в Орландо, несколько задержек в связи с нелетной погодой – и вот я на месте.

В Техасе.

Как только я выхожу из самолета в телетрап, меня окутывает полуденный зной: кожа моментально начинает плавиться и скворчать, будто я кусок сливочного масла на сковородке.

Вяло, без особых надежд я бреду по указателям к зоне выдачи багажа, где меня ждет отец, моя плоть и кровь и при этом совершенно чужой человек.

Вообще говоря, плохих воспоминаний об отце у меня нет. Наоборот, я с теплом вспоминаю те летние дни, что мы проводили вместе, – пожалуй, это мои единственные хорошие воспоминания о детстве. Весь мой негатив к отцу вызван не общением с ним, а отсутствием общения. Чем старше я становлюсь, тем ясней понимаю, как мало он сделал для того, чтобы стать частью моей жизни. Иногда я гадаю, как все сложилось бы, проводи я больше времени с ним, чем с Жанин.

Выросла бы я таким же недоверчивым, замкнутым, скрытным циником, если бы на мою долю выпало больше хорошего, чем плохого?

Может, да. А может, нет. Порой мне кажется, что страдания и жестокость оставляют на душе куда более глубокий отпечаток, чем доброта.

Доброта не проникает так глубоко под кожу, не наносит такого урона, как жестокость. Боль марает душу, и эти пятна уже ничем не отмыть: они остаются на виду. Иногда я думаю, что все мои травмы видно с первого взгляда.

Вероятно, моя жизнь сложилась бы иначе, если бы в детстве я сталкивалась с добром и злом в равной мере. Увы, это не так. Те разы, когда кто-то делал для меня что-то хорошее, можно пересчитать по пальцам. Чтобы сосчитать плохое, не хватит пальцев на руках всех людей в аэропорту.

Потребовалось немало времени, чтобы стать невосприимчивой к урону. Воздвигнуть стену, которая защищает меня и мое сердце от людей вроде матери. От мужчин вроде Дакоты.

Теперь я сделана из стали. Давай, мир, налетай. Мне ничего не будет – я непробиваемая.

Поворачиваю за угол и замечаю отца за стеклянной стенкой, разделяющей здание аэропорта на открытую и закрытую зоны. Секунду-другую медлю: осматриваю его ноги.

Обе.

Школьный выпускной был две недели назад, и, конечно, я не ждала, что отец приедет. Не ждала – и все же крошечная надежда у меня теплилась. Однако за неделю до выпускного он позвонил мне на работу и попросил передать, что сломал ногу и не сможет прилететь в Кентукки.

А сейчас я смотрю и вижу, что с ногами у него полный порядок.

Хорошо быть непробиваемой – такая ложь могла бы причинить немало боли.

Он расхаживает туда-сюда вдоль багажной ленты, при этом костылей у него нет, и он ни капельки не хромает. Я не врач, но даже мне известно, что кость не может полностью срастись за три недели. А если бы и могла, все равно перелом должен как-нибудь отразиться на походке.

Я уже жалею, что приехала. А ведь отец еще даже меня не увидел.

В последние сутки события разворачивались так стремительно, что я и очухаться не успевала. Мать умерла, я навсегда уехала из Кентукки и теперь должна провести несколько недель с человеком, с которым за всю свою жизнь провела меньше двухсот дней.

Но ничего, я справлюсь.

Никуда не денусь.

Я вхожу в зал выдачи багажа как раз в ту секунду, когда отец поднимает глаза. Он останавливается, однако руки из карманов брюк не достает – явно нервничает. Мне это по душе. Хочу, чтобы он помучился, чтобы ему стало стыдно за то, как мало участия он принимал в моей жизни.

Этим летом условия диктую я. Не представляю, каково жить рядом с человеком, который пытается наверстать упущенное время гиперопекой. Хорошо бы просто делать вид, что отца не существует, и даже не разговаривать с ним до самого отъезда в Пенсильванию. Так нам обоим было бы проще.

Мы идем навстречу друг другу. Он сделал первый шаг – значит, я сделаю последний. Мы не обнимаемся, потому что руки у меня заняты рюкзаком, сумкой и портретом матери Терезы. Я вообще не любитель обнимашек. Улыбки, крепкие объятия и прочие телячьи нежности не входили в мою повестку дня.

Мы неловко киваем друг другу в знак приветствия. Ясно же, что мы абсолютно чужие люди. Объединяет нас только фамилия и некоторое количество общих генов.

– Ух ты, – говорит отец, окидывая меня потрясенным взглядом и качая головой. – Ты выросла. И стала красавицей. Такая высокая… и…

Я выдавливаю улыбку.

– А ты стал… старше.

В черных волосах отца появилась проседь, лицо немного округлилось. Я всегда думала, что он красивый, но так думают про своих отцов большинство маленьких девочек. Теперь я повзрослела и вижу, что он действительно хорош собой.

Даже никчемные отцы могут выглядеть привлекательно.

В нем что-то изменилось – не могу понять что, но возраст тут ни при чем. И я не уверена, что перемены мне нравятся.

Он показывает пальцем на багажную ленту.

– Сколько у тебя чемоданов?

– Три.

Ложь срывается с губ сама собой – даже подумать не успеваю. Иногда прямо диву даюсь, как легко у меня получается врать. Очередной навык, необходимый для выживания с Жанин.

– Три больших красных чемодана. Я взяла все, что было, на случай, если решу остаться на несколько не-дель.

Раздается гудок, и багажная карусель приходит в движение. Отец встает у дыры в стене, откуда начинают выезжать чемоданы. Я закидываю за спину рюкзак – рюкзак, в который поместились все мои нехитрые пожитки.

У меня и одного чемодана нет, не то что трех. Просто я подумала: если аэропорт потеряет мой багаж, может, отец предложит купить мне новые вещи взамен утерянных?

Да, да, это наглая ложь. Знаю. Но и у него ноги целы, так что мы квиты.

Ложь за ложь.

Несколько минут мы ждем моего несуществующего багажа. Обоим ужасно неловко.

Наконец я говорю, что хочу умыться, и минут на десять ухожу в туалет. Перед посадкой в самолет я успела снять рабочую форму и надеть летний сарафан, который и так помялся в рюкзаке, а после моих скитаний по аэропортам и долгих часов в самолете стал выглядеть еще хуже.

Судя по отражению в зеркале, я не похожа на отца. Мамины русые волосы, тусклые и безжизненные, папины зеленые глаза. А еще его губы. У мамы были не губы, а почти невидимая ниточка, так что от отца мне все же досталась не только фамилия. И хотя внешне я отчасти похожа на родителей, я никогда не чувствовала себя их дочерью. Такое ощущение, что в раннем детстве я удочерила саму себя и с тех пор живу одна. Встреча с отцом кажется… просто встречей. Нет чувства, что я наконец вернулась домой. Или чувства, что я этот дом покидала.

Дом – некое мифическое место, которое я искала всю жизнь.

Когда я выхожу из туалета, остальные пассажиры уже ушли, а папа у стойки заполняет бумаги о пропаже багажа.

– На этот билет багаж не зарегистрирован, – говорит агент авиакомпании моему отцу. – У вас есть багажная квитанция? Ее обычно прицепляют к билету.

Отец вопросительно смотрит на меня. Пожимаю плечами:

– Я опаздывала, поэтому мама сдала чемоданы позже, когда мне уже выдали посадочный.

Я отхожу от стойки, якобы заинтересовавшись плакатом на стене. Агент говорит отцу, что нам обязательно позвонят, если чемоданы найдутся.

Отец подходит и указывает мне на дверь.

– Машина там.

* * *

Едем домой. Аэропорт остался в десяти милях, а до дома, если верить навигатору, еще шестьдесят три. В машине пахнет лосьоном после бритья и солью.

– Когда устроишься, Сара может сходить с тобой по магазинам – купите самое необходимое.

– Сара? Это кто?

Отец смотрит на меня недоуменно – пытается понять, шучу я или нет.

– Сара. Дочь Аланы.

– Аланы?

Он переводит взгляд на дорогу, самую малость поджав губы.

– Моей жены. Прошлым летом я посылал тебе приглашение на свадьбу. Ты сказала, что тебе не вырваться с работы.

А! Теперь понятно, что за Алана. Я ничего о ней не знаю – кроме того, что было написано в приглашении.

– Не думала, что у нее есть дочь.

– Ясно. Ну да, в этом году мы с тобой почти не общались.

У него такой тон, будто он и сам затаил на меня обиду.

Надеюсь, это не так, потому что я совершенно не понимаю, как и за что он вообще может на меня обижаться. Я – плод его неправильных решений и плохой контрацепции.

– Нам многое нужно друг другу рассказать, – добавляет он.

О да, еще бы!

– Сара – единственный ребенок?

Господи, надеюсь! Весть о том, что придется провести лето с кем-то помимо отца, и так стала для меня серьезным ударом. Еще одного моя бедная нервная система просто не выдержит.

– Единственный. Она чуть старше тебя, только поступила в колледж, сейчас дома на каникулах. Тебе она понравится.

Это мы еще посмотрим. «Золушку» я читала.

Он протягивает руку к вентиляционной решетке.

– Тебе не жарко? Не холодно?

– Все нормально.

Хоть бы музыку включил, что ли. Не представляю, о чем с ним можно поговорить.

– Как дела у мамы?

Теряю дар речи.

– Она…

И вот как ему сообщить? Я слишком долго тянула, а теперь, наверное, уже поздно – надо было сказать еще вчера, по телефону. Или когда мы встретились в аэропорту, на худой конец. А сейчас это наверняка покажется отцу странным. Вдобавок я соврала ему при агенте, что на самолет меня посадила мама.

– У нее все хорошо. Впервые за долгое время.

Тянусь к рычагу сбоку, чтобы откинуть сиденье, вместо рычага нащупываю кнопки и жму все подряд, пока спинка не начинает опускаться.

– Разбудишь, когда приедем?

Отец кивает, и да, на душе у меня немного скребут кошки. Но ехать-то еще долго, а мне сейчас хочется одного: закрыть глаза, уснуть и больше не отвечать на неудобные вопросы.

3

Просыпаюсь от сильной встряски: голова мотается туда-сюда по подголовнику, все тело вздрагивает. Распахиваю глаза.

– Паром, – поясняет отец. – Извини, тут всегда трясет – заезд неровный.

Я в смятении оглядываюсь по сторонам, непонимающе смотрю на отца… Наконец потихоньку восстанавливаю картину происходящего.

Вчера умерла моя мать.

Отец по-прежнему не в курсе.

У меня есть мачеха и сводная сестра.

Выглядываю в окно, но за плотными рядами ничего не видно.

– А почему мы на пароме?

– Навигатор предупредил о пробке на Восемьдесят седьмом шоссе, поездка удлинилась на два часа. Авария, наверное. Я решил, что в это время дня быстрее добраться до Боливара на пароме.

– Куда-куда добраться?

– На полуостров Боливар. Там у Аланы летний дом. Отличное место, тебе понравится!

– Летний, говоришь? – Я вскидываю одну бровь. – У твоей жены по дому на каждое время года?

Отец смеется, а ведь я и не думала шутить.

Когда я последний раз приезжала к нему в Вашингтон, он жил в дешевой однокомнатной квартире, и спала я на диване. А теперь у него несколько домов?

Я секунду-другую разглядываю его лицо. До меня дошло, что в нем изменилось. Возраст тут ни при чем. Это деньги.

Он никогда не был богат. Даже близко. Ему хватало на выплату алиментов и аренду однокомнатной, но он был из тех папаш, что экономят на всем – вплоть до того, что сами стригутся. И несколько раз пользуются одним пластиковым стаканчиком.

А теперь я гляжу на него и вижу, в чем причина этих едва заметных перемен, – конечно же, в деньгах. Он стал стричься в парикмахерской. Носить брендовую одежду. А в его машине вместо рычагов – кнопки.

Я кошусь на руль и замечаю посередине сверкающую эмблему: дикая кошка в прыжке.

Мой отец ездит на «Ягуаре».

Мое лицо кривится от отвращения, и я быстренько отворачиваюсь к окну, пока отец не заметил.

– Так ты теперь богач?

Он снова прыскает. С души воротит от его смеха – такой снисходительный, хуже не придумаешь.

– Ну, пару лет назад меня повысили в должности, однако прибавка там была не такая, чтобы я смог позволить себе летний дом. Алане после развода досталась кое-какая недвижимость плюс она стоматолог – очень хорошо зарабатывает.

Стоматолог.

Это катастрофа.

Я росла в трейлере с матерью-наркоманкой, а теперь должна провести лето в доме на пляже, под одной крышей с богатенькой мачехой-стоматологом и ее дочкой – наверняка заносчивой избалованной девицей, с которой у нас нет и не может быть ничего общего.

Лучше бы я осталась в Кентукки.

Мне надо на воздух. Хоть минутку побыть одной.

Приподнимаюсь на сиденье и высматриваю вокруг людей – можно ли тут выходить из машины? Я никогда не видела океан и не плавала на пароме. Мой отец большую часть жизни прожил в Спокане, вдали от моря. Кентукки и Вашингтон – единственные штаты, в которых я пока что была.

– Выйти можно?

– Ага, – отвечает отец. – Наверху есть обзорная площадка. У нас еще минут пятнадцать.

– Ты пойдешь?

Он мотает головой и берется за телефон.

– Надо сделать несколько звонков.

Я выхожу из машины и смотрю назад – там толпятся семьи с детьми, кормят хлебом чаек. В передней части парома и на обзорной площадке тоже куча народу, поэтому я просто иду прочь, пока не скрываюсь у отца из виду. На другой стороне парома никого нет, и я пробираюсь туда, петляя между машинами.

Подойдя к ограждению, я хватаюсь за него руками, чуть подаюсь вперед – и вот он, мой первый в жизни океан.

Если у чистоты есть запах, она должна пахнуть так.

Я совершенно уверена, что никогда еще не дышала столь чистым воздухом. Закрываю глаза и пытаюсь надышаться впрок. Кажется, что этот соленый воздух, разбавляя затхлый кентуккский, все еще липнущий к стенкам легких, преображает меня изнутри.

Ветер треплет волосы, поэтому я собираю их руками и стягиваю резинкой, которую весь день таскала на запястье.

Смотрю на запад. Солнце вот-вот зайдет, и небо расцвечено розовыми, оранжевыми и алыми вихрями. Я видела множество закатов, но еще ни разу не видела солнце вот так – когда между нами лишь океан и тоненькая полоска земли. В небе словно парит громадный огненный шар.

Закат пробирает меня до глубины души – со мной это впервые. От такой красоты на глаза наворачиваются слезы.

И как это меня характеризует? По матери ни единой слезинки не пролила, зато расчувствовалась при виде заурядного природного явления.

И все же я ничего не могу с собой поделать – зрелище действительно меня трогает. В небе смешалось столько красок, что кажется, будто земля пишет облаками стихи, воздавая хвалу тем, кто о ней заботится.

Я делаю еще один глубокий вдох, стараясь хорошенько запомнить это чувство, запахи и крики чаек над водой – на случай, если со временем острота ощущений притупится. Меня всегда интересовало, как жители морских побережий воспринимают окружающую их красоту. Ценят ли они ее меньше, чем те, у кого окна выходят на крыльцо убогого хозяйского дома?

Я оглядываюсь по сторонам, гадая, что сейчас испытывают другие пассажиры. Принимают ли они этот вид как данность? Кое-кто любуется закатом, но большинство не вылезают из машин.

Если я проведу все лето под этим небом, рядом с этим морем, неужели я тоже стану принимать его как данность?

С хвоста парома раздается крик: «Дельфины!» Очень хочется увидеть дельфинов, тем не менее перспектива оказаться подальше от толпы манит еще сильней. Пассажиры дружно устремляются на корму, как мотыльки на свет.

А я, недолго думая, перехожу на нос. Теперь здесь никого, да и машины стоят подальше.

Замечаю на палубе полбуханки хлеба «Санбим» – дети только что кормили им чаек. Наверное, кто-то так торопился увидеть дельфинов, что случайно его обронил.

Живот тут же принимается урчать, напоминая мне, что я голодаю почти сутки: если не считать пачки крендельков в самолете, последний раз я ела вчера за обедом, на работе. Ну, как ела – перекусила картошкой фри.

Прислоняюсь к ограждению и, отрывая помаленьку от куска хлеба, начинаю медленно его жевать.

Я всегда ем хлеб именно так. Не спеша.

Это заблуждение – по крайней мере, в моем случае, – что нищие жадно набрасываются на еду. Наоборот, я всегда ее смакую. Кто знает, когда снова представится возможность поесть? В детстве, добравшись до горбушки, я могла растянуть этот последний кусочек на весь день.

Скоро мне придется избавиться от этой привычки, особенно если новая жена моего отца готовит. Они, наверное, и ужинают всей семьей.

Это будет так странно.

Печально, что мне кажется странным иметь постоянный доступ к еде.

Я закидываю в рот еще кусочек хлеба и оборачиваюсь, чтобы получше рассмотреть наш паром. На боку верхней палубы большими белыми буквами выведено: «Роберт Х. Дедмэн [1]».

Ну и названьице для парома! Не очень-то обнадеживает.

Люди стали понемногу возвращаться на нос. Видимо, дельфины уплыли.

Взгляд ненароком падает на какого-то парня с фотоаппаратом. Он держит камеру непринужденно, словно сущую безделицу, даже ремешок на запястье не накинул. Будто дома у него целая куча запасных камер на случай, если эта упадет и разобьется.

Объектив нацелен прямо на меня.

Я бросаю взгляд за спину, однако ничего интересного там не вижу, – значит, он в самом деле фотографирует меня, больше-то некого.

Когда я вновь к нему поворачиваюсь, он по-прежнему целится в меня из фотоаппарата. Хотя он далеко, на верхней палубе, внутри моментально срабатывают защитные механизмы. Так всегда бывает, стоит мне увидеть симпатичного парня.

Чем-то он напоминает наших кентуккских ребят, что целое лето вкалывали на ферме под палящим солнцем и возвращались в школу вот такими же загорелыми. Лицо смуглое, в волосах много выгоревших на солнце прядей.

Интересно, какого цвета у него глаза?

Нет. Неинтересно. Плевать. Сначала тебя к кому-то влечет, потом ты начнешь ему доверять, а там и до любви недалеко. Все это мне совершенно ни к чему. Я давно научилась выключать эмоции: парень может разонравиться мне так же быстро, как понравиться. Только что меня влекло к человеку – щелк! – и я уже смотреть на него не могу.

Снизу не разглядеть, какое у него выражение лица. Я не очень-то умею читать выражения лиц своих сверстников, потому что у меня никогда толком не было друзей, – и тем более не умею читать лица богатых сверстников.

Опускаю глаза на свою одежду – мятый выцветший сарафан и старенькие шлепанцы (уже два года их ношу). В руке до сих пор кусок хлеба.

Перевожу взгляд на парня с камерой. Объектив по-прежнему нацелен на меня. И тут мне становится неловко.

Давно он меня фотографирует?

Видел ли, как я подобрала с пола чужой хлеб? Снял ли, как я его ела?

Может, планирует запостить снимок в соцсетях, чтобы он тоже завирусился, как тот мерзкий проект «Люди Уолмарта»?

Доверие, любовь, влечение, разочарование – от всего этого я давно научилась защищаться, а вот со стыдом, похоже, еще работать и работать. Меня с ног до головы обдает волной жара.

Растерянно оглядываюсь по сторонам, вспоминая, что на пароме есть и другие люди. Отдыхающие на джипах – в шлепанцах, обмазанные кремом от солнца. Бизнесмены в деловых костюмах (те так и сидят в своих машинах).

И я. Девчонка, которой не по карману ни отпуск, ни автомобиль.

Мне не место на этом пароме, среди шикарных тачек, полных шикарных людей, которым не жалко уронить в море фотоаппарат.

Оглядываюсь на парня. Он все еще пялится. Наверное, гадает, что тут забыла такая, как я – в задрипанном сарафане, с грязными ногтями, секущимися кончиками и темным прошлым.

Прямо передо мной – дверь, ведущая куда-то вглубь парома. Недолго думая, забегаю в нее. Справа уборная. Захожу в нее и запираюсь.

Разглядываю свое отражение в зеркале. Лицо красное – не знаю, от стыда или от техасского зноя и палящего солнца.

Распускаю стянутые резинкой спутанные волосы и пытаюсь немного расчесать их пальцами.

Поверить не могу, что собралась знакомиться с новой семьей отца в таком виде. Они-то наверняка из тех, кто ходит на стрижку и «ноготочки» в салоны красоты, а от морщин и прочих несовершенств их избавляют специальные врачи. Такие женщины источают аромат гардении, а еще у них грамотная речь и богатый словарный запас.

Я вся потная и бледная как поганка, воняю плесенью и прогорклым фритюром.

Выбрасываю остаток хлеба в урну.

В зеркале – самая жалкая и неприглядная версия меня. Возможно, смерть матери подкосила меня куда сильнее, чем я готова признать. И с приездом к отцу я поторопилась. Я не хочу тут быть.

Но и там я быть не хочу.

В данный момент мне вообще трудно быть.

Точка.

Снова убираю волосы в хвост и, вздохнув, открываю дверь. Она тяжелая, из толстой стали, и затворяется за моей спиной с громким хлопком. Не успеваю я сделать и пары шагов, как от стены тесного коридорчика отделяется мужской силуэт. Кто-то преграждает мне выход на палубу.

Я гляжу прямо в непроницаемые глаза того самого фотографа. Он смотрит на меня так, будто догадался, куда я пошла, и нарочно подкарауливал меня у выхода.

Теперь, когда он рядом, я вижу, что он не совсем мой ровесник – скорее, на пару-тройку лет старше. А может, богатство прибавляет ему лет? От него веет самоуверенностью и – готова поклясться! – деньгами.

Я ничего не знаю об этом человеке, но он уже меня бесит.

Он и все ему подобные. Этот подлец думает, что имеет право подлавливать нищих людей в неловкие моменты, фотографировать их, когда им плохо, да еще так гнусно и небрежно держать при этом камеру!

Я пытаюсь обойти его, а он делает шаг в сторону и преграждает мне путь.

Он стоит невыносимо близко. Его глаза (увы – светло-голубые, невероятные) внимательно изучают мое лицо. Бросив взгляд за спину и убедившись, что мы одни, он осторожно вкладывает мне что-то в ладонь. Я опускаю глаза и вижу сложенную двадцатку.

Ну, приехали. Все ясно. Мы ведь стоим возле туалета. И он, конечно, понял, что я бедная.

Думает, у меня все настолько плохо, что я затащу его в туалет и по-быстрому отработаю предложенные деньги?

Не понимаю, что заставляет мужчин так думать? Неужели у меня на лице написано, что я готова перепихнуться за деньги?

В бешенстве комкаю двадцатку и швыряю в парня. Целюсь вообще-то в лицо, но он ловкий и без труда уворачивается.

Тогда я выхватываю у него камеру. Верчу ее в руках в поисках слота для карты памяти, наконец нахожу, вытаскиваю карту и бросаю камеру обратно. Поймать он не успевает. Камера с грохотом падает на пол, и от нее что-то отлетает – прямо к моим ногам.

– Ты чего?!

Парень нагибается за камерой.

Воспользовавшись моментом, я хочу сбежать… и натыкаюсь на другого. Черт, сперва один подстерег меня в коридоре и предложил отсосать за двадцатку, а теперь их двое?! Второй не такой высокий, но пахнет от них одинаково. Гольфом. У гольфа есть запах? Должен быть. Его надо разливать по флаконам и продавать таким вот придуркам, как эти двое.

На втором черная футболка с надписью «Hispanic» на груди, причем слово разделено на два, написанных разными шрифтами: «His» и «panic». Получилось «Его паника». Успев оценить оригинальность задумки, прилипаю к стене.

– Прости, Маркус, – говорит фотограф, пытаясь приладить отвалившуюся от камеры часть.

– Что случилось?

Может, парень по имени Маркус заметил неладное и поспешил мне на помощь? Нет. Его куда больше волнует разбитый фотоаппарат, чем я. Теперь мне немного неловко за свой поступок – камера явно принадлежала Маркусу, а не тому, кто ею пользовался.

Я вжимаюсь в стену, надеясь незаметно просочиться мимо.

– Мы с этой девушкой случайно столкнулись в коридоре, и камера упала, – говорит фотограф, беспечно махнув рукой в мою сторону.

Маркус переводит взгляд с меня на Голубоглазого Гада. Такой, знаете, понимающий, выразительный взгляд – они словно беседуют друг с дружкой на неизвестном мне безмолвном языке.

Маркус протискивается мимо и заходит в туалет.

– Встретимся в машине, мы уже почти на месте.

Я опять остаюсь наедине с фотографом. Хочется одного – поскорей сбежать отсюда и вернуться в машину отца. Парень крутит в руках камеру, пытаясь ее починить, и говорит:

– Я ничего плохого не имел в виду, просто заметил, как ты подобрала хлеб, и решил помочь.

Я склоняю голову набок и, прищурившись, изучаю его лицо в поисках какого-нибудь намека на ложь. Даже не знаю, что обиднее: домогательства или жалость?

Хочется съязвить или сострить – в общем, хоть как-то ответить, – но я только стою и смотрю на фотографа. Что-то в нем есть такое… Он будто впивается в меня своей когтистой аурой.

За ясными глазами скрыто что-то тяжелое и мрачное. Я думала, так бывает только у людей вроде меня. Что такого ужасного могло случиться с этим парнем? Неспроста ведь я сразу разглядела в нем что-то… ущербное.

Да. Ущербный ущербного видит издалека. Это вроде клуба, членами которого никто не хочет становиться.

– Вернешь мне карту? – просит он, протягивая руку.

Ну нет, ни за что не отдам ему фотографии, сделанные без моего согласия! Подбираю с пола двадцатку и сую ему в ладонь.

– Вот, держи двадцать баксов. Купишь новую.

С этими словами я разворачиваюсь и выбегаю в дверь. Крепко стискивая в ладони карту памяти, пробираюсь сквозь ряды машин к отцовской.

Прыгаю в салон и тихо прикрываю за собой дверцу: отец еще разговаривает по телефону. Тянусь к своему рюкзаку на заднем сиденье и прячу карту в боковой карман. Когда я снова поворачиваюсь вперед, те парни уже выходят на палубу.

Маркус болтает по телефону, а фотограф разглядывает камеру и по-прежнему пытается ее починить. Они пробираются к стоящей неподалеку от нас машине. Я вжимаюсь в сиденье, надеясь остаться незамеченной.

Их «БМВ» стоит в двух рядах от нас, со стороны отца. Они садятся в салон.

Папа заканчивает звонок и заводит машину ровно в ту минуту, когда паром пристает к берегу. В небе осталась только половинка солнца: вторую половину проглотили земля и море. Ловлю себя на мысли, что хочу оказаться на ее месте.

– Сара очень ждет вашей встречи, – говорит отец, заведя двигатель. – У нее тут парень, но кроме него на полуострове почти нет сверстников, которые жили бы здесь постоянно, – народ в основном приезжает на выходные. Большинство домов сдаются на AirBnb и Vrbo, такая текучка! Так что она очень рада, что у нее появится подруга.

Машины начинают ряд за рядом съезжать на сушу. Не знаю зачем, гляжу в папино окно на проползающий мимо «БМВ» и вижу, что с пассажирского сиденья на меня смотрит фотограф.

Замираю на месте.

Мы встречаемся взглядами. Он и не думает отводить глаза. Мне совсем не по душе, как отзывается на его взгляд мое тело, поэтому я отворачиваюсь первой.

– А как зовут парня Сары?

Ох, только бы не Маркус и не Голубоглазый Гад!

– Маркус.

Ну, разумеется.

4

Дом оказался вовсе не таким роскошным, как я думала, но и в подобных домах мне еще бывать не доводилось.

Он двухэтажный и стоит на высоких сваях, как и все остальные дома в округе. Чтобы попасть на первый этаж, приходится одолеть два лестничных пролета.

Наверху я ненадолго останавливаюсь.

Оглядываюсь по сторонам. Такое чувство, что впереди – огромная стена из воды и песка. Она тянется в обе стороны, насколько хватает глаз. Вода будто живая – вздымается, дышит. Это величественное и одновременно пугающее зрелище.

Интересно, моя мать хоть раз видела океан? Она родилась и выросла в Кентукки, в том же городке, где вчера умерла. Не помню, чтобы она рассказывала мне о каких-нибудь путешествиях или показывала фотографии из семейных поездок на море. Это грустно. Я не знала, что океан произведет на меня такое впечатление, но теперь, когда я его увидела, думаю, каждый обязан испытать это хотя бы раз в жизни.

Это почти так же важно, как иметь еду на столе или крышу над головой. Я даже не удивлюсь, если на свете существует благотворительный фонд, единственная цель которого – устраивать людям поездки на побережье. Такие поездки надо внести в список основных человеческих прав или товаров первой необходимости.

Океан – это несколько лет психотерапии в одной картинке.

– Бейя?

Я оборачиваюсь и вижу в гостиной женщину – именно такую я себе и представляла. Яркая и блестящая, как фруктовое эскимо, с белыми зубами, розовым маникюром и очень ухоженными светлыми волосами.

С моих губ срывается стон. Вообще-то он не предназначался для чужих ушей, но женщина сразу склоняет голову набок – видимо, услышала. И все равно улыбается.

Я готовлюсь отражать непрошеные объятия: обеими руками крепко прижимаю к себе портрет матери Терезы и рюкзак с вещами.

– Здравствуйте.

Вхожу в дом. Пахнет свежим постельным бельем и… беконом. Странное сочетание. Впрочем, белье/бекон пахнут куда приятней, чем плесень и сигаретный дым, которыми провонял наш трейлер.

Алана немного растеряна – не знает, как лучше поступить, раз уж обнять меня нельзя. Отец бросает ключи на каминную полку.

– Где Сара?

– Бегу!!!

Истошный вопль сопровождается топотом ног по лестнице. В гостиную сбегает юная копия Аланы. Зубы у нее даже белее, чем у матери. А еще она – клянусь! – скачет на месте, хлопает в ладоши и повизгивает от радости. Это так ужасно, что я теряю дар речи.

Порхнув ко мне, Сара хватает меня за руку.

– О боже, какая ты хорошенькая! Идем, покажу комнату!

Я и слова не успеваю вымолвить. Иду за Сарой, не сводя глаз с ее задорного хвостика. Она в джинсовых шортах и без футболки, в одном верхе от купальника. Источает аромат кокосового масла.

– Ужин через полчаса! – кричит нам вдогонку Алана.

Наверху Сара отпускает мою руку и распахивает первую же дверь.

Я осматриваю свою новую комнату. Стены успокаивающего светло-голубого оттенка – точь-в-точь как глаза у фотографа с парома. На кровати лежит белоснежное покрывало с гигантским голубым осьминогом. В изголовье – неприличное количество подушек.

Все такое чистое и так хорошо пахнет, что и трогать-то страшно. Впрочем, Сара без всякой задней мысли шлепается на кровать и оттуда наблюдает, как я осматриваю комнату – огромную, в три раза больше моей спальни в трейлере.

– Я буду прямо напротив.

Сара кивает на открытую дверь, в которую мы только что вошли, а потом небрежно показывает на двойные стеклянные двери, выходящие на балкон с видом на пляж.

– Из твоей комнаты самый классный вид!

Странно. Раз из этой спальни открывается лучший вид, почему никто в ней не живет? Должен быть какой-то подвох. Может, по утрам на пляже слишком людно и в этой комнате шумнее всего?

Сара соскакивает с кровати и открывает очередную дверь: за ней ванная комната. Она включает там свет.

– Ванны нет, зато отличная душевая кабина.

Сара распахивает еще одну дверь.

– А здесь гардероб. Осталось немного моих тряпок, я на неделе все уберу.

Она закрывает гардероб, подходит к комоду и выдвигает нижний ящик. Он забит вещами.

– Тут всякое барахло, а остальные три ящика я освободила. – Сара садится обратно на кровать. – Ну, как тебе? Нравится?

Киваю.

– Я рада. Не знаю, в каком доме ты живешь, но, надеюсь, здесь не намного хуже. – Она берет с прикроватной тумбочки пульт дистанционного управления. – Что душе угодно: «Нетфликс», «Хулу», «Прайм». Можешь пользоваться нашими аккаунтами, все уже настроено.

Она понятия не имеет, что разговаривает с человеком, у которого никогда не было телевизора. С тех пор, как мы вошли в комнату, я и слова не вымолвила. Сара прекрасно справляется за двоих. Я едва успеваю вставить «Спасибо».

– Ты к нам надолго? – спрашивает она.

– Не знаю. Может, на все лето.

– Ух! Просто супер-р!

Поджимаю губы и киваю:

– Ага. Супер.

Сара, похоже, не улавливает сарказма. На ее лице вновь расцветает улыбка.

– Ну, что стоишь столбом? Кидай вещи!

Я подхожу к комоду и кладу на него свой пакет. Рюкзак бросаю на пол.

– А где чемоданы? – спрашивает Сара.

– В аэропорту все потеряли.

– О боже! – восклицает она. Н-да, с сочувствием явно переборщила. – Давай я тебе принесу что-нибудь на первое время, а затем и по магазинам прошвырнемся.

Сара вскакивает с кровати и выходит из комнаты.

Не могу понять, искренне ли она улыбается. От этого мне еще больше не по себе. Она вызвала бы у меня куда больше доверия, если бы держалась холодно или даже оказалась стервой.

Таких девчонок из моей школы я окрестила «королевами раздевалки». В зале, перед тренером, они милые и добренькие. А в раздевалке сразу меняются.

– Какой у тебя размер? – кричит Сара из своей комнаты.

Я подхожу к двери и вижу, что она копается в комоде.

– Второй вроде? Или четвертый [2]?

Она на миг замирает. Бросает на меня долгий взгляд, словно мой ответ ее насторожил.

Я худышка, но вовсе к этому не стремлюсь. Моя жизнь – постоянная битва за калории. Для игры в волейбол нужно много сил, однако, в отличие от большинства людей, я не могу питаться регулярно. Надеюсь, к концу лета удастся здесь отъесться и набрать нужный вес.

– Ну, я покрупнее буду, – говорит Сара, возвращаясь в мою комнату. – Раза в три. Вот, здесь несколько футболок и два платья. – Она вручает мне стопку одежды. – Великоваты, но на первое время сойдет – пока твой багаж не отыщут.

– Спасибо.

– Сидишь на диетах? – спрашивает Сара, осматривая меня с головы до ног. – Или всегда была такой худышкой?

Не понимаю, это искренний интерес или она хочет меня поддеть? С одной стороны, она ведь не знает, почему я такая худая, так что и обижаться нечего. Впрочем, разговор пора заканчивать. Я молча качаю головой. Мне надо принять душ, переодеться и немного побыть одной. Сара трещит без умолку с первой минуты нашей встречи, сколько можно?!

Она не уходит. Опять садится на кровать, плюхается на бок и кладет руку под голову.

– Парень есть?

– Нет.

Я уношу вещи в гардеробную.

– О, супер! Познакомлю. Думаю, он тебе понравится. Зовут Самсон. Наш сосед.

Подмывает сказать ей, чтобы не утруждалась, что все мужчины – сволочи, но у Сары, пожалуй, нет такого богатого опыта общения с противоположным полом, как у меня. Дакота не стал бы предлагать такой девушке деньги. Он подкатил бы к ней просто так.

Сара сползает с кровати и подходит к стене, полностью закрытой плотными шторами. Отодвигает одну.

– Вон дом Самсона, – говорит она, показывая пальцем в окно. – Он супербогатый, отец в нефтяном бизнесе, что ли… Боже, иди скорей! Гляди!

Я подхожу и смотрю в окно. Дом у Самсона еще больше, чем этот. Свет горит только внизу, на кухне. Сара показывает именно туда.

– Смотри! Он с девчонкой!

Я вижу парня, который стоит между ног у сидящей на кухонном острове девушки. Они целуются. Когда они наконец отлипают друг от друга, я невольно ахаю.

Самсон – это Голубоглазый Гад! Тот самый, что пытался затащить меня в туалет и предлагал за это двадцать баксов!

Фу.

А вообще, надо отдать ему должное. Какой прыткий! Он ведь приехал на пароме вместе со мной, то есть минут десять как дома. Интересно, этой девчонке он тоже двадцатку предлагал?

– Ты с ним меня хотела познакомить? – спрашиваю я.

Мы наблюдаем, как он страстно облизывает шею девушки.

– Ага, – непринужденно отвечает Сара.

– Так он вроде занят.

Сара смеется.

– Нет, что ты! Она скоро уедет. Самсон мутит только с теми девчонками, которые приезжают сюда на уик-энд.

– Звучит ужасно.

– Ага, типичный избалованный мажор.

Я растерянно смотрю на Сару.

– И ты хочешь нас свести?

– Ну, он симпатичный. – Сара пожимает плечами. – И к тому же друг моего парня. Было бы круто, если бы вы тоже стали парочкой. Сможем вместе что-нибудь делать. Самсон иногда чувствует себя третьим лишним.

Покачав головой, отхожу от окна.

– Не интересует.

– Ага, он тоже так сказал, когда я ему сообщила, что ко мне на лето приезжает сводная сестра. Но вдруг ты передумаешь?

Мы уже знакомы. И он меня не интересует.

– Мне сейчас не до парней.

– Ой, брось! Я не про то, – говорит Сара. – Не про отношения. Замутишь с ним… ну, на лето. Курортный роман, типа. Ладно, ладно, я поняла. – Она вздыхает, будто в самом деле расстроилась.

Сейчас мне хочется одного: чтобы Сара поскорей ушла. Она разглядывает меня и явно пытается придумать, что еще сказать или спросить.

– Родители не будут нас тиранить, мы ведь уже не школьницы. Они просто хотят знать, где мы. А мы всегда тусуемся на пляже – то есть во дворе, по сути. Каждый вечер разжигаем костер и сидим там.

Мне приходит в голову, что Сара знает о моем отце – и его родительских замашках – больше, чем я. До сих пор я об этом как-то не задумывалась. Мне известно только, что его зовут Брайан, он специалист по финансовому планированию и ноги у него целы. Это все.

– Завтра надо поехать по магазинам, куда хочешь заглянуть? Придется тащиться в Хьюстон, здесь есть только «Уолмарт».

– «Уолмарт» меня вполне устроит.

Сара смеется и тут же осекается, увидев, что я не шучу.

– Ой. Ты серьезно…

Она откашливается. Ей явно не по себе: наверное, в этот момент до нее наконец доходит, что мы совершенно разные.

Не знаю, как я проведу целое лето в компании девушки, которая считает «Уолмарт» поводом для шуток. Я всю жизнь покупала одежду в секондах и на гаражных распродажах. «Уолмарт» мне был не по карману.

Хочется плакать – сама не знаю почему.

К горлу стремительно подкатывают слезы. И вдруг я понимаю, как мне не хватает своего прежнего дома, матери-наркоманки и пустого холодильника. Я даже по запаху табачного дыма соскучилась – никогда бы не подумала, что такое возможно. По крайней мере, это честный запах.

А здесь пахнет комфортом, изысканностью и богатством. Такие запахи врут.

Я показываю пальцем на ванную.

– Пойду душ приму.

Сара переводит взгляд с двери ванной на меня. До нее доходит, что это намек.

– Только недолго, ладно? Маме нравится по выходным ужинать всей семьей. – На последнем слове она закатывает глаза, а потом выходит и закрывает за собой дверь.

Я остаюсь одна посреди незнакомой комнаты и чувствую себя ужасно подавленной.

Не знаю, было ли мне хоть раз в жизни так одиноко. Дома с мамой я хотя бы ощущала себя на своем месте. Мы были совершенно разными людьми, но с годами научились как-то сосуществовать, обходить друг друга стороной. А здесь… не уверена, что смогу обходить стороной этих людей. Они как кирпичные стены, в которые я буду врезаться на каждом повороте.

Похоже, у меня клаустрофобия.

Подхожу к дверям на балкон, открываю одну створку и выхожу. Ветер ударяет в лицо, и я сразу начинаю плакать. Не молча – рыдаю в голос. Плач с опозданием на сутки.

Уперевшись локтями в перила, я прячу лицо в ладонях и пытаюсь успокоиться. Не хватало еще, чтобы Сара решила вновь наведаться в мою комнату и застала меня в таком виде. Или того хуже – отец.

Бесполезно. Я реву и реву. Проходит минут пять, а я все стою на балконе и сквозь мутную пелену слез смотрю на воду.

Надо рассказать отцу о том, что случилось вчера вечером.

Делаю несколько глубоких вдохов, вытираю глаза и собираю в кулак всю волю. Эмоции зашкаливают, но я должна с ними совладать. Из-за слез я толком не видела залитого лунным светом океана – а теперь наконец увидела.

Девушка, которую только что целовал на кухне Самсон, одолела песчаную гряду между двумя домами и присоединилась к компании друзей, собравшихся вокруг костра. Им всем лет по восемнадцать-двадцать, и все они, должно быть, богаты, беспечны и самоуверенны. Наверняка это друзья Сары, и она тоже каждый вечер выходит к ним.

К людям, с которыми у меня опять же нет ничего общего.

Они не должны видеть меня в слезах. Резко разворачиваюсь, иду к двери…

И замираю на месте.

Самсон стоит один на балконе своего дома и буравит меня непроницаемым взглядом.

Пару секунд смотрю на него, а затем ухожу в комнату и закрываю за собой дверь.

Сначала он увидел, как я ем чужой хлеб на палубе парома. Сунул мне двадцатку, и я до сих пор не знаю, чем он при этом руководствовался. Дальше выяснилось, что он – мой новый сосед на ближайшие несколько недель.

И наконец он становится свидетелем моей первой истерики за много, много лет.

Отлично.

К черту это лето.

К черту этих людей.

К черту такую жизнь.

5

Мой первый поцелуй случился, когда мне было двенадцать.

Субботним утром я стояла у плиты и готовила яичницу-болтунью. Ночью я не слышала, как вернулась мать, и считала, что дома, кроме меня, никого нет. Только я разбила в сковородку два яйца, как открылась дверь маминой спальни.

Оттуда вывалился незнакомый тип с рабочими ботинками в руках. И замер, увидев меня у плиты.

Я видела его впервые в жизни. Мать всегда была либо влюблена, либо раздавлена очередным расставанием. В обоих случаях это был такой накал страстей, что я старалась держаться подальше.

Никогда не забуду, как на меня пялился тот тип. Медленным плотоядным взглядом, будто на аппетитный кусок мяса. В то утро я впервые поймала на себе такой взгляд. Волосы на руках встали дыбом, и я сразу уткнулась глазами в сковородку.

– Даже не поздороваешься? – спросил он.

Я пропустила эти слова мимо ушей – надеялась отвадить его грубостью. Но он не ушел, а встал рядом и прислонился к кухонному столу. Я продолжала сосредоточенно помешивать яйца.

– Накормишь?

Я помотала головой:

– У нас больше нет яиц. Эти два последние.

– А мне и двух хватит. Умираю с голоду!

Он сел за стол и принялся зашнуровывать ботинки. Когда он закончил, яичница была уже готова. Я не знала, что делать. Мне очень хотелось есть, яиц больше не было, а этот тип с наглой рожей сидел за столом и явно ждал завтрака.

Я выложила яйца на тарелку, схватила вилку и хотела быстро прошмыгнуть в комнату. В коридоре он меня нагнал, поймал за руку и прижал к стене.

– Разве так принимают гостей?

Он схватил меня за подбородок и поцеловал.

Я пыталась вырваться. Изо рта у него несло тухлятиной, щетина больно кололась. Я как могла стискивала зубы, но он все сильнее давил мне на подбородок, пытаясь разжать челюсть. В конце концов я огрела его тарелкой по голове.

Он отпрянул и наотмашь ударил меня по лицу.

А потом ушел.

Больше я его не видела. Даже не узнала, как его зовут. Несколько часов спустя мать проснулась и наорала на меня за разбитую тарелку и найденные в мусорке яйца. Она разозлилась, что я выбросила последние два яйца.

С того дня я не ем яиц.

Зато сколько пощечин я с тех пор раздала маминым хахалям – не счесть!

Все это я к чему? Когда я выхожу из душа, в нос ударяет запах яичницы. Очень сильный.

Меня тут же начинает мутить.

Когда я заканчиваю одеваться, в дверь стучат. В комнату заглядывает Сара.

– Совместная трапеза через пять минут! – объявляет она.

Понятия не имею, что это значит. Может, у них какая-то суперрелигиозная семья?

– Что еще за трапеза?

– Каждое воскресенье с нами ужинают Маркус и Самсон. Так мы отмечаем конец наплыва туристов. Вместе едим и говорим всем понаехавшим «прощай». – Она открывает дверь чуть шире. – А тебе идет платье! Хочешь, я тебя накрашу?

– К ужину?

– Ну да. Придет Самсон.

Она расплывается в улыбке, и я вдруг понимаю, как это мерзко – когда тебя пытаются с кем-то свести. Я хочу объяснить Саре, что уже знакома с Самсоном, но в последний момент закрываю рот и отправляю эту тайну в кучу к остальным.

– Нет, краситься не буду. Я скоро спущусь.

Сара явно расстраивается, однако уходит. Ладно, хоть намеки понимает – уже радость.

Несколько секунд спустя снизу доносятся мужские голоса.

Я опускаю глаза на свой мятый сарафан, в котором проходила весь день. Он лежит комком на полу. Подбираю его и надеваю вместо Сариного платья. Еще не хватало произвести на кого-то хорошее впечатление. Лучше произведу плохое.

Отец первым видит меня на лестнице. Я спускаюсь и иду на кухню.

– Ты посвежела, – говорит он. – Комната понравилась?

Поджав губы, киваю.

Тут Сара замечает мой старый сарафан. В ее глазах мелькает недоумение, но она тут же его прячет – и очень умело. Маркус стоит рядом, наливает себе холодный чай. Наконец он поднимает на меня взгляд и широко распахивает глаза – явно не ожидал увидеть за ужином ту странную девчонку с парома.

Значит, Самсон не рассказал ему про то, как я рыдала на балконе.

И кстати, Самсон единственный, кто сейчас на меня не смотрит. Он копается в холодильнике, когда Сара, махнув рукой в мою сторону, говорит:

– Маркус, это моя сводная сестра Бейя. Бейя, это мой парень Маркус. – Она небрежно показывает большим пальцем за спину. – А это Самсон, наш любимый сосед и вечный третий лишний.

Он оборачивается и секунду-другую разглядывает меня, потом невозмутимо открывает баночку содовой. Когда он прижимает к ней губы, чтобы сделать глоток, я могу думать лишь об одном – как этими губами он только что целовал шею другой девушки.

– Добро пожаловать в Техас, Бейя, – говорит Маркус, делая вид, что видит меня впервые.

– Спасибо, – бормочу я и вхожу в кухню, гадая, что делать дальше.

Мне неловко, я не могу просто попросить у них воды или взять тарелку. Поэтому стою на месте и смотрю, как они непринужденно ходят по кухне.

Я очень голодна, но этот ужин наводит на меня тоску. Не знаю, почему люди пытаются разрядить обстановку за столом дурацкими вопросами, ответы на которые никому не нужны. У меня есть предчувствие, что именно так и пройдет наша сегодняшняя «трапеза». Все будут забрасывать меня вопросами, а я совсем не хочу на них отвечать – я хочу взять себе еды, отнести тарелку в комнату, поесть в тишине и уснуть.

Желательно на два месяца.

– Надеюсь, ты любишь завтракать, Бейя, – говорит Алана, ставя на стол блюдо с печеньем. – Мы иногда устраиваем себе завтрак вместо ужина.

Отец приносит сковородку с яичницей-болтуньей. Горы блинчиков и жареного бекона уже на столе. Все начинают рассаживаться, и я следую их примеру. Сара занимает место между Маркусом и матерью, а значит, мне остается сесть с отцом. Самсон подходит к столу последним и на секунду замирает, сообразив, что ему придется сидеть рядом со мной. Неохотно садится. Может, мне только кажется, но он будто сознательно пытается переключить свое внимание с меня на что-то еще.

Все начинают передавать друг другу тарелки с едой. Хотя яичницу, разумеется, я не беру, ее запах перебивает все остальные. Только я принимаюсь за блинчик, как отец уже задает первый вопрос:

– Что делала после выпускного?

Я проглатываю кусок и отвечаю:

– Работала, спала, и так по кругу.

– Чем занимаешься? – спрашивает Сара. Вопрос для богатых: не «где работаешь?», а именно «чем занимаешься?» – будто речь о какой-нибудь сложной интересной профессии.

– Работаю на кассе в «Макдоналдсе».

Прямо видно, как ее шокирует мой ответ.

– О, – говорит она, – прикольно!

– По-моему, это здорово, что ты начала работать уже в старших классах, – говорит Алана.

– Мне пришлось. Чтобы не умереть с голоду.

Алана откашливается. До меня доходит, что мой честный ответ ее покоробил. Если даже такая ерунда ей против шерсти, как она отнесется к тому, что Жанин умерла от передоза?

Отец пытается сменить тему:

– Так ты решила не ходить на летние курсы, начнешь учебу осенью?

Вопрос застает меня врасплох.

– Да я и не записывалась на курсы…

– Хм. Твоя мама сказала, что тебе нужна дополнительная подготовка, а ей курсы не по карману – и я перевел всю сумму.

Отец оплатил мои курсы?!

Какой бред. Я поступила в университет сама и буду учиться бесплатно.

И часто, интересно, отец переводил матери деньги? Конечно, я ничего о них не знала – как не знала о мобильном телефоне, который он мне недавно выслал. На образование ей всегда было плевать, она никогда даже не интересовалась моей учебой, зато деньги выпрашивать на нее не постыдилась.

– Ах да… – Пытаюсь придумать какое-то оправдание, почему я здесь, а не на летних курсах. – Я поздно спохватилась, все группы уже были набраны.

Аппетит пропал. С трудом проглатываю второй кусок блинчика.

Мама не думала отправлять меня в колледж, однако это не помешало ей выклянчить у отца денег на мою учебу, которые она пропила, спустила на наркотики или проиграла в автоматах. И ведь он без вопросов все перевел. Если бы он спросил меня о планах на будущее, я соврала бы, что поступаю в местный техникум. Но оставаться в городе я не собиралась – хотела уехать подальше от матери.

Пожалуй, это желание сбылось.

Я опускаю вилку. К горлу подкатывает тошнота.

Сара тоже перестает есть. Она потягивает чай и внимательно наблюдает за мной.

– Специальность уже выбрала? – спрашивает Алана.

Качаю головой и вновь берусь за вилку – лучше делать вид, что еда меня интересует. Сара повторяет за мной.

Я ковыряю блинчик, однако есть ничего не ем. Сара тоже.

Откладываю вилку. Сара тоже.

За столом продолжается какой-то разговор, но я в нем почти не участвую. От меня не ускользнуло, что сестра повторяет каждое мое движение – причем старается делать это незаметно.

Теперь все лето придется об этом помнить. Наверное, надо дать ей понять, что она должна есть столько, сколько захочется, и в вопросах питания ни в коем случае не ориентироваться на меня.

Заставляю себя что-то проглотить, хотя от нервов и тошноты кусок в горло не лезет.

К счастью, эта мука продолжается недолго. Ужинаем мы от силы минут двадцать. Самсон за все это время не вымолвил ни слова. Впрочем, остальных это вроде не волнует. Надеюсь, он всегда такой тихий. Будет легче обращать на него меньше внимания.

– Бейе нужно заехать в «Уолмарт», – говорит Сара. – Можно мы сегодня сгоняем?

Ну нет, сегодня я никуда не поеду. Хочу спать.

Отец достает из бумажника несколько стодолларовых банкнот и протягивает мне.

Так, я передумала. Теперь я хочу в «Уолмарт»!

– Вам лучше подождать до завтра и съездить в Хьюстон, там есть приличные магазины, – предлагает Алана.

– Меня и «Уолмарт» устроит, – говорю я. – Мне много не надо.

– Кстати, возьми заодно предоплаченный мобильник, – вставляет отец и отстегивает еще пару купюр.

Вот это да. Никогда в жизни не держала в руках столько денег. Здесь по меньшей мере шестьсот долларов!

– Отвезешь нас? – спрашивает Сара Маркуса.

– Конечно.

Так, желание ехать снова отпало – с нами потащатся Маркус и Самсон.

– Я не поеду, – говорит Самсон, вставая и унося свою тарелку в раковину. – Устал что-то.

– Брось, это невежливо. Ты с нами! – объявляет Сара.

– Да-да, ты с нами, – кивает Маркус.

Замечаю, что Самсон украдкой косится на меня. Хорошо хоть я ему так же неинтересна, как он мне. Сара уже идет к двери.

– Ага, я только обуюсь, – бормочу я и ухожу наверх.

* * *

Выясняется, что на полуострове Боливар нет своего «Уолмарта», а значит, нужно переправиться на пароме в Галвестон. Бред какой-то: чтобы пройтись по магазинам, надо плыть с материка на остров! Странное все же место.

Переправа заняла примерно двадцать минут. Как только Маркус припарковался, все вышли из машины. Сара заметила, что я не открыла свою дверцу, и услужливо распахнула ее сама.

– Пойдем на верхнюю палубу!

Это даже не приглашение – приказ.

Не успели мы пробыть наверху и пяти минут, как Сара с Маркусом испарились, оставив нас с Самсоном наедине. Уже довольно поздно, где-то половина десятого, и на пароме, кроме нас, почти никого. Мы оба молча глазеем на воду, делая вид, что никакой неловкости между нами нет. Но она есть, и я понятия не имею, что говорить. У меня с этим парнем ничего общего. А у него ничего общего со мной. За последние несколько часов мы встречались уже дважды, и приятными эти встречи не назовешь. Лично я предпочла бы вовсе обойтись без них.

– У меня такое чувство, что нас пытаются свести, – вдруг говорит Самсон.

Я смотрю на него, он глядит вперед, на воду.

– Это не чувство. Так и есть.

Молча кивает. Не знаю, зачем он поднял эту тему. Может, хочет все прояснить. Или идея друзей пришлась ему по душе?

– Сразу скажу: мне это неинтересно, – говорю. – Причем «неинтересно» в данном случае не означает, что я люблю играть в игры и втайне мечтаю, чтобы ты все равно ко мне подкатил. Я серьезно, понял? Дело не в тебе, меня вообще люди не очень интересуют.

Он усмехается и по-прежнему не глядит в мою сторону. Похоже, решил не удостаивать меня даже взглядом.

– Не помню, чтобы я проявлял к тебе интерес.

– Верно, не проявлял. Я просто хотела внести ясность. Чтобы у тебя уж точно не осталось никаких сомнений.

Он медленно поворачивает ко мне голову. Смотрит в глаза.

– Ладно, спасибо, что прояснила и без того очевидное.

Как же он все-таки хорош собой! Даже когда ведет себя по-свински.

Щеки так и горят. Я быстро отворачиваюсь, не понимая, как выкрутиться из этой ситуации. Опять чувствую себя униженной – почему это происходит всякий раз, когда мы с ним общаемся? Кто виноват – он или я?

Наверное, все-таки я. Разве может быть стыдно перед тем, на чье мнение тебе плевать с высокой колокольни? Значит, в глубине души мне все-таки не плевать.

Самсон убирает руки с перил и выпрямляется. Вообще-то рост у меня выше среднего, пять футов десять дюймов, но рядом с ним я кажусь себе мелкой. В нем не меньше шести футов трех дюймов.

– Тогда будем друзьями, – говорит он, засовывая руки в карманы.

У меня невольно вырывается усмешка.

– Такие, как ты, не могут дружить с такими, как я.

Он слегка наклоняет голову набок.

– А ты высокого о себе мнения!

– Говорит парень, который принял меня за бездомную.

– Ты ела хлеб с пола.

– Я очень проголодалась. Богачу не понять.

Самсон слегка сощуривает глаза, потом вновь переводит взгляд на океан. Так на него смотрит, словно надеется найти в нем ответы на все волнующие его вопросы.

В конце концов он отворачивается и от воды, и от меня.

– Я в машину.

Провожаю его взглядом.

Не знаю, почему я такая ершистая рядом с ним, зачем все время пытаюсь держать оборону. Допустим, он действительно принял меня за бездомную и попытался помочь. Даже денег предложил. Значит, у человека есть душа.

А бездушная в этой ситуации как раз я.

6

Сказать, что мне стало легче, когда по приезде в «Уолмарт» Самсон и Маркус от нас отделились, – ничего не сказать. Я в Техасе считаные часы, а от Самсона меня уже просто воротит.

– Тебе кроме одежды что-то нужно? – спрашивает Сара, когда мы заходим в отдел косметики.

– Да почти все, – отвечаю. – Шампунь, кондиционер, дезодорант, зубную щетку, пасту – короче, все, что я по субботам воровала с тележек горничных.

Сара замирает и изумленно смотрит на меня.

– Это шутка? Я пока не знаю, как у тебя с чувством юмора…

Качаю головой.

– Все это нам было не по карману. Даже самое необходимое. – Не знаю, с какой стати я так разоткровенничалась. – Если ты нищий, приходится иногда включать смекалку.

Я сворачиваю в следующий проход. Сара догоняет меня не сразу.

– Разве Брайан не платил твоей маме алименты?

– Моя мать была наркоманкой. Я тех денег и не видела.

Сара теперь шагает рядом. Пытаюсь не смотреть на нее – больно видеть, как от моих откровений с нее слетают розовые очки. Хотя, пожалуй, доза реальности ей не повредит.

– А отцу ты про это говорила?

– Нет. Он последний раз видел мать, когда мне было четыре. Она еще не наркоманила.

– Значит, надо было ему рассказать. Он помог бы.

Я бросаю в тележку дезодорант.

– Никогда не считала своим долгом рассказывать ему об условиях, в которых мне приходится жить. Отец должен и сам знать, что творится в жизни его ребенка.

Сразу видно, что мои слова заставляют Сару задуматься. У нее в голове, очевидно, сложился совсем иной образ моего отца. Как знать, возможно, одного-единственного семени сомнения окажется достаточно, чтобы открыть ей глаза на мир за пределами ее уютного защитного пузыря, в котором у всех людей есть летние домики на пляже.

– Пойдем искать мне одежду, – меняю тему я.

Пока мы бродим вдоль полок с тряпками, она молчит. Я беру несколько вещей на примерку, но, если честно, понятия не имею, что мне подойдет. Наконец идем в примерочную.

– Обязательно возьми купальник, – советует Сара. – А лучше два. Мы почти все время проводим на пляже.

Стойка с купальниками находится рядом с примерочной. Взяв парочку, я ухожу в кабинку – примерять все, что набрала.

– Как переоденешься, покажись, ладно? Хочу посмотреть, хорошо ли сидит, – говорит Сара.

Наверное, так делают все подруги, когда вместе ходят по магазинам? Показывают друг дружке наряды?

Сначала примеряю бикини. Топ великоват в груди, но я слышала, что первым делом, когда набираешь вес, увеличивается грудь, а я этим летом точно поправлюсь. Выхожу из кабинки и встаю перед зеркалом. Сара сидит на скамеечке и что-то читает в телефоне. Подняв голову, она изумленно распахивает глаза.

– Вау! Можно даже на размер меньше взять.

– Нет, я планирую набрать вес.

– Зачем? Убить готова за такое тело, как у тебя!

Ее слова задевают меня за живое.

У Сары какой-то загнанный взгляд. Наверное, она сейчас мысленно сравнивает наши тела и подмечает в своем то, что считает недостатками.

– У тебя даже ляжки не соединяются! – чуть ли не с завистью шепчет она. – Всегда мечтала о таком просвете между бедрами!

Я качаю головой и возвращаюсь в кабинку. Надеваю второй купальник и сверху джинсовые шорты – убедиться, что они мне по размеру. Когда выхожу, Сара издает громкий стон.

– Господи, да тебе все к лицу, надевай что хочешь!

Она встает рядом и разглядывает наши отражения в зеркале. На самом деле Сара тоже не коротышка, всего на пару дюймов ниже меня. Она поворачивается боком и кладет ладонь себе на живот.

– Сколько ты весишь?

– Не знаю.

Вообще-то знаю, но не хочу задавать ей планку, к которой совершенно незачем стремиться.

Сара вздыхает. Явно расстроена.

– Мне до поставленной на лето цели еще двадцать фунтов надо скинуть. Пора браться за дело. Расскажи, в чем твой секрет?

Мой секрет?

Смеюсь, глядя на себя в зеркало и проводя рукой по впалому животу.

– Я всю жизнь голодала. Не у всех людей дома есть еда.

Смотрю прямо на Сару. Она поднимает на меня взгляд, который я затрудняюсь прочесть. Наконец, поморгав, она переводит глаза на телефон. Откашливается.

– Это правда?

– Ага.

Сара задумчиво прикусывает щеку.

– Тогда почему ты сегодня ничего не ела за ужином?

– Потому что это были худшие двадцать четыре часа в моей жизни, я оказалась за одним столом с пятью совершенно чужими мне людьми, на другом конце страны и в чужом доме. Иногда и у голодных аппетит пропадает.

Сара не поднимает головы. Не знаю, смутила ли ее моя неожиданная откровенность или она просто пытается осознать факт, что у нас настолько разная жизнь. Подмывает спросить о ее странном поведении за ужином: глядя на меня, она тоже почти не ела. Тем не менее я молчу. На сегодня с нее хватит потрясений. В конце концов, мы только познакомились.

– Есть хочешь? – спрашиваю. – Лично я готова съесть слона.

Сара робко улыбается, и я впервые ощущаю, как между нами зарождается какая-то связь, намек на что-то общее.

– Ага. Жрать хочется – просто мрак!

Я так и покатываюсь.

– Значит, нас двое!

Ухожу в кабинку и снова надеваю сарафан. Переодевшись, хватаю Сару за руку и тащу к продуктовым рядам.

– Куда мы?

– К еде!

Первым делом подходим к полкам с хлебом. Я останавливаю тележку возле коробок и пакетов со сладкой выпечкой.

– Что ты любишь больше всего?

Сара показывает пальцем на белый пакет с шоколадными мини-пончиками.

Я беру их с полки и вскрываю пакет. Достаю один пончик, засовываю в рот, а остальное отдаю Саре.

– Теперь бы молока, – говорю с набитым ртом.

Сара смотрит на меня, как на сумасшедшую, но все же идет со мной за молоком. Достав с полки два пакета шоколадного, я показываю пальцем на укромное местечко возле яиц. Откатываю туда тележку и плюхаюсь прямо на пол, прислоняясь спиной к длинному напольному холодильнику с яйцами.

Она с опаской оглядывается по сторонам и медленно присаживается рядом. Вручаю ей молоко.

Вскрыв свой пакет, делаю глоток и беру из упаковки еще один пончик.

– Ты больная! – шепчет Сара, наконец доставая пончик и себе.

Пожимаю плечами.

– От голодной до больной – один шаг.

Сара отпивает молоко и облегченно запрокидывает голову, прислоняя ее к стенке холодильника.

– Господи, кайф-то какой!

Она вытягивает перед собой ноги, и минуту-другую мы просто сидим, молча жуем пончики и ловим на себе подозрительные взгляды покупателей.

– Слушай, ты извини, если я тебя обидела – ну, насчет веса, – наконец произносит Сара.

– Не обидела. Я просто не хочу, чтобы ты сравнивала себя со мной.

– Трудно не сравнивать. Тем более я все лето проведу на пляже. Знаешь, я себя сравниваю со всеми девчонками в купальниках.

– Вот и зря! Но вообще я тебя понимаю. Странно, да? Людям должно быть наплевать, сколько у тебя жира под кожей и насколько плотно она обтягивает кости.

Запихиваю в рот еще один пончик и умолкаю.

Сара бормочет «аминь» и делает еще один большой глоток шоколадного молока.

Проходящий мимо сотрудник ненадолго притормаживает возле нас, увидев, что мы сидим на полу и едим неоплаченные продукты.

– Все оплатим, не волнуйтесь! – отмахиваюсь от него я.

Покачав головой, он уходит.

После минутного молчания Сара вдруг признается:

– Знаешь, я очень волновалась перед нашей встречей – боялась, что не понравлюсь тебе.

– До сегодняшнего дня я даже не знала о твоем существовании! – смеюсь я.

Похоже, мои слова задели Сару за живое.

– Разве отец никогда про меня не рассказывал?

Качаю головой.

– Ты не думай, он не пытался утаить, что вы у него есть. Просто… ну, мы не общаемся. Вообще. С тех пор, как он женился, мы ни разу не разговаривали. Я вообще забыла про его женитьбу!

Сара хочет что-то сказать, но нас прерывают.

– У вас все хорошо? – спрашивает Маркус.

Они с Самсоном стоят напротив и удивленно глазеют на нас.

Сара поднимает свое шоколадное молоко.

– Бейя сказала, что нельзя так загоняться из-за веса, и теперь кормит меня всякой дрянью!

Маркус со смехом запускает руку в пакет с пончиками.

– Бейя права. Ты само совершенство!

Самсон молча пялится на меня. Он никогда не улыбается – в отличие от Маркуса, с лица которого, похоже, улыбка вообще не сходит.

Сара встает с пола и помогает мне подняться.

– Ну, идем.

7

Мы закинули в багажник все покупки, кроме предоплаченного мобильника. Я пытаюсь разобраться, как им пользоваться, но в темноте салона инструкцию не прочитать. Как его хоть включить?!

Заметив мою возню, Самсон предлагает помощь:

– Давай сюда.

Я кошусь на него и вижу, что он протянул руку. Даю ему упаковку, и он, включив фонарик на своем телефоне, читает инструкцию.

К тому времени Маркус уже паркуется на пароме. Сара выходит на улицу и спрашивает меня:

– Идешь?

Я показываю на телефон в руках Самсона.

– Ага, пару сек. Только настроим.

Сара с улыбкой захлопывает дверцу – видимо, решила, что теперь я точно не устою перед Самсоном. Честно говоря, ее упорство меня подбешивает. Я его не интересую, так с какой стати он должен интересовать меня?

Чтобы закончить настройку, Самсон куда-то звонит, и там ему сообщают, что телефон будет активирован через две минуты.

По моим ощущениям, ожидание тянется целую вечность. Я выглядываю в окно, пытаясь не обращать внимания на напряженную атмосферу. Тишина настолько гнетущая, что уже через десять секунд мне хочется, чтобы Самсон что-нибудь сказал.

Спустя двадцать секунд я начинаю нервничать, лихорадочно искать темы для разговора и брякаю первое, что приходит на ум:

– Зачем ты фотографировал меня на пароме?

Самсон сидит, уперевшись локтем в стык между стеклом и дверью, и трогает пальцами нижнюю губу, а в следующий миг ловит мой пытливый взгляд, стискивает руку в кулак и легонько ударяет им по стеклу.

– Заметил, как ты смотрела на океан.

Его слова мягкой лентой обвивают мой позвоночник.

– И как же?

– Будто видела его впервые.

Неловко ерзаю в кресле. Голос Самсона льнет ко мне, как шелк, и мне это не нравится.

– Ты их уже просмотрела?

– Что?

– Фотографии.

Качаю головой.

– Что ж, когда посмотришь, можешь удалить все, что не понравится, только верни, пожалуйста, карту. Там есть снимки, которые я хотел бы оставить на память.

Киваю.

– Что еще ты фотографируешь – помимо девушек на паромах?

Самсон улыбается:

– В основном природу. Океан. Рассветы. Закаты.

Я вспоминаю, что Самсон сфотографировал меня на фоне заходящего солнца. Надо будет в ближайшее время попросить у Сары компьютер и просмотреть содержимое карты. Даже любопытно, что там.

– Закат был чудесный.

– Погоди, ты еще не видела рассвет со своего балкона!

– Вряд ли я так рано встану, – смеюсь я.

Самсон опускает глаза на мобильник. Очередной звонок – и настройка завершена.

– Хочешь, забью в контакты все наши номера?

Он открывает на своем телефоне номер Сары.

– Да, давай.

Самсон добавляет номер Сары, затем Маркуса и, наконец, свой. Нажимает еще пару кнопок и возвращает телефон мне.

– Показать, как им пользоваться?

Мотаю головой.

– У одного моего приятеля дома был такой же. Разберусь сама.

– А «дома» – это где?

Вопрос простой, но щеки у меня так и вспыхивают. Подобные вопросы задают человеку, которого хотят узнать поближе.

Я откашливаюсь.

– В Кентукки. А ты откуда?

Он молча смотрит на меня, задерживает взгляд, а затем поспешно открывает дверцу – как будто уже пожалел, что завел со мной разговор.

– Пойду подышу.

С этими словами Самсон выбирается из машины, захлопывает дверцу и уходит.

Наверное, его странная реакция должна была меня обидеть, но нет, наоборот, я испытываю облегчение. Лучше пусть я и дальше его не интересую. А он – меня.

По крайней мере, я приложу все силы, чтобы не заинтересоваться.

Опускаю глаза на телефон и добавляю в контакты номер Натали. Она – одна из немногих моих подруг в Кентукки, и я давно хотела с ней поболтать. Наверное, ей уже рассказали про смерть моей матери, и теперь Натали места себе не находит, потеряла меня. С тех пор, как она уехала в колледж, мы почти не поддерживали связь – у меня ведь нет телефона. Вот, кстати, еще одна причина, почему у меня не так много друзей. Сложно оставаться на связи, когда для этого нет даже технической возможности.

Выхожу из машины и нахожу безлюдное местечко на пароме, чтобы позвонить. Глядя на океан, набираю номер и слушаю гудки.

– Алло.

У меня вырывается облегченный вздох. Наконец-то родной голос!

– Привет!

– Бейя?! Черт, я так волновалась! Мне рассказали про твою маму. Какой кошмар!

У нее ужасно громкий голос. Я пытаюсь разобраться, как выключить громкую связь, однако на экране одни цифры. Оглядываюсь по сторонам – людей вокруг вроде нет, – и просто немного прикрываю динамик ладонью, чтобы никого случайно не побеспокоить.

– Бейя? Алло?

– Да, я тут, прости.

– Ты где?

– В Техасе.

– Что ты там забыла?!

– Мой отец сюда переехал. Решила провести лето у него. Как Нью-Йорк?

– Тут все по-другому. В хорошем смысле. – Она на секунду умолкает. – Господи, поверить не могу, что Жанин умерла! Ты как, держишься?

– Ага. Один раз только поплакала… Не знаю, может, со мной что-то не так?

– Да брось, все с тобой так. Она была худшей матерью на свете.

Вот за что я люблю Натали – за прямоту. Далеко не все люди говорят, что думают.

– А отец что? Вы же давно не виделись, я правильно помню? Тебе, наверное, неловко?

– Есть такое. Ничего, я ведь теперь взрослая. Зато у него дом прямо на пляже. А еще новая жена. И падчерица.

– Дом на пляже – супер, а остальное не очень. Сводная сестра? И сколько ей?

– Примерно на год меня старше. Зовут Сара.

– Чую, блондинка и красавица.

– В точку.

– И как она тебе?

Я на секунду задумываюсь.

– Пока не очень поняла. Есть подозрение, что она из королев раздевалки.

– Фу, ужасно! А симпатичные парни на горизонте есть?

Когда Натали задает этот вопрос, я краем глаза замечаю сбоку какое-то движение. Поворачиваю голову и вижу, что ко мне идет Самсон. Взгляд у него такой, будто он подслушал конец нашего с Натали разговора. Я стискиваю зубы.

– Нет. Симпатичных парней нет. Ладно, мне надо идти, сохрани мой номер!

– Хорошо, до связи!

Я нажимаю «отбой» и покрепче стискиваю телефон в ладони. Вечно он появляется в самый неподходящий момент.

Самсон делает еще два шага и встает рядом. Щурит глаза и с любопытством ко мне присматривается.

– Кто такие «королевы раздевалки»?

Черт, услышал! Не понимаю, с какой стати я это ляпнула – Сара ведь мне нравится.

Я со вздохом прислоняюсь спиной к перилам.

– Так я называла злобных и двуличных одноклассниц.

Самсон задумчиво кивает, переваривая услышанное.

– Знаешь… когда Сара узнала, что ты приедешь, она сразу переехала в гостевую спальню. Хотела, чтобы тебе досталась лучшая комната в доме. – С этими словами он отталкивается от перил, обходит меня и направляется к машине.

Закрыв лицо ладонями, я испускаю отчаянный стон.

Еще никогда и ни перед кем я не выставляла себя такой дурой. А ведь мы с Самсоном знакомы всего полдня!

8

Возвращаемся мы поздно, поэтому я просто убираю все покупки в гардеробную. Последние двадцать четыре часа, мягко говоря, меня вымотали. Я выжата как лимон. Да и горе, наверное, наконец дает о себе знать. Вдобавок я все еще голодна, хоть мы с Сарой и умяли на двоих целый пакет шоколадных пончиков.

Иду на кухню и вижу: за столом за ноутбуком сидит отец, вокруг лежат открытые книги. Услышав меня, он поднимает голову и выпрямляется.

– О, привет!

– Привет. – Показываю пальцем на кладовку. – Я за перекусом.

Открываю дверь, хватаю с полки пакет чипсов и хочу быстренько прошмыгнуть обратно в комнату, но у отца явно другие планы.

– Бейя, – говорит он, как только я ставлю ногу на первую ступеньку лестницы. – Есть минутка?

Неохотно киваю, подхожу к столу и сажусь напротив. Одну ногу задираю на стул и вообще стараюсь вести себя непринужденно. Отец откидывается на спинку стула и потирает подбородок, словно беседа нам предстоит не из легких.

Может, узнал про мать? У них вроде не было общих знакомых, так что узнать ему неоткуда.

– Прости, что не приехал на твой выпускной.

А! Так это не про мою мать, про него. Ну ладно. Я вскрываю упаковку чипсов. Пожимаю плечами.

– Ничего страшного. Далековато ехать, особенно со сломанной ногой.

Он поджимает губы и, подавшись вперед, ставит локти на стол.

– Насчет этого…

– Да мне все равно, пап. Серьезно. Так уж мы все устроены – если не хотим чего-то делать, начинаем врать.

– Дело не в том, что мне не хотелось приезжать, – говорит он. – Просто… я чувствовал, что этого не хочешь ты.

– Почему же?

– У меня сложилось впечатление, что последние пару лет ты меня избегаешь. И я могу это понять. Я был не лучшим отцом.

Заглядываю в пакет с чипсами и встряхиваю их.

– Не спорю.

Невзначай отправляю в рот чипсину – будто не выдала только что самую обидную фразу, какую ребенок может сказать родителю.

Отец мрачнеет и открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут в кухню влетает Сара. Боже, у человека не должно быть столько энергии в такое время суток!

– Бейя, надевай купальник – мы идем на пляж.

Отец как будто даже рад, что нас прервали. Он снова переводит взгляд на экран. Я встаю и закидываю в рот еще одну чипсину.

– А что будет на пляже?

Сара смеется.

– На пляже будет пляж! Поверь, этого достаточно.

Она уже в купальнике и шортах.

– Слушай, я без сил…

Она закатывает глаза.

– Да мы всего на час! А потом можно и баиньки.

* * *

Когда мы перебираемся через песчаную гряду, я сдуваюсь. Думала, на пляже будет народ и я смогу раствориться в толпе, но к этому времени почти все разошлись: на берегу только Самсон и Маркус, плюс еще двое плещутся в воде неподалеку.

Маркус сидит у костра, а Самсон чуть поодаль, один. Смотрит на темный океан. Он явно слышит наши шаги и все же не оборачивается: то ли глубоко задумался, то ли всеми силами пытается меня игнорировать.

Так, если он все лето будет где-то поблизости, надо во что бы то ни стало научиться чувствовать себя более раскованно в его присутствии.

Вокруг костра стоят шесть стульев, но два заняты полотенцами и открытыми бутылками пива. Сара садится рядом с Маркусом, а я – на последний из двух свободных стульев.

Она бросает взгляд на воду.

– Там Каденс и Бо плавают?

– Угу, – безучастно отвечает Маркус. – Похоже, она сегодня отчаливает.

Сара закатывает глаза.

– Наконец-то! А Бо забрать с собой не хочет?

Не знаю, кто такие Бо и Каденс, однако Сара и Маркус от них явно не в восторге.

Самсон сидит футах в десяти от нас, обняв руками колени, и смотрит, как волны набегают на песок. Вопреки собственной воле принимаюсь гадать, о чем он сейчас думает. О чем-то он ведь думает? Так всегда бывает, когда долго смотришь на воду. В голову лезут мысли. Много мыслей.

– Давайте поплаваем, – предлагает Сара, вставая и стягивая с себя шорты. – Пойдешь? – Она вопросительно смотрит на меня.

Мотаю головой:

– Нет, я сегодня уже приняла душ.

Сара хватает Маркуса за руку и стаскивает его со стула. Он подхватывает ее на руки и бежит к воде. Визг Сары вырывает Самсона из забытья: он встает, стряхивает песок с шорт и направляется к костру. Увидев, что я сижу там одна, на долю секунды замирает.

Я не свожу глаз с Сары и Маркуса. Смотреть особо больше не на что – не на Самсона же пялиться, пока он сюда идет. Мне все еще неловко за тот разговор с Натали, который он подслушал. Не хочу, чтобы он думал, будто Сара мне не нравится, – это не так. Просто я еще не успела толком ее узнать.

Самсон тихо садится на свое место и глядит на огонь – даже не пытается со мной заговорить. Я озираюсь по сторонам. На пляже столько свободного места, столько воздуха, почему же у меня ощущение, что я задыхаюсь?

Делаю медленный вдох и осторожно выдыхаю.

– Я совсем не то хотела сказать, – говорю. – Про Сару.

Самсон бросает на меня равнодушный взгляд.

– Хорошо.

И умолкает.

Я качаю головой и отворачиваюсь, но он успевает заметить, как я закатила глаза. Не знаю, что с ним не так? Почему, даже защищая друзей, он ведет себя как последний придурок?

– А что такое? – спрашивает он.

– Ничего. – Я откидываюсь на спинку стула и поднимаю взгляд на небо. – Вернее, все, – шепчу себе под нос.

Самсон хватает палку, лежащую рядом на песке, и принимается молча ворошить ею костер. Я склоняю голову набок и смотрю на вереницу домов на берегу. Дом Самсона – пожалуй, самый крутой из всех. Современный. Ослепительно-белый с панорамными окнами и угольно-черными акцентами, приземистый. Но по сравнению с домом Аланы и моего отца какой-то холодный.

И одинокий. Будто, кроме Самсона, там больше никто не живет.

– Ты один живешь в своем доме?

– Я не сказал бы, что это мой дом… А так да, других жильцов нет.

– А родители твои где?

– Не здесь.

Он отвечает так коротко вовсе не потому, что стесняется. Самсон явно не из стеснительных. Интересно, он со всеми так разговаривает или только со мной?

– Ты учишься? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Решил пропустить годик.

У меня вырывается тихий смешок. Я не хотела смеяться, но его ответ настолько далек от моей реальности, что даже не верится.

Он недоуменно приподнимает одну бровь.

– Если ты из бедной семьи и решил не поступать сразу после школы – считай, ты выбросил свое будущее на помойку, – говорю я. – А если богатый парень решает взять перерыв в учебе, это, конечно, очень круто!

Самсон смотрит на меня молча. Так и хочется просверлить дырку в его голове, чтобы все мысли вытекли наружу. С другой стороны, не факт, что они мне понравятся.

– Зачем вообще это нужно? Пропускать год? – спрашиваю я.

– За год человек должен разобраться в своих желаниях, найти себя. – Надо отдать Самсону должное: последние слова он произносит с намеком на сарказм.

– И как успехи? Нашел себя?

– Да я и не терялся. Мне этот год нужен был не для того, чтобы объездить Европу с рюкзаком за спиной. Отец сдает тут недвижимость, за домами должен кто-то присматривать. Вот этим я и занимаюсь. Не очень круто, да?

Этот расклад его явно не радует, а я бы все отдала, чтобы пожить годик в хорошем доме на пляже.

– Сколько у вас тут домов?

– Пять.

– Ты живешь в пяти пляжных домах?!

– Ну, не в пяти сразу.

Кажется, я заметила на его лице намек на улыбку. Не уверена. Может, просто тень от костра так легла.

Мы совершенно разные, однако нас угораздило оказаться рядом, на одном пляже, у одного костра. Мы сидим и пытаемся вести нормальный разговор – будто нас не разделяет пропасть. Но между нами даже не пропасть, а целый космос. Мы живем в разных вселенных.

Вот бы пожить денек его жизнью, побыть у него в голове. У любого богача. Как они смотрят на мир? Как Самсон видит меня? О чем может думать человек, которому не надо думать о деньгах?

– Каково это – быть богатым? – спрашиваю я.

– Примерно так же, как быть бедным. Просто денег больше.

Это настолько смешно, что я даже не смеюсь.

– Такое мог сказать только богач.

Самсон бросает палку на песок и откидывается на спинку стула. Затем поворачивается и заглядывает мне в глаза.

– Тогда расскажи, каково быть бедной?

У меня внутри все сжимается от этого вопроса – моего собственного вопроса, который он так ловко завернул в меня. Не знаю, стоит ли сейчас откровенничать…

Стоит. Хватит вранья – за последние сутки его было столько, что карма меня точно настигнет. Прежде чем ответить, я перевожу взгляд на костер.

– Продуктовых талонов у нас не было – мать тупо не могла их получить, потому что либо валялась пьяная, либо ширялась. Машины тоже не было. На свете есть дети, которым вообще не приходится задумываться о еде, и есть такие, чьи семьи по разным причинам живут на государственном обеспечении. А еще есть такие дети, как я: провалившиеся в трещины несовершенной системы. Они выживают как могут и, не задумываясь, подбирают с палубы кусок хлеба, потому что это нормально. Это ужин.

Самсон смотрит на меня, стиснув зубы. На несколько секунд воцаряется тишина. Лицо у него почти виноватое. А в следующий миг он отворачивается к костру и говорит:

– Прости, что ляпнул глупость. Такое мог сказать только недалекий человек.

– Недалекий? – говорю я. – Недалекие люди не смотрят так далеко за горизонт.

Самсон тут же переводит взгляд на меня. Это уже совсем другой взгляд. Слегка прищуренный. Темный. Потом он проводит рукой по лицу и бормочет:

– Черт!

Не знаю, почему он чертыхнулся, но у меня даже мурашки по коже побежали. Будто он понял про меня что-то важное.

Продолжить разговор не получается: в нашу сторону идут парень с девушкой. Каденс и Бо.

Когда они подходят ближе, меня осеняет, кто такая Каденс. Это с ней Самсон целовался вечером на кухне! Чем она ближе, тем яснее я вижу, как она хороша собой. На свободный стул Каденс не садится, а приземляется аккурат на колени Самсону. И смотрит на меня так, словно ждет реакции. Глянь, мол, какого я себе красавчика отхватила!

Хорошо, что я умею скрывать свои чувства.

Да и с какой стати я вообще что-то чувствую?

– Привет, ты кто? – спрашивает Каденс.

– Бейя. Сводная сестра Сары.

Она окидывает всю меня оценивающим взглядом – сразу видно королеву раздевалки, – затем демонстративно обвивает рукой шею Самсона. У Самсона не то скучающее, не то задумчивое лицо. Бо, который только что плескался с Каденс в океане, берет пиво и подсаживается ко мне.

Он медленно осматривает мое тело, наконец поднимает глаза к лицу и с обворожительной улыбкой представляется:

– Привет, я Бо.

Тянет мне руку.

Я пожимаю ее, но в этот миг возвращаются Сара с Маркусом. Заметив, что Бо оказывает мне знаки внимания, она со стоном подскакивает и говорит:

– Бейя помолвлена, ясно? Не трать время.

Бо опускает глаза на мою руку.

– Кольца не видать.

– Там такой огромный бриллиант, что весь день не поносишь – рука устает! – не теряется Сара.

Бо подается ко мне и с ухмылочкой говорит:

– Она врет, потому что на дух меня не выносит.

– Я заметила.

– Ты откуда?

– Из Кентукки.

– Надолго приехала?

– Похоже, на все лето.

Он расплывается в улыбке:

– Супер. Я тоже. Если заскучаешь, я живу во-он…

Он хочет показать на свой дом, однако не успевает: Сара встает прямо перед нами и хватает меня за руку.

– Идем, Бейя. Нам пора.

Вот и славно. Я вообще на пляж идти не хотела.

Бо закатывает глаза и всплескивает руками:

– Вечно ты портишь мне все удовольствие, Сара!

Сара нагибается и целует Маркуса на прощание. Я бросаю взгляд на Самсона и невольно отмечаю, что он положил руку на бедро Каденс. Когда мы уже собираемся уходить, он вдруг ловит мой взгляд и так пристально смотрит мне в глаза, что в груди все сжимается. Я сразу отворачиваюсь и больше уже на него не смотрю.

– А что с Бо? – спрашиваю Сару, когда мы идем к дому.

– Он неадекватный – во всех возможных смыслах. Ведет себя мерзко. Не обращай на него внимания, он того не стоит!

Трудно обращать на кого-то внимание, когда рядом Самсон.

Мы с Сарой перебираемся через песчаную гряду; меня так и подмывает оглянуться, еще разок посмотреть на него, но я беру себя в руки.

– А эта девчонка… Каденс?

– Не волнуйся, завтра ее здесь уже не будет, и Самсон освободится.

– Я, кажется, не вставала в очередь, – со смехом отвечаю я.

– Может, оно и к лучшему, – говорит Сара, когда мы подходим к дому. – Самсон в конце лета поступает в Военно-воздушную академию. Я, конечно, хотела вас свести, однако будет не очень, если ты влюбишься аккурат перед его отъездом.

Я замираю на лестнице, хорошо, Сара идет впереди и не видит. Вот это поворот! Самсон ничего не говорил про то, на кого намерен учиться после своего годового отпуска. Не знаю почему, но я не ожидала, что он подастся в военные.

В доме темно, свет нигде не горит.

– Хочешь, кино посмотрим?

– Я без сил. Давай завтра, ладно?

Она садится на диван и хватает со столика пульт. Откидывает голову на спинку дивана и глядит на меня снизу вверх.

– Я очень рада, что ты приехала, Бейя.

Я верю: она действительно рада. И это приятно. Я так редко чувствую, что мое присутствие ценят. Или хотя бы замечают.

Поднявшись к себе в комнату, я запираюсь изнутри. Подхожу к балконным дверям и открываю их. Хочу сегодня заснуть под шум океана. А еще хочу посмотреть, что делает Самсон.

Маркус и Бо по-прежнему сидят у костра. Каденс идет по пляжу в противоположную от дома Самсона сторону.

Самсон бредет по дорожке домой. Один.

Почему это так меня радует?

Я не хочу, чтобы он меня заметил, поэтому захожу обратно в комнату и закрываю двери.

Прежде чем лечь в постель, я достаю из полиэтиленового пакета портрет матери Терезы и ставлю его на комод. Здесь, в этой изысканной комнате, он смотрится странно и чужеродно. Оттого мне только радостнее, что я все-таки захватила с собой кусочек родного дома – живое напоминание, что эта комната, этот дом и этот город не имеют к моей реальности никакого отношения.

9

Черт, что за шум?!

Я зажимаю ухо ладонью, пытаясь закрыться от неприятного верещания, выдернувшего меня из сладкого сна. Приоткрываю глаза, отрываю голову от подушки, и звук становится громче. Выглядываю на улицу – там едва брезжит рассвет. Горизонт еще серый, как будто мир только готовится к пробуждению.

Со стоном откидываю одеяло и сажусь, чтобы установить источник шума. Кажется, он где-то на комоде. Плетусь туда.

Оказывается, верещит мой новый телефон. Я тру глаза, пытаясь проснуться, и вижу на экране время: 5:59 утра.

Сработал будильник. На экране горят два слова: «Полюбуйся рассветом».

И больше никаких пояснений.

Я выключаю будильник, и комната вновь погружается в тишину. Оглядываюсь на балконные двери.

Самсон.

Надеюсь, оно того стоит.

Беру с кровати плед, накидываю его на плечи, выхожу на улицу и смотрю на балкон Самсона. Там никого.

Сажусь в одно из кресел и закутываюсь в плед по самый подбородок. Смотрю на темный горизонт. На востоке из океана уже показался тончайший солнечный ломтик. На севере небо почти черное, его то и дело пронзают молнии. Похоже, надвигается шторм.

Я сижу на балконе и наблюдаю, как солнце медленно освещает полуостров. Слушаю шум набегающих на берег волн. Где-то вдали уже рокочет гром, а рядом кричат чайки.

На несколько минут я впадаю в транс. Поначалу восходящее солнце светило ярко, а теперь свет медленно гаснет. Гроза все ближе. Тучи поглощают любые проблески цвета и света; вскоре небо затягивает серая пелена.

Принимается дождь. У меня над головой навес, и ветер пока еще не очень лютует, поэтому я остаюсь снаружи и наблюдаю за природой: все начиналось так ярко и многообещающе, а прошло пятнадцать минут – и вот небо уже покрыто мглой.

Интересно, Самсон знал, что сегодня на рассвете будет гроза? Я кошусь на соседний дом и вижу его: он стоит с чашкой кофе в дверях, прислонившись к косяку, и смотрит не на дождь, не на океан и не на небо.

Он смотрит на меня.

От этого внутри пробуждается что-то такое, чего я совсем не ждала и не хотела. Секунду-другую я смотрю на него и гадаю: неужели он каждое утро поднимается так рано, чтобы посмотреть на рассвет? Или просто захотел узнать, как я поступлю с будильником, который он завел на моем телефоне?

Может, он в самом деле любит рассветы. Может, он один из тех немногих, для кого этот вид – не данность.

Тогда есть шанс, что у меня сложилось неправильное мнение о нем, что я поторопилась с выводами. А с другой стороны: какая разница, ошиблась я или нет? Мы с Самсоном явно не ладим, и вряд ли это изменится. Разве что одному из нас сделают пересадку личности.

Я отворачиваюсь и ухожу в дом. Залезаю обратно в постель.

Лучше побуду здесь.

10

Последние три дня я практически не высовывала нос из комнаты. Дождь и все пережитое за неделю отбили мне всякое желание выходить в мир. Кроме того, спальня потихоньку становится моим любимым местом, потому что здесь, в четырех стенах, я чувствую себя в безопасности. Могу сколько угодно любоваться океаном и смотреть телевизор (я разобралась, как это делается), а еще у меня собственная ванная комната.

Меня бы вполне устроила возможность просидеть тут до конца лета.

А вот всех остальных обитателей дома – вряд ли.

Отец заходил уже раз сто. Я сказала, что у меня трещит голова, дерет горло и больно говорить, поэтому теперь он просто заглядывает в комнату и спрашивает, как я себя чувствую.

Сара носит мне всякое: еду, воду, лекарства (в которых я на самом деле не нуждаюсь). Вчера она даже залезла ко мне в постель, и мы примерно час смотрели вместе «Нетфликс», а потом она убежала на свидание с Маркусом. Особо не разговаривали, но ее компания мне, как ни странно, понравилась.

От Сары исходит свет. А я иногда кажусь себе эдакой черной дырой, которая высасывает из окружающих все хорошее.

В эти дни я ловлю себя на том, что внимательно слежу за перемещениями Самсона – куда внимательней, чем хотелось бы. Не знаю, почему я так стремлюсь узнать его поближе. Тем не менее его распорядок дня меня интригует.

Я не отключила будильник, и совместное любование рассветом стало для нас своеобразным ритуалом. Самсон каждое утро выходит на балкон. Мы наблюдаем за пробуждением мира – поодиночке, но вместе. И всякий раз перед тем, как я возвращаюсь к себе, мы ненадолго встречаемся взглядами. Заговорить со мной он не пытается.

То ли с утра Самсону не до разговоров, то ли он просто любит смотреть на рассвет в тишине. Как бы то ни было, для меня эти утренние встречи становятся чем-то важным и сокровенным. Как будто мы каждый день видимся втайне от всех, от всего мира, пусть при этом и не говорим друг другу ни слова.

Потом я обычно снова ложусь спать, а Самсон уходит. Не знаю, куда его несет в такую рань, но дома он почти не бывает. А когда вечером возвращается, окна все равно остаются темными – свет горит только в той комнате, где он находится.

Похоже, он заранее себя вымуштровал. В его доме – судя по тому, что я вижу сквозь окна – царит безукоризненный порядок. Интересно, кто его отец? Раз Самсон идет в Военно-воздушную академию, может, у него и отец военный? Это объяснило бы, почему он так собран и спокоен, а в доме такая чистота.

Нет, надо занять голову чем-то другим, нельзя все время посвящать этим мыслям. Может, на работу устроиться? Чтобы не сидеть все лето в комнате…

Мысль о покупке волейбольной сетки и мяча тоже отчего-то не манит. Тренер уже выслал нам список тренировок, но я не открывала электронную почту. О волейболе почему-то даже думать не хочется. Последние пять лет я только спортом и жила. И проживу еще четыре.

Пожалуй, я заслужила месяц-другой отпуска.

Сегодня дожди прекратились и вышло солнце. Если притворяться больной четвертый день кряду, отец захочет показать меня врачу. Раз у меня больше нет причин оставаться в комнате, следует, наверное, все-таки выйти из дома и поискать работу. Вдруг какому-нибудь местному кафе требуется официантка – подкоплю себе денег на будущее…

Если честно, я все отдала бы за еще один день безделья и одиночества! Увы, он мне не светит: кто-то уже стучится в дверь.

– Это я, – говорит Сара. – Можно?

– Конечно!

Я сижу в кровати, прислонясь спиной к изголовью. Сара забирается на кровать и садится рядом. От нее пахнет корицей.

– Тебе полегче?

Киваю и вымученно улыбаюсь:

– Немного.

– Отлично. Дождь наконец перестал. Хочешь сегодня пойти на пляж?

– Не знаю. Думала временную работу поискать – хочу подкопить денег на колледж.

Сара смеется.

– Ну нет! Это твое последнее беззаботное лето – потом все, здравствуй, взрослая жизнь! Надо пользоваться возможностями. – Она поводит рукой вокруг.

Боже, она такая жизнерадостная. А я никак не выберусь из своего вчерашнего настроения. Между нами сейчас явный дисбаланс. Сара тоже это замечает: ее улыбка слегка вянет, и она прищуривается.

– Бейя, все нормально?

Я улыбаюсь, но как тяжело мне это дается! Не выдерживаю и вздыхаю.

– Да, просто… Для меня это все… странно.

– Что?

– Быть здесь.

– Ты хочешь вернуться домой?

– Нет.

Понять бы еще, где он теперь – мой дом? Я в каком-то странном переходном состоянии, и оно меня угнетает.

– Тебе грустно? – спрашивает Сара.

– Пожалуй.

– Я могу как-то помочь?

– Нет.

Она перекатывается на бок и подпирает голову ладонью.

– Надо срочно разгонять твою тоску. Наверное, она отчасти вызвана тем, что ты чувствуешь себя чужой в этом доме?

Киваю. Я действительно здесь чужая.

– Отчасти – да.

– Стало быть, мы должны подружиться – и как можно скорей! Давай получше друг друга узнаем. Задай мне пару вопросов.

Вообще-то я действительно хочу ее узнать. Откинув голову, пытаюсь придумать вопрос.

– Какие у тебя отношения с матерью?

– Отличные. Я ее очень люблю, она моя лучшая подруга.

Везет же!

– Где твой отец?

– В Далласе. Они развелись пять лет назад.

– Ты с ним видишься?

Сара кивает.

– Да. Он хороший. Во многом похож на твоего.

Я с трудом сдерживаю усмешку.

Выходит, у нее двое хороших родителей и один приемный отец, который успел узнать ее лучше, чем родную дочь. Надеюсь, она понимает, как ей повезло?

Сразу видно: Саре никогда не приходилось терпеть невзгоды и лишения. Она еще полна надежд.

– Худшее, что с тобой случалось в жизни? – спрашиваю я.

– Развод родителей.

– А лучшее?

Она широко улыбается.

– Маркус!

– Вы давно встречаетесь?

– На весенних каникулах познакомились.

– Так это совсем недавно!

– Ага. Но рано или поздно мы поженимся, клянусь!

– Не надо так.

– Не надо за него выходить? – уточняет Сара, перекатываясь на живот.

– Не надо клясться. Вы же только познакомились.

На ее лице вновь расцветает улыбка.

– Ну да, мы не прямо сейчас поженимся. Сперва выучимся. – Все еще мечтательно улыбаясь, она говорит: – Я даже перевелась в другой универ, чтобы быть к нему ближе.

– Он тоже учится?

– Да, на дизайнера одежды в Хьюстонском университете. Вторая специальность – коммерция.

– Он будет дизайнером одежды?

Сара кивает.

– Хочет создать собственный бренд – His-Panic.

– Так вот откуда эта надпись на футболке!

– Здорово придумал, правда? Он родом из Чьяпаса и планирует часть доходов – если они будут, конечно, – направлять на борьбу с бедностью в родном городе. У него уже пять тысяч подписчиков в Инсте.

– Это хорошо? Я не очень разбираюсь в социальных сетях.

– Ну, иметь пять тысяч подписчиков лучше, чем не иметь. – Сара садится в позу лотоса. Она ни секунды не сидит на месте, постоянно двигается – вот бы мне хоть половину ее энергии! – Можно вопрос?

Киваю.

– Я задала тебе уже штук десять, теперь твой черед.

– Что приносит тебе радость?

В ее глазах – неподдельный интерес.

Приходится отвернуться, чтобы Сара не прочла тот же интерес в моих собственных глазах. Ей-богу, понятия не имею, что меня радует. Самой бы узнать. С детства я только и делала, что выживала, а об остальном не больно-то задумывалась.

Я радовалась, когда могла нормально поесть. Когда получала зарплату в «Макдоналдсе». Когда мать вечером не приводила домой своих хахалей.

Не знаю, почему вопрос Сары вызвал во мне такую бурю эмоций, но с тех пор, как я сюда приехала, я впервые сознаю: всего, что радовало меня раньше, больше нет в моей жизни.

Так что же приносит мне радость?

– Не знаю. – Я выглядываю в окно, вижу океан, и меня охватывает удивительное спокойствие. – Пожалуй, океан.

– Так наслаждайся им, пока он рядом! Не устраивайся на работу. Вся жизнь впереди, еще успеешь поработать. Пусть это лето будет только для тебя. По-моему, ты имеешь полное право немного побыть эгоисткой.

Я киваю.

– Да, имею.

Сара улыбается и спрыгивает с кровати.

– Я обещала Маркусу сходить с ним на стрижку, а потом где-нибудь пообедать. Если хочешь, пойдем с нами.

– Нет, мне надо принять душ. Позже прогуляюсь.

Сара, пятясь, выходит из комнаты.

– Хорошо! Вернемся через пару часов. Не ужинай, сегодня готовим на пляже!

* * *

Сара упоминала, что изрядную часть полуострова Боливар занимает пляж, который местные прозвали «зоопарком». Автомобилям и гольф-карам разрешено парковаться прямо на песке, поэтому там всегда людно и весело.

Дом Сары тоже находится не в самом тихом местечке, но здесь и вполовину не так шумно, как в некоторых районах полуострова. Уже в паре миль от ее дома начинается совсем иной мир – и не факт, что лучший. Тут многое зависит от настроения. Сегодня громкая музыка и токсичная маскулинность точно не про меня.

Очутившись на людном пляже, я разворачиваюсь и иду назад. Натыкаюсь на двух парней – они стоят рядом со своим пикапом и дразнят котлетой бездомного пса. Он такой тощий, что ребра выпирают наружу. Я наблюдаю, как пес крадучись приближается к парням, будто уже знает, какую цену ему придется заплатить за еду.

Бедняга. Я отлично его понимаю.

– Давай, давай, – приговаривает один из парней, помахивая котлетой в воздухе. – Иди сюда!

Когда пес оказывается совсем близко, первый парень быстро отдергивает руку с котлетой, а второй встает над псом, зажимает его между коленей, натягивает ему на глаза повязку и отпускает его. Пес, шатаясь и ничего не видя, пытается уйти.

Я подлетаю к несчастному зверю – тот норовит содрать повязку лапой – и снимаю ее. Бросив на меня испуганный взгляд, пес убегает.

– Ты чего? – восклицает один из парней. – Прикольно же было!

Я швыряю им повязку.

– Тупые гады!

Пес кидается наутек. Я подхожу к первому парню, отбираю у него котлету и иду за собакой.

– Тварь! – бросает мне в спину кто-то из них.

Быстро шагаю в обратном направлении – подальше от толпы. Пес вроде бы побежал в эту сторону. Ага, вот он: притаился за голубым мусорным баком. Я медленно подхожу, останавливаюсь в нескольких футах от него и осторожно бросаю котлету на землю.

Пес обнюхивает ее и принимается есть, а я иду дальше, трясясь от злости. Иногда я совсем не понимаю людей. Это ужасно, потому что в такие минуты я желаю людям зла. Если бы на долю всего человечества выпало побольше страданий, если бы каждый испытал на своей шкуре то, что довелось пережить этому несчастному псу, люди сто раз подумали бы, прежде чем измываться над другими.

На полпути к дому до меня доходит, что пес увязался за мной. Наверное, подумал, что у меня должны быть еще котлеты.

Я останавливаюсь – и он останавливается.

Мы стоим и присматриваемся друг к дружке.

– У меня больше нет еды.

Я иду дальше, а пес бежит следом. Время от времени он на что-то отвлекается, потом опять находит меня и догоняет. Когда я подхожу к дому, он все еще идет за мной по пятам.

Вряд ли дома обрадуются такой грязной псине, но я могу вынести ему немного еды. Мы подходим к крыльцу, и я указываю пальцем на землю.

– Жди здесь.

Пес садится ровно там, куда я ему показала. Надо же, какой умный! И послушный.

Беру из холодильника несколько кусков индейки, наливаю миску воды и выношу все это на улицу. Сажусь на последнюю ступеньку и, пока пес ест, глажу его по голове. Не знаю, стоило ли его прикармливать – он ведь теперь не отвяжется, так и будет приходить. Но разве это плохо? Пожалуй, мне не повредит компания живого существа, которое меня не осуждает.

– Бейя!

При звуке моего имени пес мгновенно навостряет уши. Я озираюсь по сторонам, однако никого не вижу.

– Посмотри наверх!

Поднимаю глаза на дом во втором ряду по диагонали от нашего, за пустым участком на первой линии. На краю крыши стоит парень. Он так высоко забрался, что я даже не сразу признаю в нем Самсона.

Самсон машет рукой, и я вновь оглядываюсь по сторонам, как идиотка, – это мне? Кому же еще, дурочка, он ведь только что звал тебя по имени.

– Поднимайся!

Самсон без рубашки. Я моментально вскакиваю, чувствуя себя такой же жалкой и голодной, как этот пес.

Опускаю глаза на собаку.

– Я скоро вернусь. Жди тут.

Но пес не ждет – идет за мной через дорогу.

Я вхожу во двор дома, с крыши которого меня позвал Самсон. Он стоит опасно близко к краю и смотрит вниз.

– Поднимайся на крыльцо, заходи в дом, первая дверь налево – там лестница на крышу.

Его кожа поблескивает от пота, и я на секунду опускаю глаза, пытаясь понять, что делать дальше. До сих пор все наши попытки общения заканчивались не лучшим образом, так зачем мне опять подвергать себя этой муке?

– Я боюсь высоты! – задрав голову, громко говорю я.

Самсон смеется:

– Ничего ты не боишься, давай живо сюда.

Меня коробит от его самоуверенности – он говорит так, будто хорошо меня знает. Вообще-то Самсон прав: я почти ничего не боюсь. Велев псу ждать меня внизу (тот послушно садится на указанное место – вот ведь умная псина!), я поднимаюсь на крыльцо и подхожу к двери. Войти так или сперва постучать? На всякий случай стучу, но никто не открывает.

Видимо, Самсон тут один, иначе он вышел бы меня встретить.

Открываю дверь и оказываюсь в чужом доме – ощущения, если честно, странные. Быстро подхожу к двери слева. За ней обнаруживается лестница, которая ведет в небольшую застекленную круглую комнату наверху, похожую на фонарный зал маяка. Оттуда открывается панорамный вид на океан и полуостров.

Это просто потрясающе. По-моему, такая комната должна быть в каждом доме. Будь у меня подобное местечко, я каждый вечер приходила бы сюда почитать.

Одно из окон выходит прямо на крышу. Самсон уже открыл его нараспашку и ждет меня.

– Ух ты! – Я выглядываю на улицу.

Прежде чем выйти на крышу, я секунду-другую медлю – набираюсь храбрости. Нет, высоты я действительно не боюсь, но дом мало того что двухэтажный, так еще и стоит на сваях.

Самсон помогает мне выбраться и закрывает окно.

Я едва дышу: только теперь до меня в полной мере доходит, на какой мы высоте. Смотреть вниз очень страшно – и я не смотрю.

Отсюда все выглядит другим. По сравнению с этим домом остальные кажутся маленькими.

У ног Самсона лежит черепица и стоит ящик с инструментами.

– Это один из ваших домов?

– Нет, это дом Марджори, моей хорошей знакомой. Зашел ей крышу подлатать.

Крыша двухуровневая, второй уровень на пару футов выше первого. Самсон поднимается на второй и оттуда, подбоченившись, окидывает взглядом все вокруг.

– Давай ко мне.

Я тоже поднимаюсь, и он показывает пальцем в противоположную от океана сторону.

– Отсюда видно закат над заливом.

Смотрю туда. Небо по другую сторону полуострова охвачено огнем – красными, голубыми, фиолетовыми и розовыми всполохами.

– У Марджори самый высокий дом в округе. Весь полуостров видно!

Я медленно кружусь на месте, любуясь видом. В небе над заливом полыхают такие краски, что никаких фильтров не надо – и без того кажется, что это фильтр. Пляж тянется в обе стороны, насколько хватает глаз.

– Какая красота!

Самсон секунду-другую смотрит на закат, а потом спрыгивает на первый уровень крыши, опускается на колени рядом с ящиком для инструментов и начинает укладывать черепицу.

От того, с какой легкостью он передвигается по крыше – словно по земле ходит, – у меня голова идет кругом. Я сажусь.

– Это я и хотел тебе показать, – говорит Самсон. – Знаю, что рассветы тебе нравятся, а заката с такой высоты ты еще не видела.

– Сегодняшний рассвет меня чуть в депрессию не вогнал.

Он кивает – как будто отлично меня понял.

– Ага. Иногда от этой красоты так захватывает дух, что остальное вроде как меркнет на ее фоне.

Я молча наблюдаю за его работой. Он успевает закрепить плиток пять, пока небо не съедает весь свет. Самсон знает, что я на него смотрю, но на сей раз я не испытываю неловкости. Ведь он сам меня позвал – значит, хочет, чтобы я была рядом. Это как по утрам, когда мы сидим каждый на своем балконе и просто молчим.

Его светлые волосы намокли от пота и кажутся темнее, чем обычно. Я замечаю у него на шее тонкий плетеный кожаный шнурок с кулоном. Под шнурком белеет полоска кожи – похоже, он его не снимает.

– Это не просто украшение, да?

Самсон кивает, однако ничего не говорит – молча работает дальше.

– Не расскажешь?

Мотает головой.

Ну, ладно.

Вздыхаю. Зачем я вообще попыталась завести с ним разговор? Забыла, что он за человек?

– Ты сегодня собакой обзавелась? – спрашивает Самсон.

– Нет, просто гуляла. Он за мной увязался.

– Я видел, как ты его покормила. Теперь он не отстанет.

– Ну и пусть.

Самсон молча смотрит на меня, потом рукой отирает пот со лба.

– Что сегодня делают Сара с Маркусом?

Пожимаю плечами.

– Собирались что-то готовить на пляже.

– Отлично. Умираю с голоду.

Он продолжает укладывать черепицу.

– Кто такая Марджори? – спрашиваю я.

– Хозяйка этого дома. Ее муж умер пару лет назад, и я иногда помогаю ей по дому.

Интересно, много он народу тут знает? Он вырос в Техасе? Где учился? Почему решил поступать в Военно-воздушную академию? У меня примерно миллион вопросов.

– Давно у вас здесь дома?

– У меня здесь домов нет, – уточняет Самсон. – Это все принадлежит отцу.

– Хорошо, давно у твоего отца здесь дома?

Самсон с минуту думает.

– Не хочу об этом говорить.

Я прикусываю нижнюю губу. О чем его ни спроси, всюду натыкаешься на стену. Это раздражает – потому что будит любопытство. У меня не так уж много знакомых с кучей тайн (да, знаю, я сама такая). Люди в большинстве своем любят рассказывать о себе. Им нужен тот, кто выслушает. А Самсону слушатели не нужны. И мне тоже. Наверное, поэтому наши беседы так не похожи на мои разговоры с другими людьми.

Самсон начинает убирать инструменты в ящик. Хотя на горизонте еще теплится свет, скоро стемнеет окончательно. Он встает, поднимается ко мне на верхний уровень крыши и садится рядом.

Мы оказываемся так близко друг к другу, что я ощущаю жар его тела.

Самсон ставит локти на колени. Он очень красив – трудно не пялиться на таких людей. И все же я думаю, что харизмой он больше обязан не столько своей внешности, сколько манере держать себя. В нем чувствуется творческая жилка.

А за молчаливостью наверняка кроется склонность к вдумчивости и самоанализу. Или же он просто скрытничает?

Что бы Самсон из себя ни представлял, я сознаю, что рассматриваю его как проект, к которому мне не терпится приступить. Интересное испытание. Я хочу раскусить его, заглянуть внутрь, понять, что же делает его единственным человеком на свете, будящим во мне искреннее любопытство.

Самсон проводит пальцем по губам – еще и заговорить не успел, а я уже не могу оторвать глаз от его рта.

– В эти края раньше частенько наведывался один рыбак, – начинает он. – Его звали Рейк. Он жил на своем баркасе и ходил на нем вдоль всего побережья, отсюда и до острова Саут-Падре. Иногда становился на якорь прямо вон там, вплавь добирался до берега и присоединялся к компаниям, которые что-то готовили на пляже. Я мало что о нем помню… Одно мне запало в душу: он писал стихи на клочках бумаги и раздавал их людям. Это бесконечно меня удивляло: бесстрашный рыбак, который пишет стихи. – Самсон улыбается. – Еще помню, что считал его эдаким неуязвимым героем из сказок. – Тут его улыбка меркнет. – В две тысячи восьмом налетел ураган «Айк». Разрушения были огромные. Я помогал расчищать завалы и на конце полуострова, в Гилкристе, нашел его лодку. Разбитую. – Самсон нащупывает шнурок на шее. – Из обломка одной доски я сделал себе эту штуку.

Продолжая возить деревяшку туда-сюда по шнурку, Самсон оглядывается на океан.

– Что стало с Рейком?

Он смотрит мне в глаза.

– Не знаю. Официально он здесь не числился и потому не попал в списки погибших или пропавших без вести местных. Но свою лодку он никогда бы не бросил, даже в ураган. Сдается, никто не заметил его исчезновения.

– Ты заметил.

Когда я так говорю, лицо Самсона меняется: будто часть его внутренней боли просачивается наружу. И это плохо, потому что внутренняя боль – как раз моя тема. Такое чувство, что он заглядывает мне прямо в душу.

Самсон – явно не тот, за кого я его приняла при первой встрече. И что теперь с этим делать? Признать, что я в нем ошиблась, означает расписаться в собственной близорукости. Я всегда думала, что не склонна навешивать на людей ярлыки, но в последнее время только этим и занималась. Сперва на Самсона ярлык навесила, потом на Сару.

Я отворачиваюсь, встаю, спускаюсь на нижний уровень и возле окна оборачиваюсь. Секунд пять мы молча смотрим друг на друга.

– Я в тебе ошибалась.

Самсон, не отводя глаз, кивает.

– Все хорошо.

Он говорит искренне, как будто совсем не держит на меня зла.

Я нечасто встречаю людей, у которых могу чему-то поучиться, но Самсон, похоже, раскусил меня быстрее, чем я его. И меня это манит.

Потому я ухожу с крыши и спускаюсь по лестнице с куда более тяжелым сердцем, чем поднималась.

Пес сидит ровно на том месте, где я его оставила, и радостно помахивает хвостиком.

– Что за послушная псина!

Я нагибаюсь его погладить. У бедолаги грязная свалявшаяся шерсть. Как он похож на меня, этот бедный, никому не нужный пес…

– Твоя собачка?

Я оборачиваюсь на голос и замечаю под домом, между свай, пожилую женщину лет семидесяти. Она сидит за уличным столиком и что-то перебирает в лежащем на коленях пакете. Наверное, это и есть Марджори.

– Даже не знаю, – говорю. – Мы только познакомились.

Подхожу ближе к столику. Пес идет за мной по пятам.

– Ты подруга Самсона? – спрашивает она.

– Даже не знаю, – с улыбкой повторяю я. – Мы только познакомились!

Она смеется.

– Что ж, если сумеешь его раскусить – дай знать! Не парень, а ходячая загадка.

Похоже, не у меня одной сложилось такое впечатление о Самсоне.

– Он хотел показать мне вид с вашей крыши. Не вид, а чудо!

Теперь, подойдя ближе, я замечаю, что в пакете у нее пеканы, и она их чистит. Прислоняюсь спиной к одной из свай, на которых держится дом.

– Давно вы знакомы с Самсоном?

Она задумчиво приподнимает голову.

– С начала года. В феврале у меня случился сердечный приступ, и я уже не могу все делать сама, как прежде. Самсон иногда приходит, помогает мне по хозяйству. За любую работу берется, не жалуется. И денег не просит – уж и не знаю, зачем ему это надо.

Я улыбаюсь. Здорово, что Самсон помогает ей просто так. Хотя Марджори явно могла бы платить ему за помощь, все же у нее самый высокий дом в одном из лучших кварталов полуострова. Пусть не самый современный, даже старенький, зато с характером. У него обжитой вид – в отличие от большинства здешних домов под сдачу.

– Красивый у вас дом, – говорю я, осматриваясь. – Как называется этот уровень?

– Мы так и говорим: «под домом», – отвечает Марджори и показывает пальцем наверх. – А там – первый этаж.

Я разглядываю соседние дома. Некоторые хозяева зашили пространство между опор или превратили его в гараж. Мне же больше нравится идея Марджори: она поставила тут небольшую барную стойку в гавайском стиле и повесила пару гамаков.

– Некоторые себе целые комнаты под домом обустраивают, – говорит она. – Мои новые соседи вообще гостевую спальню туда запихнули, идиоты. Не послушали меня. Ну да ничего, скоро жизнь их научит уму-разуму. С океаном не забалуешь, временами он наш сосед, а временами – сожитель. – Она жестом подзывает меня к себе. – Вот. Держи!

И вручает целый пакет пеканов в скорлупе.

– Ой, что вы, не надо!

Я пытаюсь вернуть ей пакет. Она только отмахивается.

– Бери! У меня полно.

Понятия не имею, что мне делать с целым фунтом пеканов. Отдам Алане, наверное.

– Спасибо большое.

Марджори кивает на собаку.

– Кличку уже придумала?

– Пока нет.

– Назови его Пеппер-Джек-Чиз.

– Почему? – со смехом спрашиваю я.

– Почему нет?

Я смотрю на пса. Он совсем не похож на сыр. Да и есть ли на свете собаки, похожие на сыр?

– Пеппер-Джек! – пробую я новую кличку. – Что скажешь, похож ты на Пеппер-Джека?

– Пеппер-Джек-Чиз, – поправляет Марджори. – Он заслуживает полного имени.

Марджори мне нравится. Такая милая чудачка.

– Спасибо за пеканы!

Опускаю глаза на собаку.

– Ну, идем домой, Пеппер-Джек-Чиз.

11

Младшая школа у нас была маленькая, все предметы вела одна учительница. Выходило, что твой класс и есть твоя компания. Именно там я подружилась с Натали. В младших классах дети еще ничего не знают о жизни и на деньги им плевать.

Совсем другое дело – средняя и старшая школа. Там уже твоя компашка напрямую зависит от доходов семьи. Ну, если тебе не повезло родиться редкой красоткой, конечно. Или, как в случае с Закари Хендерсоном, прославиться на «Ютюбе». Он тоже не богач, но благодаря высокому статусу в соцсетях попал в одну компанию с детьми толстосумов. Многие мои сверстники убеждены, что количество подписчиков – это новая валюта, причем покруче доллара.

Я жила в худшем районе города, и все это знали. В старших классах почти не осталось ребят из моей округи: многие пошли по стопам родителей и подсели на наркоту. Я никогда не употребляла, потому что задалась целью вырасти полной противоположностью матери и ей подобных.

В школе до этого никому не было дела. Натали оставалась моей единственной подругой до тех пор, пока меня не взяли в школьную команду по волейболу. Там у меня появилось еще несколько приятельниц – особенно после того, как я стала играть лучше всех в команде, – но остальные на дух меня не выносили. Обращались со мной как с человеком второго сорта. Это нельзя было назвать травлей, нет. Меня никто не оскорблял, не задирал, не толкал в коридорах. Наверное, у меня был слишком грозный вид.

Я могла постоять за себя, и все это знали.

Скорее, меня игнорировали. Избегали. Никуда не приглашали. Вероятно, отчасти это объяснялось тем, что у меня не было ни мобильника, ни ноутбука, ни домашнего телефона – словом, никаких средств для общения в свободное от учебы время. В наши дни это верный путь к социальной изоляции. А может, я просто пытаюсь оправдать этим тот факт, что целых шесть лет была для всех пустым местом.

Сложно не обозлиться, когда столько времени проводишь в одиночестве. А особенно сложно не обозлиться на классовую систему и людей с деньгами, потому что чем толще у человека был кошелек, тем меньше внимания он на меня обращал.

Словом, мне трудно находиться здесь, на этом пляже, среди людей, для которых в школе я была невидимкой. Хочется верить, что Сара не из этих, что она хорошо относилась бы ко мне и там. Чем лучше я ее узнаю, тем меньше могу представить, чтобы она целенаправленно кого-то унижала.

Остается Самсон. Как он относится к неудачникам?

Да, не все богатенькие подростки вели себя как последние свиньи, однако свиней среди них было столько, что я перестала искать различия и просто сгребла всех в одну кучу. Порой я задаюсь вопросом: сложилась бы моя жизнь иначе, если бы я внимательней присматривалась к людям? Больше им открывалась? Неужели тогда меня приняли бы?

Может, меня не принимали лишь потому, что я сама этого не хотела? Одной ведь проще. В случае чего я всегда могла рассчитывать на помощь Натали. Впрочем, мы с ней не были неразлучны. Я даже не назвала бы нас лучшими подругами: у нее, в отличие от меня, были и друзья, и тусовки.

Знаю одно: я никогда не проводила время в большой компании. Когда я подросла и смогла устроиться на работу, свободное от учебы время я отдавала работе. Поэтому для меня все эти посиделки у костра, пикники и прочие тусовки со сверстниками – темный лес. Я пытаюсь найти общий язык с окружающими, но на это потребуется время. Моя личность формировалась много лет. Трудно просто взять и за пару дней стать другим человеком.

Вокруг костра сидит около восьми ребят, однако Самсона среди них нет. Он спустился, взял себе бургер и, поев, ушел домой. Из присутствующих я знаю только Сару и Маркуса; они сидят напротив, по другую сторону костра, и похоже, и сами не очень хорошо знают остальных. Я слышала, как Маркус спросил у соседа, откуда тот приехал.

Наверное, это такой пляжный обычай – тусоваться практически с незнакомцами. Случайные люди собираются вокруг костра и, потихоньку напиваясь, задают друг другу поверхностные вопросы, пока в один прекрасный момент им не начинает казаться, что они знали друг друга всю жизнь.

Видимо, Сара заметила, что я замыкаюсь в себе. Она подходит и садится рядом. На песке у моего стула лежит Пеппер-Джек-Чиз. Сара чешет его за ухом.

– Где зверюгу нашла?

– Увязался за мной на прогулке.

– Кличка есть?

– Пеппер-Джек-Чиз.

Она удивленно распахивает глаза.

– Серьезно?!

Я пожимаю плечами.

– Знаешь, он мне нравится. Давай попозже его искупаем. Внизу есть уличный душ.

– Думаешь, твоя мама разрешит его оставить?

– В доме нет, но мы можем обустроить ему местечко на улице. По-моему, она даже не заметит. Их почти не бывает дома.

Это верно. Взрослые поздно возвращаются с работы, почти сразу ложатся спать, а рано утром уезжают.

– Почему?

– Оба работают в Хьюстоне, пробки там просто адские. Поэтому в будни они ужинают в городе, пережидая час пик. Зато летом берут лишний выходной в пятницу – получается три выходных подряд.

– А почему бы им не ночевать с понедельника по четверг в Хьюстоне? Там ведь у них основной дом?

– Мама слишком за меня волнуется. Раньше она была очень строгая, сейчас немного расслабилась, потому что мне почти двадцать, но все равно ей обязательно надо знать, что я ночую дома. К тому же она обожает океан. По-моему, ей здесь лучше спится.

– А в остальное время года тут кто-нибудь живет?

– Нет. Мы бываем на Боливаре наездами, по праздникам и выходным. – Сара перестает гладить Пеппер-Джек-Чиза и поднимает глаза на меня. – А где ты будешь жить, когда начнешь учиться? Вернешься к матери?

От этого вопроса у меня внутри все сжимается. Они ведь до сих пор думают, что я поступила в техникум в Кентукки. И про мать я ничего им не рассказала.

– Нет, хочу…

Закончить не успеваю: подбегает Маркус и подхватывает Сару на руки. Она взвизгивает, обнимает его за шею, и он уносит ее к воде. Потревоженный шумом, Пеппер-Джек-Чиз встает и принимается лаять.

– Все хорошо, – говорю я, кладя руку ему на голову. – Ложись.

Он вновь укладывается на песок. Я кошусь на дом Самсона, гадая, чем он сейчас занят. Может, пригласил к себе очередную девчонку? Это объяснило бы, почему он не со всеми на пляже.

Без Сары и Маркуса мне становится не по себе. Я не знаю этих людей, а они уже порядком напились. По-моему, я одна тут не пью.

Лучше пойду прогуляюсь, пока кто-нибудь не предложил сыграть в бутылочку или что похуже. Пеппер-Джек-Чиз сразу встает и идет за мной.

Этот пес начинает мне нравиться. Он очень преданный, только вот кличка длинновата. Пожалуй, буду звать его Пи Джей.

В нескольких ярдах от костра на песке стоит полуразрушенный замок. Пи Джей подбегает к нему и начинает обнюхивать. Я сажусь рядом и от нечего делать заново возвожу одну из стен.

Жизнь – странная штука. Вчера ты смотрела на труп своей матери, а сегодня сидишь на пляже и гладишь собаку, названную в честь сыра.

– Через час его смоет приливом.

Поднимаю глаза: рядом стоит Самсон. Странно – почему мне так хорошо и спокойно, когда он рядом?

– Тогда помоги построить защитную стенку.

Самсон обходит замок и садится по другую сторону. Смотрит на пса.

– Ты ему нравишься.

– Я его покормила. Если бы котлету дал ему ты, он и за тобой ходил бы.

Самсон начинает сгребать песок со своей стороны замка. Забавное зрелище: красавчик с обнаженным торсом играет в песке.

Время от времени я кошусь на него. Надо же, какой сосредоточенный!

Наконец тишина мне надоедает.

– Его зовут Пеппер-Джек-Чиз, – говорю.

Самсон улыбается.

– Ты познакомилась с Марджори?

– Как ты догадался?

– У нее две кошки: Чеддер-Чиз и Моцарелла.

Смеюсь.

– Она такая забавная!

– Это точно.

Вода все ближе. Одна волна подползает прямо к тому месту, где мы работаем. Самсон прекращает ровнять свою стенку.

– Ты уже плавала?

– Нет. Побаиваюсь.

– Почему?

– Там акулы. Медузы. И прочие неведомые твари.

Самсон смеется.

– Мы с тобой сегодня сидели на крыше трехэтажного дома. Поверь, в океане гораздо безопасней, чем там. – Он встает и стряхивает с шортов песок. – Идем.

Не дожидаясь меня, он идет к воде. Я оглядываюсь в поисках Маркуса и Сары, но они далеко.

Океан огромен, однако меня в очередной раз посещает чувство – сама не знаю почему, – что мы с Самсоном остались наедине в тесной комнате. Я стягиваю шорты и бросаю их на песок рядом с Пеппер-Джек-Чизом.

– Посторожи, – говорю ему.

И иду в воду. Она теплее, чем я думала. Самсон опережает меня на несколько шагов. Оказывается, идти надо долго – даже до колен вода доходит еще не скоро. Наконец Самсон ныряет в волну и исчезает из виду.

Когда я захожу в море по грудь, он вдруг выскакивает из воды прямо передо мной – в каких-то двух футах. Откидывает волосы со лба.

– Вот видишь? Ничего страшного!

Самсон опускается в воду по шею. Мы случайно соприкасаемся ногами, но он будто этого не замечает и даже не пытается отплыть. Я все же немного отхожу, чтобы это не повторилось. Мы едва знакомы, и я не хочу подавать ему никаких идей. В конце концов, у него только что другая девушка на коленях сидела. Становиться его очередным курортным трофеем в мои планы не входит.

– Марджори и тебя угостила пеканами? – спрашивает он и смеется, когда я киваю. – У меня этих пеканов уже завались! Я их теперь соседям под двери раскладываю.

– Она весь день только этим занимается? Чистит пеканы?

– Примерно.

– Где она их берет-то? Возле ее дома даже деревьев нет.

– Загадка, – отвечает Самсон. – Мы не очень хорошо знакомы, я ее знаю всего несколько месяцев. Как-то иду мимо ее дома, а она меня останавливает и спрашивает, не собираюсь ли я в магазин. «Собираюсь, – говорю, – что вам нужно?» Оказалось, ей были нужны батарейки. Я спросил, какие именно, а Марджори такая: «Удиви меня!»

Я улыбаюсь, не из-за того, что он сказал, просто мне нравится, как он говорит. И как при этом двигается его нижняя губа. Не могу оторвать от нее взгляд.

Самсон тоже изучает мое лицо. Вернее, губы. Он то и дело украдкой бросает на них взгляд. И немного отплывает.

Я уже зашла в воду по шею и постоянно работаю руками, чтобы удержаться на том месте, где ноги еще достают до дна.

– Сара сказала, что ты болела.

– Да, я немного расклеилась, но скорее психически, чем физически.

– Скучаешь по дому?

Я качаю головой.

– Нет. Точно нет.

Сегодня Самсон на удивление разговорчив. Надо этим воспользоваться.

– Где ты пропадаешь целыми днями? Чем занимаешься – помимо того, что помогаешь милым старушкам?

– Пытаюсь слиться с пейзажем, – отвечает он.

– В смысле?

Самсон отворачивается к висящей прямо над водой полной луне.

– Долго объяснять. Я сейчас не в том настроении.

Неудивительно. В разговорах он явно старается не заплывать далеко от берега.

– Не могу тебя раскусить, – говорю я.

Его лицо ничуть не меняется от моих слов, зато в голосе слышится намек на веселое удивление.

– А ты разве хотела?

– Нет. Думала, что все про тебя знаю. Но я ошибалась. Ты… многослойный.

– Многослойный? Как луковица? Или как торт?

– Определенно как луковица. Твои слои приходится снимать по одному.

– И ты пытаешься?

Пожимаю плечами.

– Больше делать все равно нечего. Может, буду все лето снимать по слою, пока ты не ответишь хотя бы на один мой вопрос.

– На один я уже ответил. Про кулон.

Киваю.

– Да, в самом деле.

– Думаешь, тебя легко прочесть? – спрашивает Самсон.

– Не знаю.

– Очень трудно.

– А ты пытаешься?

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Раз ты пытаешься, я тоже.

От его ответа у меня тяжелеют ноги – они словно превращаются в якоря.

– Знаешь, так мы с тобой ничего не добьемся, – говорю. – У меня полно тайн, у тебя тоже. И мы ни с кем не намерены ими делиться.

Он кивает.

– Дальше моего первого слоя тебе точно не пройти.

Это мы еще проверим.

– Почему ты такой скрытный? У тебя родители знаменитые или как?

– Или как, – отвечает Самсон.

Он потихоньку подплывает ближе. Неужели это притяжение взаимное? Нет, в голове не укладывается. Что может во мне найти такой богатый и красивый парень, как он?

Почему-то вспоминается первый поцелуй с Дакотой. Меня невольно передергивает, и я сразу отплываю – от греха подальше. Не хочу, чтобы слова или действия Самсона напомнили мне о том первом поцелуе.

То, что я тогда пережила, врагу не пожелаешь, но как знать – может, с Самсоном все вышло бы иначе? Может, он нашел бы другие слова? Или он такой же бессердечный мерзавец?

Мы каким-то образом развернулись, и теперь я стою лицом к пляжу. Мы очень медленно, едва заметно движемся в воде. На нижней губе Самсона блестят капли, и я не могу оторвать от них взгляд.

Наши колени вновь соприкасаются. На сей раз я не отплываю, однако длится это буквально секунду. А когда заканчивается, я испытываю легкое разочарование – так это было приятно.

Интересно, что сейчас чувствует Самсон? Уж ему-то не составляет труда разобраться в своих желаниях.

– А ты почему такая неразговорчивая? Есть причина? – спрашивает Самсон.

Обдумываю его вопрос.

– Наверное, мне просто еще никому не хотелось ничего про себя рассказывать.

В его взгляде – понимание.

– Вот именно, – едва слышно произносит он.

И уходит под воду. Немного погодя я слышу, как он выныривает у меня за спиной, и разворачиваюсь: Самсон теперь еще ближе. Наши ноги определенно соприкасаются, но ни мне, ни ему не приходит в голову отплыть.

Кажется, я еще никогда не испытывала ничего подобного: от разогнавшейся по венам крови гудит голова. До сих пор все мои попытки общения с парнями заканчивались тем, что мне хотелось увеличить расстояние между нами. Я не привыкла мечтать о том, чтобы максимально его сократить.

– Можешь меня порасспрашивать, – говорит Самсон. – Не обещаю ответить на все вопросы, но я хочу знать, что тебя интересует.

– Наверняка больше, чем ты готов рассказать.

– Проверим.

– Ты единственный ребенок в семье?

Кивок.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Где ты вырос?

Качает головой – мол, не готов ответить.

– Слушай, это ведь даже не личный вопрос! – говорю я.

– Если бы ты знала ответ, ты поняла бы, что личный.

Самсон прав: это будет непросто. Впрочем, я настырная. Мне надо победить любой ценой – иначе я вряд ли поступила бы в универ.

– Сара говорит, ты будешь учиться в Военно-воздушной академии?

– Да.

– Почему?

– Семейная традиция.

– О! Лакомый кусочек. Значит, твой отец служил в военно-воздушных силах?

– Да. И дед.

– Тогда почему вы такие богатые? Военным не настолько хорошо платят.

– Для некоторых людей почет важнее денег.

– Ты сам хочешь стать военным или тебя заставили поступить в академию?

– Сам хочу.

– Это хорошо.

Уж не знаю, течение виновато или Самсон, но мы оказались почти вплотную друг к другу. Моя правая нога у него между коленей, и я постоянно задеваю бедром его бедро – может быть, даже нарочно. Это бесконечно меня удивляет. Самсон явно не против.

– Любимое животное? – спрашиваю я.

– Кит.

– Любимая еда?

– Морепродукты.

– Любимое занятие?

– Плавание.

Я смеюсь.

– Типичные ответы пляжного бездельника. Так я ничего про тебя не узнаю.

– Может, надо задавать другие вопросы? – ерничает он.

Очередная трудная задачка. Мы испытующе смотрим друг на друга, пока я придумываю вопрос, на который действительно хочу узнать ответ.

– Сара сказала, что ты не привык связывать себя отношениями. Встречаешься только с девушками, которые приезжают на выходные. Почему?

Самсон не отвечает. Похоже, это тоже личное.

– Ладно, поняла. Задам вопрос попроще.

– Нет, я отвечу, – возражает Самсон. – Просто думаю как. – Он опускается в воду по подбородок. Я делаю то же самое. Мне нравится, что теперь мы можем смотреть только друг другу в глаза, не отвлекаясь ни на что иное. Жаль, в его взгляде невозможно ничего прочитать.

– Мне трудно доверять людям.

Не ожидала такого ответа. Думала, он скажет что-нибудь избитое: «Не хочу обязательств» или: «Люблю быть сам по себе», – в таком роде.

– Почему? Тебе разбили сердце?

Он поджимает губы и обдумывает мой вопрос.

– Да. Вдребезги. Ее звали Дария.

Неожиданный крошечный укол ревности. А ведь он всего лишь назвал имя девушки! Вроде бы надо спросить, что случилось, но я не хочу знать ответ.

– Каково это?

– Когда тебе разбивают сердце?

Киваю.

Он отбрасывает в сторону прибившиеся к нам водоросли.

– Ты никогда не любила?

Смеюсь.

– Нет! Даже близко. Никого не любила – и меня никто не любил.

– Почему? Тебя любили родители. Они тоже считаются.

Снова качаю головой: даже если бы родители считались, мой ответ остался бы неизменным. С отцом я почти не знакома. Мать была неспособна любить.

Отворачиваюсь и перевожу взгляд на воду.

– У меня не такая семья, – говорю тихо. – Мало кому так «повезло» с матерью. По-моему, она меня даже не обнимала. Ни разу. – Снова смотрю ему в глаза. – Если подумать, меня вообще никто никогда не обнимал.

– Разве так бывает?

– Разумеется, я обнимала друзей при встрече или на прощание. Но меня никогда не…

– …держали в объятиях?

Киваю.

– Да. Это выражение лучше подходит. Я не знаю, каково это, и даже пытаюсь избегать объятий. По-моему, это будет… ну, странно.

– Смотря с кем обниматься.

В горле застревает горький ком. Я с трудом проглатываю его и киваю.

– Почему ты считаешь, что отец тебя не любит? Он, кажется, неплохой человек.

– Он меня совсем не знает. Последний раз я его видела, когда мне было шестнадцать. Да я про тебя знаю больше, чем про него!

– Про меня ты знаешь не очень много.

– Вот именно.

Я вновь поворачиваюсь к нему лицом.

Самсон задевает коленом внутреннюю сторону моих бедер, и я радуюсь, что он видит только мое лицо, – тело сейчас целиком покрыто мурашками.

– Не знал, что на свете есть люди, похожие на меня, – говорит он.

– Думаешь, мы похожи?

Хочу рассмеяться, но в его взгляде нет ни намека на юмор.

– Думаю, у нас гораздо больше общего, чем ты полагаешь, Бейя.

– Ты тоже один на всем белом свете, как я?

Самсон, поджав губы, кивает. Видно, что он совершенно искренен и серьезен. Никогда бы не подумала, что у богача может быть такая же кошмарная жизнь, как у меня, и все же по его взгляду я вижу, что он не лукавит. У меня словно глаза открываются: все в Самсоне начинает казаться знакомым и родным.

Он прав. Мы очень похожи. Грустное сходство.

Когда ко мне возвращается дар речи, я шепчу:

– Знаешь, когда мы впервые встретились на пароме, я сразу разглядела в тебе какой-то надлом.

В его глазах что-то вспыхивает, и он склоняет голову набок.

– Надлом?

– Да.

Самсон подается еще ближе, но нас и так почти ничего не разделяло. Конечно, он сделал это нарочно. Теперь соприкасаются не только наши колени или бедра – ох, не только…

– Ты права, – тихо говорит он, обхватывая ладонью мое левое колено. – Я разбит в щепки, черт подери.

Самсон привлекает меня к себе и заводит мои ноги себе за спину. На этом все. Он не пытается меня целовать. Он просто сцепил наши тела, и ему этого достаточно. Руки у нас свободны, с их помощью мы держимся на плаву.

Я стремительно теряю оборону. Не знаю, в каком смысле, во всех сразу. Сейчас я хочу, чтобы он не останавливался, сделал что-то еще, что угодно. Распробуй меня. Коснись меня. Утащи на дно.

Секунду или две мы глядим друг на друга, и это почти как смотреть в разбитое зеркало. Самсон медленно подается ко мне… Не к губам, нет; он приникает губами к моему плечу, нежно, едва касаясь.

Я закрываю глаза и делаю вдох.

Это так сладко, так остро, так чувственно. Никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Просто идеально.

Одной рукой Самсон находит мою талию. Когда я открываю глаза, его лицо совсем рядом, в паре дюймов от моего.

Мы успеваем взглянуть на губы друг друга, а в следующий миг… Мою ногу охватывает пламя.

– Черт!

Кто-то меня ужалил.

Кто-то ужалил меня в ногу ровно в тот миг, ког-да он должен был меня поцеловать, ну что за подстава, а?!

– Черт, черт, черт! – Я хватаю Самсона за плечи. – Больно!

Он трясет головой, словно пытается очухаться от транса. Наконец до него доходит, что произошло.

– Медуза, – говорит он, берет меня за руку и тянет за собой на берег.

Нога болит так ужасно, что я едва могу идти.

– Господи, как больно!

– У Сары на такой случай есть бутылочка уксуса в уличном душе. Уксус снимает жжение.

Увидев, с каким трудом я иду, Самсон нагибается и подхватывает меня на руки. Мне бы радоваться, что меня несут на руках, однако от боли я едва дышу.

– Куда она тебя ужалила?

– В правую ногу.

Ближе к берегу, где вода не доходит ему до колен, он прибавляет шагу. Проносит меня мимо костра к уличному душу.

– Что случилось? – вопит нам вдогонку Сара.

– Медуза! – бросает Самсон через плечо.

Места в душевой немного – мы едва помещаемся вдвоем. Он ставит меня на пол, я разворачиваюсь и прижимаю ладони к стенке кабины.

– Вся верхняя часть бедра!

Самсон начинает поливать уксусом мою ногу: ощущение такое, что в самую мясистую часть бедра вонзаются крошечные кинжалы. Я закрываю глаза, прислоняюсь лбом к деревянной стенке и начинаю стонать от боли.

– Боже!

– Бейя, – напряженно выдавливает Самсон, – перестань издавать эти звуки, пожалуйста.

От боли я не улавливаю смысл его слов. Мне очень плохо, и становится еще хуже, когда на кожу попадает уксус.

– Самсон, больно! Перестань, прошу!

– Еще чуть-чуть, – говорит он, тщательно обрабатывая все пораженные места. – Буквально через секунду станет лучше.

Он врет, я хочу сдохнуть.

– Нет, мне больно! Хватит!

– Я почти закончил.

Он вдруг умолкает, причем не по своей воле – кто-то вытащил его из душа. Я высовываюсь из кабинки ровно в тот момент, когда мой отец с размаху бьет Самсона по лицу.

– Она сказала «хватит», сукин ты сын!

Самсон, кое-как поднявшись на ноги и выставив перед собой кулаки, пятится от моего отца. Тот замахивается и бьет снова. Я успеваю схватить отца за руку, но это почти не смягчает второй удар.

– Папа, прекрати!

Подбегает Сара, и я взглядом молю ее о помощи. Она ловит отца за другую руку, однако тот уже держит Самсона за горло.

– Он мне помогал! – кричу я. – Пусти!

Это заставляет отца немного ослабить хватку, но не отпустить Самсона полностью. Из носа у него хлещет кровь. Он явно может дать отпор, но не дает – только качает головой, вытаращив глаза на моего отца.

– Я не… Ее медуза ужалила! Я пытался помочь!

Отец оглядывается, ищет меня. Я принимаюсь энергично кивать.

– Да, да, правда, он мне ногу уксусом поливал!

– Но я же слышал, как ты…

Отец закрывает глаза. До него доходит, что случилось недоразумение. Он вздыхает.

– Черт!

И, наконец отпустив Самсона, упирает руки в бока. Потом жестом зовет Самсона за собой.

– Идем в дом, – бормочет он еле слышно. – Похоже, я сломал тебе нос.

12

Самсон стоит, прислонившись к раковине в гостевой уборной, и прижимает к носу полотенце. Я сижу в пустой ванне с теплым компрессом на ноге. Дверь чуть приоткрыта, и нам слышно все, о чем говорят в коридоре отец с Аланой.

– Он нас засудит, – заявляет отец.

Самсон тихо смеется.

– Не засужу, – шепчет он.

– Не засудит! – возражает Алана.

– С чего ты взяла? Мы его почти не знаем, а я сломал ему нос!

Самсон смотрит на меня.

– Вообще-то не сломал. Удар у него так себе.

Я смеюсь.

– Никак не возьму в толк, – доносится из коридора голос Аланы, – за что ты его ударил?

– Они были в уличном душе, и я подумал, что он…

– Мы вас слышим! – кричу я в приоткрытую дверь.

Не хочу, чтобы он заканчивал предложение. И без того неловко.

Отец подходит и распахивает дверь.

– Ты принимаешь противозачаточные?

О боже!

Алана пытается выдворить его из ванной.

– Здесь же мальчик, Брайан!

Самсон отнимает от лица полотенце и, прищурившись, смотрит на меня.

– «Мальчик»? – шепотом спрашивает он.

Ладно, хоть кто-то относится к происходящему с юмором!

– Может, тебе уйти? – предлагаю я. – По-моему, это уже перебор.

Самсон кивает, но отец загородил собой дверной проем.

– Я не запрещаю тебе заниматься сексом. Ты почти взрослая. Просто помни о безопасности.

– Я взрослая. Без всяких «почти», – говорю я.

Самсон стоит рядом с отцом; тот загородил дверь и не замечает, что Самсон пытается протиснуться мимо него наружу.

– Мне бы выйти, – говорит Самсон. – Выпустите меня, пожалуйста.

Отец, спохватившись, тут же отходит в сторону.

– Извини, что расквасил тебе нос.

Самсон кивает и уходит. Я тоже рада бы ретироваться, но у меня на ноге остатки ядовитых щупалец – ходить пока больно.

Отец вновь переключает внимание на меня.

– Если нужны противозачаточные, Алана сводит тебя к врачу.

– Мы не… Мы с Самсоном не… – Я выбираюсь из ванны и встаю. – Слушайте, это серьезный разговор, а у меня нога сейчас просто расплавится. Давайте обсудим это позже?

Оба кивают, но отец не отстает.

– Спроси Сару. Мы спокойно относимся к таким вещам и всегда готовы поговорить, имей в виду.

– Да, я уже поняла. Спасибо!

С этими словами я ухожу к себе.

Н-да. Вот, значит, каково иметь неравнодушных родителей?! Не уверена, что мне это нравится.

Я подхожу к окну спальни и смотрю, как Самсон возвращается домой. Он включает свет на кухне, а потом прислоняется к столу и сгибается пополам, хватаясь руками за шею и упираясь лбом в гранит.

Не знаю, как это расценить. Жалеет о том, что между нами произошло? Или его просто накрыло, потому что он дважды получил по лицу, а дать отпор не пожелал? Реакция Самсона вызывает множество вопросов. И вряд ли я когда-нибудь получу на них ответы. Он неприступен, как банковское хранилище. Был бы у меня ключ…

Или хотя бы взрывчатка.

Так и подмывает выдумать какой-нибудь благовидный предлог, пойти к нему и разузнать, что его беспокоит. То, что мы чуть не поцеловались?

Попробует ли он снова меня поцеловать, если дать ему такой шанс?

Я очень хочу его дать. Хочу поцеловать Самсона – почти так же сильно, как не хочу.

И кстати, у меня ведь его карта памяти. Можно отнести. Правда, я пока не просмотрела снимки…

У Сары в спальне есть компьютер, поэтому я достаю из рюкзака карту и иду к ней в комнату.

Жду несколько минут, пока подгрузятся все снимки. Их на карте очень много. Первыми открываются фотографии природы – то, о чем Самсон говорил. Бесчисленные закаты и рассветы. Пляж. Это не просто открыточные пейзажики, от них веет светлой успокаивающей грустью. В фокусе, как правило, случайные предметы – плывущий по воде мусор или груда водорослей на песке.

Любопытно: Самсон акцентирует внимание зрителя на самой грустной, неприглядной части того, что попадает в объектив, но это ничуть не умаляет общей красоты пейзажа.

На экране начинают появляться мои портреты. Их больше, чем я ожидала: он явно начал фотографировать меня еще до того, как я перебралась на нос парома.

На снимках я стою на палубе и смотрю на закат. Одна.

Фокус везде на мне. Только на мне. Судя по прочим снимкам Самсона, это означает, что я показалась ему самым грустным объектом в кадре.

Один портрет особенно поражает – в фокусе маленькая дырочка на спине моего сарафана, о существовании которой я даже не догадывалась. И хотя взгляд сперва падает на мое заношенное до дыр платье, закат по-прежнему потрясает воображение. Лицо размыто. Будь на моем месте кто-то другой, я сказала бы, что это произведение искусства.

Мне очень неловко. Я и не замечала, что Самсон так пристально меня разглядывал.

Пролистав фотографии, я понимаю, что он не стал снимать меня за едой. Интересно, почему?

Это о многом говорит. Тем досадней, что я так некрасиво отреагировала тогда на его предложение помощи. Самсон, похоже, порядочный человек, и фотографии на карте это подтверждают.

Я достаю карту из компьютера, и хотя нога по-прежнему дико болит – отчасти хочется залезть под одеяло и уснуть, – я спускаюсь, выхожу на улицу и кое-как плетусь через двор к его дому. Самсон всегда заходит со стороны кухни, так что иду туда. Поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь.

За дверью тишина, а кухня с этой точки не просматривается.

Сзади раздается какой-то звук. Я оборачиваюсь и вижу Пи Джея – пес уже поднялся по лестнице и теперь наблюдает за мной. Улыбаюсь. Хорошо, что он не убежал.

Самсон в конце концов открывает дверь. За то время, что я сюда шла, он успел переодеться, и теперь на нем одна из футболок Маркуса с надписью His-Panic (похоже, других футболок он не носит – обычно вообще обходится без них). Здорово, что он так поддерживает друга. И вообще их дружба умиляет.

Самсон стоит босиком – не знаю, зачем я уставилась на его ноги. Поднимаю глаза к лицу.

– Решила занести тебе карту памяти.

Отдаю карточку.

– Спасибо.

– Я ничего не удаляла.

Самсон приподнимает в улыбке уголок рта.

– Так и знал!

Он делает шаг в сторону, пропуская меня в свое темное жилище. Втиснувшись между ним и дверным косяком, я вхожу. Он включает свет; так и хочется охнуть – изнутри дом кажется еще больше, чем снаружи. Все вокруг белое, бесцветное. Стены, шкафчики, отделка. Пол темный – почти черный. Я восхищенно кружусь на месте, разглядывая интерьер, но про себя отмечаю, что на дом это не очень похоже. Ему не хватает души.

– Все такое… стерильное.

Тут же прикусываю язык: моего мнения никто не спрашивал. Но дом выглядит таким необжитым – трудно это не заметить.

Самсон пожимает плечами, будто мои слова его ни капли не задели.

– Под сдачу. Они все такие. Почти одинаковые.

– Зато здесь чисто.

– Люди иногда снимают жилье в последнюю минуту. Мне проще, когда все готово к сдаче. – Самсон подходит к холодильнику и открывает дверцу. Внутри почти пусто, только бутылочка соуса в дверце. – В холодильнике пусто, в чулане тоже. – Он захлопывает дверцу.

– А где ты хранишь еду?

Он показывает на кладовку под лестницей на второй этаж.

– Все, к чему не должно быть доступа у жильцов, хранится там. И там же есть маленький холодильник. – Самсон указывает на рюкзак у двери. – Вещи я храню в рюкзаке. Чем меньше вещей, тем проще прыгать между домами.

Я действительно пару раз видела его с рюкзаком, но не придала этому значения. Есть какая-то ирония в том, что мы оба носим в рюкзаке всю свою жизнь – при такой огромной разнице в уровне доходов.

Мое внимание привлекает фотография на стене у входа. Во всем доме это единственная вещь с характером. На снимке запечатлен маленький мальчик лет трех. Он топает по песку, а сзади стоит женщина в летящем белом платье и улыбается фотографу. Снимок чем-то напоминает безупречные фотомуляжи, какие вставляют в фоторамки для продажи.

– Это твоя мама?

Самсон кивает.

– Значит, это ты? В детстве?

Опять кивок.

На фотографии у него очень светлые волосы, почти белые. Хотя с возрастом они потемнели, я по-прежнему назвала бы его блондином. Быть может, зимой волосы у него не такие светлые, похоже, летом они выгорают, а зимой возвращаются к своему первоначальному цвету.

Интересно было бы взглянуть на отца Самсона… Увы, его фотографий здесь нет. В этой части дома вообще больше нет никаких фотографий.

Я смотрю на снимок, и в голове возникают все новые и новые вопросы. Мама Самсона выглядит счастливой. Да и он тоже. Что могло случиться? Почему он стал таким скрытным и замкнутым? Может быть, мама умерла? Спрашивать, думаю, бесполезно – все равно не расскажет.

Самсон включает еще несколько светильников и прислоняется к кухне. Держится он при этом очень непосредственно – как ему это удается? Лично у меня каждый мускул напряжен до предела.

– Нога получше? – спрашивает он.

Ясно, фотография матери не обсуждается – как и все, что он прячет под следующим слоем. Я вхожу в кухню и, прислонившись к большому острову в центре, встаю напротив. Еще несколько вечеров назад на этом острове сидела Каденс, а Самсон ее целовал.

Выбрасываю эту картинку из головы.

– Чуть лучше, да. Но в воду я, кажется, больше не полезу.

– Все будет хорошо. Такое редко случается.

– Ага, ты говорил. И это случилось.

Самсон улыбается.

Как же мне сейчас хочется вернуться в тот миг, когда мы были вдвоем, когда он притянул меня к себе и поцеловал в плечо! Но я не знаю, как туда вернуться. Здесь так светло и ярко, атмосфера совсем другая.

Похоже, этот дом мне не по душе.

– Как лицо? – спрашиваю я.

Самсон ощупывает подбородок.

– Челюсть болит сильнее, чем нос. – Он упирается обеими руками в край стола. – А отец у тебя хороший.

– Тебе понравилось, что он тебя ударил?

– Нет. Мне понравилось, что он тебя защищал.

Я почему-то об этом не подумала. Отец услышал, как я прошу кого-то остановиться, и без лишних раздумий поспешил на помощь. Хотя вряд ли дело было именно во мне. Уверена, в такой ситуации он помог бы любой девушке.

– Где ты живешь, когда этот дом снимают? – спрашиваю я, сознательно меняя тему. Не хочу обсуждать отца.

– Мы сдаем максимум четыре дома зараз, чтобы мне всегда было где жить. Этот дом самый дорогой, его снимают реже. Семьдесят пять процентов времени я живу тут.

Я опять осматриваюсь по сторонам в поисках еще какого-нибудь намека на его прошлое. Больше здесь ничего нет.

– Странно, правда? – говорю я. – У твоей семьи пять домов, а ты фактически бездомный. В холодильнике пусто. Все твои вещи помещаются в рюкзак. Удивительное дело: мы ведем почти одинаковый образ жизни.

Самсон ничего не говорит, просто внимательно меня рассматривает. Мне это нравится. И не важно, что он при этом думает, приятно ощущать на себе заинтересованный взгляд, даже если я вызываю у него не только приятные мысли. Это означает, что он меня видит. А я привыкла быть невидимкой.

– Какая у тебя фамилия? – спрашиваю я.

Он с улыбкой приподнимает брови.

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– Я предупреждала.

– По-моему, теперь мой черед.

– Я ведь еще ничего толком о тебе не узнала. Отвечаешь ты хуже некуда.

Самсон не возражает, но и мой вопрос оставляет без ответа. В уголках его глаз появляются веселые морщинки, когда он обдумывает собственный вопрос.

– Что думаешь делать со своей жизнью, Бейя?

– Ты сейчас похож на школьного психолога. Нельзя ли поконкретней?

Самсон тихо усмехается. Этот звук отдается у меня в груди.

– Чем займешься, когда лето закончится? – поясняет он.

Надо подумать. Стоит ли дать ему честный ответ? Может, тогда и он охотнее мне откроется?

– Я отвечу, только пообещай никому не рассказывать.

– Это секрет?

Киваю.

– Я никому не расскажу.

Почему-то я ему верю. Обычно я не доверяю людям, а тут… То ли я дура, то ли меня слишком к нему тянет – в любом случае, это не очень хорошо.

– Я поступила в Пенстейт. Получила стипендию. Заезжаю в общежитие третьего августа.

Он приподнимает брови.

– Стипендию, говоришь?

– Да.

– За что?

– За волейбол.

Он медленно обводит взглядом мое тело. Без похоти – скорее с любопытством.

– Заметно. – Когда наши взгляды вновь встречаются, он спрашивает: – И ты никому не говорила?

– Никому. Даже отцу.

– Твой отец не в курсе, что ты получила стипендию?

– Не-а.

– Почему ты ему не сказала?

– Потому что тогда он подумает, что все сделал правильно. А это не так. Я была вынуждена вкалывать и выбивать себе стипендию, потому что он все сделал неправильно!

Самсон понимающе кивает. Приходится на мгновение отвести взгляд – все тело у меня горит, когда я слишком долго на него смотрю.

– Волейбол – твоя страсть?

Вопрос заставляет задуматься. Никто раньше об этом меня не спрашивал.

– Вообще-то нет. Я не очень люблю волейбол.

– Почему?

– Я много тренировалась, потому что мечтала сбежать из города, в котором выросла, а это был мой единственный шанс. Но никто никогда не приходил на мои игры, и в какой-то момент спорт стал меня угнетать. За остальных девочек болели родители, а у меня никого не было, и, наверное, отчасти это помешало мне по-настоящему полюбить волейбол. – Я со вздохом продолжаю изливать душу: – Иногда я гадаю, правильно ли поступила, решив отдать спорту еще четыре года. Играть в команде с людьми, жизнь которых совсем не похожа на мою… Боюсь, среди них мне будет еще более одиноко.

– Ты не хочешь туда?

Пожимаю плечами.

– Я горжусь, что получила стипендию. И мне действительно очень хотелось уехать из Кентукки. Но вот я здесь, впервые за много лет отдыхаю от волейбола и, кажется, совсем по нему не скучаю. Даже подумываю остаться и найти работу. Может, и мне пропустить годик? – Я говорю это с легким сарказмом, однако сама мысль начинает казаться очень манящей. Последние несколько лет я пахала как лошадь, чтобы вырваться из Кентукки. И вырвалась. Теперь мне нужно перевести дух. По-новому взглянуть на свою жизнь.

– Ты готова отказаться от учебы в крутом универе только потому, что чувствуешь себя одинокой в спорте, благодаря которому ты туда попала?

– Ну, все немного сложнее, – говорю я.

– Знаешь, что я думаю?

– Что?

– На время игры тебе надо затыкать уши и притворяться, что люди на трибунах болеют за тебя.

Смеюсь.

– Я ожидала, что ты скажешь что-нибудь глубокомысленное.

– Разве это не глубокомысленно? – с улыбкой отвечает Самсон.

Только тут я замечаю, что у него на подбородке уже наливается синяк. А потом его улыбка меркнет, и он чуть склоняет голову набок.

– Почему ты плакала на балконе в первую ночь?

Каменею от его вопроса. Это уже совсем не то, что про волейбол распинаться. И как прикажете отвечать? Особенно на таком ослепительном свету. Может, если бы его кухня меньше напоминала комнату для допросов, мне было бы легче.

– Убавь, пожалуйста, свет, – говорю я.

Моя просьба его удивляет.

– Здесь слишком светло. Мне некомфортно.

Самсон подходит к выключателям и гасит весь свет, кроме подсветки на кухонных шкафчиках. Становится значительно темнее, и я сразу успокаиваюсь. Теперь понятно, почему он старается не включать дома свет. Из-за белых стен и яркого освещения кажется, что ты в психбольнице.

Самсон возвращается на прежнее место.

– Так лучше?

Киваю.

– Почему ты плакала?

Я шумно выдыхаю воздух, а потом… просто выкладываю все как есть, пока не передумала:

– За день до моего приезда сюда умерла моя мать.

Самсон никак не реагирует на эти слова. Я начинаю думать, что, наверное, отсутствие реакции и есть его реакция.

– Это тоже тайна. Я пока даже отцу не рассказала.

Он по-прежнему смотрит серьезно и спокойно.

– Как она умерла?

– От передоза. Я вернулась домой с работы и обнаружила ее труп.

– Это ужасно. Сочувствую, – искренне произносит Самсон. – Как ты?

Я неопределенно дергаю плечом и в этот миг замечаю, что чувства, заставившие меня в ту ночь расплакаться на балконе, вновь подступают к горлу. Я не была готова к этому разговору. Если начистоту, я вообще не хочу об этом говорить. Разве справедливо, что я пытаюсь честно отвечать на вопросы и вовсю откровенничаю, а он так ничего о себе и не рассказал?

Рядом с Самсоном я превращаюсь в водопад: чувства и тайны так и хлещут из меня, льются через край прямо на пол.

Когда Самсон видит в моих глазах слезы, на его лице возникает сострадание. Оттолкнувшись от кухонного стола, он идет ко мне, но я сразу выпрямляюсь, кладу ладонь ему на грудь и качаю головой. Не хочу, чтобы он меня трогал.

– Нет, не надо. Не обнимай. Это будет неприятно, потому что ты теперь знаешь, как я к этому отношусь.

Самсон, глядя на меня, тихонько качает головой и шепчет:

– Я не обнять тебя хочу, Бейя.

Он стоит так волнующе близко, что я чувствую на щеках его дыхание. Испугавшись, что сейчас упаду, я покрепче хватаюсь руками за стол.

Самсон опускает голову и припадает к моим губам. Губы у него мягкие, как «прости». И я принимаю извинения.

Его язык, толкнувшись в мои губы, сразу оказывается у меня во рту. Запустив пальцы ему в волосы и стиснув кулаки, я прижимаю Самсона к себе, и наши языки тоже встречаются в поцелуе, влажном, теплом и мягком.

Да, это желанный поцелуй, пусть он и случился лишь потому, что Самсона манит все мрачное и безрадостное.

Он быстрым движением усаживает меня на остров, а сам оказывается у меня между ног. Опускает левую руку и скользит ею по моему бедру.

Какие удивительные, незнакомые ощущения. Тепло, электричество и свет.

Это пугает.

Этот поцелуй меня пугает.

В его объятиях я больше не каменная крепость. Я уязвима и слаба, готова выболтать ему все свои тайны. Но ведь я не такая! Его поцелуй превратил меня в другого человека. Это чудесно. Это ужасно.

И как бы я ни пыталась думать о том, что происходит сейчас, в голове сама собой возникает непрошеная картинка: Самсон и Каденс. Не хочу быть очередной девчонкой на его кухонном острове!

Вряд ли я смогу спокойно пережить, если Самсон – подобно Дакоте – обойдется со мной как с мусором. Лучше уж пусть меня никто никогда больше не поцелует, чем это случится вновь, чем завтра я выгляну в окно и увижу на этом месте другую девчонку, которая будет испытывать те же чувства, что сейчас испытываю я.

Те же чувства, что я испытывала с Дакотой, пока он не отстранился и не уничтожил одним-единственным поступком несколько лет моей жизни.

Боже, вдруг Самсон сейчас отстранится и посмотрит на меня, как Дакота в тот вечер, когда мы впервые поцеловались в его машине?

К горлу подступает тошнота.

Мне нужен воздух. Свежий воздух, а не воздух его легких или этого стерильного дома.

Я резко, без предупреждения обрываю поцелуй: просто отталкиваю недоумевающего Самсона, сползаю с острова и, не глядя ему в глаза, устремляюсь к двери. Выхожу на улицу, хватаюсь за перила на балконе и жадно глотаю воздух.

Я слишком много пережила, чтобы позволить парню изменить мой характер – те его черты, которые я ценю в себе больше всего. Я гордилась неприступностью воздвигнутых мною стен, а Самсон легко просочился сквозь них, будто это не стены, а решето. Дакота так глубоко не забирался.

Слышу шаги Самсона за спиной, но не оборачиваюсь. Просто делаю еще один вдох и закрываю глаза. Чувствую его рядом. Тихий, задумчивый, обворожительный, скрытный – похоже, теперь это мой любимый набор мужских качеств. Так почему я прекратила поцелуй?

Видимо, из-за Дакоты. Он меня сломал.

Когда я открываю глаза, Самсон стоит спиной к перилам, уставившись в пол.

Он поднимает голову… Такое чувство, что я заглядываю в пропасть собственных страхов. Мы неотрывно смотрим друг другу в глаза. Никогда в жизни не глядела в глаза человеку так долго – и, главное, без слов. Мы с Самсоном вообще много смотрим и мало говорим, однако и то, и другое в нашем случае одинаково продуктивно. Или непродуктивно. Я ведь даже толком не понимаю, что нас связывает. Порой кажется, что между нами возникло очень важное, очень большое чувство, а порой – что это все полная ерунда.

– Не лучший момент для поцелуя, – говорит Самсон. – Прости.

Наверное, многие с ним согласились бы: не стоит целовать девушку сразу после того, как она поведала тебе о смерти матери.

Может, я больная на всю голову, но мне показалось, что момент был идеальный. А потом что-то случилось.

– Я ушла не поэтому.

– Тогда почему?

Я тихо выдыхаю, пытаясь сформулировать ответ. Не хочу признаваться Самсону в своем подсознательном страхе, что он не лучше Дакоты. Не хочу говорить о Каденс и о том факте, что Самсон встречается только с девушками, приехавшими сюда на уик-энд. Он ничего мне не должен. Это я пришла к нему домой, это я хотела поцелуя.

Качаю головой.

– Давай не будем.

Он отворачивается, и теперь мы оба стоим спиной к дому, опершись локтями на перила. Самсон сковыривает ногтем пузырь краски, обнажая участок светлой древесины длиной примерно в дюйм. Затем щелчком стряхивает оторванную полоску вниз, и мы оба наблюдаем, как она слетает на землю.

– Моя мать умерла, когда мне было пять, – говорит он. – Мы с ней плавали примерно в полумиле отсюда, и она угодила в отбойную волну. Когда ее сумели достать, было поздно.

Он косится на меня, наверное, хочет увидеть реакцию. Но он не единственный, кто умеет скрывать свои чувства.

Вряд ли Самсон рассказывает эту историю кому попало. Тайна за тайну. Может, так оно и пойдет дальше: чтобы снять с него слой, я сама должна скинуть парочку.

– Представляю, как тебе было тяжело…

Я немного подаюсь в сторону и прижимаюсь губами к его плечу. Целую его точь-в-точь, как целовал меня он, когда мы плавали в океане.

Когда я отстраняюсь, Самсон поднимает руку к моему лицу. Проводит большим пальцем по скуле, а потом опускает голову и хочет поцеловать в губы, но я опять отклоняюсь назад.

И сама же морщусь – мне стыдно за свою нерешительность.

Самсон отталкивается руками от перил и запускает руки в волосы. Вопросительно смотрит на меня. Я сознаю, что посылаю ему смешанные сигналы; что ж, это отражение бури, разыгравшейся у меня внутри. Там все перемешалось, будто кто-то бросил мои нынешние чувства и жизненный опыт в блендер и взбил на максимальной скорости.

– Прости! – сокрушенно восклицаю я. – У меня был не лучший опыт общения с парнями, и теперь мне…

– Боязно?

Киваю.

– Да. Такая каша в голове.

Он снова принимается ковырять ногтем то же облупившееся место на перилах.

– И какой опыт общения с парнями у тебя был?

Смеюсь.

– Ну, с «парнями» – это громко сказано. Парень был один.

– Ты вроде говорила, что тебе никогда не разбивали сердце.

– Не разбивали. Опыт совсем другого рода.

Самсон вопросительно косится на меня. Ну уж нет, про это я рассказывать не буду.

– Он тебя к чему-то принуждал? – Самсон плотно стискивает зубы, как будто заранее очень зол за меня.

– Нет! – поспешно говорю я, чтобы он выбросил из головы эту мысль.

Однако, вспоминая теперь свою жизнь в Кентукки и время, проведенное с Дакотой, я начинаю смотреть на все со стороны – и оценивать иначе.

Дакота никогда ни к чему меня не принуждал. Но он точно не думал о моих чувствах. В тех отношениях мы были отнюдь не на равных, он мною пользовался.

Воспоминания будят во мне темные мысли. Темные чувства. Слезы начинают жечь глаза, я резко втягиваю воздух, пытаясь их отогнать, и Самсон это замечает. Он поворачивается и прислоняется спиной к перилам, чтобы лучше видеть мое лицо.

– Что с тобой случилось, Бейя?

Я смеюсь – как нелепо с моей стороны думать об этом именно сейчас! Ведь я прекрасно умею закрываться от непрошеных мыслей. Чувствую, как по щеке скатывается слеза. Быстро вытираю ее рукой.

– Так нечестно.

– Как?

– Почему мне хочется отвечать на все твои вопросы?

– Ты не обязана все рассказывать.

Я заглядываю ему в глаза.

– Но я хочу.

– Тогда расскажи, – мягко произносит он.

Я готова смотреть на что угодно, только не на него. Скольжу взглядом по крыше балкона, затем по полу, наконец перевожу его на океан за спиной Самсона.

– Его звали Дакота. Мне было пятнадцать. Я училась в предпоследнем классе, он в последнем. По нему сохли все девчонки школы. А все парни хотели быть как он. Я, как и остальные, тоже была немножко в него влюблена. Однажды вечером, после волейбольного матча, он увидел, как я иду домой одна, и предложил подвезти. Я отказалась: не хотела, чтобы он видел, где я живу, хотя все и так это знали. Но он меня уболтал, и я села к нему в машину.

Наконец мне удается вновь посмотреть на Самсона. Он опять стиснул зубы, как будто знает, чем закончится эта история. Но он ошибается.

Зачем я это рассказываю? Надеюсь в глубине души, что мой рассказ навсегда отобьет ему желание со мной связываться и он оставит меня в покое? Все-таки Самсон – очень мощный отвлекающий фактор.

Или же я втайне хочу услышать: ты не сделала ничего дурного?

– Он отвез меня домой, и следующие полчаса мы с ним просто болтали. Он сидел за рулем и молча слушал. Не осуждал. Мы поговорили о музыке, волейболе и о том, как ужасно быть сыном шефа полиции. А потом… он меня поцеловал. И это было чудесно. На секунду мне показалось, что я не права и люди вовсе не думают обо мне плохо.

Самсон приподнимает брови.

– Почему на секунду? Что случилось?

Я улыбаюсь, но не потому, что мне приятно об этом вспоминать. Просто дивлюсь собственной тупости. Могла бы и догадаться, что произойдет дальше.

– Он достал из бумажника две двадцатки и протянул мне. А потом расстегнул ширинку.

И опять я не могу прочитать выражение лица Самсона. Многие решили бы, что на этом все и закончилось. Я швырнула деньги в лицо Дакоты и выскочила из машины. Но по взгляду Самсона я вижу, что он догадывается: финал у этой истории совсем иной.

– Сорок долларов – большие деньги, – говорю я, чувствуя, как по щеке скатывается еще одна слеза. В последний миг она уходит в сторону и оказывается на моих губах: чувствую ее соленый вкус. – С тех пор он примерно раз в месяц подвозил меня домой. Никогда не заговаривал со мной на людях. Впрочем, я этого и не ждала. Я не из тех девчонок, с которыми можно гордо разъезжать по городу. Я из тех, о ком не расскажешь даже лучшим друзьям.

Очень хочется, чтобы Самсон что-то сказал, остановил меня, однако он молчит. Я продолжаю:

– Поэтому отвечаю на твой вопрос: нет, он меня не принуждал. И никогда даже не попрекал меня. В каком-то смысле он поступал порядочно – по сравнению…

Тут Самсон не выдерживает:

– Тебе было пятнадцать, когда это случилось впервые, Бейя. Нет, это не порядочно.

Слова застревают комом у меня в горле. С трудом его проглатываю.

– Порядочный человек дал бы тебе денег просто так, не требуя ничего взамен. А то, что сделал он… – Лицо Самсона искажает гримаса отвращения. Только не пойму – по отношению ко мне или к Дакоте? Он растерянно проводит рукой по волосам. – В тот вечер на пароме, когда я предложил тебе денег… Вот почему ты…

– Да, – тихо говорю я.

– Ты ведь понимаешь, что я просто хотел помочь?

– Теперь понимаю. И все равно мне стало страшно, когда ты меня поцеловал. Поэтому я и вышла. Мне стало страшно, что после поцелуя ты посмотришь на меня, как Дакота. Лучше уж пусть никто меня никогда не целует, чем я снова почувствую себя никчемной дрянью.

– Я поцеловал тебя, потому что ты мне нравишься.

Интересно, так ли это. Его слова правдивы или просто удобны? Многим девушкам он их говорил?

– Но и Каденс тебе нравится, верно? – спрашиваю я. – И остальные девчонки, с которыми ты развлекаешься?

Я не пытаюсь поставить ему это в укор – мне действительно интересно. Что чувствуют люди, которые так часто целуются?

Мой вопрос как будто не задел Самсона, и все же ему неловко: спина и плечи напряжены.

– Меня к ним влечет. Однако с тобой все иначе. Это другое влечение.

– Лучше или хуже?

Он обдумывает мои слова и отвечает:

– Страшнее.

Я невольно усмехаюсь. Наверное, не стоит расценивать это как комплимент, но мне приятно. Значит, не мне одной страшно, когда мы вместе.

– Думаешь, тем девушкам нравится проводить с тобой время? Что они получают от этих курортных романов?

– То же, что получаю я.

– Что именно?

Теперь Самсон точно не в своей тарелке. Он вздыхает и опирается на перила.

– Тебе разве не понравился наш поцелуй?

– Понравился, – говорю я. – И в то же время нет.

С одной стороны, его спокойное, безоценочное отношение меня утешает, а с другой – тревожит: если нам так хорошо вместе, если меня к нему влечет, почему я запаниковала, когда мы целовались?

– Дакота взял то, что должно приносить людям удовольствие, извратил и заставил тебя стыдиться. Но не все девушки так относятся к близости. Тем, с кем я провожу время, нравится это не меньше, чем мне. Иначе я не позволил бы этому случиться.

– Мне тоже понравилось, – признаю я. – Сначала. А потом нет. Разумеется, в этом нет твоей вины.

– Твоей тоже, – говорит Самсон. – И я больше не буду тебя целовать – если ты сама не попросишь, конечно.

Я молчу. Не понимаю, почему его обещание кажется мне одновременно щедрым даром и наказанием.

Он мягко улыбается.

– Не буду целовать, не буду обнимать и в океан не потащу.

– Боже, да со мной не соскучишься. Отвязная девчонка! – восклицаю я, закатывая глаза.

– Может, и отвязная. А может, отвязный и я! Просто нам выпало много испытаний, и мы еще не успели понять, какие мы, когда все хорошо.

Киваю. Полностью с ним согласна.

– Сара и Маркус – отвязные ребята. А мы? Мы с тобой – унылые сухари.

Самсон смеется.

– Нет, не унылые. Глубокие. Есть разница.

– Как скажешь.

Удивительное дело: этот вечер и этот разговор все же закончились на радостной ноте. Мы оба улыбаемся. Но я боюсь, что если не уйду прямо сейчас, один из нас непременно ляпнет глупость и все испортит. Я делаю шаг назад.

– Увидимся завтра?

Улыбка Самсона немного меркнет.

– Ага. Спокойной ночи, Бейя.

– Спокойной ночи!

Я иду к лестнице. Пеппер-Джек-Чиз встает и идет следом. Когда мы подходим к моему дому, я оборачиваюсь и смотрю на Самсона. Он еще не ушел, стоит на балконе и наблюдает за мной. Пятясь, я прохожу пару футов и скрываюсь под домом. Там меня уже не видно; я останавливаюсь и прислоняюсь спиной к свае, зажмуриваюсь и прячу лицо в ладонях. Господи, когда Самсон рядом, я ничего не могу с собой поделать – мне хочется в нем раствориться, полностью, без остатка. В то же время я не хочу растворяться в человеке, с которым через месяц должна буду проститься.

Пусть иногда я чувствую себя неуязвимой, но я не Чудо-Женщина, нет.

* * *

Алана еще не легла спать, сидит за барной стойкой на кухне с миской мороженого. Увидев меня, она достает изо рта ложку и улыбается.

– Тебе уже лучше?

– Да, спасибо.

– А Самсон как? У него все нормально?

Киваю.

– Да, не волнуйтесь. Говорит, дерется отец так себе.

Алана смеется.

– Если честно, я удивлена. Не думала, что он вообще способен кого-то ударить. – Она показывает на свое мороженое. – Будешь?

О да, мороженое сейчас как нельзя кстати. Мне срочно надо охладиться.

– С удовольствием.

Алана достает из шкафчика вторую миску, а я сажусь за стойку. Затем она берет из холодильника контейнер с мороженым и начинает накладывать.

– Извини, что мы заставили тебя краснеть.

– Все нормально.

Алана пододвигает ко мне миску с мороженым. Я отправляю в рот первую ложку – господи, какое наслаждение! Я готова застонать, тем не менее беру себя в руки и ем молча, словно мороженое для меня – обычное лакомство, которое я привыкла есть с детства. На самом деле мороженого у нас дома не бывало. Я научилась не хранить ничего в морозильнике: когда электричество отрубают за неуплату, выгребать из морозилки растаявшую и протухшую еду – то еще удовольствие.

– Можно вопрос? – спрашивает Алана.

Я киваю, однако ложку изо рта не достаю. Мне становится не по себе: чего доброго, про маму расспрашивать начнет… Алана вроде хороший человек, и я вряд ли смогу ей врать, но и правду говорить пока не готова.

– Ты католичка?

Хм, такого вопроса я точно не ожидала.

– Нет. А что?

Она показывает большим пальцем наверх.

– Заметила у тебя в комнате портрет матери Терезы.

– А! Нет. Это вроде как… сувенир. На память.

Она кивает и задает следующий вопрос:

– Значит, религия не запрещает тебе предохраняться?

Приехали. Я прячу глаза.

– Нет. Но в данный момент я не принимаю таблетки. Потому что не… ну, вы поняли.

– Не живешь половой жизнью? – уточняет Алана. Она так непосредственно об этом говорит!

– Да. Больше не живу. Пока.

– Что ж, ты меня успокоила. Но неплохо быть во всеоружии – мало ли, вдруг этим летом что-то изменится. Я могу записать тебя к врачу.

Чтобы потянуть время, я отправляю в рот еще одну ложку мороженого. Видимо, Алана замечает, как покраснели мои щеки.

– Тебе нечего стыдиться, Бейя.

– Знаю. Просто не привыкла обсуждать такое с другими людьми.

Алана спокойно кладет ложку в пустую миску и идет к раковине.

– Мама с тобой об этом не говорила?

Я ковыряю ложечкой свое мороженое.

– Не-а.

Она оборачивается и секунду-другую молча смотрит на меня.

– Какая она?

– Моя мать?

Алана кивает.

– Да. Твой отец толком ее не знал, а мне любопытно. Смотрю, тебя она хорошо воспитала.

Меня разбирает смех.

Я тут же осекаюсь, увидев, что моя реакция вызывает у Аланы еще больше вопросов. Набиваю рот мороженым и пожимаю плечами.

– Она совсем не такая, как вы.

Вообще-то это был комплимент, но Алана как будто опешила от моих слов. Надеюсь, она не обиделась, потому что копать глубже и что-то объяснять я не собираюсь, иначе точно сболтну лишнего. Новость о смерти надо приберечь для отца. Мне кажется, он должен узнать об этом первым.

Вообще-то первым узнал Самсон. Рядом с ним я по какой-то причине полностью теряю власть над собой и своими тайнами.

Отодвигаю миску с недоеденным мороженым.

– Знаете, давайте я все-таки схожу к врачу и начну принимать таблетки. Не то чтобы у нас с Самсоном… – Я смотрю в потолок и громко выдыхаю. – Ну, вы поняли. Лучше заранее перестраховаться. На всякий случай. – Господи, как же трудно говорить о таких вещах! Особенно с женщиной, которая мне, по сути, чужая.

Алана улыбается.

– Завтра же запишу тебя на прием. Не проблема.

– Спасибо.

Алана отворачивается к раковине помыть мою миску, и я, воспользовавшись моментом, убегаю наверх. Не успеваю я спрятаться в спальне, как из комнаты напротив раздается голос Сары:

– Погоди, Бейя! С тебя подробный отчет.

Я замираю и перевожу взгляд на открытую дверь ее спальни. Они с Маркусом сидят на кровати. Сара поворачивается к Маркусу и машет ему ручкой.

– Ну все, беги домой.

Он удивленно смотрит на нее – явно не привык, чтобы его выпроваживали, – однако встает и целует ее на прощание.

– Домой так домой… Все равно тебя люблю, хоть ты меня и выгоняешь.

Сара улыбается.

– Я тебя тоже, но у меня теперь есть сестра. Придется делиться. – Она похлопывает освободившееся место на кровати и смотрит на меня. – Давай сюда.

Выходя из комнаты, Маркус машет мне рукой.

– И дверь не забудь закрыть! – бросает Сара ему вдогонку.

Я подхожу к кровати и сажусь рядом. Она ставит на паузу фильм и садится поудобнее – лицом ко мне.

– Ну? Как прошло?

Прислоняюсь спиной к изголовью ее кровати.

– Твоя мать подстерегла меня в кухне с мороженым и устроила допрос. Хотела знать, живу ли я половой жизнью.

Сара закатывает глаза.

– О, этот трюк с мороженым! Никогда не устаревает. Но я спросила не о том, и ты меня прекрасно поняла. Я видела, что ты ходила к Самсону домой.

Стоит ли рассказывать Саре о нашем поцелуе? Нет, пожалуй, об этом пока лучше умолчать. Для начала надо разобраться в себе и хотя бы понять, хочу ли я повторения.

– Ничего не было.

Сара сдувается и плюхается на спину.

– Ну вот! А я надеялась на пикантные подробности.

– Их нет. Прости.

– Ты хотя бы с ним флиртовала? – Сара вновь садится. – Самсона долго уговаривать не надо – он кого угодно может поцеловать. Главное, чтобы живое и с сиськами.

Внутри все переворачивается.

– От этих слов мне полагается сразу его возжелать? Не сработало, знаешь ли.

– Да брось, я преувеличиваю. Он богатый красавчик, девушки сами вешаются ему на шею – а он их иногда ловит, только и всего. Я бы на его месте тоже ловила, а кто нет?

– Я не вешаюсь на людей. Я их избегаю.

– А кто ходил к нему домой?

Я приподнимаю одну бровь.

Сара улыбается, словно ей вполне достаточно и такого ответа.

– Давайте завтра отправимся на двойное свидание!

Не хочу зря ее обнадеживать, но идея мне вроде бы по душе.

– Молчание – знак согласия, – говорит Сара.

Я смеюсь. Потом у меня вырывается стон, и я закрываю лицо руками.

– Ох! Все так сложно и непонятно. – Я опускаю руки и съезжаю вниз, пока не упираюсь взглядом в потолок. – Наверное, я зря так загоняюсь. Все время выдумываю, что может пойти не так и почему мне не стоит с ним связываться.

– Например? – спрашивает Сара.

– Отношения – не мой конек.

– И не Самсона.

– А вдруг я буду страдать, когда все закончится?

– Почти наверняка будешь.

– Зачем сознательно подвергать себя страданиям?

– В большинстве случаев оно того стоит. Главное, сейчас будет весело. Ради этого можно и пострадать немножко.

– Даже не знаю. Я не привыкла развлекаться.

– Это видно, – говорит Сара. – Только без обид.

– Ну что ты, какие обиды.

Я поворачиваюсь и смотрю на Сару. Она лежит на боку, подперев голову рукой.

– И еще я ни к кому раньше не испытывала чувств. Если я влюблюсь, то потом, когда лето кончится, мне будет очень плохо? Очень больно?

Сара качает головой.

– Брось! Не загадывай заранее. Летом надо жить одним днем! Не завтрашним, не вчерашним, а сегодняшним! Чего ты хочешь прямо сейчас?

– Прямо сейчас?

– Да. Чего тебе хочется?

– Еще мороженого!

Сара садится и расплывается в улыбке.

– Черт, как мне нравится иметь сестру!

Я безумно рада, что при упоминании мороженого она даже не поморщилась. Может, я не так уж плохо на нее влияю. Пусть я не такая веселая и жизнерадостная, как Сара, все же приятно видеть, что она начинает получать удовольствие от еды и уже не так парится из-за лишнего веса, как в день нашей первой встречи. Значит, и я могу внести лепту в нашу дружбу.

Это мне в новинку – сознавать, что людям может быть от меня какая-то польза.

13

Будильник звенит рано – на горизонте еще даже не забрезжил рассвет.

Наверное, надо отключить эту чертову штуку, но мне прямо не терпится увидеть восход солнца и, возможно, Самсона.

Я выбираюсь из кровати и, не меняя футболку, натягиваю шорты – мало ли, вдруг Самсон проснулся и поджидает меня на балконе.

Господи, я десять секунд как встала, а уже дважды о нем подумала. Видимо, тот факт, что вчера я ему отказала, не охладил даже моего собственного пыла.

Отпираю балконную дверь, сдвигаю ее в сторону…

И вскрикиваю.

– Ш-ш! – со смехом шипит на меня Самсон. – Это всего лишь я.

Он сидит на плетеном диванчике, закинув ноги на перила. Я прижимаю ладонь к груди и перевожу дух.

– Что ты тут делаешь?

– Тебя жду, – как ни в чем не бывало отвечает Самсон.

– Как ты вообще сюда попал?

– Перепрыгнул. – Он показывает мне свой ободранный, перепачканный кровью локоть. – С моего балкона казалось, что расстояние тут поменьше…

– Ты больной?

Он пожимает плечами.

– Даже если бы я упал, тут не очень высоко. Приземлился бы на крышу веранды.

Он прав. Дом так спроектирован, что на землю Самсон не упал бы – до крыши веранды фута три, – но все-таки.

Сажусь рядом с ним. Хотя диванчик двухместный, двоим тут тесновато – мы соприкасаемся бедрами. Думаю, на это и был расчет, иначе Самсон сел бы на стул или в кресло напротив.

Откидываю голову на спинку дивана и невольно оказываюсь еще ближе к Самсону: моя голова теперь касается его плеча, но это не вызывает у меня ни малейшей неловкости.

Мы оба смотрим на показавшийся из-за горизонта крошечный солнечный ломтик.

Следующие несколько минут мы молча любуемся рассветом. Должна сказать, вдвоем это делать гораздо приятнее, чем поодиночке.

Самсон опускает подбородок на мою макушку. Вроде бы ничего особенного, и все же от этого маленького знака внимания у меня в груди происходит настоящий взрыв. Уму непостижимо: внутри все грохочет, а мир вокруг нас тихо спит.

Вот солнце выглянуло из-за горизонта на три четверти; его нижний край еще погружен в море.

– Мне надо идти, я обещал приятелю помочь починить дорожку через дюны. Хотим успеть до наступления жары. А у тебя какие планы?

– Наверное, снова лягу и просплю до полудня. Потом Сара хотела идти на пляж.

Самсон убирает руку со спинки и встает. Прежде чем уйти, он опускает на меня взгляд.

– Ты рассказала Саре про наш поцелуй?

– Нет. А мы должны сохранить это в тайне?

– Нет, просто интересуюсь. Вдруг Маркус сегодня поднимет эту тему – не хочу, чтобы наши показания разошлись.

– Я никому не рассказывала.

Он кивает и идет к перилам, но в последний момент вновь оборачивается.

– Знаешь, я не против, если ты расскажешь. Я не потому спросил.

– Можешь не волноваться так о моих чувствах, Самсон.

– Ничего не могу с собой поделать.

Он начинает медленно пятиться к перилам.

– Что ты задумал? Опять будешь прыгать?

– Тут недалеко. Я смогу.

Закатываю глаза.

– Все еще спят! Спустись по лестнице и выйди через дверь. Еще не хватало руку сломать!

Он смотрит на свой окровавленный локоть.

– Да, пожалуй, ты права.

Я встаю и вместе с ним возвращаюсь в спальню. Мы идем к двери, когда Самсон замечает на комоде портрет матери Терезы.

– Ты католичка? – спрашивает он.

– Нет. Просто внезапно расчувствовалась, решила взять на память.

– Ты совсем не похожа на сентиментальную барышню.

– Да, поэтому и «внезапно».

Он смеется и выходит за мной в коридор. Спустившись по лестнице, мы оба замираем.

На кухне у кофеварки стоит мой отец. Он поднимает глаза на лестницу и видит нас с Самсоном. Я вдруг чувствую себя ребенком, которого уличили во лжи. Меня еще никогда ни за что не наказывали. Матери было плевать на мой досуг, поэтому я не очень представляю, что будет дальше. Ситуация щекотливая. У отца очень недовольный вид. На меня он не смотрит – только на Самсона.

– Так, мне это не нравится, – говорит отец.

Самсон встает передо мной и примирительно поднимает руки.

– Я здесь не ночевал, пожалуйста, не бейте меня больше!

Отец вопросительно смотрит на меня.

– Он пятнадцать минут назад пришел. Мы вместе смотрели на рассвет. С балкона.

Отец снова переключает внимание на Самсона.

– Я уже полчаса сижу на кухне, если не дольше. Как ты попал в дом?

Самсон чешет в затылке.

– Э-э… перепрыгнул. – Он показывает ободранный локоть. – Вот, чуть не сорвался.

Отец секунду смотрит ему в глаза, потом трясет головой.

– Идиот! – Он наливает себе кофе и предлагает нам: – Кто-нибудь хочет?

Хм, быстро он все забыл.

– Нет, спасибо. – Самсон проходит к двери и смотрит на меня. – Ну, до встречи?

Я киваю, и Самсон приподнимает бровь, посылая мне на прощание многозначительный взгляд. Я улыбаюсь и еще несколько секунд смотрю на закрывшуюся за ним дверь. Папа откашливается, и этот звук возвращает меня к реальности. Поворачиваюсь к нему, надеясь, что вопросов больше не будет.

– А я от кофе не откажусь! – пытаюсь я отвлечь отца.

Он достает из шкафчика чашку, наливает кофе и протягивает мне со словами:

– Если честно, я в растерянности по поводу того, что сейчас произошло.

Я пью кофе, уставившись в чашку, чтобы не смотреть на отца. Потом ставлю ее на стол и обхватываю обеими руками.

– Я тебе не соврала. Он ночевал дома.

– Пока, – уточняет отец. – Пока ночевал дома. Думаешь, я не был подростком? Между вашими балконами всего несколько футов. Сегодня вы рассветом любовались, а завтра?.. Все лето впереди. Мы с Аланой не разрешаем Саре ночевать с парнями. Это правило распространяется и на тебя.

– Усекла!

Отец по-прежнему смотрит на меня вопросительно, словно не может понять, действительно я с ним согласна или просто пытаюсь от него отделаться. Если честно, я и сама не знаю.

Он прислоняется к стойке и отпивает кофе.

– Ты всегда так рано встаешь?

– Нет. Самсон завел мне будильник, чтобы я не пропустила рассвет.

Отец показывает рукой на дверь, в которую только что вышел Самсон.

– Так вы… вместе?

– Нет. В августе я уезжаю в Пенсильванию, мне не нужен парень.

Папа щурится.

– В Пенсильванию?

Черт!

Проболталась.

Тут же опускаю глаза в чашку. В горле – ком. Делаю медленный выдох.

– Ну да…

Пока ограничимся этим – глядишь, дальше он не полезет.

– Почему ты уезжаешь в Пенсильванию? Когда решила? И почему именно в Пенсильванию?

Ага, не полезет, как же… Еще крепче стискиваю чашку.

– Я собиралась тебе рассказать, просто… ну, ждала подходящего момента. – А вот теперь вру. Ничего я не собиралась рассказывать, просто надо как-то выкручиваться. – Я поступила в Пенстейт. Стипендию получила. Буду играть в их команде по волейболу.

Во взгляде отца ни удивления, ни радости, ни злости – пустой нечитаемый взгляд.

– Ты серьезно?

Киваю.

– Ага. Третьего августа заезжаю в общагу.

Его лицо по-прежнему ничего не выражает.

– Когда ты об этом узнала?

Пытаюсь проглотить ком в горле – медленно отпиваю кофе и при этом лихорадочно соображаю, стоит ли говорить правду. Разозлится ведь…

– В прошлом году, – тихо отвечаю я.

От неожиданности он чуть не давится.

Вот теперь лицо у него удивленное. Или обиженное. Так сразу не понять.

Отец молча отталкивается от стойки и подходит к окнам. Отвернулся от меня, смотрит на океан. Помолчав с полминуты, оборачивается и снова заглядывает мне в глаза.

– Почему ты не рассказала?

– Не знаю.

– Бейя, это очень важно. – Он идет ко мне. – Ты должна была мне рассказать! – На полпути он озадаченно замирает; прямо вижу, как у него появляются новые вопросы. – Если ты еще в прошлом году знала, что получила стипендию, почему мать просила оплатить твою учебу в местном техникуме?

Я хватаюсь руками за шею, медленно выдыхаю. Упираюсь локтями в стойку и секунду-другую соображаю, как лучше ответить.

– Бейя?

Трясу головой, давая понять, что мне нужна тишина.

– Она тебе солгала. – Я встаю и несу чашку в раковину. – Я понятия не имела, что ты переводил ей деньги. Про стипендию я ей не говорила, но уверяю: те деньги предназначались не мне. Она не собиралась платить за мою учебу, это точно.

Я выливаю в раковину остатки кофе и споласкиваю чашку. Когда оборачиваюсь к отцу, вид у него растерянный. Подавленный. Он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но тут же закрывает и качает головой.

Конечно, ему непросто. Столько сразу свалилось. Мы никогда не обсуждали мою мать. Пожалуй, до этого дня я вообще ничего плохого отцу про Жанин не говорила. И хотя меня подмывает открыть ему глаза на то, какой она была матерью – вернее, не была, – сейчас шесть тридцать утра, и к такому разговору я не готова.

– Пойду досыпать, – говорю я, направляясь к лестнице.

– Бейя, подожди.

Я замираю на второй ступеньке и медленно оборачиваюсь. Отец стоит, уперев руки в боки, и внимательно смотрит на меня.

– Я горжусь тобой.

Разумеется, я киваю. А потом отворачиваюсь – и в груди все сжимается от ярости.

Он не имеет права. Не имеет права мной гордиться.

Потому я и молчала про университет!

И хотя сейчас он явно пытается наверстать упущенное, я ничего не могу с собой поделать: меня переполняет гнев и обида на отца за то, что его никогда не было рядом.

Я не позволю себе радоваться его словам. И пусть не думает, что ими он сможет восполнить свое отсутствие в моей жизни.

Конечно, ты мною гордишься, Брайан. Хотя на самом деле у тебя только один повод для гордости: то, что я чудом выжила в одиночку.

14

Уснуть после ухода Самсона я так и не смогла, сколько ни пыталась. Возможно, мне не давал покоя разговор с отцом.

После обеда Сара расставила на песке шезлонги и зонт, и в какой-то момент я, видимо, случайно уснула. А сейчас проснулась. На плече под щекой мокрое пятно слюны.

Открыв глаза, я соображаю, что лежу на животе, отвернувшись от шезлонга Сары. Вытираю руку, приподнимаюсь и переворачиваюсь на спину.

Устроившись поудобней, я перевожу взгляд на Сару, но вижу вовсе не ее.

На шезлонге напротив лежит Самсон.

Тоже спит.

Я сажусь и смотрю на воду. Сара и Маркус плавают на сапах довольно далеко от берега.

Беру в руки телефон и смотрю на время. Уже четыре. Ничего себе, полтора часа проспала!

Укладываюсь обратно и гляжу на спящего Самсона. Он тоже лежит на животе, положив голову на руки. На нем бейсболка задом наперед и очки от солнца. Футболки нет – вот и хорошо.

Я перекатываюсь на бок, подкладываю руку под голову и какое-то время просто разглядываю Самсона. Мне очень мало известно о его прошлом, о том, что сформировало его личность, но, кажется, я примерно представляю себе его внутренний мир.

Может быть, необязательно знать прошлое человека, чтобы хорошо его понимать. И то, что у Самсона внутри, делает его еще привлекательнее внешне. Он настолько привлекателен, что я думаю о нем почти каждую секунду.

Сейчас все мое внимание сосредоточено на его губах. Не знаю, почему я вчера так психанула во время нашего поцелуя. Возможно, я до сих пор не могу осознать и принять тот факт, что все это происходит со мной на самом деле.

Последняя неделя была богата на события, и вчера ночью все это будто взорвалось у меня в голове. Интересно, если сегодня вечером он поцелует меня еще раз, я отреагирую так же? Или наконец позволю себе насладиться поцелуем целиком – как наслаждалась первыми его секундами?

Я не свожу глаз с губ Самсона, уговаривая себя на вторую попытку. А потом на третью и четвертую. Может, если я поцелую его много раз, то рано или поздно все получится идеально?

– Ты ведь в курсе, что я лежу с открытыми глазами?

Черт.

Я думала, он спит! Закрываю лицо рукой. Впрочем, спрятать мои пылающие щеки невозможно.

– Не волнуйся. – Голос у него хриплый и будто с трудом вырывается из груди. – Пока ты спала, я тоже на тебя глазел. – Он протягивает руку и трогает мой локоть. – Откуда шрам?

Я поворачиваюсь на бок, лицом к нему.

– Упала, когда играла в волейбол.

Его шезлонг стоит всего в футе от моего, но, когда Самсон убирает руку, у меня такое чувство, что нас разделяет целая миля.

– Хорошая у тебя была команда?

– Дважды брали первенство штата. А ты в старших классах занимался каким-нибудь спортом?

– Нет. Я учился в необычной школе.

– Это в какой?

Самсон качает головой, давая понять, что отвечать не намерен.

Я закатываю глаза.

– Вот что это такое? Почему ты можешь задавать мне вопросы, а сам отказываешься отвечать?

– Я и так рассказал тебе больше, чем кому-либо. Серьезно, – говорит Самсон. – Не жадничай.

– Тогда прекрати задавать вопросы, на которые не готов ответить сам.

Он улыбается.

– А ты не отвечай!

– То есть рассказать девушке о своей школе – это слишком личное, а засунуть ей язык в рот – нормально? Пустяки? И мой рассказ про Дакоту тоже пустяк? И твой – про маму? – Я закидываю руки за голову и закрываю глаза. – Дурацкая у тебя логика, Самсон.

В самом деле, что толку с ним разговаривать, если он будет танцевать вокруг каждого вопроса, как балерина?

– Я учился в закрытой школе-пансионе в Нью-Йорке, – наконец говорит он. – И это было ужасно.

Я победно улыбаюсь, но в глубине души мне грустно. Школа-пансион – звучит так себе. Неудивительно, что он не хочет об этом говорить.

– Спасибо.

– Не за что.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. Самсон снял темные очки, и от яркого солнца его глаза кажутся почти прозрачными. Как человек с такими ясными глазами может быть таким закрытым, непроницаемым?

Мы долго смотрим друг на друга – нам уже не привыкать. Впрочем, на сей раз все немного иначе. Теперь мы успели попробовать друг друга на вкус. Он знает мою самую сокровенную и страшную тайну, но при этом глядит на меня так, словно я – самое удивительное создание на всем полуострове.

Наконец Самсон опускает глаза на песок между нашими шезлонгами.

– Как пишется твое имя?

– Б-е-й-я.

Он начинает водить пальцем по песку, а я смотрю. Закончив, он резко перечеркивает мое имя, а затем полностью стирает ладонью.

– Сара с Маркусом идут. – Он надевает очки и вскакивает на ноги.

Я по-прежнему держу руки за головой и делаю довольное лицо, хотя внутри все горит, будто меня поджарили на электрическом стуле. Самсон спешит на помощь Саре, забирает у нее сап и сам несет его к нашему месту.

Сара подходит, садится на шезлонг, на котором только что лежал Самсон, и стискивает в ладони свой хвост, выжимая воду из мокрых волос.

– Выспалась? – спрашивает она.

– Ага. Удивительно, я обычно не сплю днем.

– Ты храпишь! – со смехом говорит Сара. – Спросила Самсона, пойдет он вечером на двойное свидание?

– Нет, не успела.

Маркус и Самсон подходят к нам с сапами.

– Самсон, мы все идем вечером на двойное свидание, понял? – говорит Сара. – К шести будь готов.

Ответ следует незамедлительно:

– А с кем свидание у меня?

– С Бейей, дурак!

Самсон окидывает меня задумчивым взглядом.

– Это ведь дружеская встреча?

– Просто ужин, – отвечает Маркус. – Не позволяй Саре вешать на все ярлыки.

– Надеюсь, есть будем морепродукты? – спрашивает Самсон.

– А ты разве согласен на что-то другое?

Он переводит взгляд на меня.

– Ты любишь креветки, Бейя?

– Не знаю. Никогда не пробовала.

Самсон склоняет голову набок.

– Не пойму, ты это всерьез или шутишь?

– Я родом из Кентукки. У нас там не очень много доступных рыбных ресторанов.

– Что, неужели и в «Красном лобстере» никогда не была? – спрашивает Маркус.

– Вы все забываете, что даже «Красный лобстер» многим людям не по карману.

– Ну, значит, я сам тебе что-нибудь закажу, – говорит Самсон.

– Какой благородный шовинизм! – дразнюсь я.

Сара повязывает парео и встает.

– Ладно, идем, у нас много дел.

– Сейчас? До шести же еще два часа!

– Я хочу над тобой поработать.

– В смысле?

– Будем наводить марафет.

Я качаю головой.

– Нет! Пожалуйста, не надо!

Сара энергично кивает.

– Надо-надо! Я сделаю тебе прическу, макияж и маникюр. – Она хватает меня за руку и стаскивает с шезлонга. Показывает пальцем на все наши вещи. – А вы, здоровяки, все это унесете, хорошо?

На полпути к дому она говорит:

– Он на тебя запал. Точно. Это сразу видно. Он ни на одну девчонку так не смотрел, как на тебя.

Я не успеваю ответить, потому что мне на телефон приходит эсэмэска. Я редко получаю сообщения: мой номер мало у кого есть.

Когда Сара начинает подниматься по лестнице, я достаю мобильный. Сообщение от Самсона:

Ух, мы с тобой идем на спонтанное свидание!

Ну, чем не отвязные ребята?

– Идешь? – окликает меня Сара.

Я стираю с лица широкую улыбку и захожу в дом.

15

Все внимательно смотрят на меня – ждут, когда я попробую свое блюдо. Даже официант.

Никакого давления, ага.

– Сперва макни креветку в коктейльный соус, – предлагает Маркус.

Самсон тут же отодвигает соус подальше.

– Ты спятил? Ее вырвет! – Вместо коктейльного он подает мне соус тартар. – Вот, лучше с этим.

Сара закатывает глаза и собирает в стопку три папки меню. Они с Маркусом только что сделали заказ, а мы с Самсоном еще нет – сперва решили убедиться, что креветки мне понравятся. Официант был очень удивлен, что я никогда их не ела, принес мне на пробу одну штучку и теперь с интересом следит за моей реакцией.

Это жареная на гриле креветка без панциря и хвостика. Вообще-то я не любитель рыбы, поэтому многого не жду – зато ощущаю вполне реальное давление со стороны окружающих, когда макаю креветку в тартар.

– Отстаньте от человека! Вы так на нее смотрите, будто она сейчас рухнет замертво, – говорит Сара. – Я есть хочу!

– Она рухнет замертво, если у нее аллергия на ракообразных, – замечает официант.

Я замираю, не донеся вилку до рта.

– А что, кстати, относится к ракообразным? – спрашивает Самсон. – Лобстеры. Креветки. Все, у кого есть панцирь.

– Крабы. Речные раки. Черепахи, – добавляет Маркус.

– Черепахи – не ракообразные! – закатывает глаза Сара.

– Это была шутка, – говорит Маркус.

– А лобстеров или крабов ты когда-нибудь ела? – интересуется Самсон.

– Краба пробовала, ага.

– Значит, все будет хорошо.

– Господи боже, ешь давай, пока я сама ее не слопала! – восклицает Сара. – Умираю с голоду!

Я откусываю только половинку. Все смотрят, как я жую, даже Сара. Вкус у креветки приятный – может, это не самое обалденное, что я пробовала в жизни, но есть вполне можно.

– Неплохо! – Я отправляю в рот оставшуюся половинку.

Самсон с улыбкой отдает меню официанту.

– Мы оба будем креветки гриль.

Официант делает запись в блокнот и уходит. Сара морщит нос.

– А ведь он и впрямь сделал заказ за тебя! Не пойму, это мило или отвратительно?

– Когда я однажды пытался заказать за нас двоих, ты двинула меня локтем в бок, – замечает Маркус.

Сара кивает.

– Да, это отвратительно. – Она пробует свой напиток. – Слушайте, давайте на выходных куда-нибудь съездим. Представим, что мы туристы.

– Куда, например? – спрашивает Маркус.

– В аквапарк? Или на лодке-амфибии покатаемся? – Она вопросительно смотрит на нас с Самсоном. – Хотите с нами?

– Я после обеда всегда свободен. Кроме пятницы – обещал доделать Марджори крышу.

Боже, как это трогательно.

– Шон?!

Мы одновременно поворачиваемся на голос. К нашему столику быстро идет парень – причем не сводит глаз с Самсона. Высокий, тощий, на руках татуировки. Я разглядываю изображение маяка у него на локте и вдруг замечаю, что Самсон напрягся.

– Офигеть! – восклицает парень. – Кого я вижу! Вот это люди! Как дела, чувак?

– О, привет, – говорит Самсон. Не сказать, что очень радостно. А еще… почему этот парень назвал его Шоном?

Самсон похлопывает меня по ноге, чтобы я его выпустила. Я встаю и отхожу в сторонку. Самсон выходит из-за стола и обнимает парня. Я сажусь обратно, и мы втроем с интересом наблюдаем за ними, даже не пытаясь сделать безразличные лица.

– Старик, ты давно на свободе? – спрашивает парень Самсона.

На свободе?!

Самсон косится на наш столик. Ему явно неловко. Он кладет руку на плечо парню и уводит его подальше от столика, чтобы мы не слышали их разговор.

Я перевожу вопросительный взгляд на Сару и Маркуса. Маркус что-то сосредоточенно разглядывает у себя в стакане, а Сара глядит на Самсона, прищурившись и склонив голову набок. Она откидывается на спинку диванчика и говорит:

– Как странно. Почему он назвал его Шоном?

Маркус пожимает плечами.

– Может, «Самсон» – его второе имя, – говорю я скорее самой себе, чем Саре или Маркусу.

Жаль, вчера ночью я не потребовала, чтобы он назвал свое полное имя. Выходит, я даже не знаю его первого имени? Очень странно. Впрочем, он, наверное, тоже не в курсе, что моя фамилия – Грим. А может, и в курсе, ведь у меня фамилия отца.

– Что значит «на свободе»? – спрашивает Сара. – Он сидел? В тюрьме?!

Маркус опять пожимает плечами.

– Возможно, он имел в виду реабилитационный центр.

– Самсон проходил реабилитацию?!

– Понятия не имею, я о нем знаю не больше твоего. Мы же вместе с ним познакомились.

Минуту спустя Самсон возвращается за столик – без друга. Я опять встаю и пропускаю его на место. Он и не пытается объяснить случившееся. Но с Сарой этот номер не пройдет – вижу по ее прищуренному взгляду.

– Почему он назвал тебя Шоном?

Самсон смотрит на нее секунду-другую, потом тихо смеется.

– Что?

Она кивает на уходящего парня.

– Он назвал тебя Шоном. А потом спросил, давно ли ты на свободе. Ты что, сидел? В тюрьме?

По какой-то причине Самсон переводит взгляд на меня. Я молчу, потому что не меньше Сары хочу услышать ответы.

Он вновь переводит взгляд на Сару.

– Это мое имя. Шон Самсон. Маркус назвал меня Самсоном, когда мы познакомились, и вы двое стали так меня называть. А для остальных я Шон.

Маркус подносит к губам соломинку.

– Да, теперь припоминаю.

Шон? Его зовут Шон?!

Я так привыкла называть его Самсоном. Непросто будет перестроиться.

– Допустим, – говорит Сара. – Но что значит «на свободе»? Ты сидел в тюрьме?

Самсон вздыхает – сразу видно, не хочет об этом говорить.

– Оставь его в покое, – просит Маркус, тоже заметив замешательство друга.

Сара показывает на меня.

– А ничего, что я сводную сестру с ним познакомила? Уж не с преступником ли?

– Все нормально, – кивает Самсон. – Он имел в виду город. Мы вместе учились в закрытой частной школе, и он знает, что я терпеть не мог Нью-Йорк.

Я замечаю, как к горлу Самсона медленно подкатывает ком: он словно пытается проглотить ложь. Велика ли вероятность встретить нью-йоркского однокашника на полуострове в Техасе? Мягко говоря, невелика. Но разве нас с Сарой это касается? А меня? Люди никому не обязаны рассказывать о своем прошлом.

Ладно, правду выпытаю из него позже. А сейчас, чтобы разрядить обстановку, я сообщаю:

– Никогда не бывала в Нью-Йорке. Техас – мой третий штат, других я не видела.

– Серьезно? – удивляется Сара.

– Ага. Из Кентукки я изредка летала в Вашингтон, к отцу. Даже не знала, что в Техасе так жарко.

Маркус смеется.

Официант приносит заказанные Сарой закуски и берет мой стакан, чтобы долить в него воды. Самсон тем временем закидывает в рот кусок кальмара.

– Кальмара тоже не пробовала?

Я беру у него кусочек.

– Не-а.

– Ты как будто с другой планеты прилетела! – удивляется Маркус.

На сей раз Сара уже не ждет меня – сразу набирает полную тарелку закусок и принимается за еду. Возможно, никто за столом этого не заметил, но я несказанно рада, что она больше не заморачивается из-за еды так, как раньше.

Разговор, который изначально был только о Самсоне, постепенно перетекает в другое русло.

Немного погодя он ловит под столом мою руку и легонько стискивает. Я перевожу на него взгляд, и он молча, одними губами говорит «спасибо».

Мы почти не знакомы, но вот ведь странное дело – общение с Самсоном без помощи слов позволяет мне куда лучше его понять, чем вербальное общение позволяло понимать других. Одного его взгляда достаточно, чтобы я убедилась: сейчас мне больше ничего о нем знать не нужно.

Буду снимать с него слои потихоньку – когда он сам того захочет.

16

Когда мы ночью собираемся возле костра на пляже, двух свободных мест рядом там не оказывается, и Самсон садится напротив.

А рядом, увы, сидит Бо.

Самсон пристально глядит на Бо всякий раз, когда тот со мной заговаривает. Я пытаюсь как можно недвусмысленнее дать ему понять, что он меня не интересует, однако намеков Бо не понимает. Парни вроде него никогда их не понимают. Они привыкли получать желаемое и упорно не замечают, что желаемое не отвечает взаимностью. Такая мысль, я уверена, просто не приходит Бо в голову.

– Вот это да… – бормочет Сара.

Я смотрю на нее: она показывает на дорожку через песчаную гряду футах в пятидесяти от нашего места.

По дорожке к нам идет Каденс.

– Она же уехала!

– Вот и я так думала, – кивает Сара.

Я с тяжелым сердцем наблюдаю за приближением Каденс. Самсон сидит к ней спиной и ни о чем не подозревает.

Подойдя, она тут же закрывает ему глаза ладонями. Не успевает он среагировать, как Каденс пищит: «Сюрприз!» и целует его в губы.

– Мы решили вернуться, побудем тут еще недельку.

Кровь в моих венах мгновенно превращается в лаву.

Когда Каденс отстраняется, Самсон ловит мой взгляд. Как бы я ни старалась сохранять невозмутимость, меня буквально колотит от ревности.

Самсон встает и поворачивается к Каденс. Я не слышу их разговора, но он на секунду взглядывает на меня и только потом кладет ладонь ей на пояс, свободной рукой указывая на океан. Они уходят, а я опускаю глаза на колени.

Надеюсь, он уводит ее, чтобы мягко отшить. Или не мягко.

Он ничего мне не должен. Это ведь я вчера прервала наш поцелуй.

– Ты как? – спрашивает Сара, заметив перемену в моем настроении.

Медленно выдыхаю.

– Что они сейчас делают?

– Кто? Каденс и Самсон?

Киваю.

– Прогуливаются, – отвечает она, а потом подозрительно щурит глаза. – Что между вами происходит?

Мотаю головой.

– Ничего.

Сара откидывается на спинку стула.

– Я знаю, что ты человек скрытный, и готова с этим мириться. Но умоляю тебя, Бейя, если этим летом Самсон тебя поцелует, пожалуйста, расскажи! Можешь даже вслух не говорить, просто намекни как-нибудь – дай пять, что ли.

Я кивком заверяю ее, что так и сделаю, а потом украдкой кошусь на Самсона с Каденс. Они стоят в двух футах друг от друга, Каденс плотно скрестила руки на груди. Вид у нее недовольный.

Я перевожу взгляд обратно на костер, а несколько секунд спустя все дружно охают.

– Ого! – смеется Маркус.

Он глядит на Самсона: тот быстро возвращается к костру, потирая щеку. Один.

– Она залепила ему пощечину, – шепчет Сара мне на ухо.

Когда Самсон садится на свое место, моя сводная сестра спрашивает:

– Что ты ей сказал?

– Кое-что, чего ей слышать не хотелось.

– Ты ее кинул, чувак? – спрашивает Бо. – На фига? Она же секси!

Самсон невозмутимо смотрит на него и показывает рукой в том направлении, куда ушла Каденс.

– Дерзай, Бо! Это легкая добыча.

Бо качает головой.

– Не, сейчас меня другая пташка интересует. – Он показывает на меня.

– Даже не мечтай, Бо, – говорю я.

Он только ухмыляется. Не пойму, почему мой прямой отказ заставляет его думать, будто на самом деле я имею в виду что-то другое. Он встает, хватает меня за руку и пытается поднять со стула.

– Пойдем поплаваем!

Качаю головой.

– Я уже дважды сказала тебе «нет».

Он пытается подхватить меня на руки, и тогда я пинаю его в колено – ровно в тот миг, когда Самсон вскакивает со стула и подлетает к нам.

– Она сказала «нет».

Бо смотрит на Самсона, затем на меня. Показывает пальцем на нас обоих.

– А, понял! Вы, типа, вместе?

– Я уже несколько раз слышал, как она тебе отказала, – говорит Самсон. – Что ж ты такой непонятливый, а?!

Самсон очень зол. Не знаю, то ли ревнует, то ли Бо просто достал его своим поведением.

Я думала, этим все и закончится, но Бо явно не любит, когда на него орут. Он замахивается, бьет Самсона по лицу и снова вскидывает кулаки, готовясь к драке. Самсон не отвечает, только хватается за щеку и пристально глядит на Бо.

– Мать твою! Ты серьезно?

– Да, гад, я серьезно, – отвечает Бо, не меняя позы.

Маркус тоже встает и готовится прийти на помощь другу, однако Самсон явно не намерен развлекать Бо.

– Иди домой, – говорит ему Маркус, вставая между ними.

Бо переводит взгляд на Маркуса.

– Как по-мексикански будет «гад»?

Кого я ненавижу даже больше, чем мерзавцев, так это мерзавцев-расистов.

– По-испански, – поправляю его я. – «Гад» по-испански будет «Бо».

Самсона разбирает смех, и это окончательно выводит Бо из себя.

– Пошел в жопу, богатей вонючий. И все остальные тоже отправляйтесь в ад! – Лицо у него багровеет от ярости.

– Когда ты рядом, мы уже в аду, – равнодушно произносит Сара.

Бо показывает на нее пальцем.

– Иди на хер! – Потом показывает и на меня: – Ты тоже.

Видимо, это становится для Самсона последней каплей. Он не бьет Бо, но резко идет на него с кулаками – тот испуганно отпрыгивает, хватает со стула вещи и уходит прочь.

Чудесное зрелище.

Самсон падает на стул и хватается за подбородок.

– С тех пор, как ты приехала, мне уже дважды прилетало от парней и один раз – от девушки.

– А ты меньше за меня заступайся.

Самсон слегка усмехается, как бы говоря: «Вот еще!»

– У тебя кровь. – Хватаю ближайшее полотенце и вытираю его рассеченный подбородок. Видимо, у Бо на пальце было кольцо. – Надо наложить повязку.

Самсон поднимает взгляд на меня, и его лицо сразу меняется.

– У меня дома есть все необходимое.

Он встает с шезлонга, обходит костер и направляется к дому.

Хотя меня он не зовет и не ждет, пока я встану, в его взгляде я прочитала приглашение. Прижимаю ладони к щекам – они горят огнем, – встаю и кошусь на Сару.

– Помни, – шепчет она. – Жду намеков!

Я смеюсь и ухожу за Самсоном. Он опередил меня на несколько ярдов, однако дверь оставил открытой – знал, что я пойду следом.

Поднимаюсь по лестнице на веранду и пытаюсь перевести дух. С чего я так разнервничалась? Вчера мы уже целовались, значит, самое трудное позади.

Вхожу в дом и закрываю за собой дверь. Самсон стоит у раковины и мочит под краном бумажное полотенце. Свет он включать не стал: кухня освещена только дисплеями приборов и лунным светом из окон.

Я прислоняюсь к кухонному столу и осматриваю его рану. Он слегка наклоняет голову, чтобы мне было лучше видно.

– Еще кровит? – спрашивает он.

– Немножко.

Я отстраняюсь и наблюдаю, как он прижимает влажную салфетку к рассеченному подбородку.

– Никаких пластырей и бинтов у меня нет, – говорит Самсон. – Я соврал.

Киваю.

– Ага. У тебя тут вообще шаром покати.

Уголок его губ дергается, словно он хочет улыбнуться, но что-то явно его гнетет. И не только его, меня тоже.

Он отнимает салфетку от лица и бросает ее на кухонный стол, а потом крепко вцепляется руками в край столешницы, будто пытается себя удержать.

Нет, сегодня первый шаг будет не за ним, как бы ему этого ни хотелось. А я, хоть и нервничаю, могу думать лишь об одном: каково это – поцеловать Самсона? И довести поцелуй до конца?

Его взгляд – как магнит. Я делаю несмелый шаг навстречу. И хотя со стороны наверняка видно, как сильно я нервничаю, Самсон не двигается. Просто ждет. Мое сердце бьется как бешеное, ведь теперь нам обоим ясно: я готовлюсь к поцелую.

Сегодня все иначе. Нынешний поцелуй весомей и значительней, чем вчерашний; мы оба целый день о нем думали и, очевидно, определились со своими желаниями.

Мы неотрывно глядим друг другу в глаза, когда я приподнимаюсь на цыпочки и легонько прижимаюсь губами к его губам. За миг до того Самсон делает резкий вдох, будто заново набираясь самообладания, которое полностью его покинуло.

На долю секунды я отстраняюсь, ловлю его сосредоточенный взгляд и в приоткрытых губах вижу многообещающий намек на то, что случится дальше. На сей раз я не выбегу из кухни, нет, ведь последние сутки я только и делала, что жалела об этом своем поступке.

Я невольно запрокидываю голову – хочу вновь ощутить на своих губах его губы. Самсон принимает мое безмолвное приглашение и тихонько целует меня сперва в уголок губ, затем в центр. И не может сдержать судорожного вздоха, предвкушая остальное.

Запустив пальцы мне в волосы, он еще сильнее запрокидывает мою голову и наконец целует меня решительно и уверенно.

Это глубокий, медленный поцелуй: кажется, Самсон хочет выпить часть моей души, иначе ему просто не выжить. У его губ вкус морской воды, и кровь в моих венах бушует, как море в непогоду.

Хочу, чтобы этот миг не кончался, хочу в нем жить, спать, просыпаться.

Однако Самсон уже сбавляет напор – бережно, щемяще, словно поезд, который мчал на всех парах, а теперь вынужден остановиться.

Самсон отпускает меня, но я не отхожу, все еще прижимаюсь к нему всем телом. Сам он опять вцепился руками в край столешницы – чтобы не вцепиться в меня. Я ему благодарна. На сегодня с меня достаточно поцелуя. Хотя поцелуй я выдержала, к объятиям пока не готова. Тем более он уже знает мое к ним непростое отношение.

Я прижимаюсь лбом к его плечу и закрываю глаза.

Слышу, как Самсон глубоко и надсадно дышит, едва касаясь щекой моей головы.

Так мы стоим какое-то время. Что я должна сейчас думать? Нормально ли после поцелуя ощущать внутри такую боль, такую тяжесть? И в то же время меня не покидает чувство, что мы с ним – единственные люди на белом свете, которые все делают правильно.

– Бейя, – шепчет он мне на ухо.

Тело мгновенно отзывается мурашками. Я не отнимаю головы от его плеча и не открываю глаз.

– Что?

Самсон долго молчит и наконец произносит:

– В августе я уезжаю.

Что на это ответить? Всего четырьмя словами он провел на песке очень глубокую черту. Конечно, я понимала, что рано или поздно он это сделает.

– Я тоже, – говорю я.

Поднимаю голову и невольно останавливаю взгляд на кулоне. Поглаживаю его кончиками пальцев. Самсон смотрит на меня так, словно хочет снова поцеловать. Сегодня я готова целовать его хоть тысячу раз: страхи и сомнения позади. Все прошло отлично… но у меня почему-то мороз по коже. Казалось, он поцеловал меня изнутри. Он и смотрит иногда так же: будто сперва заглядывает внутрь и лишь потом замечает то, что снаружи.

Указательным пальцем Самсон приподнимает мой подбородок и вновь запечатывает мои губы поцелуем. На сей раз его глаза открыты, и он жадно впитывает ими меня всю. Потом чуть отстраняется и выдыхает мне в губы:

– Если мы будем вместе, нам нельзя заплывать на глубину.

Я киваю, а потом растерянно качаю головой. Не пойму, согласна я или нет.

– Что значит – на глубину?

Взгляд у него напряженный, и я внутри тоже вся напряжена. Он задумчиво облизывает верхнюю губу, будто пытается подобрать мягкие слова, которые не причинят мне боли.

– Я имел в виду… Если мы будем вместе, то пусть это будет летний роман, не более того. Я не хочу уезжать, думая, что совершаю ошибку, оставляю здесь что-то важное.

– И я не хочу! Мы же будем на разных концах страны.

Его пальцы скользят по моей руке: сперва вниз, потом опять вверх, но на плече не останавливаются. Едва задев ключицу, Самсон прикасается к моей щеке.

– Знаешь, люди тонут и на мелководье, – шепчет он.

Слишком мрачная мысль. Наверное, эти слова не предназначены для моих ушей. Надо же, а ведь я действительно сняла с Самсона несколько слоев, нравится ему это или нет.

Множество слоев.

Удивительно, этот поцелуй будто позволил мне пробуравить все слои разом, проникнуть в самую сердцевину его души. Теперь я вижу его суть, его настоящего – притом что сам он по-прежнему окутан завесами тайн.

– Кто подходил к тебе за ужином? – спрашиваю я.

Он с трудом сглатывает, отводя глаза, и мне хочется успокоить его, погладить по шее.

– Я не могу тебе врать, Бейя. Пожалуйста, не спрашивай.

Понятия не имею, что это значит. Самсон не из тех, кто стремится привлекать внимание людей, окружая себя ореолом таинственности. Поэтому его слова наталкивают меня на неприятные мысли.

– Расскажи о своем худшем поступке, – говорю я.

Он заглядывает мне в глаза и предсказуемо качает головой.

– Все настолько плохо?

– Плохо, да.

– Хуже, чем у меня с Дакотой?

Губы Самсона вытягиваются в тонкую рассерженную ниточку, а потом он наклоняется и пристально глядит мне в глаза.

– Плохие поступки бывают двух видов. Одни происходят от внутренней слабости человека, а другие – от внутренней силы. Ты приняла такое решение вовсе не от слабости, а наоборот, потому что ты сильная и пыталась выжить любой ценой.

Я жадно впитываю его слова. Хочу, чтобы они стали для меня правдой.

– Можешь ответить мне всего на один вопрос? – говорю я.

Самсон молчит, но и не отказывается отвечать – ждет вопроса.

– Ты на кого-то напал?

– Нет. Ничего подобного.

Ох, слава богу! Заметив мое облегчение, он отводит мои волосы за плечи и приникает губами ко лбу, а после поцелуя вновь прижимается ко мне головой.

– Я все тебе расскажу накануне отъезда в колледж.

– Если ты решил все рассказать, то почему не сделать этого прямо сейчас?

– Потому что остаток лета я хочу провести с тобой. А если я тебе расскажу, ты вряд ли этого захочешь.

Не представляю, что может начисто отбить мне охоту иметь с ним дело. Впрочем, сейчас лучше не настаивать. Иначе я сама же перенервничаю и все испорчу.

Надо просто подождать.

Такими темпами я выпытаю у него всю правду задолго до начала августа.

А пока я киваю. Пора завершить откровенный разговор. Вчера Самсон проявил терпение, и сейчас я должна ответить ему по меньшей мере тем же.

Самсон опять меня целует – быстро, на прощание.

Я молча отхожу от него и иду к двери, потому что никакие слова сейчас не по силам моему бедному голосу. Если мне так трудно расставаться сегодня, страшно представить, что будет третьего августа!

На улице уже поджидает Пи Джей. Пес спускается за мной по лестнице и идет к дому, не отставая ни на шаг. Когда я поднимаюсь на веранду, он укладывается на свою лежанку внизу.

К счастью, в гостиной никого нет. Я запираю дверь и прокрадываюсь на второй этаж, но, прежде чем скрыться в своей комнате, кошусь на дверь Сары.

Хочется рассказать ей про поцелуй. Это странное чувство – желание открыться другому человеку. Про Дакоту я не рассказывала даже Натали. Мне было слишком стыдно в таком признаваться.

Тихонько стучу в дверь Сариной комнаты, боясь перебудить остальных. Сара не отвечает. Наверное, она еще на пляже.

Я приоткрываю дверь, чтобы в этом убедиться, и тут же ее захлопываю.

Сара с Маркусом лежат в кровати, он сверху. Они одеты, но все же я такого не ожидала.

Отхожу от двери, а потом вспоминаю просьбу Сары о каком-нибудь намеке.

Снова возвращаюсь в ее спальню. Они с Маркусом прекращают целоваться и смотрят на меня. Я подхожу к кровати и поднимаю руку.

Сара со смехом бьет меня по ладони.

– Так держать! – шепчет она мне вслед.

17

Последние несколько дней были самой благостной, самой безмятежной, лишенной всякого стресса порой в моей жизни. Похоже, рядом с Самсоном у меня в мозгу вырабатывается гормон, о существовании которого я раньше не догадывалась. Я больше не боюсь, что в любой момент могу сломаться.

Наверняка дело тут не только в Самсоне, скорее – в комбинации всего, чего я была лишена. Уютный просторный дом, который не сжирают изнутри термиты. Трехразовое питание. Подруга, которая живет в комнате напротив. Океан. Рассветы.

В моей жизни теперь даже слишком много хорошего. От такого передоза счастья потом жди ломки. Но, как сказала Сара, летом надо жить одним днем – сегодняшним. О болезненной части лета побеспокоюсь третьего августа.

Самсон решил, что по утрам до моего балкона куда проще и безопаснее добираться по приставной лестнице. Я сижу на своем уже привычном месте и ем виноград из холодильника. Снаружи доносится какой-то шум. Мой самый любимый момент – когда голова Самсона возникает над перилами и он мне улыбается. Хотя наш вчерашний вечер, пожалуй, был даже лучше, чем эти совместные утра. Он все-таки уломал меня залезть в воду, мы долго целовались – и ни одна медуза нам не помешала.

«Целовались» – это мягко сказано. Мы ласкали друг друга. Насколько это в принципе возможно в океане, когда не запустишь руки друг другу в плавки, иначе сразу пойдешь ко дну. На самом деле, в течение дня нам с Самсоном почти не удается побыть наедине. Выставлять чувства на всеобщее обозрение мне неловко, а Сара с Маркусом чуть ли не всегда рядом.

Самсон появляется на балконе, и мы оба улыбаемся.

– Доброе утро!

– Привет!

Я отправляю в рот виноградину. Он перелезает через перила, наклоняется, быстро целует меня и садится рядом.

Достаю из пакета еще одну ягоду и подношу к его губам. Он их не открывает, только слегка улыбается, вынуждая меня вложить виноградину ему в рот. Тогда он обхватывает мой палец губами и медленно вынимает. Прожевывает ягоду.

– Спасибо.

Так, а можно я весь день буду кормить его виноградом?

Он закидывает руку за спинку диванчика, и я слегка подаюсь к нему, не прижимаясь, чтобы он не расценил это как призыв к объятиям.

Мы молча любуемся рассветом, и я размышляю о том, какой неожиданный оборот приняла моя жизнь.

Я думала, что знаю себя, и мне было совершенно невдомек, что в разных условиях люди могут вести себя по-разному. В условиях, когда вокруг все прекрасно и идеально, я даже сумела обрести душевный покой. Я больше не засыпаю с обидой на всех и вся, почти не злюсь на отца. И, как ни странно, немножко поверила в любовь. Здесь я не скептик, потому что могу посмотреть на жизнь сквозь другое стеклышко.

Интересно, каким человеком я стану, когда начну учиться в колледже? Буду ли так же довольна жизнью? Буду ли скучать по Самсону? Буду цвести – или увяну, вернусь к своему прежнему «я»?

Чувствую себя цветком, который пересадили из тени на солнце. Я цвету впервые с тех пор, как пробилась из-под земли.

– Какие на сегодня планы? – спрашивает Самсон.

Пожимаю плечами.

– По-моему, всем уже ясно, что до третьего августа я совершенно свободна.

– Отлично. Хочу арендовать гольф-кар и показать тебе сегодня весь пляж, что скажешь? Я знаю одно уединенное местечко…

– Заманчивое предложение.

Похоже, он приглашает меня наконец побыть вдвоем. Без свидетелей.

Солнце уже встало, и обычно в это время Самсон уходит, давая мне возможность еще поспать. Однако сейчас он не встает, а усаживает меня на колени, откидывает голову на спинку дивана и кладет руки на мои бедра.

– Пожалуй, теперь будем любоваться рассветом в такой позе.

– Ничего, что я загораживаю тебе вид?

Он подносит руку к моему лицу и скользит кончиками пальцев по подбородку – кажется, под ними на моей коже вспыхивают крошечные пожары.

– Ты прекрасней любого вида, Бейя.

Он обхватывает ладонью мой затылок и привлекает меня к себе. Обнимает обеими руками за талию, но я слегка отодвигаюсь, давая понять, что так делать не стоит. Мне по-прежнему неприятны объятия. В моем понимании они – дело куда более личное, чем поцелуи и даже секс.

Мне нравится целовать Самсона. Нравится быть с ним. Но я отказываюсь делить нечто столь сокровенное с человеком, который намерен провести со мной от силы пару недель летних каникул.

Самсон целует меня в подбородок, затем в висок.

– Мне пора, – говорит он. – Дел невпроворот.

Он каждый день чем-то занят – и каждый день чем-то новым. То крышу кому-нибудь кроет, то дорожку чинит. Причем, похоже, делает он это безвозмездно и ради удовольствия, – не знаю, брал ли он хоть раз плату за свои труды.

Я сползаю с него и смотрю, как Самсон исчезает за перилами, так и не взглянув на меня. Откинув голову на спинку кресла, отправляю в рот очередную виноградину.

Совершенно ясно, что он хочет большего. А я не могу дать ему больше, ведь он сам отказался заплывать на глубину. Для него обнимашки с поцелуями – это мелководье, а для меня они покоятся на дне Марианской впадины.

Я скорее займусь сексом без обязательств, чем позволю себя обнять.

Да-да, мне давно пора к психологу – прорабатывать травмы детства или еще что. Ну и плевать.

Бесплатная океанотерапия пока что творит со мной чудеса.

* * *

«Уединенное местечко» – это слабо сказано.

Самсон завез меня в такую глушь, что здесь даже застройки толком нет: дома стоят редко и беспорядочно. Нет здесь и людей, только дюны позади и океан впереди. Если бы мне предложили выбрать место для своего будущего дома, я поселилась бы здесь.

– Почему тут так пусто? Эти края сильно затапливает во время ураганов?

– Да. Раньше здесь было много домов. «Айк» стер их с лица Земли.

Самсон прихватил с собой сэндвичи, воду и покрывало. Говорит, это наше первое официальное свидание – тот вечер, когда мы ходили в ресторан с Сарой и Маркусом, не в счет. Он даже заехал за мной на гольф-каре.

– Думаешь, когда-нибудь здесь все будет как раньше?

Он пожимает плечами.

– Ну, не совсем как раньше. Полуостров здорово облагородили после урагана, сейчас дела здесь идут отлично – даже лучше, чем я думал. Однако работы еще очень много. Понадобятся годы, чтобы хоть частично восстановить прежний облик Боливара. – Самсон показывает пальцем на какое-то место позади нас. – Вон там я нашел лодку Рейка. Наверное, в песке до сих пор лежат ее щепки. После урагана здесь работ практически не вели.

Я скармливаю кусочек хлеба Пи Джею – мы привезли его с собой на гольф-каре.

– Интересно, чей он был? Может, принадлежал семье, оставшейся без дома?

– По-моему, ты его единственная хозяйка.

Слова Самсона вызывают у меня улыбку, хотя я – точно не единственная, кого Пи Джей любил. Он понимает команды, значит, в прошлом кто-то с ним занимался.

Я всегда хотела собаку, но завести не могла – мне попросту не на что было ее содержать. Те бездомные псины, которых я подкармливала, в итоге прибивались к другим домам, где еду давали чаще.

– Что будешь делать с ним в августе? – спрашивает Самсон; он тянется через меня к Пи Джею и чешет его за ушком.

– Понятия не имею. Стараюсь об этом не думать.

Мы переглядываемся. В наших с Самсоном глазах читаются одни и те же вопросы:

Что будет с собакой?

Что будет с нами?

Каково нам будет прощаться?

Самсон вытягивается на песке. Я сижу по-турецки, поэтому он кладет голову мне на колени и поднимает на меня серьезный взгляд. Зарываюсь пальцами в его волосы, стараясь жить в моменте и ни о чем больше не думать.

– Что о тебе думают другие люди? – вдруг спрашивает Самсон.

– Странный вопрос.

На это ему явно плевать: он все равно пытливо смотрит на меня. Я смеюсь, глядя на воду и обдумывая ответ.

– Ну, я не припевочка, и мое поведение иногда ошибочно принимают за стервозное. Знаешь, дома про меня говорили, что яблоко от яблони недалеко падает… Если о тебе судят по человеку, который тебя вырастил, ты либо позволяешь этим суждениям взять над тобой верх и превращаешься в ту, кем тебя считают, либо бьешься изо всех сил. До последнего. – Опускаю взгляд на Самсона. – А что думают о тебе?

– По-моему, ничего.

Качаю головой:

– Я вот постоянно о тебе думаю. Знаешь что?

– Что?

– Мне очень хочется оказаться с тобой в океане.

Самсон усмехается:

– Боюсь, уксуса тут нет!

– Что ж, если меня снова ужалит медуза, сделай так, чтобы оно того стоило.

Самсон вскакивает и поднимает меня на ноги. Я скидываю шорты, он – футболку. Мы беремся за руки и, шагая сквозь волны, уходим подальше от берега, туда, где вода мне по грудь. Там мы останавливаемся, по шею опускаемся в воду и медленно идем друг к другу.

Наконец сливаемся в поцелуе.

Кажется, что с каждым поцелуем мы оставляем друг в друге частичку себя. Жаль, я так мало знаю об отношениях, любви и всем, что раньше считала недостойным своего внимания. Или это я себя считала недостойной? Теперь мне хотелось бы знать, можно ли продлить это чувство. А еще может ли парень вроде Самсона влюбиться в девушку вроде меня?

Поцелуй разбивает волна: она накрывает нас с головой, и несколько секунд я, смеясь, тру глаза, пока Самсон пробирается обратно. Он вновь заводит мои ноги себе за спину, но руки при этом держит строго на бедрах.

Его глаза искрятся от счастья.

Впервые.

Я здесь уже недели две, и за все это время он ни разу не выглядел таким безмятежным, таким довольным жизнью. Мне приятно, что со мной он смог испытать это чувство, но грустно, что он не испытывает его постоянно.

– Что приносит тебе счастье, Самсон?

– Богатые люди не бывают счастливы, – моментально отвечает он.

Ему даже думать не пришлось, настолько это для него очевидно.

– Значит, правильно говорят, что не в деньгах счастье?

– Бедному человеку есть к чему стремиться. У него есть заветные мечты: большой дом, отпуск на море или даже просто пятничный ужин в ресторане. Чем больше у тебя денег, тем труднее найти то, что приносит радость. Большой дом уже есть. Можно в любой момент прыгнуть в самолет и полететь куда угодно. Можно нанять частного повара, который будет готовить тебе любимые блюда. Можно наполнить свою жизнь приятными вещами, но дыру в душе ими не заполнишь.

– И чем же заполняют дыры в душе?

Самсон несколько секунд изучает мое лицо.

– Частицами души другого человека.

Он немного приподнимает меня над водой, скользит губами по подбородку, и, когда наконец находит мои губы, я жадно в него впиваюсь – слишком долго ждала.

Хотя мы в воде, я чувствую его возбуждение. И все же мы только целуемся. Поцелуй длится несколько минут. Этого мучительно мало и в то же время – более чем достаточно.

– Бейя, – шепчет он мне в губы, – я мог бы целовать тебя вечно, но нам надо до темноты вернуться.

Я киваю, а потом опять его целую. Честно говоря, мне плевать на темноту. Самсона разбирает смех, однако он быстро умолкает и отвечает мне еще более страстным поцелуем.

Хочется трогать его всюду, и я непрерывно глажу его по груди, плечам, спине. В конце концов запускаю пальцы ему в волосы, а он скользит губами по моей шее, все ниже и ниже. Вот жар его дыхания уже в ложбинке груди, он поднимает руку к моей шее и робко касается узла на завязках купальника.

Вопросительно заглядывает мне в глаза, спрашивая разрешения. Я киваю, и он неторопливо тянет за свободные концы бретелей, развязывая узел.

Верх купальника падает, и Самсон, наклонившись, целует мою грудь – сначала сверху, потом наконец обхватывает губами сосок.

Я судорожно ловлю губами воздух. Мое тело отвечает дрожью на прикосновения его языка. Я закрываю глаза и прижимаюсь щекой к его макушке, мечтая, чтобы он не останавливался.

Вдали раздается рев двигателя.

Мы оба его слышим, и Самсон тут же замирает.

По пляжу в нашу сторону едет джип.

Самсон поднимает завязки моего купальника и снова завязывает их на шее. У меня вырывается стон – быть может, я даже недовольно дую губы, – и мы бредем к берегу, хотя джип уже развернулся и поехал обратно.

Молча убираем вещи в гольф-кар. Солнце на другой стороне полуострова начинает садиться за горизонт, окрашивая небо красными и фиолетовыми всполохами. С океана дует свежий бриз, и я украдкой поглядываю на Самсона. Он стоит лицом к ветру, закрыв глаза. От него сейчас исходит покой, который незаметно окутывает и меня.

Вообще его настроение всегда заразительно. Хорошо, что оно не часто меняется. С тех пор, как мы стали проводить время вместе, у меня внутри поселилось удивительное спокойствие.

– Ты когда-нибудь пробовала зажмуриться и слушать океан? – Самсон открывает глаза и поворачивается лицом ко мне.

– Нет.

Он вновь встает лицом к воде.

– Попробуй.

Я закрываю глаза и делаю глубокий выдох. Рука Самсона находит мою, и мы просто стоим молча, лицом к океану.

Я прислушиваюсь, хочу уловить те же звуки, что ловит он.

Крики чаек.

Шум волн.

Покой и умиротворение.

Надежда.

Не знаю, сколько мы так стоим: я погрузилась в странное медитативное состояние. В голове – ни одной мысли. Ни единой.

Из пустоты меня выводит легкий поцелуй в затылок. Я открываю глаза, делаю глубокий вдох…

Ужин, ласки в воде и напоследок – снятие стресса на берегу океана. Вот так свидание!

– А где пес? – спрашивает Самсон, когда мы садимся в гольф-кар.

Я осматриваюсь по сторонам: Пеппер-Джек-Чиза нигде нет. Зову его, но он не идет. У меня сразу что-то сжимается в груди. Самсон это замечает и тоже начинает его звать.

Я волнуюсь, потому что мы завезли пса далеко от домов – не факт, что он сможет вернуться, если мы сейчас уедем.

– Может, он за дюнами? – предполагает Самсон.

Мы оба тут же устремляемся к высокой песчаной гряде. Самсон хватает меня за руки и помогает забраться на дюну. Очутившись на самом верху, я смотрю вниз и сразу с облечением вижу Пи Джея.

– Слава богу! – кричу я, сбегая по склону.

– Чем это он занят? – спрашивает Самсон, спускаясь следом.

Пи Джей яростно роет песок футах в десяти от нас.

– Может, крабов ищет?

Когда мы подходим, я замираю как вкопанная. Нет, это точно не краб. Это…

– Что это такое?! – шепчу я.

Самсон падает на колени и принимается стряхивать песок с предмета, очень похожего на высохшую кисть человека. Я пытаюсь оттащить Пи Джея подальше. Скоро на поверхности оказывается вся рука. Это именно рука, сомнений нет.

– Господи…

Зажимаю рот ладонью. Пи Джей тут же вырывается и подбегает к Самсону. Самсон отталкивает его в сторону и командует:

– Сидеть!

Пи Джей послушно садится и начинает поскуливать.

Я опускаюсь на колени рядом с Самсоном и наблюдаю, как он откапывает человеческие останки.

– Может, не стоит их трогать? – спрашиваю я.

Самсон не отвечает и продолжает упорно рыть песок, пока не добирается до плечевой кости. На ней остался изорванный, выцветший рукав рубашки – в красную клетку. Ткань рассыпается от малейшего прикосновения.

– Думаешь, там целый труп?

По-прежнему молча Самсон садится на корточки, уставившись в песок.

– Пойду возьму телефон и вызову полицию, – говорю я.

Тут он хватает меня за руку.

– Не надо.

– Что?! – Я трясу головой. – Мы обязаны сообщить!..

– Нет, Бейя, – произносит Самсон с несвойственной ему безапелляционностью. – Это Рейк, я тебе о нем рассказывал. Узнал его по рубашке. – Он опускает глаза на свою находку. – Полиция просто бросит его в безымянную могилу.

– Нельзя о таком молчать! Это труп. Пропавший без вести человек.

Он вновь качает головой.

– Его не разыскивали. Я тебе говорил, никто даже не заметил исчезновения. – Видно, что Самсон своего решения не переменит. – Он хотел бы упокоиться в океане. Это был его дом, причем единственный.

Минуту-другую мы оба молчим, обдумывая случившееся.

Вряд ли в этой ситуации я что-то решаю. Но и находиться здесь я больше не могу.

Самсон встает и скрывается за дюной. Сидеть в одиночестве рядом с человеческими останками я не намерена, так что иду за ним.

Он замирает в паре футов от кромки воды. Сцепляет ладони за головой. Сейчас явно нужно побыть одному и спокойно все осмыслить. Я молча хожу туда-сюда по пляжу, разрываясь на части между желанием поступить правильно и оставить это решение на совести Самсона. Это ведь он дружил с Рейком, а я его совсем не знала.

В конце концов я не выдерживаю и нарушаю тишину:

– Самсон?

Не оборачиваясь, он твердо произносит:

– Бейя, садись в гольф-кар и поезжай домой.

– Без тебя?

Он кивает, по-прежнему глядя на океан.

– Увидимся позже.

– Я не брошу тебя одного! Как ты пойдешь один по такой темноте?

Наконец Самсон поворачивается – и теперь это совсем другой человек. Он подходит и обхватывает ладонями мое лицо.

– Прошу тебя, уезжай. Я должен сделать это один.

В его голосе – боль. Я такой боли никогда не испытывала.

По идее, я должна была ощутить ее, когда обнаружила дома труп матери. Но тогда внутри у меня было пусто и холодно.

Я киваю, и с губ срывается шепот:

– Хорошо.

Впервые в жизни я чувствую острое желание обнять человека. Только не хочу, чтобы наше первое объятие было связано с таким странным и неловким моментом.

Сажусь в гольф-кар.

– Забери с собой Пи Джея, – говорит Самсон.

Он поднимается на дюну и приводит моего пса, сажает его на пассажирское сиденье гольф-кара, потом хватается руками за верхнюю перекладину и произносит ровным, лишенным эмоций голосом:

– Со мной все будет хорошо, Бейя. Скоро увидимся.

Отталкивается от гольф-кара и уходит прочь, за дюны.

Я еду домой, оставляя Самсона наедине с тем, что так и останется для меня тайной. Он вряд ли когда-нибудь о ней заговорит и уж точно не будет мне ничего объяснять.

18

Конечно, я очень волнуюсь за Самсона. Но чем дольше я сижу и жду его, тем больше к волнению примешивается гнев.

Неправильно с его стороны было просить меня уехать. И все же по его взгляду я поняла, что бросить останки Рейка в океан для него куда важнее, чем для меня – сообщить полиции о найденном трупе.

На своем веку я чего только не видела. Честно, я не слабонервная: мне вовсе не страшно смотреть, как кто-то откапывает кости и уносит их в море. Уж не знаю, как это меня характеризует. Или Самсона, если на то пошло.

Да, я на него зла, но при этом очень волнуюсь. От нервов крутит живот. Я приехала домой почти четыре часа назад: пыталась коротать время за принятием душа, ужином и пустой болтовней с отцом и Аланой, однако в мыслях по-прежнему была там, за дюнами, с Самсоном.

Теперь я сижу у костра и не свожу глаз с его пустого дома. Жду.

– А где Самсон? – спрашивает Сара.

Отличный вопрос.

– Опять кому-то помогает. Скоро вернется.

Делаю глоток воды – хочется вымыть рот, очистить его от лжи. А еще хочется рассказать Саре правду… Нельзя. Да и как это прозвучит? Знаешь, Сара, мы на пляже человечьи кости нашли, Самсон сейчас откапывает их и относит в океан?!

Пожалуй, ей новость такого масштаба не по зубам.

– Расскажи про ваш первый поцелуй! Как это было? – просит она.

Я смотрю на нее и вижу надежду в сияющем взгляде. Саре наверняка хотелось бы иметь сестру поразговорчивей – чтобы сплетничать всю ночь напролет, расчесывая друг дружке волосы. Мне искренне жаль, что такой сестры у нее нет. У нее есть я – унылая Бейя.

– Это было… ну, безрадостно.

– Что? Почему?!

– Не в том смысле, что он плохо целуется. Наоборот, классно. Просто Самсон… такой серьезный. Постоянно. И я тоже. Таким угрюмым людям, как мы, сложновато уйти в отрыв. – Я вздыхаю и откидываю голову на спинку шезлонга. – Иногда мне хочется быть больше похожей на тебя.

Сара смеется.

– Если бы ты была похожа на меня, Самсон не положил бы на тебя глаз!

Эти слова вызывают у меня улыбку. Может, она и права. Люди должны подходить друг другу. Мне бы не подошел Маркус, а ей – Самсон.

Хотелось бы, чтобы мы подходили друг другу не только летом, но и осенью, и зимой.

Сара радостно вскидывает руки: из беспроводной колонки доносится какая-то новая песня. Никогда ее не слышала.

– Обожаю эту песню!

Сара вскакивает и начинает танцевать. Маркус тут же присоединяется к ней. Это вовсе не медляк – они прыгают, вертятся на месте, словом, отжигают на полную катушку.

Вот песня закончилась, и Сара без сил падает на стул. Затем тянется за торчащей из песка бутылкой спиртного.

– Вот, попробуй, – говорит она мне. – С алкоголем веселее!

Я подношу бутылку к губам и делаю вид, что пью. По-настоящему не глотаю – уж лучше останусь распоследней занудой, чем превращусь в мать. Впрочем, ради Сары можно немного и попритворяться. Я сегодня и так угрюмей обычного, а если еще и от выпивки откажусь, ее, глядишь, начнет мучить совесть. Возвращая бутылку, замечаю, что сзади к нам кто-то подходит.

Ну наконец-то! Четыре часа пропадал!

По дороге к своему дому Самсон так или иначе вынужден был пройти мимо нас. Он весь в песке и выглядит уставшим. Когда наши взгляды встречаются, он даже делает виноватое лицо. И тут же отводит глаза. Потом, уже пройдя мимо, разворачивается, кивком указывает мне на свой дом и исчезает в темноте.

– Он тебя поманил, – говорит Сара.

Не двигаюсь с места – не хочу, чтобы все решили, будто я только его и ждала.

– Я не собачка.

– Вы поссорились?

– Нет.

– Тогда иди! Мне вот нравится, когда Маркус меня подманивает. Это всегда означает что-то хорошее. – Она смотрит на Маркуса. – Ну-ка, помани меня!

Маркус один раз кивает, а Сара тут же вскакивает со стула, подходит и эффектно падает ему на колени. Стул опрокидывается, и они вдвоем плюхаются на песок, да так удачно, что у Маркуса даже пиво из бутылки не выплескивается.

Оставляю их наедине и иду к дому Самсона. Из уличного душа под домом доносится плеск воды. Место мне нравится: кроме душа тут есть барная стойка и пара столов. Не знаю, почему мы каждый вечер проводим на пляже, а здесь до сих пор ни разу не бывали – дом Самсона как нельзя лучше подходит для вечеринок.

Шортов нигде не видно, значит, он зашел в душ прямо в одежде. Дверцы у деревянной душевой нет, она сделана по типу пляжной кабинки: чтобы увидеть Самсона, мне нужно войти и повернуть налево.

Он стоит ко мне спиной, прижав ладони к стене и опустив голову. Вода из душа падает ему прямо на загривок.

– Прости. – Самсон оборачивается и убирает со лба мокрые волосы.

– За что?

– За то, что поставил тебя в такое положение. За то, что вынуждаю тебя хранить мои секреты, хотя сам ничего тебе не рассказываю.

– Ты же не просил меня молчать. Ты просил только не звонить в полицию.

Он отирает рукой лицо и подставляет голову под струи воды.

– Ты кому-нибудь рассказала?

– Нет.

– А расскажешь?

– Если попросишь не рассказывать – нет.

– Пусть это останется между нами, – произносит Самсон.

Я молча киваю. Уж что-что, а секреты хранить я умею. В этом мне нет равных.

На самом деле мне даже нравится, что Самсон для меня – закрытая книга. Нельзя ведь не любить книгу, которую еще не прочел? И то, что он пообещал в конце лета открыть все свои секреты, тоже помогает мне быть терпеливей. Иначе я могла бы решить, что игра не стоит свеч.

– Похоже, ты еще не все рассказал про Рейка, – замечаю я. – Второго августа ты откроешь мне и эту тайну?

Самсон кивает.

– Да, открою.

– Пора мне заводить список вопросов, на которые я хочу получить ответы.

У Самсона едва заметно дергаются губы. Кажется, я его насмешила.

– Получишь. Второго августа.

Делаю шаг навстречу.

– Обещаешь?

– Клянусь.

Я беру в руки его ладонь, рассматриваю пальцы. Под ногти забилась грязь.

– Ты все выкопал?

– Да.

– И ты уверен, что это Рейк?

– Абсолютно.

У него усталый голос и вид. Даже подавленный. Теперь я не сомневаюсь, что Рейк сыграл в его жизни куда большую роль, чем кажется. Я смотрю на кулон, затем поднимаю глаза на лицо Самсона, по которому струятся ручейки воды. Он пристально смотрит на меня.

От брызг у меня начинает намокать одежда, поэтому я стягиваю футболку и закидываю ее на стенку душевой. Оставшись в шортах и верхе от купальника, помогаю Самсону смыть грязь с рук – он стоит и терпеливо ждет, пока я чищу один за другим каждый ноготь и намыливаю ему руки.

Когда я заканчиваю, Самсон заводит меня под душ, целует, а затем, пятясь и увлекая меня за собой, прислоняется спиной к дальней стенке кабины.

Это неторопливый, спокойный поцелуй. Его ладони лежат на моих бедрах; он полностью отдал мне контроль над происходящим.

Я прижимаюсь грудью к его голой груди и левой ладонью обхватываю его за шею. Зачем я только сказала Саре, что поцелуй получился безрадостным? Надо же было такое сморозить!

Это поцелуй на века – пожалуй, так будет точнее.

На самом деле все наши поцелуи кажутся очень важными. Такое запоминается на всю жизнь. Это не пустячные знаки внимания из тех, что люди оказывают друг дружке мимоходом. За ними стоит нечто большее, чем просто взаимное притяжение. В данный момент это печаль, и я хочу, чтобы Самсон забыл о ней хоть на несколько минут.

Моя правая рука спускается по его груди и животу к резинке шорт, ныряет под нее, и в этот миг Самсон делает резкий вдох. Мы перестаем целоваться. Я впервые прикасаюсь к нему. Он смотрит мне прямо в глаза. Его взгляд говорит, что я не обязана это делать, и в то же время умоляет не останавливаться.

Я обхватываю его ладонью, и он со вздохом запрокидывает голову.

– Бейя!..

Целуя его шею, я начинаю медленно водить рукой вверх-вниз, отмечая, что у Дакоты был меньше. Меня это не удивляет: Самсон практически во всем превосходит моих бывших знакомых.

Левой рукой я тяну шорты чуть вниз, выпуская его на свободу. В такой позе мы стоим минуты две. Я просто ласкаю его рукой. Дыхание Самсона становится глубже и тяжелее, с каждым движением моей руки он все крепче стискивает мои бедра. Я не могу оторвать взгляд от его лица. Иногда он тоже смотрит на меня, иногда закрывает глаза в полном изнеможении.

Вдруг все мышцы его тела будто цепенеют, и тогда Самсон запускает пальцы мне в волосы, слегка запрокидывает мою голову и приникает губами к моим губам. Два быстрых шага – и мы уже у противоположной стенки душа; он вжимает меня в нее и целует с такой силой и страстью, какой прежде себе не позволял.

Я все еще сжимаю его ладонью; не в состоянии одновременно дышать и целовать меня, он отстраняется, жадно глотает воздух, прислоняется своей головой к моей и, прильнув губами к моему уху, сдавленно выдыхает:

– Черт!

Меня саму пробивает дрожь, когда он начинает содрогаться от моих прикосновений. Я продолжаю, и наконец мне на пальцы выплескивается липкое тепло. Он со вздохом прячет лицо у меня на плече.

Немного переведя дух, Самсон тянется за лейкой душа и ополаскивает себя и мою руку, потом роняет душ на пол и вновь наклоняется ко мне с поцелуем.

Он тяжело дышит, словно только что пробежал марафон. Подозреваю, я тоже.

Когда Самсон наконец отстраняется и смотрит мне в глаза, я замечаю, что его взгляд прояснился, стал легче. Значит, я добилась своего – помогла ему справиться с сегодня пережитым.

Нежно целую его в уголок губ и уже собираюсь попрощаться, когда он проводит рукой по моим мокрым волосам и спрашивает:

– Когда ты разрешишь себя обнять?

В его взгляде читается мольба, словно объятия ему нужнее, чем то, что я уже ему дала.

Пожалуй, сейчас подходящий момент для объятий, но я ужасно боюсь разреветься. Самсон видит эту борьбу в моих глазах, кивает и целует меня в висок.

– Спокойной ночи, – шепчу я.

– Сладких снов, Бейя.

Он выключает воду. Я хватаю свою футболку, натягиваю прямо на мокрое тело и ухожу.

19

На День независимости у Самсона сняли все пять домов, поэтому он временно обосновался у Маркуса.

Прошла неделя с тех пор, как он нашел Рейка. Мы ни разу об этом не говорили. Меньше месяца осталось до второго августа – дня, когда я должна получить все ответы. Нет, я этого не жду – потому что на следующий день мне придется попрощаться с Самсоном.

В общем, я стараюсь жить моментом.

Сегодня на пляжах творится такое безумие, что мы даже носа туда не кажем. Решили устроиться на балконе у Маркуса. Его дом – в нескольких улицах от первой линии, поэтому-то мы его и выбрали. На берегу сейчас столько пьяных гуляк, музыки и криков, что ни один техасский бар рядом не стоял. Кому охота в толпу?

Поужинали с родными Маркуса. У него две младших сестры, поэтому за столом было много возни, болтовни и еды. В этой семье Самсон держался очень непринужденно, и я невольно задумалась, как он ведет себя в собственном семейном кругу.

Они тоже ужинают вместе, как мой отец с Аланой? Приняли бы они меня, если бы мы когда-нибудь познакомились? Вряд ли. Не зря же он ничего про них не рассказывает.

Зато здесь я чувствую себя вполне по-свойски. Мне спокойно – и очень вкусно. Цель на лето – набрать вес – выполнена и перевыполнена. Кажется, я скоро перестану влезать в новые шорты. Этим летом я ношу только шорты и купальники.

Солнце едва село, а фейерверки гремят уже давно. Теперь, с наступлением темноты, они взрываются все чаще и над всем полуостровом.

– Скоро в Галвестоне салют начнется, – говорит Сара. – Жаль, отсюда его не видно.

– Зато его отлично видно с крыши Марджори, – заметил Самсон.

– Думаешь, она нас пустит? – спрашиваю я.

Самсон пожимает плечами.

– Если не спит – запросто.

Маркус тут же встает.

– В таком грохоте никто спать не может!

Мы все отправляемся в гости к Марджори, даже Пи Джей, ждавший меня под домом Маркуса.

Марджори наблюдает за пляжными гуляниями со своего крыльца.

– Я думала, вы пораньше придете! – говорит она, завидев нас, и машет рукой в сторону двери. – Проходите, располагайтесь!

– Спасибо, Марджори, – благодарит ее Самсон.

Мы входим в дом, и он сперва пропускает на лестницу Сару и Маркуса, затем меня и в последнюю очередь поднимается сам. Наверху Сара вдруг падает на четвереньки и выбирается на крышу ползком. Маркус пытается ей помочь, но она только мотает головой.

– Слишком высоко! Не могу пошевелиться!

Самсон смеется.

– Попробуй сесть ровно по центру, так ты не будешь видеть землю.

Сара выползает на центр крыши. Мы все устраиваемся рядом с ней. Самсон подсаживается ко мне.

– Как ты здесь ходишь?! – вопрошает его Сара.

– Просто не смотрю вниз.

Она на миг зажимает глаза ладонями, чтобы справиться с головокружением.

– Я и не знала, что так боюсь высоты!

Маркус обнимает ее за плечи.

– Иди сюда, зайка.

Она придвигается к нему поближе. Глядя, как они обнимаются, я невольно отмечаю, что мы с Самсоном даже не прикасаемся друг к дружке. Кошусь на него украдкой, но он в этот момент смотрит на фейерверк над пляжем.

– Марджори одинока? – спрашиваю его.

Самсон переводит взгляд на меня и улыбается.

– Нет. У нее есть сын – адвокат, живет и работает в Хьюстоне. Пару раз в месяц приезжает в гости.

Очень рада это слышать.

Заметив мое облегчение, Самсон подается ко мне и быстро чмокает в щеку.

– Ты чудо, – шепчет он, а потом берет меня за руку; его пальцы сплетаются с моими, и он вновь переводит взгляд на фейерверки.

Мы любуемся ими молча.

С каждой минутой салюты гремят все чаще, теперь уже не только вокруг нас, но и над Галвестоном, и, как ни странно, даже над океаном.

Маркус смотрит на Сару.

– Знаешь, это был бы отличный момент для предложения руки и сердца, – говорит он. – Фейерверки на фоне, все дела. Жаль, мы только весной познакомились.

– А ты привези меня сюда в следующем году, – отвечает Сара. – Так и быть, сделаю вид, что этого разговора не было.

Смешные они все-таки.

Спустя несколько минут Сара сообщает Маркусу, что ее тошнит и ей срочно надо вниз. Они уходят, и мы с Самсоном остаемся на крыше вдвоем.

Ловлю себя на том, что больше любуюсь им, чем фейерверками. Он совершенно околдован происходящим.

– Никогда не видел Дарию такой красивой, – шепчет Самсон.

Стоп. Что?! Разве не так звали девушку, которая разбила ему сердце?

– Смотри, как здорово отражаются фейерверки, – говорит он, показывая на океан.

Проследив за его взглядом и окончательно растерявшись, я вновь поворачиваюсь к нему.

– Погоди, Дария – это океан? Ты его так называешь?

– Ну да, – отвечает Самсон как ни в чем не бывало. – Дария означает «море». Так его называл Рейк.

– Ты же говорил, так звали твою бывшую девушку, которая разбила тебе сердце!

Он смеется.

– Дария в самом деле разбила мне сердце, но про девушку я ни слова не говорил.

Я пытаюсь вспомнить тот наш разговор. Неужели он действительно имел в виду воду?

– Как океан может разбить сердце?

– Расскажу тебе…

– Второго августа, да-да. – Закатываю глаза, потом сажусь поудобнее и достаю из кармана телефон. – Я все записываю. Вопросов будет много, так и знай.

Самсон смеется.

– Можно взглянуть на список?

Добавив очередной вопрос, я отдаю ему телефон. Он начинает зачитывать вслух:

– Почему ты не любишь говорить о домах отца, которые сдаешь в аренду? Что за парень к нам подходил во время ужина? Твой самый ужасный поступок в жизни? Почему ты не рассказываешь о своей семье? Что на самом деле произошло с Рейком? Со сколькими девушками у тебя был секс? – Он на миг переводит взгляд на меня, затем продолжает читать по списку: – Назови свое полное имя. Как океан разбил тебе сердце?

Секунду-другую он молча смотрит на мой телефон, потом отдает его мне со словами:

– С десятью. Но помню я только девять – об одной девушке воспоминания совсем смутные.

Десять девушек. По сравнению со мной это много, но в общем-то не криминал. Значит, я неправильно представляла себе его прошлое. Скажи он «пятьдесят», я вряд ли удивилась бы.

– Десять – это немного.

– Но и немало – по сравнению с твоим одним, – поддразнивает меня Самсон.

– Я думала, их больше. Со слов Сары у меня сложилось впечатление, что ты каждую неделю с новой девушкой спишь.

– До секса доходит редко. Целоваться – это да. Пожалуйста, не спрашивай меня второго августа, сколько девушек я перецеловал – все равно не смогу ответить.

Тут фейерверки начинают палить прямо перед нами. Самсон на миг отвлекается, а я по-прежнему не свожу с него взгляда.

– Порой я думаю, что не хочу ничего о тебе знать. Эта загадочность, пожалуй, – одна из самых привлекательных твоих черт, она мне очень нравится. И в то же время нет.

Самсон, не глядя мне в глаза, говорит:

– А знаешь, что мне больше всего нравится в тебе?

– Что?

– Ты единственная из моих знакомых, кому я больше понравился бы бедным.

Он говорит от чистого сердца, это видно.

– Ты прав. Твое богатство меня определенно отталкивает.

Самсон прижимается губами к моему плечу. Затем переводит глаза на воду.

– Я очень рад, что ты решила сюда приехать, Бейя.

– И я, – шепчу в ответ.

20

Не люблю принимать противозачаточные. Я на них всего неделю и уже чувствую неладное: гормоны что-то делают с моим настроением. Эмоции шарашат даже сильнее, чем когда я сюда приехала, – то вдруг по матери заскучаю, то вобью себе в голову, что влюбилась в Самсона, то с удовольствием поболтаю с отцом.

Не знаю, в кого я превратилась, и не уверена, что этот человек мне нравится. Может, дело и не в противозачаточных, но надо же на что-то свалить вину.

Самсон с утра где-то пропадает. Мы с Сарой и Маркусом пошли на пляж без него. Скоро обед, мы проголодались и собираем вещи, когда на пляже между домом Самсона и нашим трое парней начинают натягивать волейбольную сетку. Мы с Сарой относим стулья в кладовку под домом, и я оглядываюсь на ребят.

В груди странно щемит – похоже, мне все-таки не хватает волейбола.

Никогда не думала, что буду по нему скучать.

– Пойду спрошу, нельзя ли с ними поиграть, – говорю я Саре. – Ты не хочешь?

Она качает головой.

– Приму душ. У меня песок в попе. А ты иди, оторвись. Наваляй им хорошенько!

Когда я подхожу к парням, они как раз собираются сыграть один на один. Двое готовятся к игре, а третий сидит за невидимой боковой линией.

– Привет! – здороваюсь я с ними.

Подхожу ближе, и тут мне становится немного не по себе от их габаритов. Как бы в лужу не сесть…

– Можно с вами?

Они переглядываются. На лице самого высокого появляется неприятная ехидная ухмылочка.

– Точно хочешь? – спрашивает он.

– Ага. Я даже готова играть в паре с худшим игроком, чтобы все по справедливости.

Они дружно смеются. Двое указывают пальцем на третьего, который сидит на песке.

– Вставай к нему, он хуже всех играет.

Парень не отпирается:

– Да, предупреждаю, я – отстой.

– Вот и отлично. За дело!

Пи Джей сидит рядом, поэтому я отвожу его в сторонку, чтобы не путался под ногами, и велю ему ждать.

Перед игрой парни представляются. Моего партнера зовут Джо, самого высокого – Тофер, а третьего – Уолкер. Уолкер сразу подает мяч мне, и я без труда отправляю его через сетку.

Уолкер пасует мяч Тоферу, и тот пытается атаковать в мою сторону, но я тут же подлетаю к сетке и успешно блокирую удар.

– Неплохо, – бормочет Тофер себе под нос, когда я зарабатываю первое очко.

Скоро на моем счету их уже три, а Джо еще и не притронулся к мячу.

Я давно не тренировалась и замечаю, что запыхалась быстрее обычного. Ладно, это тоже спишем на таблетки. И на песок. Раньше я на песке не играла.

Ребята зарабатывают два очка, прежде чем мы с Джо наконец-то снимаемся. Собираюсь подавать… как вдруг замечаю на балконе Самсона.

Он внимательно наблюдает за игрой. Машу ему, но он просто стоит и смотрит.

Ревнует, что ли?

Оттолкнувшись от перил балкона, Самсон скрывается в доме.

Это еще как понимать?!

Я очень зла. Он прекрасно знает, что я играю в волейбол. И если я решила сыграть на пляже с незнакомыми парнями, это еще не значит, что я с ними флиртую!

От злости бью по мячу сильнее, чем собиралась. К счастью, он приземляется в поле, прямо на линию.

Этого я и боялась. Чем больше времени я провожу с Самсоном, тем лучше его узнаю. Рано или поздно мне могут открыться не самые приятные его черты. Ревнивцев, к примеру, я терпеть не могу.

После короткого розыгрыша еще разок кошусь на балкон. Самсона там по-прежнему нет.

Я вкладываю в игру весь свой гнев и силы. Высоко прыгаю за мячом, падаю на колени и так – три раза, прежде чем Джо успевает снова притронуться к мячу. Чувствую, к концу игры лицо у меня будет красное, как помидор.

Мы забиваем очко и сравниваем счет: 4:4. Джо подбегает и дает мне пять.

– Похоже, у меня появился шанс на первую в жизни победу!

Я смеюсь, но улыбка тут же меркнет, когда на лестнице я замечаю Самсона. Не дай бог подойдет и устроит сцену – ох, как я разозлюсь…

Он в самом деле идет. Идет сюда.

И в руках у него… стул.

– Мяч! – вопит Джо.

Поднимаю голову: мяч летит совсем рядом, однако мне до него не дотянуться. Все же пытаясь его спасти, я падаю на землю и набираю полный рот песка. Увы, моих усилий хватает лишь на неуклюжее касание.

– Вставай, Бейя! – доносится крик Самсона.

Я вскакиваю и бросаю взгляд в его сторону. Он подходит к нам со стулом в руках, ставит его на песок рядом с Пи Джеем, футах в пяти от сетки, садится и сдвигает очки на голову. Затем складывает ладони в рупор и кричит:

– Вперед, Бейя!

Что он творит?!

На сей раз мяч летит к Джо, и тот наконец выполняет прекрасную передачу вдоль сетки, как мне и нужно. Ребятам ведь невдомек, что в команде я была лучшей диагональной.

Я атакую аккурат между Тофером и Уолкером. Когда мяч ударяет в песок и мы получаем очко, Самсон вскакивает со стула.

– Да! – вопит он. – Так держать, Бейя!

От удивления я замираю на месте, разинув рот. Наконец-то до меня дошло: Самсон вспомнил, что никто никогда не приходил на мои игры.

И пришел за меня поболеть.

– Это кто вообще? – спрашивает Джо, косясь на Самсона.

Тот уже залез на стул и громко скандирует:

– Бейя! Бейя!

Пожалуй, это самое забавное зрелище из всех, что мне доводилось видеть. Один-единственный болельщик на воображаемых трибунах вопит во все горло слова поддержки для девушки, за которую никогда не болели.

Трогательно. Просто до слез.

Тофер подает мяч. Понятия не имею как, но я все же отбиваю его, хотя глаза у меня на мокром месте.

Чертовы эмоции. Да-да, это тоже спишем на противозачаточные.

Самсон всю игру так и орет. Ребята вряд ли этому рады, зато с моего лица не сходит улыбка. По-моему, я за всю жизнь столько не улыбалась. Я улыбаюсь, когда падаю, когда зарабатываю очко и даже когда из легких вышибает весь воздух. Улыбаюсь, потому что никогда не получала такого удовольствия от волейбола. Улыбаюсь, потому что Самсон помог мне понять, как мне этого не хватало. Сегодня же куплю волейбольный мяч. Пора возвращаться к тренировкам.

Играю-то я нормально – в отличие от Джо. Тот выкладывается изо всех сил, но поделать ничего не может: вся игра, по сути, на мне. В какой-то момент он не выдерживает, отходит в сторонку, чтобы отдышаться, и я играю за двоих.

И вот конец близок. Я каким-то чудом опережаю противника на одно очко. Если удастся заработать еще одно, победа у меня в кармане.

Самсон умолкает, когда я в последний раз поднимаю мяч для подачи. Он внимательно смотрит на меня: сразу видно, что искренне болеет. Ничего особенного он не делает, только улыбается, поднимает большие пальцы – и все, этого мне достаточно. Резко втянув воздух, я подаю мяч и молюсь, чтобы он упал на песок по другую сторону сетки.

Подача укороченная. Тофер и Уолкер все равно пытаются нырнуть за мячом, но я-то знаю, что им его не достать. ДА! Мяч ударяется о песок, а Самсон прямо-таки взлетает над стулом.

– Победа!

От потрясения я замираю на месте.

Победа. Моя победа. Следовало бы сказать «наша», но Джо почти ничего для нее не сделал. Даю ему пять, пожимаю руки остальным парням.

– Отличная игра, – говорит Тофер. – Еще?

Я бросаю взгляд на Самсона и качаю головой.

– Не сегодня. Если завтра захотите снова сыграть, обращайтесь.

Машу им на прощание и подбегаю к Самсону. Он встречает меня широченной улыбкой. Я обвиваю руками его шею, а он приподнимает меня над землей и кружит. А когда ставит обратно, то руки с талии не убирает.

– Ты просто герой, черт побери! – восклицает он, стирая песок с моего лица. – Чумазый герой.

Я смеюсь, а Самсон привлекает меня к себе и, прижавшись щекой к виску, крепко стискивает в объятиях.

До нас как-то одновременно доходит, что произошло. Все его тело в нерешительности замирает, словно не зная, что делать дальше – отпустить меня или обнять покрепче.

Я стою, пряча лицо у него на груди.

Потом убираю руки с шеи Самсона и обнимаю его за талию. Закрываю глаза, наслаждаясь нашей близостью.

Когда он сжимает меня еще сильней, с его губ срывается вздох. Погладив меня по спине, он чуть меняет позу, чтобы прижать меня к себе еще крепче.

И мы просто стоим в обнимку. Мир вращается вокруг нас. Он обнимает меня. И я ему это позволяю.

Нет. Я этого хочу.

Это восхитительно. И так приятно – все, что было у нас с Самсоном. Кажется, что все мгновения, проведенные рядом с ним, заряжены радостью и волнением, и каждое из них навсегда в моем сердце. Он словно пробудил во мне ту часть души, что девятнадцать лет спала. Теперь я умею радоваться тому, чему прежде не умела, – и, возможно, никогда не научилась бы радоваться без Самсона.

Я радуюсь, что меня целует человек, который по-настоящему меня уважает. Я готова прыгать от счастья, что он мною гордится, что он при всех кружил меня в воздухе и теперь обнимает. А до того болел за меня и орал как полоумный, хотя это даже не матч, а всего лишь пляжный волейбол.

Мы обнимаемся, и в какой-то момент я начинаю плакать – без громких рыданий, просто по щеке тихо катятся слезы.

Сейчас мне хочется быть с ним еще ближе, хотя ближе некуда. Хочу растаять в нем. Стать его частью. Хочу почувствовать, что происходит у него внутри, заставляю ли я его сердце биться чаще, как он заставляет мое.

Словно поняв, что я не могу его отпустить, Самсон подхватывает меня под бедра, закидывает мои ноги себе за спину и так идет к дому, прочь от пляжа, прочь от парней.

Когда мы заходим под дом, он ставит меня на пол. Я неохотно отстраняюсь, чтобы заглянуть Самсону в глаза, но солнце уже заходит, света здесь мало, и я не очень хорошо его вижу. На глазах Самсона лежит тень. Большими пальцами он стирает слезы с моих щек. Потом целует меня.

На наших губах – соль слез и песок.

Я с трудом от него отрываюсь.

– Мне надо ополоснуться. Я вся в песке.

– Иди в уличный душ, – говорит Самсон, показывая на кабину.

Не отпуская его руки, иду туда. После игры все мышцы гудят, и я до сих пор не отдышалась. Самсон стягивает футболку и бросает ее на пол, потом заходит в душевую. Поворачивает кран и пускает меня под струи воды. Я набираю ее в рот и сплевываю песок. Делаю несколько глотков.

Потом снимаю лейку с держателя и смываю песок с тела. Самсон стоит, прислонившись к стенке кабины, и внимательно наблюдает за моими действиями.

Мне это нравится. Хотя вокруг темно, особенно в кабинке, я вижу, что он упивается зрелищем, словно хочет впитать меня всю без остатка.

Ополоснувшись, я возвращаю лейку на место. Краем глаза замечаю движение: Самсон подается ко мне. И вот он уже рядом, за спиной. Обвивает рукой мою талию, прижимая раскрытую ладонь к животу.

Я откидываю голову ему на плечо, подставляю ему губы. Самсон накрывает их поцелуем.

Так мы и целуемся – я прижимаюсь спиной к его груди, он обнимает меня сзади. Его рука скользит вверх и ныряет под купальник.

Он обхватывает ладонью мою грудь, и я делаю резкий вдох. Другой ладонью он скользит вниз, поддевает край резинки моего бикини, а потом на секунду замирает, вопросительно заглядывает в глаза – и находит там ответ.

Не хочу, чтобы он останавливался.

Нетерпеливо приоткрываю губы.

Он следит за моим лицом, когда его рука исчезает у меня между ног. Я издаю стон, выгибаю спину, и от этого движения его пальцы оказываются ровно там, где нужно.

Раньше я представляла, что его ласки будут подобны нашему первому поцелую. Но нет, никаким фантазиям не сравниться с тем, что я испытываю сейчас.

Мое тело мгновенно отзывается на прикосновения. Даже неловко, что я уже вся дрожу под его руками. Я тянусь назад и впиваюсь пальцами в его бедра. Самсон припадает спиной к стенке кабины и увлекает меня за собой, ни на миг не сбиваясь с ритма. На пике удовольствия, когда я уже не могу больше сдерживаться, он зажимает мне рот ладонью и гасит крик.

Хотя все кончилось, он не перестает меня целовать. Убирает руку, разворачивает меня к себе и прижимает к груди.

Не в силах отдышаться, я припадаю к нему: в руках мелкая дрожь, ноги ноют. Я тяжело вздыхаю.

– Хочу татуировку, – вдруг заявляет Самсон.

Я смеюсь, уткнувшись лицом ему в грудь.

– И это твоя первая мысль после того, что сейчас было?

– Не-а, вторая, – отвечает он. – Первую я придержал.

– И о чем же ты подумал? – Я поднимаю глаза и смотрю на него.

– По-моему, это очевидно.

– Вовсе нет, – качаю головой я. – Ну же, колись.

Он наклоняется, подносит губы к самому моему уху и шепчет:

– Я подумал, что чертовски хочу наконец заняться с тобой любовью.

Потом выключает воду и непринужденно выходит из душа, словно ничего такого не говорил.

– А ты хочешь? – спрашивает он.

Я еще не отошла от шока и отвечаю не сразу.

– Что?

– Татуировку.

Никогда об этом не задумывалась.

– Пожалуй, да!

Самсон вновь заглядывает в душевую.

– Нет, ты погляди! Взяли и спонтанно решились на татуировки. Да мы просто мегаотвязные, Бейя!

21

– У меня идея, – говорит Маркус с набитым ртом. – Попросим у моего приятеля Джексона.

Сегодня у нас очередная совместная трапеза. И опять завтрак вместо ужина. Мы еще не успели ничего обсудить, поэтому никто не понял, что имеет в виду Маркус. Увидев наши недоуменные взгляды, он указывает пальцем на Самсона.

– У Джексона тоже русые волосы, голубые глаза. Строение лица немного другое, но это же тату-салон, вряд ли они будут разглядывать фотку под микроскопом.

А! Вот он о чем. Самсон уже который день не может найти свой бумажник, а татуировку ему по-прежнему хочется.

Тату не сделать без удостоверения личности. Так что он уже три дня перерывает весь дом в поисках удостоверения, причем безрезультатно. Может, бумажник забрали последние жильцы? Он всегда носит его в рюкзаке, но там его нет, мы оба смотрели. Зато там хранятся все его пожитки – весит рюкзак целую тонну, не понимаю, как можно таскать на спине такую тяжесть.

Самсон обдумывает предложение Маркуса и пожимает плечами.

– Попытка не пытка.

– Тату-салон? – вмешивается отец. – А кто туда собрался?

Сара тут же показывает на меня и Самсона.

– Эти двое. Не я.

– Слава богу, – бормочет Алана.

Конечно, я ей не родная дочь, и все же ее слова задевают меня за живое. Она не против, чтобы я набила себе тату, зато радуется, что дочери хватило ума этого не делать.

Отец недоуменно смотрит на меня.

– И что же ты хочешь набить?

Показываю ему внутреннюю сторону запястья.

– Что-нибудь небольшое вот здесь. Пока не решила что.

– И когда?

– Сегодня вечером, – отвечает Маркус, показывая на телефон. – Джексон обещал дать нам свои права.

– Отлично! – говорит Самсон.

– А ты уже решил, что хочешь набить?

– Пока нет. – Он закидывает в рот вилку с яичницей.

Отец качает головой.

– То есть вы оба через пару часов введете себе под кожу чернила, которые останутся там на всю жизнь, но до сих пор не решили, что именно будете набивать?

– Мы на пароме поедем, – говорит Самсон. – Времени вагон, успеем придумать!

Он отодвигает стул и встает. Доедая ломтик бекона, относит тарелку в раковину.

– Нам пора. Сегодня воскресенье, очередь на паром будет длинная.

– Бейя, – умоляющим тоном обращается ко мне отец, – пожалуйста, сперва подумай хоть пару недель!

Как это по-отцовски. Его забота греет мне душу.

– Пап, да брось! Татуировка – это пустяк. В жизни мне предстоят куда более серьезные разочарования

Он мрачнеет. Вообще-то это была шутка, но теперь отец, похоже, всерьез обеспокоен моей способностью принимать решения.

* * *

Нам повезло: в тату-салоне никого не оказалось. Взяв у Самсона липовые водительские права, парень за стойкой сперва взглянул на них, потом на Самсона, вздохнул, покачал головой и молча исчез за дверью – делать копии документов.

Когда мы незадолго до этого заехали к Джексону за правами и Маркус принес их в машину, меня разобрал дикий смех. Джексон фунтов на пятьдесят легче Самсона и дюймов на пять ниже ростом. Это ничего, нашелся Маркус, если в салоне не поверят, что это его права, Самсон просто соврет, что начал ходить в качалку.

Однако нам не сказали ни слова. На месте Самсона я бы обиделась.

– У них, наверное, очень мало клиентов, – шепчу я. – Каждый на вес золота. Поэтому и молчат.

Самсон подталкивает мне один альбом с идеями для татуировок, сам раскрывает другой, и мы принимаемся их листать.

– Хочу что-нибудь изящное, – говорю я, разглядывая бесчисленные сердца и цветы, к которым у меня совсем не лежит душа.

– А я – наоборот.

То есть противоположное изящному? Я раскрываю альбом на последних страницах – там эскизы поярче, скорее для Самсона, чем для меня. Но это все не то, ему такое не пойдет. Долистав альбом до конца, я захлопываю его и пытаюсь подумать.

«Изящный» для меня означает «нежный, хрупкий, тонкий». А что противоположно изящному? Что-то мощное? Неистовое? Или даже опасное?

Как только эта мысль приходит мне в голову, я сразу понимаю, что нужно набить Самсону. Беру телефон и гуглю изображения ураганов. Выбираю из них то, которое, на мой взгляд, должно ему понравиться.

– Нашла!

– Отлично. – Самсон даже не поднимает головы; перевернув несколько страниц альбома, он протягивает мне левую руку и показывает пальцем место будущей татуировки – в верхней части внутренней стороны предплечья. – Покажи ее мастеру, пусть готовится.

– Может, сначала все-таки сам взглянешь?

Самсон заглядывает мне в глаза.

– Думаешь, она мне понравится?

Киваю.

– Значит, ее и набьем.

Он говорит это так запросто, словно давно все решил и не может быть никаких сомнений, что эта татуировка прежде всего должна напоминать ему обо мне. Ничего не могу с собой поделать и целую его.

* * *

Сегодня в салоне работают два мастера, и хотя мы оба решили набить себе тату, я до сих пор не определилась с рисунком. Самсон уже сидит в кресле, машинка прижата к его руке. Он слегка откинул голову назад, чтобы не увидеть тату заранее, и листает картинки на телефоне – пытается помочь мне с выбором.

– Может, рассвет? – предлагает он.

Идея неплохая, и я просматриваю несколько картинок с рассветами, но в итоге отказываюсь.

– Чернил уйдет много, да и большой она лучше смотрится. А я хочу начать с чего-то маленького.

Я пролистала все альбомы, какие были в салоне, и уже склоняюсь к мысли, что отец прав. С подобными решениями лучше не торопиться.

– Есть идея! – говорит Самсон. – Надо определиться со смыслом и поискать соответствующие символы.

– Давай попробуем.

– Что должна символизировать твоя татуировка? – спрашивает он.

– Может, удачу? Удача мне пригодится в жизни.

Он начинает гуглить, а я тем временем подхожу посмотреть, как идут дела с его татуировкой. Я выбрала ураган, только не черно-белый, а как на снимке с радаров: красно-желто-зелено-голубой вихрь. Похоже на акварель, потому что цвета смешиваются и к краям постепенно переходят в размытый черный.

Пока получается даже лучше, чем я ожидала.

– Нашел!

Самсон протягивает мне телефон, но я его не беру.

– Доверюсь тебе.

Так будет честно.

– Не стоит.

Он произносит это с таким выражением лица, что мне становится не по себе. Вообще-то он прав. Не стоит доверять человеку, которого почти не знаешь. Я просто позволила ему сделать то же, что сделала сама, – выбрать татуировку за меня. Но есть подозрение, что из нас двоих я почему-то больше заслуживаю доверия.

Тянусь за его телефоном.

– Что там?

– Вертушка.

Смотрю на фото. Она действительно изящная. И яркая. А он ведь даже не знает, что я выбрала ураган! На обеих наших татуировках запечатлено вращение.

– Я прочитал, что вертушка защищает от неудач и бед.

– То, что надо, – шепчу я.

* * *

Сара с Маркусом ждут нас на улице с тех пор, как мы заполняли бланки – то есть добрых два с половиной часа, – и ни разу не зашли пожаловаться на долгое ожидание. Ладно, думаю, уж они-то найдут чем заняться.

Моя татуировка готова. Получилось чудесно. Сначала мастер нарисовал тонкий черный контур, а потом залил лопасти разными цветами и сделал потеки: краска как будто стекает с вертушки. Она у меня на левом запястье. Пока мастер не успел закрыть ее повязкой, я показала ее Самсону и сфотографировала.

Вскоре готова и тату Самсона – за все время он ни разу не пытался подглядеть, что там получается. Мастер напоследок еще раз протирает свою работу и говорит:

– Готово!

Самсон встает, не глядя на татуировку, кивком зовет меня за собой и идет в туалет.

Хочет увидеть ее без свидетелей.

Мы заходим в уборную и закрываем за собой дверь. Внутри тесно, поэтому мы стоим рядом.

– Волнуешься?

– Сначала не волновался, а теперь, когда дело уже сделано, есть немного.

Я нетерпеливо приподнимаюсь на цыпочки.

– Смотри уже, а то я сейчас умру.

Самсон впервые опускает глаза на татуировку. Она диаметром с кулак и расположена чуть ниже локтевого сгиба. Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь увидеть реакцию.

Но реакции нет. Вообще.

Он молча разглядывает тату.

– Это ураган «Айк», – поясняю я, водя пальцем над вихрем. – Я нашла снимок с радаров в тот момент, когда «Айк» проходил над полуостровом Боливар, и попросила мастера превратить его в татуировку.

Самсон только вздыхает. Не понятно даже, удрученно или радостно.

Меня начинает потряхивать от волнения. Я была совершенно уверена, что ему понравится мой выбор, и совсем не подумала, как быть в противном случае.

Самсон медленно поднимает глаза. В его взгляде по-прежнему ничего нельзя прочесть – ни намека на то, о чем он сейчас думает.

А в следующий миг он берет в ладони мое лицо и так внезапно, так яростно меня целует, что я ударяюсь спиной о дверь туалета. Похоже, ему понравилось. Он впечатывает меня в дверь и поднимает, усаживая на себя, словно хочет сплестись со мной в узел.

Его поцелуи проникнуты новым чувством. Теперь, когда я увидела такую реакцию, мне кажется, что любой другой отклик меня бы не устроил.

От движений Самсона из моей груди вырывается стон. Будто услышав стоп-сигнал, он тут же замирает. Затем прижимается лбом к моему лбу и страстно шепчет:

– Я взял бы тебя прямо здесь, но ты достойна большего.

И я была бы не против.

22

– Нет.

По тону отца ясно, что возражений он не потерпит.

– Пожалуйста?

– Нет.

– Мне девятнадцать!

– И она, если что, уже принимает таблетки, – вставляет Алана.

Я откладываю вилку и прижимаю ладонь ко лбу. Не знаю, зачем я вообще стала спрашивать у него разрешения переночевать у Самсона. Надо было просто тайком уйти ночью, а вернуться рано утром, пока отец спит. Но я все же стараюсь жить по его правилам.

Сара доела раньше остальных и теперь получает явное удовольствие от происходящего. Она устроилась поудобней, подтянув к груди одну ногу, и внимательно наблюдает за нами, будто мы – участники захватывающего телешоу. Только ведерка с попкорном не хватает.

– Разве мама разрешает тебе ночевать у парней? – спрашивает отец.

У меня вырывается сухой смешок.

– Да маме было плевать, где я ночую! Меня очень радует, что тебе не плевать. И все же я рассчитываю на твое доверие.

Папа в полной растерянности проводит рукой по лицу и вопросительно смотрит на Алану.

– Ты разрешила бы Саре провести ночь с Маркусом?

– А они и так все время вместе ночуют, – говорит Алана.

Я кошусь на Сару: от маминых слов та резко выпрямляется.

– Неправда!

Алана закатывает глаза.

– Думаешь, я слепая?

На лице Сары – неподдельное изумление.

– Ой. Если честно, да, думала.

Я смеюсь, хотя всем остальным явно не до смеха.

Отец окончательно теряется.

– Слушай, пап, – говорю я как можно мягче, – я вообще-то не отпрашиваюсь. Скорее, ставлю тебя в известность, что сегодня ночую у Самсона. Из вежливости. Потому что я живу у тебя и стараюсь уважать правила твоего дома. Всем будет легче, если ты просто меня отпустишь.

Отец со стоном откидывается на спинку стула.

– Как я рад, что улучил возможность и все-таки врезал этому парню! – бормочет он, а потом машет рукой на дверь. – Ладно, иди. Только… пусть это не входит у вас в привычку. И вернись домой пораньше, чтобы я мог сделать вид, что этого разговора не было.

– Спасибо!

Я отодвигаюсь от стола и встаю. Сара тут же выбегает за мной из кухни и поднимается по лестнице. Когда мы заходим в мою комнату, она падает на кровать.

– Поверить не могу, что мама в курсе про наши с Маркусом ночевки! Я была уверена, что мы ловко от нее прячемся.

– Может, вы и ловко прячетесь, но шумите на весь дом.

Она смеется.

– Маркусу не проболтайся! Ему нравится делать это тайком.

Я отправляю Самсону сообщение, что заночую у него, потом открываю гардероб.

– Ну, и что мне надеть?!

– Да без разницы. Цель – к концу вечера остаться без одежды, так?

Меня пробивает нервный озноб. Сексом я уже занималась, но не в кровати. И никогда не раздевалась полностью. А еще – ни разу не спала с парнем, который мне небезразличен.

Самсон присылает в ответ фейерверк. Я закатываю глаза и прячу телефон в карман.

– Вы еще не занимались сексом? – спрашивает Сара.

Я решаю не переодеваться, просто закидываю в рюкзак смену белья и чистую футболку.

– Пока нет.

– Почему?

– Да как-то не сложилось, – говорю. – Мы всегда с вами, а когда остаемся одни… То занимаемся другим. Не этим.

– А мы с Маркусом все время только этим и занимаемся. Умудрились даже, пока вам татухи били.

Я морщусь.

– На заднем сиденье?

– Ага. Дважды.

Фу. А мы с Самсоном, между прочим, потом там сидели.

– Надеюсь, завтра я получу подробный отчет? Или, больше, чем на жалкую пятюню, могу не рассчитывать?

На самом деле Сара проявила прямо-таки недюжинное терпение, учитывая, как скупа я на одни подробности своей жизни и как щедра – на другие.

– Все-все тебе расскажу, – говорю я перед тем, как выйти из спальни. – Обещаю.

– Чтобы в красках и подробностях, ясно? Записывай, если надо!

К счастью, отца и Аланы на кухне уже нет, поэтому обходится без дальнейшей дискуссии о том, стоит ли мне сегодня ночью заниматься сексом с соседом. Я определенно не привыкла, чтобы каждое событие моей жизни выносилось на всеобщее обсуждение, как здесь принято.

Самсон поджидает меня у подножия лестницы.

– Уже бьешь копытом? – поддразниваю его я.

Он берет мой рюкзак и целует меня.

– Ага, сгораю от нетерпения.

Мы выдвигаемся к его дому. Пи Джей идет за нами, но у Самсона нет для него лежанки, поэтому я останавливаюсь, указываю псу на лестницу и отдаю команду: «Пи Джей, место!» Пес в нерешительности замирает. Я повторяю команду, и тогда он наконец ретируется под дом.

Самсон берет меня за руку и не отпускает до самого дома. Там он запирает дверь изнутри, вводит код на панели сигнализации и скидывает обувь.

Я осматриваюсь, гадая, где именно все случится. И как. Странное чувство – заранее знать, что сейчас будет. В вопросах секса я, если честно, предпочитаю спонтанность. Дакота держал меня на строгом скользящем графике.

– Пить хочешь? – спрашивает Самсон.

Качаю головой.

– Нет, спасибо.

Он бросает мой рюкзак на пол рядом со своим. Потом берет меня за руку и переворачивает ее ладонью вверх, чтобы взглянуть на татуировку. Прошла уже неделя с тех пор, как нам их набили, и обе хорошо заживают. Если честно, мне неймется набить вторую, но лучше дождусь следующего поворотного момента в жизни – ведь именно таким стало для меня знакомство с Самсоном.

– Здорово получилось, – говорит он, водя пальцем по моей вертушке.

– А ты, между прочим, до сих пор ни разу не сказал, что мой выбор тебе понравился.

– Почему? Сказал в тот же вечер. Просто не словами.

Самсон сплетает свои пальцы с моими и идет на лестницу. Открывает дверь в спальню и пропускает меня вперед.

Двери на балкон открыты, и легкие белые занавеси трепещут от морского бриза. Кровать заправлена идеально. Не перестаю удивляться, какая у Самсона везде чистота. Он включает лампу рядом с кроватью.

– Красиво.

Я подхожу к балконным дверям, выхожу на улицу и бросаю взгляд на свои окна. Оказывается, я забыла погасить в комнате свет, и теперь она вся как на ладони – включая кровать.

– Вид-то какой!

– Ага. – Самсон уже стоит рядом. – Жаль, свет ты не часто включаешь.

Я кошусь на него. Он усмехается. Я игриво ударяю его по плечу и возвращаюсь в спальню. Подхожу к кровати, сажусь на краешек.

Потом снимаю обувь, ложусь на спину и смотрю на Самсона. Он медленно обходит кровать, разглядывая меня со всех сторон.

– Чувствую себя твоей добычей, – говорю я.

– Ну уж нет, в этом сценарии я отказываюсь быть акулой! – Самсон плюхается на кровать и подпирает голову рукой. – Вот. Лучше буду планктоном.

– Мудрое решение, – с улыбкой отвечаю я.

Он заботливо убирает мне за ухо прядь волос.

– Нервничаешь?

– Нет. С тобой мне легко и спокойно.

От этих слов на его лицо набегает тень – словно его тревожит тот факт, что мне с ним легко. В следующий миг тень исчезает.

– Я ее заметила, – тихо говорю я.

– Что?

– Мрачную мысль. – Я прижимаю указательный палец к его лбу. – Вот тут.

Самсон молча обдумывает мои слова.

– Слушай, для человека, который ничего обо мне не знает, ты как-то слишком хорошо меня знаешь.

– Твои секреты не имеют значения.

– Точно? Ты ведь не в курсе, что именно я держу в секрете.

– Я вижу, что ты хороший человек, пусть и не знаю ничего о твоем прошлом. Сужу по поступкам. По твоему отношению ко мне. Какая разница, что у тебя за семья, сколько у вас денег и какую роль в твоей жизни сыграли другие люди?

Мрачная мысль возвращается, и я разглаживаю пальцем морщинки на лбу Самсона.

– Перестань. Не будь так строг к себе.

Самсон ложится на спину, складывает руки на груди и смотрит в потолок. Я пододвигаюсь ближе и кладу голову на свою ладонь. Прикасаюсь к кулону, затем веду пальцами по шее к губам.

Он поворачивается и смотрит на меня.

– Может, нам не стоит?..

Вопрос явно не риторический, и я тотчас мотаю головой.

– Я хочу!

– Это неправильно.

– Почему? Потому что я не все о тебе знаю?

Он кивает.

– Знай ты обо мне всю правду, ты не согласилась бы.

Я легонько касаюсь губами его губ.

– Ты драматизируешь.

– Вот именно, что нет! – говорит Самсон. – У меня была непростая жизнь, и тебе это может не понравиться.

– Так и у меня непростая. Мы оба склонны драматизировать, потому что у нас было драматичное прошлое. А сейчас мы могли бы уже драматично заниматься сексом, если бы ты перестал себя грызть.

Он улыбается. Я сажусь и стягиваю футболку. Всю его тревогу как рукой снимает: он усаживает меня на себя и неспешно поглаживает кружевную оторочку бюстгальтера.

– С Дакотой я занималась сексом только в машине, – говорю я. – В кровати ни разу не пробовала. Это у меня впервые.

Самсон проводит пальцем по моему животу и замирает на пуговице шортов.

– А я впервые займусь этим с девушкой, которая мне небезразлична.

Стараюсь не подать виду, что от его слов меня пробивает дрожь. Я хмурю брови.

Он поднимает руку и проводит пальцами по моим губам.

– Почему тебя это печалит?

Хочется помотать головой и уйти от ответа, но я не стану так делать, ведь я осознала, что тайны прошлого на самом деле не имеют никакого значения. Честность – вот что важно.

– Когда ты так говоришь, я с ужасом думаю о нашем расставании. Вот уж не чаяла, что лето закончится для меня разбитым сердцем.

Самсон приподнимает голову и смотрит мне в глаза – прямо, искренне.

– Не волнуйся. В сердце нет костей – оно не разобьется.

Он укладывает меня на спину и снимает свою футболку. На пару секунд это меня отвлекает, затем мысли сами собой возвращаются.

Самсон подается ко мне, но перед поцелуем я спрашиваю:

– Если в сердце нет костей, почему оно так замирает при мысли о том дне, когда нам обоим пора будет уезжать? Словно вот-вот треснет пополам? У тебя ведь так же?

Самсон секунду-другую вглядывается в мое лицо.

– Да. Так же. Значит, в наших сердцах кости все же выросли?

Как только он это произносит, я обхватываю его рукой за шею и притягиваю к себе. Жадно приникаю к его губам – хочу пить эти слова, хочу впитать их и навсегда оставить внутри. Они словно парят в воздухе вокруг нас, между нами и с каждым поцелуем понемногу проникают в душу.

Возможно, он прав. В наших сердцах действительно выросли кости. Тогда получается, что единственный способ узнать наверняка – испытать страшную боль, когда эти кости начнут ломаться.

Я стараюсь отогнать мысль о предстоящем расставании, но очень трудно наслаждаться чем-то бездумно, не ощущая всей душой, что скоро у тебя это отнимут.

Самсон опускается на колени. Нащупывает пуговицу на поясе моих шорт и расстегивает ее. Не сводя глаз с моего тела, стаскивает шорты. Чтобы ему помочь, я приподнимаю сперва бедра, а потом ноги. Он бросает мою одежду куда-то в сторону и несколько секунд просто любуется мной. Мне нравится смотреть на себя его глазами – в них я красивей, чем на самом деле.

Он накрывает нас простыней и ложится рядом, стягивая шорты и с себя. Не испытывая ни малейшей неловкости, я снимаю бюстгальтер и трусики. Мне действительно легко рядом с Самсоном, будто мы делали это уже сто раз, и в то же время меня переполняет предвкушение чего-то совершенно нового и прекрасного.

Теперь мы полностью разделись и поворачиваемся друг к другу под простыней. Самсон подносит руку к моей щеке.

– Ты до сих пор грустишь?

– Грущу.

Он ведет кончиками пальцев по моей шее, плечу и, не глядя мне в глаза, говорит:

– Я тоже.

– Тогда зачем нам вообще прощаться? Да, я поеду учиться, а ты поступишь в Военно-воздушную академию, мы можем писать друг другу, видеться на каникулах и…

– Не можем, Бейя. – Самсон заглядывает мне в глаза, потом не выдерживает и отводит их в сторону. – Я никуда не поступаю. И не собирался.

Его слова и выражение лица наполняют мое сердце болью – будто оно уже трещит по швам. Мне страшно спрашивать, что он имеет в виду, и потому я не спрашиваю.

Самсон крепко стискивает мою руку и целует меня в плечо. От его дыхания по коже я зажмуриваюсь. Сейчас мне так много от него нужно! Я хочу, чтобы он был со мной честен и в то же время чтобы он трогал и целовал меня молча, без слов. Однако чутье подсказывает, что придется выбрать что-то одно – либо ласки, либо правду.

Он прячет лицо у меня на шее.

– Умоляю, не спрашивай, что я хотел сказать. Если спросишь, я отвечу честно. Не могу тебе врать. Но ты не представляешь, как я хочу провести с тобой эту ночь. Больше всего на свете.

Его слова захлестывают меня волной, ударяют с такой силой, что я невольно морщусь. Запустив пальцы в его волосы, я запрокидываю голову и заглядываю ему в глаза.

– Обещай, что все расскажешь завтра, когда мы проснемся?

Самсон кивает. Даже не говорит ничего – и все же я ему верю.

Верю, потому что вижу, как он боится меня потерять. Возможно, так и будет. Однако сегодня мы вместе, а остальное не имеет значения.

Я целую его, давая понять, что правда может подождать до завтра. Сейчас я хочу одного: почувствовать то, что всегда заслуживала чувствовать во время секса, – что мое тело ценят и что ценность моих прикосновений нельзя измерить деньгами.

Самсон на миг отстраняется и достает из ящика прикроватного столика презерватив. Надевает его под простыней и вновь ложится на меня, мягко целует, терпеливо дожидаясь момента, чтобы войти.

Когда это наконец происходит, он приподнимается и внимательно следит за выражением моего лица. Охнув, я затаиваю дыхание в ожидании мига, когда наши тела сольются полностью. Самсон судорожно вздыхает и выходит – так же медленно, как вошел. Затем накрывает губами мои приоткрытые губы.

Когда он входит опять, из моей груди вырывается стон. Поразительно, какими новыми кажутся все ощущения – каждой своей клеточкой я хочу быть здесь, с Самсоном, и это все меняет.

Он прижимается лбом к моему лбу.

– Тебе хорошо?

Мотаю головой.

– Хорошо – очень слабо сказано.

Он смеется мне в шею.

– Согласен.

Голос у него напряжен, как будто он изо всех сил сдерживается, боясь меня сломать.

Я прижимаюсь губами к его уху, перебираю пальцами волосы.

– Со мной можно не осторожничать.

Обхватываю его ногами и целую в шею. От прикосновений моего языка по его коже разбегаются мурашки.

Самсон исторгает стон, а в следующий миг словно оживает: находит губами мои губы, жадно впивается в них и лихорадочно гладит все мое тело.

С каждой минутой ощущения становятся только лучше. В толчках чувствуется ритм, в поцелуях – скорость, в стонах – гармония. Секс превращается в то, чего я никогда прежде не испытывала.

Секс превращается в любовь.

Завтра будет завтра; я уже знаю, что никакая правда не изменит моих чувств к Самсону. Возможно, он просто не понимает, как много для меня значит. Мне ни капли не страшно узнать о нем всю правду.

Благодаря Самсону я пришла к мысли, что есть большая разница между лжецом и человеком, который лжет, чтобы защитить кого-то от правды.

Самсон – не лжец. Я убеждена, что он не врет, а просто заботится обо мне.

В эти мгновения он абсолютно честен со мной. Я чувствую, что меня не просто ценят, а обожают. Боготворят. Вожделеют.

И, может быть, любят.

23

– Прости, прости меня!

Слова Самсона тяжело ворочаются в голове. Я еще не открыла глаза, но понимаю, что никогда в жизни не слышала в человеческом голосе такого раскаяния.

Может, это сон?

Кошмар?

Тянусь к его подушке и открываю глаза: никого. Я уснула, обвив его руками и ногами, но теперь рядом пусто. Перекатившись на другой бок и посмотрев на дверь спальни, я наконец вижу Самсона: полицейский выводит его из комнаты, сковав ему руки наручниками.

Я моментально вскакиваю.

– Самсон?!

Только тут замечаю по другую сторону кровати второго полицейского. Женщину. Она держит одну ладонь на бедре – вернее, на пистолете. Я прикрываюсь простыней. Увидев в моих глазах страх, она поднимает руку.

– Можете одеться. Только без резких движений.

Сердце бешено колотится в груди. Что же здесь стряслось? Сотрудница полиции подбирает с пола мою футболку и бросает мне. Трясущимися руками я затаскиваю ее под простыню и пытаюсь надеть.

– Что происходит?

– Пройдемте вниз, пожалуйста, – говорит она.

Господи, да что случилось?! Как наша ночь любви могла закончиться арестом Самсона? Должно быть, произошла ошибка. Или это чей-то жестокий розыгрыш. Не может быть, что все по-настоящему.

– Мы ничего плохого не делали.

Выбираюсь из кровати и начинаю искать глазами шорты. Даже не помню, где они, и времени на поиски нет, у меня же сейчас заберут Самсона!

Кидаюсь к двери, но меня останавливают:

– Стойте!

Я оборачиваюсь.

– Вам нужно одеться. Внизу люди.

Люди?!

В дом проникли воры? Полиция приняла Самсона за преступника? Или кто-то узнал, что он сделал с останками Рейка?

Неужели дело в этом?

У меня начинается паника. Я ведь тоже там была. Все видела и не сообщила в полицию, значит, я виновна не меньше Самсона.

Пока я натягиваю шорты, сотрудница полиции выходит из комнаты. Потом пропускает меня вперед и идет следом за мной по лестнице. Внизу, в гостиной Самсона, стоят еще двое полицейских.

– Что происходит? – шепчу я самой себе, выглядывая на улицу.

Небо еще даже не посветлело, значит, сейчас глубокая ночь. Мы с Самсоном уснули вскоре после полуночи.

Часы на стене показывают два тридцать утра.

– Садитесь, – говорит полицейский.

– Меня арестуют?

– Нет. Вам просто нужно ответить на ряд вопросов.

Мне становится по-настоящему страшно. Я не знаю, куда увезли Самсона.

– Позовите моего отца, пожалуйста. Он живет в соседнем доме. Можете сообщить ему о случившемся?

Она кивает одному из полицейских, и тот выходит из дома.

– Где Самсон?

– Он представился этим именем? – Она достает из кармана блокнот и начинает записывать.

– Да. Шон Самсон. Это его дом, и вы зачем-то вытащили его из постели посреди ночи.

Открывается дверь, и входит полицейский, а за ним – мужчина с ребенком на руках. И женщина. Наверное, его жена, потому что она сразу к нему прижимается.

Почему здесь столько людей?!

Лицо у женщины знакомое… Не могу вспомнить, где ее видела. Похоже, она плакала. Мужчина подозрительно косится на меня и передает ей ребенка.

– Давно вы здесь живете? – спрашивает сотрудница полиции.

Мотаю головой.

– Я живу в соседнем доме.

– Как вы познакомились с молодым человеком?

От страха у меня плывет перед глазами. Скорей бы уже пришел папа! Ох, не нравятся мне эти вопросы. Надо понять, где Самсон. Мне нужен адвокат? А Самсону?!

– Как вы проникли в дом?

Этот вопрос задает мужчина, державший на руках ребенка.

– Проникли?..

– Да, в наш дом.

Их дом?

Я перевожу взгляд на его жену, потом на ребенка. И тут же – на фотографию у входа. Так это она! А мальчик со снимка сидит у нее на руках.

– Значит, дом принадлежит вам? – обращаюсь я к мужчине.

– Да.

– Вы хозяева?

– Да.

– А Самсон – ваш сын?

Мужчина качает головой.

– Мы его не знаем.

Я вновь смотрю на фото, где якобы запечатлена мать Самсона – и он сам в детстве. Неужели и про это соврал?

В дом вдруг залетает мой отец.

– Бейя?

Он бросается ко мне, но его останавливает полицейский: кладет руку ему на плечо и встает между нами.

– Подождите снаружи, пожалуйста.

– Что случилось? – вопрошает отец. – За что их арестовали?

– Ваша дочь не арестована. Насколько мы понимаем, она вообще в этом не замешана.

– В чем? – недоумеваю я.

Сотрудница полиции медленно выдыхает – ей явно не хочется объяснять, но ничего не поделаешь, надо.

– Дом принадлежит этой семье. – Она указывает рукой на мужчину, женщину и ребенка. – Ваш друг находился здесь без их ведома и разрешения. Его обвиняют во взломе и проникновении.

– Сукин сын! – цедит отец сквозь зубы.

К горлу подкатывают слезы.

– Не может быть, – шепчу я. Этот дом принадлежит отцу Самсона. Он ведь даже код от сигнализации знает! Какой еще взлом?! – Произошла ошибка.

– Ошибки нет, – говорит сотрудница полиции, убирая блокнот в карман. – Вы ведь не против проехать с нами в участок? Вам нужно подать заявление и ответить на несколько вопросов.

Я киваю и встаю. Вопросы-то у них есть, только вряд ли я смогу на них ответить.

Отец вскакивает.

– Да она понятия не имела, что это чужой дом! Я сам разрешил ей здесь переночевать…

– Это просто формальность. Вы тоже можете подъехать в участок. Если наши догадки подтвердятся, мы сразу ее отпустим, и вы поедете домой.

Отец кивает.

– Не волнуйся, Бейя. Я с тобой.

Не волнуйся?!

Да я просто в ужасе, черт подери!

Прежде чем выйти из дома, я подбираю с пола оба рюкзака – Самсона и мой – и отдаю их отцу.

– Закинешь домой мои вещи?

Я не говорю ему, что один из рюкзаков принадлежит Самсону.

Он забирает их и смотрит мне прямо в глаза.

– Пока я не подъеду, ни на какие вопросы не отвечай.

24

Комнатка так мала, что кажется, на четверых не хватит воздуха.

Отец сидит рядом за крохотным столиком, и я чуть подалась в сторону, чтобы сохранить хотя бы подобие личного пространства. Локтями уперлась в стол, лицо спрятала в ладонях. Сама не своя от волнения.

Отец – просто зол.

– Вы знаете, как давно он поселился в этом доме?

Я выяснила, что женщину зовут офицер Феррел. Как зовут мужчину – понятия не имею. Он молча строчит что-то в блокноте, не поднимая головы.

– Нет.

– Бейя только в июне приехала. Самсон там жил как минимум с весенних каникул. По крайней мере, тогда я с ним познакомился.

– Вы не знакомы с хозяевами дома? – спрашивает офицер Феррел.

– Нет. Я раньше видел там каких-то людей, но принимал их за съемщиков. Большую часть года мы живем в Хьюстоне и еще не успели познакомиться с соседями.

– Вам известно, как Самсону удалось обойти сигнализацию? – Этот вопрос обращен ко мне.

– Он знает код. Я видела, как он его вводил.

– Вам известно, откуда у него код?

– Нет.

– Вам известны адреса других домов, где он мог селиться?

– Нет.

– Вам известно, где он живет, когда в дом возвращаются хозяева?

– Нет.

Сколько раз еще придется на разный манер повторить «Нет»? Мне действительно больше нечего им сказать, я не знаю ответов на их вопросы.

Я не знаю, откуда Самсон приехал. Не знаю имени его отца. Не знаю дату и место его рождения, не знаю, где он вырос, жива его мать или действительно умерла. С каждым вопросом мне становится все больше не по себе.

Разве возможно так хорошо знать человека, о котором ты совершенно ничего не знаешь?

Может, я его и не знаю. От этой ужасной мысли прячу лицо в руках. Я устала и сама хочу получить ответы, но для этого надо поговорить с Самсоном. Впрочем, мне нужен ответ на единственный вопрос: в его сердце тоже выросла кость? Если да, сейчас она тоже трещит?

Ведь мое сердце вот-вот разобьется вдребезги.

– Она в самом деле ничего не знает, – обращается отец к полицейским. – Сейчас ночь. Давайте вы нам просто позвоните, если возникнут вопросы?

– Конечно. Осталось одно маленькое дело – и мы вас отпустим. Минутку.

Оба выходят из комнаты. Я наконец поднимаю голову и выпрямляю спину.

– Все нормально? – спрашивает отец.

Киваю. Если ответить иначе, он захочет поговорить. А говорить я сейчас не в силах.

В открытую дверь хорошо видно, что происходит снаружи. В комнате напротив сидит человек. Он явно под кайфом и без конца издает какие-то нечленораздельные звуки. От каждого его возгласа я невольно морщусь.

Вообще-то мне не привыкать к такому поведению: мать вечно что-то бормотала себе под нос, особенно в последний год. Разговаривала с несуществующими людьми. Но за лето я умудрилась забыть, каково жить рядом с наркоманом. Мне больно смотреть на этого человека. Тюрьма не поможет ему преодолеть зависимость, как не помогала и моей матери. Наоборот, только делала хуже. Арест, заключение, свобода – после каждого визита в следственный изолятор мать выходила на новый виток нисходящей спирали.

Ее сажали несколько раз. За что именно не знаю, всегда в связи с наркотой: приобретение, хранение, перевозка. Помню, как среди ночи меня забирала соседка и уводила спать к себе.

Наверное, мама была неплохим человеком, если бы не болезнь. Ведь зависимость – это болезнь, верно? И хотя у меня к ней врожденная склонность, я твердо намерена ее не подхватить.

Порой я гадаю, какой бы могла быть моя мама, если бы не пристрастилась к наркотикам. Была бы она хоть немного, хоть чем-то похожа на меня?

Смотрю на отца.

– Когда вы с мамой познакомились, какая она была?

Мой вопрос явно его коробит. Он качает головой.

– Совсем не помню. Прости.

Конечно, с чего ему помнить Жанин? Он тогда был немногим старше меня сейчас и на пару дней приехал в Кентукки по работе. Они с мамой встретились, возможно, напились в каком-нибудь баре, перепихнулись – и больше в глаза друг дружку не видели. Иногда меня подмывает спросить, как именно они познакомились. Впрочем, наверное, не стоит. Вряд ли там нашлось место романтике.

Еще я иногда гадаю, почему отец живет более-менее нормальной жизнью, а мать с годами так опустилась. Дело в одной лишь зависимости? Или в дисбалансе наследственных и приобретенных качеств?

– Как думаешь, зависимости бывают только у людей? – спрашиваю я отца.

– В смысле?

– Ну, алкоголь, наркотики. У животных бывают пагубные пристрастия?

Отец вглядывается в мое лицо, словно не понимает, о чем я его спрашиваю.

– Я где-то читал, что лабораторные крысы могут пристраститься к морфию.

– Нет, я о другом. Существует ли в естественной среде обитания животных что-то, к чему они могут привыкнуть? Или только люди своими пагубными пристрастиями ломают жизнь себе и всем вокруг?

Папа чешет лоб.

– Твоя мать – наркоманка, Бейя? Ты это пытаешься мне сказать?

Поверить не могу, что до сих пор не рассказала ему о маминой смерти. И что он до сих пор не догадался сам.

– Уже нет.

Он озабоченно прищуривается.

– Я и не в курсе, что она ею когда-то была. – Отец обращает на меня испытующий, по-прежнему обеспокоенный взгляд. – У тебя все в порядке?

Я закатываю глаза.

– Нас среди ночи притащили в полицейский участок!.. Нет, у меня не все в порядке.

Он дважды моргает.

– Да, да, конечно. Но твои вопросы… Не пойму, к чему они.

У меня вырывается смешок. Похожий на папин. Очередная черта, которая мне в себе не нравится.

Я встаю размять ноги. Подхожу к двери и выглядываю в коридор, надеясь хоть краем глаза увидеть Самсона. Увы, его нигде нет.

Такое чувство, что между моментом, когда меня усадили в полицейскую машину, и моментом, когда я наконец смогу поговорить с Самсоном, лежит пропасть. Огромная эмоциональная пропасть: я ничего не чувствую и думать могу лишь о предстоящем разговоре.

Я отказываюсь принимать происходящее, видимо, отсюда такой разброд в мыслях. А если я в полной мере это приму и смирюсь, то рискую убедить себя, что Самсон мне – никто, чужой человек.

Второй раз за лето я потрясенно сознаю, как резко может измениться жизнь. Буквально в минуту.

Возвращается офицер Феррел с чашкой в руках. Я пячусь, пропуская ее, и прижимаюсь к двери. Отец встает.

– Теперь у нас есть вся необходимая информация. Вы свободны.

– А что с Самсоном? – спрашиваю я.

– Сегодня его не отпустят. Вероятно, он еще долго пробудет здесь – если только за него не внесут залог.

Ее слова – как удар под дых. Еще долго – это сколько?! Я прижимаю ладонь к животу.

– Можно мне с ним увидеться?

– Его пока допрашивают, а через пару часов ему предстоит беседа с судьей. Посетителей к нему начнут пускать с девяти утра завтрашнего дня.

– Мы его посещать не намерены, – говорит отец.

– Еще как намерены! – возражаю я.

– Бейя, ты даже его настоящего имени не знаешь!

– Он – Шон Самсон, – с вызовом отвечаю я, но потом морщусь и перевожу вопросительный взгляд на офицера Феррел, гадая, не обманул ли он меня и тут. – Так ведь?

– Если точнее, его полное имя – Шон Самсон Беннет.

Отец, уставившись на меня, показывает рукой на офицера.

– Вот видишь?

Подбоченившись, он вновь обращается к ней с вопросом:

– У нас есть поводы для волнений? В чем именно его обвиняют и какой ему светит срок?

– Два случая незаконного проникновения, один случай нарушения условий досрочного освобождения. Один случай поджога.

Последние слова заставляют меня резко втянуть воздух.

– Поджога?!

– В прошлом году пожар уничтожил часть одного жилого дома на побережье. Позже выяснилось, что в это время там находился Беннет – без ведома хозяев, разумеется. Он попал на камеру видеонаблюдения, после чего судья выписал ордер на его арест. Затем парень перестал отмечаться у инспектора по УДО, а тут и новые обвинения подоспели.

– Почему он вообще был на УДО? – спрашивает отец.

– Угнал автомобиль и полгода отсидел.

Отец начинает мерить шагами комнату.

– Так ему, выходит, уже не впервой?

– Папа, я совершенно уверена, что он – просто жертва системы.

Отец замирает и изумленно смотрит на меня, как будто не в силах поверить, что я несу такой бред. Я перевожу взгляд на офицера.

– Что известно про его родителей?

– Оба скончались. Отец якобы пропал без вести после урагана. С тех пор Беннет живет сам по себе.

Отец пропал?

Рейк был его отцом? Тогда понятно, почему он так отреагировал, когда мы нашли на пляже останки. Хочу вернуться в тот момент. Хочу вернуться и обнять его, утешить, ведь именно этого он от меня ждал.

В голове потихоньку начинает складываться картинка. Если Самсон не соврал насчет своего возраста, то ему было тринадцать, когда налетел «Айк».

Живет один с тринадцати лет? Неудивительно, что я сразу разглядела в нем боль.

– Перестань его жалеть, Бейя. Я все вижу по твоему лицу, – говорит отец.

– Он ведь был еще ребенком! Мы понятия не имеем, что ему пришлось пережить. Думаю, он так поступал, потому что иначе не мог.

– В детстве – допустим, но для взрослого человека это уже не оправдание. Давно мог устроиться на работу, как все нормальные люди.

– Да? А что ему было делать, когда он вышел из тюрьмы и оказался один? У него наверняка даже документов никаких не было. Семьи нет, денег нет. Знаешь, пап, система иногда дает трещины – и в эти трещины проваливаются люди. Такое случается.

Так случилось со мной, а ты даже не заметил.

Отец думает, что Самсон вел преступную жизнь по своей воле. Я считаю иначе: у него не было другого выхода. Уж я-то не понаслышке знаю, каково это – принимать неправильные решения просто потому, что иначе тебе не выжить.

– Мы можем запретить ему приближаться к нашей семье, к моему дому и дочери?

Господи, неужели отец в самом деле это сказал? Не разобравшись, не выслушав Самсона, не узнав его версию событий, просто взял и записал его в опасные преступники?

– Пап, он безобидный.

Отец смотрит на меня как на ненормальную.

– Безусловно, вы имеете полное право защищать свое жилье, но ваша дочь уже взрослая и должна самостоятельно обратиться в суд, – отвечает офицер Феррел.

– Зачем? Он хороший человек.

Такое чувство, что они меня не слышат.

– Он притворялся хорошим человеком, Бейя. Ты его совсем не знаешь!

– Я знаю его лучше, чем тебя, – бормочу я.

Отец молча поджимает губы.

Не важно, чем Самсон занимался в прошлом – он делал это не по собственной воле. Я убеждена, что он стал жертвой обстоятельств и совершенно не опасен. Для меня он – самое светлое, безобидное и хорошее, что есть в Техасе.

Однако у отца сложилось о нем иное мнение.

– Мне надо в туалет, – говорю я.

Хочу немного перевести дух, прежде чем снова окажусь в машине с отцом.

Офицер показывает пальцем в конец коридора. Я бросаюсь туда, жду, когда за мной захлопнется дверь, и делаю резкий глубокий вдох, стараясь набрать побольше воздуха в легкие. Затем медленно выдыхаю и подхожу к зеркалу.

Разглядываю свое отражение. До знакомства с Самсоном из зеркала на меня всегда глядела девчонка, до которой никому нет дела. Пустое место. А с тех пор, как мы познакомились, я вижу там человека, который кому-то нужен.

Что видит Самсон, когда смотрится в зеркало?

Понимает ли он, как много для меня значит?

Я жалею лишь об одном – что не сказала ему об этом ночью, когда у меня был шанс.

25

Мы с отцом подъезжаем к дому в семь утра. Открыв дверь со своей стороны, я обнаруживаю за ней виляющего хвостом Пеппер Джек Чиза.

Как мне хочется сейчас просто побыть с собакой! Пи Джей – единственное живое существо, которое за последние пару часов не пыталось закидать меня вопросами.

Отец идет наверх, а я остаюсь под домом. Сажусь за уличный столик и чешу Пи Джея за ухом, глядя на воду. Три минуты тишины и покоя, а потом с лестницы над моей головой долетает громкий топот.

Сара.

– О боже, Бейя!

Она подбегает к столику, садится напротив, берет меня за руку и легонько стискивает ее, выжимая из меня грустную улыбку.

– Все хорошо?!

Качаю головой.

– Хорошо не будет, пока я не поговорю с Самсоном.

– Я ужасно волновалась! Твой отец в спешке вылетел из дома, а потом скинул нам с мамой эсэмэс, что Самсона арестовали. Что стряслось?!

– Это не его дом.

– Он взломал дверь?!

– Вроде того.

Сара проводит рукой по лицу.

– Господи, мне так стыдно. Это ведь я тебя с ним свела, да еще чуть ли не силком! – Она хватает меня за запястье и с искренней тревогой заглядывает мне в глаза. – Не все парни такие, Бейя. Честное слово!

Она права, но как же я рада, что и Самсон не такой, как остальные. Не как Дакота. Не как Гэри Шелби. Я лучше буду любить парня с темным прошлым, который относится ко мне так, как Самсон, чем достойного – в глазах окружающих – человека, который обращается со мной как с куском дерьма.

– Понимаю, тебе сейчас кажется, что Самсон – ужасный человек. Но ты не знаешь его так, как знаю я. Он не гордился своим прошлым. И собирался мне все рассказать, просто тянул время, давая нам обоим возможность насладиться летом.

Сара складывает руки на столике и подается ко мне.

– Бейя! Да, ты сейчас очень расстроена и волнуешься за него. Но он тебя обманывал. Всех нас обманывал. Мы с Маркусом его знаем с марта. Все, что он нам про себя рассказывал, – ложь!

– Например?

Она машет рукой на соседний дом.

– Для начала – что дом принадлежит ему!

– А кроме?

Ее губы вытягиваются в тонкую ниточку. Она немного ерзает на стуле, обдумывая мой вопрос.

– Не знаю, так сразу не соображу.

– Вот именно. Да, он лгал о том, где живет, и не стал снимать с себя навешенный вами же ярлык богатенького парня. Но он всеми силами избегал разговоров о себе, чтобы лишний раз вам не врать.

Сара щелкает пальцами.

– Того парня в ресторане помнишь? Ну, который еще назвал его Шоном. Якобы они вместе учились в нью-йоркской частной школе!

– Да, он соврал – потому что мы стали допытываться.

– Расскажи он нам тогда правду, я прониклась бы к нему куда большим уважением!

– Нет. Вы осудили бы его – точно так же, как осуждаете сейчас.

Поражаюсь, насколько все вокруг черно-белое в представлении таких людей, как Сара. А ведь в мире существует далеко не только добро и зло, все гораздо сложнее. Те, кому никогда не приходилось отдавать частичку души за кусок хлеба или ночлег, просто не догадываются, сколько сомнительных решений вынуждены принимать отчаявшиеся люди.

– Ладно, я больше не хочу это обсуждать.

Сара вздыхает, словно ей не дали закончить, – она-то надеялась уговорить меня выбросить Самсона из головы. Однако темного прошлого недостаточно, чтобы я забыла о парне, который и бровью не повел, узнав о моем собственном темном прошлом.

– Мне надо побыть одной.

– Хорошо, – кивает Сара. – Если захочешь поговорить – я рядом.

Она оставляет меня наедине с моими мыслями и уходит в дом. Я чешу Пи Джея за ухом.

– Похоже, только мы с тобой на стороне Самсона.

У меня начинает вибрировать мобильный, и Пи Джей мгновенно навостряет уши. Я подскакиваю на месте и достаю телефон. Неизвестный номер! Сердце так и рвется из груди. Снимаю трубку.

– Самсон?!

«Вам поступил звонок от лица, отбывающего наказание в следственном изоляторе округа Галвестон, – произносит механический голос. – Нажмите «один», чтобы принять вызов, «два», чтобы отклонить…»

Я нажимаю единицу и подношу телефон к уху.

– Самсон?! – Мой голос полон паники. Стискиваю ладонью лоб и снова сажусь.

– Бейя?

Он как будто очень далеко и в то же время рядом. Я его чувствую. Наконец-то!

– Как ты?

– Нормально. – В его голосе, в отличие от моего, совсем не слышно страха. Наоборот, он спокоен и собран, как будто давно готовился к этому моменту. – Я не могу долго разговаривать, хотел…

– Сколько у нас минут?

– Две. Мне только что сообщили, что с завтрашнего утра разрешены посещения.

– Да, знаю. Я приеду. А что можно сделать сегодня? Позвонить кому-то?

На том конце провода повисает тишина. Может, он не расслышал вопроса? Я уже собираюсь повторить, когда Самсон со вздохом говорит:

– Нет. Звонить некому.

Господи, какой кошмар! У него действительно нет никого, кроме нас с Пи Джеем.

– Вряд ли мой отец согласится внести за тебя залог. Он в ярости.

– Он и не обязан, – говорит Самсон. – Пожалуйста, не проси его об этом.

– Я что-нибудь придумаю!

– Бейя, я здесь надолго. Я серьезно напортачил, понимаешь?

– Именно поэтому я хочу найти тебе хорошего адвоката.

– Суд назначит мне государственного защитника, – говорит Самсон. – Я это уже проходил.

– Они перегружены работой. Лучше найти адвоката, который сможет уделить тебе время!

– Адвокат мне не по карману. На случай, если ты еще не поняла, – я вовсе не богат.

– Вот и хорошо. Ты же знаешь, меньше всего мне нравились в тебе деньги.

Самсон молчит, но я чувствую, что он хочет сказать очень много.

– Сегодня буду весь день рассылать резюме, устроюсь на работу. Начну копить тебе на адвоката, понял? Ты не один, Самсон.

– Ты тоже не обязана исправлять мои ошибки, Бейя. Кроме того, заседание по моему делу будет через несколько недель, к тому времени ты уже уедешь в Пенсильванию.

– Никуда я не поеду!

Он спятил, если думает, что я его брошу. Неужели он всерьез предположил, что я оставлю его гнить в тюрьме, а сама упорхну на другой конец страны, как будто в моем сердце не выросла кость?

– Слушай, а что думаешь про сына Марджори? Он ведь адвокат! На чем специализируется?

Самсон молчит.

Я отнимаю телефон от уха и вижу, что вызов сброшен. Черт!

Прижимаюсь лбом к экрану. Самсону вряд ли разрешат перезвонить. Придется подождать до завтра и поговорить с ним с глазу на глаз. Мой список вопросов сегодня пополнится еще на десяток.

Осталось одно дело. Я перехожу дорогу и иду прямиком к дому Марджори. Барабаню в дверь до тех пор, пока она не открывает.

От волнения я даже на время не посмотрела – еще совсем рано! Она открывает мне в ночной сорочке и халате. Внимательно оглядывает с ног до головы.

– Детонька, что с тобой стряслось?

– Не со мной. С Самсоном. Его арестовали.

В глазах старушки вспыхивает тревога, и она отходит в сторонку, приглашая меня в дом.

– За что?

– Он жил без спросу в чужом доме. Среди ночи неожиданно приехали хозяева, вызвали полицию – и его арестовали.

– Да ты что? Самсона?..

Киваю.

– Да, я там была и все видела. Ему нужен адвокат, Марджори. Такой, который сможет потратить на него больше времени, чем назначенный судом.

– Пожалуй, ты права.

– На чем специализируется ваш сын?

– Он защища… Нет. Кевина я об этом просить не могу.

– Почему? Я устроюсь на работу и смогу ему заплатить.

Марджори в смятении. Я ее понимаю – когда мы с ней только познакомились, она говорила, что почти не знает Самсона. Для меня он значит куда больше, чем для нее. С другой стороны, он многое для нее сделал!

На кухонный стол запрыгивает одна из кошек, Марджори берет ее на руки и прижимает к груди.

– Сколько с вас брал Самсон за помощь по хозяйству?

Она не сразу понимает мой вопрос, а когда понимает, плечи у нее немного опускаются.

– Нисколько. Он все делал бесплатно.

– Вот именно! Он неплохой человек, Марджори, и вы это знаете. – Я вручаю ей мобильник. – Пожалуйста. Позвоните сыну. Теперь Самсону нужна ваша помощь.

Она ставит кошку на пол и отмахивается от моего телефона.

– Никогда не умела пользоваться этими штуками.

Марджори идет на кухню, снимает трубку стационарного телефона и набирает номер сына.

* * *

Кевин согласился поговорить с Самсоном, потому что знает, как часто тот помогал Марджори в последние месяцы. Он не сказал, что готов защищать его бесплатно – да и вообще не сказал, возьмется ли за дело, – и все же теперь я на шаг ближе к цели, чем была до прихода к Марджори.

Когда я собираюсь уходить, она вручает мне пакет с двумя фунтами пеканов.

– На следующей неделе будет миндаль.

Я улыбаюсь.

– Спасибо, Марджори.

Вернувшись домой, я бросаю пакет с орехами на стол и подбираю с пола оба рюкзака, которые отец принес от Самсона. Подняться к себе не успеваю: он уже выходит в коридор.

– Бейя?

Иду дальше.

– Остаток дня я проведу в своей комнате. Прошу меня не беспокоить – я ложусь спать.

– Бейя, подожди! – летит в спину.

Когда я начинаю подниматься, из родительской спальни доносится голос Аланы:

– Брайан, она сказала, что хочет побыть одна.

Да. Сейчас я точно не готова прослушать очередную лекцию о том, какой ужасный Самсон человек. Слишком расстроена. И слишком устала.

Ночью мне удалось поспать от силы часа два, и хотя с момента пробуждения по венам вовсю шпарит адреналин, глаза уже просто слипаются.

Бросаю рюкзаки на пол и падаю на кровать. Лежу, уставившись на стеклянные балконные двери. На улице солнечно. Тепло. Радостно.

Я встаю и наглухо задергиваю шторы, потом заползаю обратно под одеяло. Хочется одного: чтобы этот день уже закончился. А он только начался!

Больше часа я ворочаюсь в постели, глядя в потолок. В голову без конца лезут мысли о том, что будет дальше. Сколько Самсона продержат в изоляторе? Светит ли ему реальный срок? Если да – то какой, учитывая количество предъявленных обвинений? Полгода? Десять лет?

Похоже, без снотворного мне сегодня не уснуть. Слишком уж много крутится мыслей. Я приоткрываю дверь и прислушиваюсь к звукам внизу – жду, когда на кухне никого не останется. Потом спускаюсь и захожу в кладовку, где хранятся лекарства. Изучаю пузырьки, но ничего, что помогло бы уснуть, не нахожу.

Может, снотворное в хозяйской ванной? Отец с Аланой, по идее, сейчас едут на работу, так что я иду в их ванную и открываю шкафчик над раковиной. Увы, там только зубная паста, несколько зубных щеток, какая-то мазь и банка с ватными палочками.

Захлопываю дверцу и вздрагиваю, увидев в зеркале отражение Аланы. Она стоит у меня за спиной.

– Простите. Я думала, вы на работе.

– Взяла выходной. Что ты ищешь?

Я оборачиваюсь и в отчаянии смотрю на нее.

– У вас есть найквил или что-нибудь успокаивающее? Мне надо поспать. Я всю ночь не спала, а в голове такая каша – не уснуть.

Я машу руками перед лицом, пытаясь отогнать подкатывающие слезы – все это время мне каким-то чудом удавалось их сдерживать.

– Могу заварить тебе чай.

Чай? Она собралась отпаивать меня чаем?

Да ладно, в доме стоматолога просто обязаны быть забористые транквилизаторы!

– Нет, мне нужен не чай, Алана, а что-нибудь действенное. Хочу уснуть и как можно дольше не просыпаться! – Прячу лицо в ладонях и шепотом говорю: – Думать слишком больно. Не хочу видеть его во сне. Хочу просто спать, ни о чем не думая и ничего не чувствуя.

Сердце обливается кровью.

До меня понемногу доходит смысл сказанного Самсоном. Я прислоняюсь к раковине, чтобы удержаться на ногах. В голове эхом отдаются слова: «Я здесь надолго, Бейя».

Когда же я буду счастлива? Неужели придется вновь стать той, кем я была до встречи с Самсоном? Только не это. Раньше у меня внутри не было ничего, кроме обиды и горечи. Ни намека на душевный покой или радость.

– А вдруг он не захочет иметь со мной дела, когда выйдет?

Вообще-то я не собиралась произносить это вслух… Или собиралась?

Слезы сами собой текут из глаз, и Алана тут же это замечает. Не пытается меня образумить или пожурить за жалость к себе: просто молча обнимает и прижимает к плечу мою голову.

Я совершенно не привыкла, чтобы меня утешали, но сейчас отчаянно нуждаюсь в материнском утешении. Пару минут рыдаю у нее на груди. Я даже не представляла, насколько это было мне нужно – крошечная капелька сочувствия от живого человека.

– Вот бы у меня была такая мама, как вы, – говорю я.

Алана вздыхает.

– Ах ты, зайка, – сочувственно шепчет она, отстраняется и ласково смотрит на меня. – Я дам тебе одну таблетку амбиена, только имей в виду: это первый и последний раз.

Киваю.

– Обещаю, что больше не попрошу.

26

Я спала слишком крепко – чувство такое, что я отдавила себе правое полушарие мозга.

Сажусь в кровати. На улице почти стемнело. Проверяю телефон: на часах восьмой час. Живот громко урчит – наверное, меня разбудил голод.

За весь день мне никто не звонил и не писал.

Еще целых четырнадцать часов до нашей встречи.

Я подбираю с пола рюкзак Самсона. Вытряхиваю его содержимое на кровать и начинаю перебирать вещи.

А ведь это в буквальном смысле все, что у него есть.

Две пары шорт, две футболки с логотипом His-Panic. Один такой же комплект был на Самсоне, когда его арестовали. Получается, у него всего три смены одежды? Я замечала, что он носит одни и те же футболки, но списывала это на желание поддержать Маркуса. Ему, наверное, приходилось часто их стирать, чтобы никто ничего не заметил.

Косметичка с туалетными принадлежностями: зубная паста, щетка, дезодорант, кусачки для ногтей.

Бумажника нет.

Он в самом деле потерял бумажник перед нашим походом в тату-салон – или у него никогда бумажника не было? Скорее, второе. Если Самсон живет сам по себе с тех пор, как умер отец, то вряд ли он мог получить водительские права.

Так много вопросов в голове. Завтра мы увидимся, но на все Самсон не успеет ответить при всем желании.

Нахожу на дне рюкзака маленький полиэтиленовый пакет с застежкой-зиплоком. Внутри – какие-то сложенные пополам, пожелтевшие от времени листы бумаги.

Я открываю пакет, достаю один листок и разворачиваю.

Дитя

Он как я неуемен, немыт,

Так мал.

А уже так устал, так сердит.

Он на море волком глядит

И свободой по горло сыт.

Рейк Беннет, 13 ноября 2007 г.

Самсон упоминал, что Рейк писал стихи. Я смотрю на эти строки и пытаюсь понять, о чем и о ком они.

О Самсоне? Значит, в пакете – заметки и стихи его отца? В 2007-м – за год до урагана «Айк» – Самсону было около двенадцати.

«Свободой по горло сыт».

Как это понимать? Рейку казалось, что его сын устал от привольной жизни в море?

Достаю из пакета остальные листки с твердым намерением прочитать все до последней строчки. Эти стихотворения были написаны за год-два до урагана, и их автор – отец Самсона.

Она есть

Когда ты появился на свет,

появилась на свет и твоя мать.

Покуда есть ты, есть и она.

Рейк Беннет, 30.08.2006 г.

Ее нет

Я встретил твою маму, когда она стояла у воды,

ступни зарыв в песок.

Я жалею, что не набрал того песка,

не запасся им впрок.

Теперь гадаю, есть ли среди мириада песчинок вокруг

Хоть толика тех, по которым она ступала?

Или все их давно смыло в ту воду,

что ноги ее омывала?

Рейк Беннет, 16.07.2007 г.

Дорогой Шон,

Каждое дитя рано или поздно мечтает увидеть другие края,

и потому я решил: пусть твоим домом будет лодка.

Но, боюсь, ты сбежишь и из этого дома вскоре.

Если так, это моя вина.

Ведь я убежден, что когда человек говорит: «Мне надо домой»,

Он должен думать о море.

Рейк Беннет, 03.01.2008 г.

В пакете по меньшей мере двадцать стихотворений и писем. Лишь некоторые из них адресованы сыну, однако из прочитанного у меня сложилось впечатление, что Самсон не врал мне о Рейке. Тот действительно жил в море. Вот только Самсон умолчал, что жил там вместе с ним.

27

– Бейя Грим?

Моментально вскакиваю со стула. Отец тоже встает, но я не хочу, чтобы он шел со мной к Самсону.

– Тебе идти необязательно.

– Я не пущу тебя одну! – категорично заявляет он, словно это решение не обсуждается.

– Пап, пожалуйста. – Вряд ли Самсон захочет со мной откровенничать при отце. – Пожалуйста!

Он сухо кивает.

– Ладно. Жду тебя в машине.

– Спасибо!

Охранник проводит меня в большой зал. Там несколько столиков, и почти за каждым сидят посетители и заключенные.

Да, зрелище безрадостное. Впрочем, я готовилась к худшему. Почему-то была уверена, что меня усадят в кабинку со стеклянной перегородкой и я даже прикоснуться к Самсону не смогу.

Мгновенно нахожу его взглядом: он сидит один за столом в противоположном конце зала. На нем темно-синий комбинезон, а не пляжные шорты, как обычно. Это немного меня отрезвляет, возвращает к реальности.

Самсон наконец поднимает голову и, заметив меня, сразу встает. Не знаю, почему я думала, что он будет в наручниках, – к счастью, это не так. Я бросаюсь к нему и падаю в его объятия. Он крепко прижимает меня к себе.

– Прости, мне очень стыдно, – говорит он.

– Знаю.

Спустя несколько секунд я с огромным трудом отстраняюсь – не хочу, чтобы у Самсона были неприятности. Сажусь напротив.

Самсон берет мою руку, сжимает ее в ладонях и кладет на стол.

– Я очень многое должен тебе рассказать. С чего начнем?

– С чего угодно.

Какое-то время он обдумывает свой будущий рассказ. Я накрываю его руки свободной рукой, и теперь на столе лежат друг на дружке четыре наши ладони.

– Все, что я говорил тебе о своей матери, – правда. Ее звали Изабель. Мне было пять, когда все случилось, и хотя я почти не помню, как нам жилось до ее смерти, я точно знаю, что после все резко изменилось. Рейк мой отец, об этом я действительно умолчал. Когда мама умерла, на суше ему стало совсем невмоготу. Он словно не мог представить жизни там, где ее нет. В конце концов отец забрал меня из школы, и несколько лет мы жили на лодке. А потом Дария отняла у меня и его.

– Ты это имел в виду, когда говорил, что Дария разбила тебе сердце?

Он кивает.

– А где ты был, когда начался ураган?

Самсон стискивает зубы, как будто ему не хочется заново переживать те мгновения. Затем опускает голову и произносит:

– Отец завез меня в церковь – там укрылись от урагана многие местные, но сам не остался. Хотел проверить, надежно ли пришвартована лодка, ведь на ней была вся его жизнь. Обещал вернуться до наступления темноты. Больше я его не видел. – Самсон поднимает глаза. – Я хотел остаться на полуострове, однако ураган практически все разрушил. Укрыться было негде, жить не на что… В общем, пришлось уехать. Если бы я кому-то признался, что отец пропал, меня бы отдали в приют, так что на следующие несколько лет я стал невидимкой. В итоге прибился к одному приятелю из Галвестона, зарабатывали на хлеб всякой мелкой работой – косили траву и прочее. Именно он подошел к нам тогда в ресторане. Мы были еще дети и творили черт знает что… В итоге нас, конечно, взяли.

– Почему тебя обвиняют в поджоге?

– Вообще-то я был ни при чем, в том доме рабочие напортачили с проводкой, но без меня пожар бы не разгорелся. Я проник в дом и включил свет. Поэтому формально виноват все-таки я. – Самсон сплетает пальцы с моими. – Узнав об очередном ордере на арест, я решил в последний раз приехать сюда, а потом явиться в полицию с повинной. Не знаю, на что я надеялся – попрощаться с прошлым или найти отца… В итоге мне удалось и то, и другое. А еще я нашел тебя и не захотел расставаться. – Большим пальцем Самсон поглаживает меня по тыльной стороне левой руки. – Я знал, что посадят меня надолго, поэтому решил сперва дождаться твоего отъезда, а потом уже сдаться. – Он вздыхает. – Что еще ты хочешь обо мне знать?

– Откуда у тебя код от сигнализации?

– Хозяин не стал мудрить – использовал в качестве кода номер дома. Элементарно.

Кто-кто, а я не имею права осуждать Самсона, я не лицемерка. Могу только восхититься его навыками выживания.

– Ты собирался поступать в Военно-воздушную академию?

Он вновь прячет взгляд, не в силах смотреть мне в глаза. Качает головой.

– Сначала я в самом деле хотел податься в военно-воздушные силы. План был такой, да, – пока я все не профукал. Про семейную традицию я лгал, как и про многое другое. Мне нужна была легенда, чтобы жить в этом доме, но я не хотел тебе врать – никому не хотел. Просто…

– У тебя не было выбора, – заканчиваю за него я, потому что знаю об этом не понаслышке. – Ты сам говорил, что одни плохие поступки происходят от внутренней слабости, а другие – от силы. Ты врал не потому, что слаб.

Самсон делает медленный вдох, словно боится переходить к следующей теме. Когда он наконец поднимает голову, его лицо, взгляд – все меняется. От этого взгляда меня словно придавливает каменной плитой.

– Вчера по телефону ты сказала, что не поедешь в Пенсильванию.

Это утверждение, а не вопрос, но Самсон явно ждет ответа.

– Я не могу тебя бросить.

Он качает головой и убирает руки. Трет лицо, как будто разочарован мной, а потом еще крепче стискивает мои ладони.

– Ты поедешь учиться, Бейя. Эту кашу заварил я, ты не обязана ее расхлебывать.

– Кашу? Самсон, ты не совершал страшных преступлений! Ты рос на улице, один, без родителей! Как ты должен был встать на ноги, когда впервые вышел из тюрьмы? Уверена, если сказать им, почему начался пожар и почему ты нарушил условия УДО, они поймут.

– Суду все равно, почему я нарушил закон. Главное, что нарушил.

– Значит, мы изменим их отношение!

– Система несовершенна, Бейя, и в одночасье нам с тобой ее не изменить. Мне светит несколько лет, мы тут бессильны, так что у тебя нет причин оставаться в Техасе.

– А как же я буду тебя навещать?

– Мне не нужно, чтобы ты меня навещала. Мне нужно, чтобы ты выучилась.

– Я могу учиться и здесь!

Он смеется – обреченным, безрадостным смехом.

– Зачем ты упрямишься? Мы с тобой с самого начала говорили друг другу, что в конце лета разъедемся и каждый пойдет своей дорогой.

От его слов у меня сжимается сердце, сводит живот.

– Я думала, теперь все иначе, – сдавленно шепчу я. – Ведь ты сам сказал, что в наших сердцах выросли кости.

Самсон откликается на мои слова всем телом: сжимается, как от удара. Мне жаль причинять ему боль, но он слишком много для меня значит. Я не могу просто выбросить его из головы.

– Далеко от тебя я не уеду, – тихо произношу я. – Звонков и писем мне будет мало.

– Никаких звонков и писем, хорошо? Я хочу, чтобы ты жила полной жизнью и не думала обо мне. Тебе ни к чему это бремя. – Он не дает мне возможности возразить. – Бейя! Мы с тобой всю жизнь жили сами по себе, каждый на своем острове. Это нас и объединило: мы разглядели друг в друге одиночество. Теперь у тебя появился шанс выбраться с острова, и я не стану удерживать тебя на нем еще бог знает сколько лет!

Меня душат слезы. Я опускаю голову, и одна слезинка падает на стол.

– Неужели ты просто вычеркнешь меня из жизни? Я не могу без тебя!

– Уже смогла, ты прекрасно справлялась в одиночку, – решительно отвечает Самсон.

Он берет меня за подбородок и поднимает мое лицо, заставляя смотреть ему в глаза. Внутри у меня все разбито вдребезги, и у него, кажется, тоже.

– Я не имею никакого отношения к твоим успехам. Ты добилась всего сама, без моего участия. Я не позволю тебе все испортить ради меня!

Чем больше он упорствует, тем сильнее я злюсь.

– Так нечестно! Ты ждешь, что теперь я просто уйду и думать о тебе забуду? Зачем же ты позволил мне влюбиться, если знал, к чему все идет?!

Он делает резкий выдох.

– Мы заранее решили, что расстанемся в августе, Бейя. Мы оба согласились не заплывать на глубину!

Я закатываю глаза.

– Люди тонут и на мелководье – твои слова! – Подаюсь вперед и вновь ловлю его взгляд. – Я тону, Самсон. И под водой меня держишь ты.

Сердито смахиваю с глаз слезы.

Самсон опять берет меня за руки, на этот раз по-другому.

– Прости меня, – произносит он с болью в голосе.

Больше он ничего не говорит, но я понимаю, что это прощание. Он встает, давая понять, что разговор окончен, и явно ждет, что я тоже встану. Ну уж нет! Скрещиваю руки на груди.

– Не буду тебя обнимать на прощание. Ты больше не достоин моих объятий.

Самсон едва заметно кивает.

– Я и раньше не был их достоин.

Он отворачивается, и я с ужасом сознаю, что никогда его не увижу. Если у Самсона такой взгляд, значит, он все решил и не отступится от своего решения: мы больше не увидимся. Это конец.

Он идет прочь, и я вскакиваю на ноги.

– Самсон, подожди!

Он оборачивается и только-только успевает меня поймать: я падаю в его объятия, а потом обвиваю его руками и утыкаюсь лицом ему в шею. Когда он крепко меня сжимает, я начинаю плакать.

Внутри бушует столько разных чувств! Я уже скучаю по нему – и в то же время злюсь, как никогда. Я понимала, что прощание неизбежно, однако и подумать не могла, что прощаться придется в таких обстоятельствах. Чувствую себя совершенно беспомощной. Я хотела, чтобы мы расстались по обоюдному согласию, чтобы это был и мой выбор; увы, Самсон не оставил мне выбора.

Он целует меня в висок.

– Ты заслужила стипендию, Бейя. Езжай в Пенсильванию. И будь счастлива. Прошу тебя.

На последних словах его голос срывается. Он отпускает меня и уходит к стоящему у двери надзирателю. В тот же миг на меня наваливается страшная тяжесть – я будто теряю опору и больше не в силах стоять на ногах.

Самсона выводят из зала; он не оборачивается – не хочет смотреть на выжженную пустыню.

Всю дорогу до отцовской машины я непрерывно рыдаю. С грохотом захлопываю дверцу – мне больно и обидно. Сердце разбито вдребезги. Я даже не могу толком осознать, что сейчас произошло, такой это стало неожиданностью. Я думала, мы будем действовать сообща, как команда, а Самсон просто взял и послал меня куда подальше. То есть обошелся со мной так, как обходились все остальные.

– Что случилось?

Я мотаю головой.

– Просто поехали.

Отец стискивает руль так, что у него белеют костяшки. Сдает назад.

– Надо было выбить из этого гада всю дурь, пока была такая возможность!

Я даже не пытаюсь втолковать отцу, что в тот вечер ему не нужно было защищать меня от Самсона, наоборот, Самсон мне помогал. Сейчас бесполезно что-то объяснять. Я просто говорю как есть:

– Он хороший человек, папа.

Отец вновь останавливает машину и обращает на меня непоколебимый взгляд.

– Пусть я не бог весть какой отец, но я просто не мог воспитать дочь, которая будет выгораживать лжеца и негодяя. Самсону на тебя плевать. Он думает только о себе!

Серьезно? Он в самом деле считает, что воспитал меня, – и ему хватило наглости произнести это вслух?!

Я кладу руку на ручку дверцы, сверля отца гневным взглядом.

– Ты дочь не воспитывал. Если кто тут и лжец, это ты!

Я вылетаю на улицу. О том, чтобы ехать с отцом в одной машине до самого Боливара, не может быть и речи.

– Садись, Бейя!

– Нет. Я позвоню Саре и попрошу меня забрать.

Опускаюсь на бордюр. Отец выходит и смотрит, как я достаю телефон, пинает гравий и опять показывает рукой на машину:

– Садись, Бейя, поехали домой.

Набрав номер Сары, я вытираю слезы.

– В твою машину я не сяду. Можешь уезжать.

Отец не уезжает. Сара соглашается меня забрать, но он терпеливо сидит в машине до самого ее приезда.

28

Следующая неделя проходит в муках: от Самсона ни слуху ни духу. Вообще никаких вестей. Я дважды пыталась его навестить, но он больше не желает меня видеть.

Способов выйти с ним на связь просто нет. Остается лишь жить воспоминаниями о наших встречах. Вот только и они со временем начнут меркнуть, если я хотя бы не услышу его голос.

Неужели он действительно думает, что я его забуду? Уеду в колледж – будто ничего не было, будто Самсон не превратил меня в совершенно другого человека?

С домашними я больше о нем не говорю. Не хочу даже упоминать его имя: это всякий раз приводит к новым спорам. Я почти не выхожу из своей комнаты: целыми днями смотрю бессмысленные телешоу и навещаю Марджори. Она – единственная, кто встал на мою сторону.

Всю неделю я по очереди ношу футболки Самсона. От них больше не пахнет Самсоном; теперь от них пахнет мной, поэтому за просмотром британского кулинарного шоу о выпечке я кладу себе под бок его рюкзак.

Не знаю, что делать с его вещами. Думаю, на туалетные принадлежности ему плевать, и ничего ценного там нет – только пакет со стихами Рейка. Отдавать их Марджори я не спешу, потому что это последняя ниточка, которая связывает меня с Самсоном.

И, возможно, единственный повод когда-нибудь вновь его повидать.

Знаю, рано или поздно я начну новую жизнь. Но пока я здесь, а он в тюрьме, и ни о чем другом я думать не могу.

Поудобней укладываю рюкзак и прижимаюсь к нему головой. Тут в висок упирается что-то твердое. Я открываю рюкзак – неужели что-то еще осталось? Пошарив внутри рукой, натыкаюсь на молнию, которой раньше не замечала.

Тут же сажусь и расстегиваю потайной карман. Там лежит маленькая, дюйма четыре в длину, записная книжка в твердой обложке. В ней множество имен, адресов и каких-то списков.

Ничего не понимаю. Кто все эти люди?

Тут я натыкаюсь на страничку с именем Марджори.

Марджори Нейплс

даты пребывания: с 04.02.2015 по 08.02.2015

съел продуктов на 15$

починил крышу, заменил две доски обшивки с северной стороны дома, поврежденные ветром

Дальше опять идут какие-то фамилии и адреса, но сейчас меня интересуют только даты. Я беру в руки телефон и набираю Марджори.

– Алло?

– Здравствуйте, это Бейя. Маленький вопрос: вы помните, что с вами происходило с четвертого по восьмое февраля этого года?

Марджори обдумывает вопрос.

– Почти уверена, что именно в эти дни я лежала в больнице с сердечным приступом. А в чем дело?

– Да нашла кое-что в рюкзаке у Самсона… Скоро занесу, чтобы вы могли передать это Кевину.

Прощаюсь, вешаю трубку и вновь начинаю листать записи Самсона. Чаще всего на страничках попадается Дэвид Сильвер – хозяин соседнего дома. Под его именем стоит несколько дат (с марта и вплоть до прошлой недели) и список работ:

Укрепил расшатавшиеся балясины на перилах балкона. Заменил сгоревший предохранитель. Устранил течь в трубе уличного душа.

Таких списков в книжке немало. Самсон выполнял разную работу, и иногда ему за нее платили, – теперь понятно, откуда у него взялись деньги на ресторан и татуировку. Но очень многим людям он помогал бесплатно.

Учтен каждый день последних семи месяцев. Каждый продукт, съеденный без спроса из чужого холодильника. Каждая мелкая работа по хозяйству. Он все записывал.

Зачем? Надеялся, что бесплатный ремонт как-то оправдает его пребывание в чужом доме без ведома хозяев?

Я бегу вниз и нахожу отца и Алану в гостиной. Они сидят на большом диване, а Сара с Маркусом – на маленьком. Все смотрят «Колесо фортуны», но отец, увидев меня на лестнице, сразу вырубает звук. Еще бы, я ведь впервые за день вышла из комнаты.

Протягиваю ему записную книжку.

– Это принадлежит Самсону.

Он берет книжку и начинает ее листать.

– Здесь подробный список домов, где он жил, и работ, которые выполнял по хозяйству, чтобы как-то заплатить за проживание.

Папа встает, не переставая листать книжку.

– Это ему поможет! – Впервые с тех пор, как арестовали Самсона, в моем голосе звучит надежда. – Если доказать, что он пытался искупить свою вину, это поможет защите!

Папа вздыхает. Не удосужившись даже просмотреть книжку целиком, он закрывает ее и отдает мне.

– Это подробный список всех его правонарушений. Книжка не поможет ему, а только навредит.

– Откуда ты знаешь?

– Бейя, пока парня обвиняют лишь в двух случаях незаконного проникновения. А если ты отдашь это полиции и они узнают, сколько домов он вскрыл на самом деле, список обвинений вырастет. – Папа сокрушенно вздыхает и делает шаг навстречу. – Прошу тебя, забудь его. Ты слишком молода, чтобы жертвовать всем ради едва знакомого человека. Он совершил преступление и должен понести наказание.

Алана тоже встает.

– Твой отец прав, Бейя. В данном случае ничего не поделаешь, надо думать о себе.

Сара и Маркус сидят в своем гнездышке и смотрят на меня. От их взгляда я чувствую себя никчемной дурой.

Они все считают меня никчемной дурой.

Никому нет дела до Самсона. Никто не верит в наши чувства. Впервые в жизни я встретила человека, которому небезразлична, а эти четверо думают, что я неспособна отличить любовь от простой влюбленности.

Нет, я знаю, что такое любовь, потому что всю жизнь мне показывали, какой она быть не может.

– Мама умерла.

Когда я это произношу, из комнаты словно высасывают весь воздух.

Алана подносит ладонь ко рту.

Отец ошеломленно трясет головой.

– Что? Когда?!

– В тот вечер, когда я тебе позвонила и спросила, могу ли приехать. Она умерла от передоза, потому что всю жизнь, сколько себя помню, была наркоманкой. Никто никогда обо мне не заботился. Ни ты, ни мать. Никто. Я всегда была одна. Всю свою жизнь, черт побери! Самсон – первый человек, который пришел за меня поболеть.

Отец подходит ближе. На его лице – сочувствие и одновременно смятение.

– Почему ты никогда мне об этом не говорила? – Он проводит ладонью по лицу. – Господи, Бейя…

Он хочет меня обнять, но я отшатываюсь.

Иду к лестнице. Отец кричит мне вдогонку:

– Бейя, погоди! Давай все обсудим!

Мой годами копившийся гнев вырвался на поверхность, и теперь я в нем тону. Надо выговориться, пока есть такая возможность. Я резко разворачиваюсь.

– Обсудим что? Все мои прочие тайны? Хочешь, расскажу, как я наврала тебе в аэропорту? Мой багаж не потерялся, нет. У меня не было никакого багажа, у меня вообще нет вещей, потому что Жанин забирала себе все деньги, которые ты ей высылал! Мне не доставалось ни цента! Чтобы прокормиться, в пятнадцать лет мне пришлось начать трахаться с парнем за деньги. Так что иди к черту, Брайан, ты мне не отец. Никогда им не был и никогда не будешь!

Не дожидаясь реакции или ответа, я поднимаюсь по лестнице и захлопываю за собой дверь в спальню.

Секунд через тридцать он ее открывает.

– Пожалуйста, уходи, – цежу я равнодушным тоном.

– Давай поговорим.

– Я хочу побыть одна.

– Бейя, – умоляюще произносит отец, входя в комнату.

Я подлетаю к двери. Ну уж нет, жалостливыми взглядами меня не проймешь!

– Ты девятнадцать лет не принимал никакого участия в моей жизни, а сейчас вдруг решил влезть? Спасибо, я не в настроении! Оставь меня в покое!

В глазах отца столько всего намешано – печаль, боль, сострадание… Но я не позволю его чувствам повлиять на мои. Я упорно сверлю его гневным взглядом, и в конце концов он кивает и уходит.

Закрываю дверь.

Падаю на кровать и прижимаю к груди записную книжку Самсона.

Пусть для кого-то это список его жертв – людей, которым Самсон причинил вред, для меня это доказательство, что намерения у него были добрые. Не имея ни гроша за душой, он пытался поступать правильно.

Я принимаюсь вновь листать книжку, внимательно читая каждую страницу, трогая кончиками пальцев слова, любуясь небрежным почерком. Прочитываю адреса всех домов, в которых он когда-либо жил. Самсон исписал от руки примерно половину блокнота. Почерк у него рубленый, местами и вовсе ничего не разобрать, словно он дописывал в спешке, боясь, что его застукают.

Я открываю книжку с конца и замираю. Последняя запись отличается от остальных, потому что обращена ко мне. Вверху страницы – мое имя.

Прижимаю раскрытую книжку к груди и закрываю глаза. Послание короткое, но оно – для меня!

Медленно перевожу дух – жду, когда уймется сердце. Затем отнимаю книжку от груди и читаю:

Бейя,

отец мне как-то сказал, что любовь во многом похожа на воду.

Она может быть спокойной, а может бушевать. Пугать. Утешать.

Вода бывает разной, однако во всех состояниях остается водой.

Ты – моя вода.

Быть может, и я стал для тебя водой.

Если ты это читаешь, значит, я испарился.

А вот ты испаряться не должна.

Иди и затопи собой весь мир, Бейя.

Это последняя запись в книжке. Самсон как будто боялся, что его арестуют и мы не успеем попрощаться.

Перечитываю его послание снова и снова, а по лицу катятся слезы. Вот он какой на самом деле. И плевать, что думают остальные. Я буду ждать его сколько нужно, до тех пор, пока он не выйдет на свободу.

А значит, я не могу сейчас уехать. Ему нужна моя помощь. Кроме меня, у него никого нет. Разве можно взять и уехать в Пенсильванию, даже не узнав, какая его ждет судьба? Самсон думает, что совершает доброе дело, но он просто не догадывается, каково мне сейчас. Если бы он знал, то на коленях умолял бы меня остаться.

Раздается тихий стук в дверь.

– Бейя, можно к тебе?

В комнату заглядывает Сара. Сейчас я не готова с ней спорить. Нет сил даже сказать об этом вслух. Я лишь прижимаю книжку к груди и перекатываюсь на другой бок, лицом к стене.

Сара ложится рядом и обнимает меня сзади.

Молча делает то, что положено старшей сестре, – лежит рядышком, пока я не засыпаю.

29

Рассвет теперь единственный источник покоя и умиротворения в моей жизни.

Я сижу на балконе с пяти утра и жду его. Спать не получается – как можно спать после всего, что случилось?

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу перед собой спину уходящего прочь Самсона. Мне хочется вспоминать другое – его взгляд, полный надежды, интереса, страсти, – а вижу я лишь этот последний миг нашей последней встречи, когда он ушел, оставив меня одну и в слезах.

Неужели я таким его и запомню?.. Нет, не хочу. Я уверена, что могу его переубедить. И могу ему помочь.

Сегодня у меня собеседование в единственной пончиковой на полуострове. Я буду откладывать каждый цент на адвоката. Знаю, Самсон этого не хотел, но я должна как-то отблагодарить его за все, что он привнес в мою жизнь.

Конечно, это станет вечным поводом для разногласий с отцом – ведь я пока живу в его доме. Он думает, что нелепо с моей стороны отказываться от учебы в Пенсильвании. А я думаю, что нелепо с его стороны ждать, будто я отвернусь от человека, у которого никого, кроме меня, нет. Уж кто-кто, а мы с Самсоном знаем, что такое одиночество.

И вообще, неужели отец думает, что у меня еще остались силы второй раз за лето начинать жизнь заново? Нет у меня таких сил. Я выжата как лимон.

Нет сил переезжать на другой конец страны и уж тем более нормально играть в волейбол, чтобы отрабатывать стипендию.

Честно говоря, я не уверена, что смогу вставать каждое утро и жарить пончики, если все же получу работу. Но меня должно подстегнуть осознание, что деньги пойдут на помощь Самсону.

Когда над горизонтом появляется краешек солнца, мое внимание привлекает дверь в спальню. На пороге возникает отец. У меня вырывается вздох – кажется, я вздыхаю всем телом.

Вчера для споров было слишком поздно, сегодня слишком рано.

Он как будто рад, что нашел меня на балконе. Наверное, не обнаружив меня в кровати, решил, что я среди ночи сбежала.

Конечно, мне хотелось сбежать, и не раз, но куда я пойду? Такое чувство, что мне теперь нигде нет места.

Отец садится. Его близость не приносит утешения. Я напряжена и непоколебима.

Он смотрит на рассвет вместе со мной, но только портит мне все удовольствие. Сложно любоваться красотами природы, когда внутри бурлит такая злость по отношению к сидящему рядом человеку.

– Помнишь, как мы с тобой впервые отправились на пляж? – спрашивает он.

Качаю головой.

– Этим летом я впервые побывала на пляже.

– Нет, ты просто не запомнила – тебе тогда было года четыре. Мы ездили в Санта-Монику.

Тут я все же поворачиваюсь к отцу.

– Я бывала в Калифорнии?

– Да. Совсем не помнишь?

– Нет.

Он убирает руку со спинки дивана и встает.

– У меня должны быть фотографии! Альбом где-то здесь, я его привез из Хьюстона, когда узнал, что ты приедешь.

У него есть мои детские фотографии? С пляжа?..

Поверю, когда увижу.

Несколько минут спустя отец возвращается с фотоальбомом в руках. Садится, открывает альбом и протягивает мне.

Я листаю страницы с фотографиями и не могу поверить, что на них – я. Будто смотрю на чужую жизнь. Снимков так много, а я даже не помню, как и когда их делали! Та пора начисто стерлась из памяти.

Дохожу до разворота с пляжными фотографиями, где я бегаю по песку, и по-прежнему ничего не могу вспомнить. Конечно, в том возрасте я не понимала, как много значат такие семейные поездки.

– Когда это было? – спрашиваю я, показывая на очередной снимок, где я сижу за столом перед большим тортом ко дню рождения. На заднем плане почему-то стоит рождественская елка. День рождения у меня через несколько месяцев после Рождества, а к папе я приезжала только летом. – Не помню, чтобы праздновала с тобой Рождество.

– Ты и не праздновала. Поскольку ты приезжала ко мне летом, я устраивал тебе один большой праздник за все пропущенные.

Точно, теперь начинаю припоминать… Я, объевшись до отвала, вскрываю коробки с подарками… Это было очень давно, и воспоминание, судя по всему, не прошло испытания временем. Как и добрая традиция отмечать праздники летом.

– А почему перестал?

– Если честно, не знаю. Ты росла и с каждым годом проявляла все меньше интереса к таким глупостям. А может, мне просто так казалось. Ты была очень тихим ребенком, из тебя ничего было не вытянуть.

Надо сказать «спасибо» моей матери.

Я листаю альбом дальше и нахожу фотографию, где я, маленькая, сижу у папы на коленях и крепко прижимаюсь к нему. Мы оба улыбаемся.

Все эти годы я думала, что он никогда не бывал со мною ласков. Столько лет я не получала от него никакой любви, что в памяти отпечаталось именно это.

Я глажу снимок кончиками пальцев. Не понимаю, почему наши отношения изменились?

– Когда ты перестал считать меня своей дочерью?

Отец вздыхает, и в этом вздохе очень много всего.

– Когда ты родилась, мне был двадцать один год. Я понятия не имел, что с тобой делать. Пока ты была маленькой, это было легче скрывать, однако ты росла, и… меня стала мучить совесть. Чувство вины отравляло наши встречи. Мне все время казалось, что ты не хочешь приезжать и эти поездки доставляют тебе одно беспокойство.

Качаю головой.

– Я только о них и мечтала.

– Жаль, что я не знал, – тихо произносит отец.

Жаль, что я ему не говорила.

Летом Самсон меня кое-чему научил: держать все в себе не имеет смысла. От этого в конце всем будет только больнее.

– Я понятия не имел, что у тебя такая мать, Бейя. Сара мне вчера кое-что о ней рассказала, и я… – Голос у него дрожит, словно он пытается сдержать слезы. – Я все делал не так. Мне нет прощения. Ты имеешь полное право на гнев, потому что я действительно должен был принимать больше участия в твоей жизни, должен был бороться за тебя и проводить с тобой больше времени.

Отец забирает у меня альбом и кладет его на кресло. Смотрит на меня с искренним беспокойством.

– Сейчас мне кажется, что твое поведение – готовность пожертвовать ради этого парня собственным будущим – целиком моя вина. Я не сумел научить, не подал пример. И все же ты выросла чудесным человеком. Моей заслуги в этом нет. Ты настоящий боец, хочешь остаться и до последнего биться за Самсона. Но что, если он совсем не тот, за кого себя выдает, что, если ты в нем ошиблась и приняла неверное решение?

– А если не ошиблась?

Отец берет мою руку и сжимает в ладонях. Видно, что он искренне за меня переживает.

– Если ты не ошиблась в Самсоне, то какого будущего он хотел бы для тебя? Подумай. Разве он попросил бы тебя отказаться от всего, чего ты добилась таким трудом?

Я отворачиваюсь от отца и обращаю лицо к солнцу. В груди теснится столько чувств, что у меня перехватывает дыхание.

– Я люблю тебя, Бейя. И готов признать, что люди действительно плохо с тобой обращались. В том числе я. Единственный человек, который никогда тебя не подводил, – ты сама. И ты окажешь себе дурную услугу, если не поставишь себя на первое место.

Я прячу лицо в ладонях. Крепко зажмуриваюсь. Да, я знаю, чего хочет Самсон, – чтобы я в первую очередь думала о себе.

Отец поглаживает меня по спине, и это так ободряет, так успокаивает, что я невольно прижимаюсь к нему и обвиваю его руками. Он заключает меня в объятия и гладит по голове.

– Знаю, тебе больно, – шепчет он. – Поверь, я хотел бы забрать у тебя эту боль.

Мне действительно больно. Чертовски больно. В моей жизни впервые появилось что-то хорошее, а я вынуждена от этого отказаться.

Конечно, они правы. Все правы, кроме меня. Нужно ставить себя на первое место. Я всегда так поступала – и выкарабкалась.

Вспоминаю письмо Самсона и последнюю строчку, которая запала мне в душу: «Иди и затопи собой весь мир, Бейя».

Делаю большой глоток соленого утреннего воздуха – хочу успеть им надышаться до отъезда в Пенсильванию.

– Ты позаботишься о Пи Джее, пока меня нет?

Папа облегченно вздыхает.

– Конечно! – Он ласково целует меня в волосы. – Люблю тебя, Бейя.

Слышно, что он говорит искренне. И я впервые позволяю себе ему поверить.

В этот миг я наконец отпускаю все дурное. Отпускаю ужасные детские воспоминания, которые так меня угнетали.

Отпускаю злость и обиду на отца.

Отпускаю даже злость на мать.

Я даю себе обещание, что отныне буду держаться только за хорошее.

А хорошее в моей жизни все-таки есть.

Теперь у меня есть семья.

30

Моя соседка по комнате родом из Лос-Анджелеса. Ее зовут Сьерра – «с двумя “р”».

Мы неплохо ладим; впрочем, я все время посвящаю учебе и волейболу, так что за пределами комнаты мы с ней толком не общаемся. А здесь мы либо делаем домашку, либо спим, и я ее почти не вижу. Удивительно: с Сарой мы жили в разных комнатах, однако куда больше времени проводили вместе.

Я скучаю по Саре, хотя мы и списываемся каждый день. Кстати, с отцом тоже.

О Самсоне больше не говорим – с того самого утра, когда я решила уехать в Пенсильванию. Все должны поверить, что я живу полноценной жизнью, пусть на самом деле это не так. Я думаю только о нем. Стоит услышать или увидеть что-нибудь интересное, внутри сразу возникает непреодолимое желание поделиться этим с ним. Но я не могу – он сделал все, чтобы я не вышла с ним на связь.

Однажды я написала ему письмо – и оно вернулось. Я проревела весь день, а потом решила, что писать больше не буду.

Сегодня утром слушали его дело. Судя по предъявленным обвинениям, ему светит несколько лет тюрьмы. Я с самого утра сижу на телефоне и жду звонка от Кевина.

Честное слово, нет сил, просто сижу и пялюсь на телефон. В конце концов мне это надоедает, и я набираю Кевина сама. Да, он обещал позвонить, как только вынесут приговор, но вдруг его задержали или отвлекли? Убедившись, что Сьерра еще в душе, я расправляю плечи – и тут Кевин снимает трубку.

– Как раз собирался тебе звонить.

– Ну?

Он вздыхает, и в его вздохе слышится вся тяжесть вынесенного Самсону приговора.

– Есть две новости, хорошая и плохая. Мы добились, чтобы обвинение во взломе и проникновении переквалифицировали в нарушение границ частной собственности. Но от поджога не отвертеться: есть записи с камер видеонаблюдения.

Я крепко сжимаю живот.

– Сколько ему дали, Кевин?

– Шесть лет. Однако выйдет он скорее всего через четыре.

Я прижимаю ладонь ко лбу и роняю голову.

– Почему так много? Это слишком много!

– Могло быть гораздо хуже – за один поджог лет десять дают. А он вдобавок уже совершил преступление и нарушил УДО. Иначе он мог бы отделаться условным. Понимаю, ты надеялась услышать другие новости…

Я просто раздавлена. Честное слово, я не думала, что вынесут такой суровый приговор.

– Да насильникам дают меньше! Господи, что не так с нашей судебной системой?!

– Примерно все. Ты сейчас учишься; может, станешь адвокатом и попробуешь ее исправить?

Может. Специальность я пока не выбрала, и ничто не бесит меня сильнее, чем мысль о бесчисленных жертвах системы.

– Где он будет отбывать срок?

– В Хантсвилле, штат Техас.

– Куда ему можно написать? Адрес дашь?

Кевин мешкает.

– Он не хочет, чтобы ему писали. В списке посетителей – только я и моя мать.

Так и думала. Самсон не отступится от своего решения и будет до последнего держать меня на расстоянии.

– Хорошо, но имей в виду: я буду звонить тебе раз в месяц до тех пор, пока он не выйдет. Обещай, что сразу же мне сообщишь, если что-то изменится. Даже если его просто переведут в другую тюрьму.

– Позволишь дать тебе совет, Бейя?

Я закатываю глаза, готовясь прослушать очередную лекцию от человека, который ничего не знает о Самсоне.

– Будь ты моей дочерью, я посоветовал бы тебе забыть этого парня. Ты слишком много в него вкладываешь. А ведь никто толком не знает, каков он на самом деле, стоит ли таких затрат.

– А если бы Самсон был твоим сыном? – спрашиваю я. – Ты бы хотел, чтобы все от него отвернулись?

Кевин тяжко вздыхает.

– Твоя правда. Что ж, тогда до связи в следующем месяце.

Он вешает трубку. Я кладу телефон на комод, чувствуя себя совершенно опустошенной. Беспомощной.

– Твой парень сидит в тюрьме?!

Я резко оборачиваюсь на звук соседкиного голоса. Первое желание – наврать с три короба, ведь я всегда так делала. Скрывала правду от всех, кто рядом. Сейчас я больше так не хочу.

– Не парень. Просто человек, который мне небезразличен.

Сьерра, не переставая глядеться в зеркало, прикладывает к груди кофточку.

– Вот и чудно! Потому что сегодня вечеринка, и тебе стоит туда сходить. Там будет куча парней. – Она отбрасывает в сторону одну кофточку и прикладывает другую. – Да и девчонок, если ты по этой части.

Я наблюдаю, как Сьерра любуется своим отражением. В ее глазах столько радостного предвкушения – и почти ни капли боли. Мне бы очень хотелось сейчас быть ею – отвязной девчонкой, которую так манит студенческая жизнь и совсем не тяготит бремя трудного детства и прочих невзгод.

Раньше я не разрешала себе веселиться – казалось, это нечестно по отношению к сидящему за решеткой Самсону. Я знаю, почему он со мной порвал. Потому что знал: если мы останемся на связи, я буду без конца горевать и думать только о нем. Разве можно на это злиться?

А если нельзя злиться на человека, то как прикажете его забыть?!

Я всем сердцем, каждой частичкой души понимаю, чем он руководствовался. Что он скажет, если узнает, что я провела все студенческие годы в депрессии и заточении – то есть так же, как и школьные?

Он расстроится, что я потратила столько лет впустую.

Значит, выбор прост: жить в одиночестве и надеяться (зная, что надежды могут никогда не оправдаться) или же попробовать выяснить, что я из себя представляю в этих новых условиях.

Каким человеком я могу здесь стать?

Тру глаза. Да, поводов для слез у меня предостаточно, однако главная причина проста: я наконец осознала, что должна по-настоящему отпустить Самсона, иначе мысли о нем будут преследовать и тяготить меня еще несколько лет. А я этого не хочу. И он тоже.

– Ого! – Сьерра обернулась и с тревогой смотрит на меня. – Прости, не хотела тебя расстраивать! Можешь не идти, если не хочешь.

Улыбаюсь.

– Ну что ты! С огромным удовольствием пойду с тобой. Я вообще-то отвязная девчонка. Наверное.

Сьерра выпячивает нижнюю губу, как будто ей стало грустно от моих слов.

– Конечно, отвязная, Бейя! Вот, держи. – Она бросает мне кофточку, которая ей не подошла. – Примерь-ка! Тебе этот цвет больше к лицу.

Я встаю и прикладываю кофточку к себе. Смотрю на свое отражение в зеркале. Вижу печаль внутри себя, но на лице ее почти нет. Ведь я всегда отлично умела скрывать свои чувства.

– Хочешь, я тебя накрашу? – предлагает Сьерра.

Киваю.

– Ага, было бы здорово.

Сьерра возвращается в ванную. Бросаю взгляд на стену рядом с дверью: там висит портрет матери Терезы. Я повесила его туда, как только приехала.

Интересно, каким человеком стала бы моя мама, если бы не ее многочисленные зависимости? Жаль, что мы так и не познакомились.

Я решила, что буду скучать именно по этому человеку. По той маме, которой она не сумела стать.

По пути в ванную я целую свои пальцы и прижимаю их к портрету.

Сьерра копается в косметичке. Я пообещала себе, что не стану сразу вешать на нее ярлык «королевы раздевалки» – как чуть не поступила при первом знакомстве с Сарой. Какой бы Сьерра ни была в школьные годы и какой бы ни была я, людей определяет не только то, что они делали в прошлом. Даже если поступали они не очень хорошо.

Я больше не хочу быть человеком, который осуждает других заранее, не разобравшись. Ведь именно это так раздражало меня в людях.

Сьерра смотрит на мое отражение в зеркале и радостно улыбается. Ей, совсем как Саре, не терпится меня прихорошить.

Я улыбаюсь в ответ и делаю вид, что тоже с нетерпением этого жду.

Если мне придется притворяться весь год, так тому и быть. Я буду улыбаться до тех пор, пока притворная улыбка не превратится в настоящую.

31

Осень 2019-го

День с самого утра обещает стать идеальным. На дворе октябрь, солнце светит вовсю, но жары больше нет: я просидела на капоте своей машины два часа и даже не вспотела.

Несмотря на многообещающее начало, впереди меня может ждать разочарование. Понятия не имею, что случится дальше.

Как отреагирует Самсон, когда выйдет на улицу и увидит меня?

Каким человеком он стал?

На ум приходят слова Майи Энджелоу, они прямо про нас: «Когда кто-то показывает вам себя, верьте ему с первого раза».

Я так часто твердила про себя эти слова, что, кажется, они теперь высечены на моих костях. Я всегда вспоминаю их в минуты сомнений, потому что хочу верить: тем летом Самсон показал мне свое истинное лицо. Хочу верить: все эти годы он надеялся, что я его жду, так же истово, как я надеялась, что он ждет меня.

Но даже если это не так, думаю, время успело исцелить мою рану. Кость в сердце срослась. Хотя в ней по-прежнему есть трещина, и временами она ноет – обычно по ночам, когда я не могу заснуть.

Минуло больше четырех лет с нашей последней встречи, и с каждым днем промежутки между мыслями о Самсоне удлиняются – я куда больше думаю о том, что не имеет к Самсону никакого отношения. Не знаю точно почему: может, я невольно пытаюсь уберечь себя от того, что произойдет сегодня. А может, у нас с Самсоном был просто курортный роман, просто красивое лето – одно из множества в жизни, полной других событий и других времен года.

Это будет хуже всего: если все мгновения наших встреч, что оставили в моей душе такой глубокий след, ровным счетом ничего для него не значили.

Я даже думала избавить себя от потенциального позора. Вдруг он увидит меня за воротами тюрьмы и с трудом узнает? Или – что еще хуже – пожалеет глупую девчонку, которая столько времени напрасно его ждала?

Впрочем, рискнуть все равно стоило. Невыносимо представить, что он выйдет за ворота и не увидит вообще никого. Лучше я дождусь его – и как-нибудь переживу возможный позор, – чем подведу, если он надеется на встречу.

На прошлой неделе мне позвонил Кевин. Сообщил, что Самсона освобождают досрочно. Я сразу догадалась, в чем дело, потому что Кевин никогда не звонит сам. Обычно ему названиваю я. Наверное, мои звонки ему уже осточертели: телефонные спамеры – и те реже беспокоят.

Я сижу по-турецки на капоте машины и ем яблоко, которое только что достала из рюкзака. Прошло уже четыре часа.

В машине рядом сидит такой же встречающий. Он выходит размять ноги, прислоняется спиной к своему авто и спрашивает:

– Кого ждете?

В замешательстве пожимаю плечами.

– Давнего друга, который, возможно, и видеть-то меня не захочет.

– А я брата. – Он пинает камень. – Он уже третий срок отмотал. Надеюсь, последний.

– И я надеюсь.

Только это маловероятно. За время учебы я немало узнала о нашей пенитенциарной системе и больше не верю, что в тюрьмах действительно исправляют преступников.

Поэтому я и учусь на юриста. Думаю, Самсон не оказался бы в таком положении, если бы после первого срока кто-то ему помог. Даже если мы не будем вместе, благодаря нашей встрече у меня появилась новая страсть.

– Когда обычно открывают ворота?

Мужчина смотрит на часы.

– Вообще, до обеда. Сегодня что-то запаздывают.

Шарю рукой в рюкзаке, лежащем рядом со мной на капоте.

– Проголодались? У меня есть чипсы.

Мужчина протягивает руки, и я бросаю ему пакетик.

– Спасибо! – Он вскрывает пакет и отправляет в рот одну чипсину. – Удачи вам с другом.

– А вам с братом, – улыбаюсь я.

Куснув яблоко, укладываюсь спиной на лобовое стекло машины и поглаживаю татуировку на запястье.

Когда Самсона арестовали, я возненавидела эту вертушку всей душой. Она должна была принести мне удачу, а вместо этого моя жизнь стала еще хуже, чем до приезда в Техас. Лишь через год я сумела оценить татуировку по достоинству.

Если не считать ареста Самсона, все остальное в моей жизни сложилось как нельзя лучше. Я сблизилась с отцом и своей новой семьей. Сара мне теперь не просто сестра – лучшая подруга.

А еще я учусь на юриста. Ни за что бы не поверила, если бы в детстве, когда я только взяла в руки волейбольный мяч, кто-то сказал мне, что благодаря ему я в итоге стану юристом. Я?! Никому не нужная оборванка, которой приходилось творить невесть что ради куска хлеба, будет адвокатом?

Словом, спасибо татуировке: удача действительно ко мне повернулась, пусть и неожиданной стороной. Теперь, оглядываясь на то лето, я понимаю, сколько хорошего оно мне подарило. В том числе Самсона. На этом жизненном этапе я сознаю, что исход наших отношений, каким бы он ни был, не определит мое будущее.

Хочу ли я, чтобы Самсон был именно тем, за кого я всегда его принимала? Безусловно.

Станет ли для меня концом света, если он все же другой? Точно нет.

Я по-прежнему сделана из стали. Давай, мир, налетай. Мне ничего не будет – я непробиваемая.

– Открывают, – говорит мужчина из соседней машины.

Я тут же выпрямляюсь и бросаю недоеденное яблоко в рюкзак.

Прижимаю ладонь к груди и медленно выдыхаю, когда кто-то выходит на улицу. Это не Самсон.

Я бы слезла с капота, но, боюсь, ноги подведут. Хотя от входа меня отделяет футов двадцать, не больше, Самсон может меня и не увидеть за машиной, если не ждет, что его будут встречать.

Человеку, который вышел первым, на вид лет пятьдесят. Он осматривается по сторонам, замечает соседнее авто и кивает. Его брат даже не выбирается из машины. Мужчина выходит, садится на пассажирское сиденье, и они как ни в чем не бывало уезжают – словно брат его в аэропорту встретил.

Я все еще сижу по-турецки на капоте. И наконец вижу его.

Самсон выходит из здания и заслоняет глаза ладонью от яркого солнца. Смотрит вперед, на автобусную остановку.

Мое сердце колотится как ненормальное. Куда быстрее, чем я думала. Во мне разом пробуждаются все чувства, которые я испытывала в девятнадцать лет.

Самсон почти не изменился. Немного возмужал, и волосы у него стали чуть темнее, однако в остальном он такой же, как в моих воспоминаниях. Он откидывает челку с лица и, не глядя на парковку, направляется к остановке.

Не знаю, позвать его или просто к нему подбежать? Он уходит! Я опираюсь ладонями на капот и уже собираюсь спрыгнуть на землю, когда Самсон вдруг останавливается.

На миг замирает, стоя ко мне спиной. Словно очень хочет обернуться, но боится никого не увидеть.

Наконец Самсон начинает медленно поворачиваться. Наши взгляды встречаются, и он долго, очень долго на меня смотрит. Взгляд у него такой же непроницаемый, как и прежде; впрочем, мне необязательно знать, о чем он думает, чтобы прочувствовать звенящие в воздухе эмоции.

Он резко отворачивается, как будто больше не может смотреть на меня ни секунды. Я вижу, как с медленным выдохом поникают его плечи.

Затем Самсон вновь поднимает голову, и на сей раз у него очень трогательное выражение лица.

– Ты поступила в колледж, Бейя?! – кричит он через всю парковку, как будто важнее этого ничего на свете нет. Как будто эта мысль – самая главная из всех, что сейчас вертятся у него в голове.

Мне на щеку выкатывается одна большая слеза. Я киваю.

В этот миг его душа словно разом освобождается от чудовищного гнета. Я даже на расстоянии вижу, как он морщит лоб. Хочется подбежать и разгладить эти морщинки, сказать, что теперь все хорошо, наконец-то все хорошо.

Он опускает взгляд в асфальт, будто не знает, что делать дальше. Потом принимает решение и устремляется ко мне. Последние десять футов Самсон преодолевает бегом, запрыгнув на капот, прижимает меня спиной к лобовому стеклу и впивается в мои губы. Он просит прощения с немым неистовством, которое проникает в самое сердце.

Я обвиваю руками его шею – и чувствую, что мы не расставались ни на секунду. Несколько мгновений мы целуемся на капоте машины, потом Самсон не выдерживает, спрыгивает на землю, сдергивает меня и обнимает так крепко, как не обнимал даже тогда на пляже.

Несколько минут проходят за рыданиями (в основном моими), поцелуями и немыми взглядами. Мы любуемся друг другом, не в силах поверить глазам. У меня было столько вопросов к Самсону, но все они куда-то улетучились – не могу вспомнить ни единого.

Когда мы прерываемся, Самсону удается вставить словечко:

– Надо было сначала спросить тебя, встречаешься ли ты с кем-нибудь, а уж потом целовать.

Улыбаюсь и мотаю головой.

– Я совершенно свободна!

Он снова целует меня, на сей раз медленно, и смотрит на мои губы так, словно больше всего ему не хватало именно их.

– Я прошу у тебя прощения.

– Я тебя прощаю.

Да, вот так все просто.

Его лицо проясняется. Он с облегчением прижимает меня к себе и выдыхает мне в волосы:

– Не могу поверить, что ты рядом.

Затем приподнимает меня над землей и кружит в воздухе, ставит обратно на землю и с улыбкой прижимается лбом к моему лбу.

– Что дальше?

– Понятия не имею, – смеюсь я. – Остаток моего дня полностью зависел от нашей встречи, планов я не строила.

– Я тоже.

Он хватает мои руки, подносит к губам и покрывает поцелуями костяшки.

– Мне надо повидать Дарию.

Невольно вспоминается одна строчка из стихотворения его отца. Я столько раз их перечитывала, что выучила наизусть, и теперь произношу вслух:

– Когда человек говорит: «Мне надо домой», он должен думать о море.

Я открываю дверь автомобиля и хочу сесть за руль, когда Самсон хватает меня за руку и тянет к себе.

– Это же мой отец написал. Ты забрала рюкзак?!

Только сейчас до меня доходит: Самсон думал, что рюкзак безвозвратно утерян!

– Ну да. В ночь, когда тебя арестовали.

– И ты сохранила его стихи?

– Конечно, сохранила! – киваю я.

Видно, как он мучительно пытается сдержать слезы. Потом делает шаг мне навстречу, запускает пальцы в мои волосы, ласково обхватывает голову.

– Спасибо, что верила в меня, Бейя.

– Ты первым поверил в меня, Самсон. Это меньшее, что я могла сделать.

32

Когда мы наконец приехали на пляж, Самсон даже не полюбовался океаном: выбрался из машины, сразу стянул футболку и вошел в воду. Теперь я сижу на песке и наблюдаю, как он плавает. На пляже безлюдно, потому что на дворе октябрь. Как Самсон умудряется плавать в такой ледяной воде – ума не приложу.

Но я его понимаю. Это жизненная необходимость. В одном заплыве – годы терапии.

В конце концов Самсон возвращается и падает на песок рядом со мной. Хотя он тяжело дышит, на лице – удовлетворение. По дороге сюда он почти ничего не говорил, а я ни о чем не спрашивала. Он так долго был лишен всего, что любит, – хочу дать ему время спокойно всем насладиться, прежде чем лезть с расспросами о прошедших годах.

Самсон бросает взгляд за спину.

– В доме Марджори теперь никто не живет?

– Нет.

Вид у дома запущенный: с тех пор, как он опустел, никто им не занимается. На крыше не хватает нескольких черепиц. Пространство под домом заросло сорной травой.

Марджори скончалась в марте, так что Кевин должен скоро выставить дом на продажу. Мне безумно жаль, что Самсон не смог присутствовать на похоронах. Я понимаю, как много она для него значила. Она даже успела несколько раз его навестить.

Самсон ложится на песок и укладывает голову мне на колени. Я перебираю пальцами его мокрые волосы и улыбаюсь.

– Где Пеппер-Джек-Чиз?

Киваю на наш дом.

– Он теперь домашний пес. Они с папой подружились.

– А как у вас с папой?

– Мы тоже подружились, – отвечаю с улыбкой. – Он прекрасный отец.

Самсон подносит мою руку к губам и целует. Потом хватает ее обеими руками, прижимает ладонью к груди и долго не отпускает.

– Ты изменилась. Выглядишь лучше. Счастливей.

– Так и есть. – Я чувствую, как под моей ладонью бьется его сердце. – Не буду врать, поначалу я безумно на тебя злилась. Однако ты был прав. Все оказалось к лучшему. Если бы ты не запретил мне приходить и писать, я никуда не уехала бы.

– Было ужасно, – говорит он, при этом улыбаясь. – Сущая пытка. Сколько раз я хотел плюнуть на все и попросить у Кевина твой адрес – не сосчитать!

Я смеюсь.

– Рада, что ты обо мне не забывал.

– Ни на минуту, – уверенно говорит он, а затем подносит руку к моему лицу; я прижимаюсь щекой к его ладони. – Можно личный вопрос?

Киваю.

– Ты с кем-нибудь встречалась?

Я удивленно моргаю. Конечно, рано или поздно он должен был об этом спросить, но не так же сразу!

Самсон приподнимается на локте и заглядывает мне в глаза. Заводит руку мне за спину и ласково кладет ладонь на загривок.

– Я спрашиваю, потому что очень надеюсь услышать «Да».

– Ты надеешься, что я встречалась с другими?

Он пожимает плечами.

– Я не говорю, что не буду ревновать. Просто мне хотелось, чтобы ты насладилась студенческой жизнью, а не сидела безвылазно в своей комнате, как в тюремной камере.

– Да, я ходила на свидания. А на первом курсе у меня даже был парень.

– Хороший?

Киваю.

– Да. Но это был не ты. – Я подаюсь вперед и быстро его целую. – Я не сидела взаперти – тусовалась с друзьями, гуляла. Хорошо училась. И в волейбол играла с удовольствием. Команда у нас была что надо!

Самсон расплывается в улыбке, вновь ложится на песок и кладет голову мне на колени.

– Отлично. Тогда я ни о чем не жалею.

– Вот и славно.

– Как Сара? Они с Маркусом еще вместе?

– Да, в прошлом году поженились. Она на четвертом месяце беременности.

– Здорово! Я надеялся, что у них все получится. А как у Маркуса с собственным брендом одежды? Он его запустил?

Я указываю на дом неподалеку. Самсон приподнимается на локтях.

– Это их дом. Полгода назад достроили.

– Желтый?

– Ага.

– Ну и ну!

– Да, бренд он запустил – и успешно. Продвигает его в Тиктоке, от покупателей отбоя нет.

Самсон трясет головой.

– В Тиктоке?

Я смеюсь.

– Все покажу, когда купим тебе новый телефон.

– Надо же, мы поменялись ролями. – Самсон садится и отряхивается от песка. – Можно их навестить?

– Сару и Маркуса? Прямо сейчас?

– Ну, не в эту самую секунду, конечно. Сперва я хочу вволю насмотреться на тебя. Потом – поговорить с твоим отцом. Я должен принести ему извинения… Миллион извинений.

– Да уж, разговор будет непростой.

– Знаю. Но я настырный.

Самсон обнимает меня за плечи и прижимает к себе. Целует в макушку.

– Как мне тебя называть? – спрашиваю я. – Шон или Самсон?

– Самсон, – отвечает он, не задумываясь. – Тем летом, когда мы познакомились, я наконец-то стал самим собой. И именно таким человеком я хочу быть. Всегда.

Обхватываю колени руками и опускаю голову, пряча улыбку.

– Где ты теперь живешь? – спрашивает Самсон.

Киваю на летний дом своего отца.

– На этой неделе у папы с Аланой, а так у меня квартира в Хьюстоне. Я учусь там на юриста.

– Да ладно!

– Ага, – со смехом отвечаю я.

Самсон качает головой. Видно, что он искренне изумлен и горд.

– Не знал, что ты хотела стать юристом.

– Да я и сама не знала, пока тебя не арестовали. Мне очень помог Кевин. Практику буду проходить в его конторе.

Самсон мягко улыбается.

– Горжусь тобой.

– Спасибо.

– Я тоже посещал занятия в тюрьме. Попытаюсь куда-нибудь поступить, если возьмут.

Самсон отводит взгляд. Его явно страшат предстоящие испытания.

– Каково тебе было в тюрьме?

Он вздыхает.

– Хреновей некуда. Один балл из десяти. Не рекомендую.

Смеюсь.

– Что думаешь делать дальше? Где будешь жить?

Самсон пожимает плечами.

– Все вопросы к Кевину. Говорит, нашел для меня какое-то жилье на первое время. Кстати, я же должен был ему позвонить, как только выйду!

У меня отвисает челюсть.

– Самсон! Четыре часа прошло! Ты до сих пор не позвонил?!

– У меня же нет своего телефона. Хотел попросить твой, да вот отвлекся немного.

Я закатываю глаза и достаю мобильный.

– Если ты нарушишь условия УДО из-за такой ерунды, я сама отвезу тебя в тюрьму, понял?

Самсон отряхивает руки от песка и, когда я набираю номер, принимает у меня телефон.

– Он мне пока не звонил, – сообщает Кевин, решив, что звоню я. – Я ведь обещал, что сразу тебе…

Самсон улыбается и говорит:

– Это я. Я вышел.

Наступает пауза, потом Кевин спрашивает:

– Погоди, это номер Бейи. Вы вместе?

– Ага.

– Где вы?

– На пляже.

– Она меня слышит?

– Да, – подтверждаю я, подаваясь к телефону.

– Стало быть, ты в нем не ошиблась?

– Нет, конечно, – с улыбкой отвечаю я.

– Повторюсь: с такой самоотверженностью из тебя получится просто чумовой адвокат, – говорит Кевин. – Ладно. Самсон, ты слушаешь?

– Ага.

– Сегодня же пришлю тебе контакты инспектора по УДО. У тебя семь дней на то, чтобы ему показаться. Ключ найдешь под камнем справа от урны.

Самсон переводит взгляд на меня и вопросительно приподнимает бровь.

– Какой ключ?

– От маминого дома.

Самсон оглядывается на дом Марджори.

– Не понял?

– Еще бы! Мама взяла с меня обещание ничего тебе не говорить, пока ты не освободишься, – именно поэтому я просил позвонить мне сразу, как выйдешь. С исполнительностью у тебя туго. Завещание в конторе, я тебе его закину на неделе. Домом заниматься толком не получалось – завертелся на работе. Там много чего нужно сделать.

Хотела бы я сейчас сфотографировать лицо Самсона – это что-то с чем-то! Уверена, похожее выражение застыло и на моем лице.

– Ты шутишь?

– Нет. В прошлом ты, конечно, напортачил, однако и пользы местным принес немало. В том числе моей матери. Она знала, как ты любил это место, и решила, что ты достоин называть его своим домом.

Самсон судорожно выдыхает и роняет мой телефон в песок. Потом встает и уходит, не в силах больше продолжать разговор. Замерев у самой кромки воды, он хватается за голову.

Я подбираю телефон и смахиваю с него песок.

– Можно мы тебе перезвоним, Кевин?

– Все нормально?

Я наблюдаю, как Самсон пытается уложить в голове услышанное.

– Да. Просто ему нужно время, чтобы переварить новости.

Нажав «отбой», я подхожу к Самсону. Встаю перед ним и стираю слезы с его щек.

Он трясет головой.

– Я не заслужил этот дом, Бейя.

Я обхватываю его лицо ладонями и наклоняю к себе, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Ты понес кару, Самсон. Прими же все хорошее, что преподносит тебе жизнь.

Он делает резкий выдох и привлекает меня к себе. Обнимаемся мы недолго – уж очень не терпится найти ключ. Я хватаю Самсона за руку и увлекаю за собой.

– Ну, пойдем, хочу скорей увидеть твой дом!

Ключ лежит ровно там, где сказал Кевин. Когда Самсон вставляет его в скважину, руки у него дрожат. Ему приходится ненадолго остановиться и опереться на дверной косяк.

– Не может быть… – бормочет он.

Когда мы наконец входим, даже в темноте – пока Самсон не включил свет – видно толстый слой пыли на полу. Воздух затхлый и соленый. Это ничего: зная Самсона, к завтрашнему дню от пыли и затхлости не останется и следа.

Мы обходим дом, и он трогает все, что попадается на пути: шкафчики, стены, дверные ручки, всю оставшуюся в доме мебель Марджори. Заходит в каждую комнату и потрясенно вздыхает – будто не может поверить, что теперь это его жизнь.

Мне тоже не верится.

Наконец Самсон открывает дверь на лестницу. Я поднимаюсь за ним по ступеням, мы выбираемся на крышу, и он садится. Хлопает по крыше перед собой, приглашая подсесть.

Я сажусь между его расставленных ног и откидываю голову ему на плечо. Он обвивает меня руками, и я зажмуриваюсь: какой бы чудесный вид отсюда ни открывался, сейчас меня переполняют чувства к Самсону. А ведь я даже не догадывалась, насколько мне не хватало этих чувств.

Я долго с ними боролась и в конце концов победила – внутри стало так пусто, что я даже испугалась. Однако чувства никуда не исчезли. Они на месте. Я просто погрузила их в сон, чтобы не было так больно.

Время от времени Самсон потрясенно качает головой. Конечно, я и раньше знала, что он неразговорчив, но таким молчаливым он никогда не бывал. Я очень рада такому его отклику. Невероятно радостно видеть, как его жизнь меняется к лучшему прямо на моих глазах.

Полюбуйтесь на нас, одиноких детей, что провалились в трещины несовершенной системы – и все же сумели выбраться на вершину мира.

Самсон прикасается к моему лицу и смотрит на меня так же, как тем летом: будто на всем полуострове нет никого и ничего удивительнее.

Он целует меня, затем опускает голову и замирает, прижав губы к моему плечу, словно пытается наверстать упущенное за все те годы, когда он не мог меня целовать.

– Люблю тебя.

Эти слова едва ощутимым шепотом скользят по коже; сердце от них замирает, сжимается – и треснувшая кость наконец заживает. Полностью.

Глядя на воду, я откидываю голову ему на плечо.

– Я тоже люблю тебя, Самсон.

От автора

Спасибо моей младшей сестре Мерфи Рэй за оформление обложки. С тех пор, как много лет назад она создала эти иллюстрации, я любовалась ими и ждала случая написать историю, достойную такой красоты. Мерфи Рэй, ты безумно талантливая, и я очень тебя люблю!

Огромной благодарности заслуживают мои первые читатели. Вэнной Файт, Эрика Русикофф, Глория Грин, Тасара Вега, Карен Лоусон, Мария Блэлок, Талон Смит, Эшли Тейлор, Сюзан Россман, Келли Гарсия, Стефани Коэн, Эрика Рамирес, Лоурен Левин, Кэти Пикетт Дель Ре, Рацена Макконнел, Глория Ландавацо, Мэнди Мильяччио, Джен Бенандо.

БОЛЬШУЩЕЕ спасибо Анджанетт и Эмили Гуэрреро за неоценимую помощь с волейбольными терминами.

На разных этапах эту книгу редактировало много людей. Если вы встретите ошибку, то это целиком моя вина – я продолжала что-то писать и дописывать даже после редактуры. Огромное спасибо Мерфи Рэй, Линдси Фабер, Элли Маклав и Вирджинии Теси Кэри за то, что привели мою работу в порядок. И спасибо Алисе Гарсии за чудесную верстку.

Благодарю «Соушэл баттерфлай» и Дженн Уотсон за трогательную заботу об авторах и книгах.

Очень признательна Ариэль Стюарт и Кристин Дуайер. Девочки, вы просто чудо, и мне так повезло, что вы всегда рядом, несмотря ни на что!

Спасибо всем в литературном агентстве «Дистел, Годрик и Бурре» за бесконечную поддержку и огромное количество труда, которое они вкладывают в каждую мою книгу.

Благодарю «Монтлейк паблишинг» за возможность оставаться независимым писателем и в то же время состоять в списке ваших авторов. Как прекрасно, что меня окружают люди, которые искренне хотят, чтобы я писала для души.

Также я безмерно признательна читателям, которые поддерживают мою карьеру, мое увлечение, мою мечту.

В моей жизни огромное количество людей, без которых у меня ничего не получилось бы. Хочу выразить благодарность множеству сотрудников и волонтеров наших благотворительных организаций, всем, кто помогает мне вести группы в «Фейсбуке»[3], блогерам, продвигающим мои книги, чудесным единорожкам, неизменно приходящим на наши встречи Book Bonanza, и, конечно, поклонникам моего творчества – членам фан-клуба CoHorts. Благодаря вам я улыбаюсь каждый день. Если перечислять всех поименно, список окажется длиннее этой книги, потому что на мою жизнь положительно влияют тысячи людей по всему миру. Я благодарна ВСЕМ.

Хочу сказать отдельное спасибо тем, кто посвящает свое время и силы не только фан-клубу CoHorts, но и нашим благотворительным мероприятиям – Book Bonanza и The Bookworm Box. Сюзан Россман, Стефани Спилейн, Сэнди Нотт, Шанна Кроуфорд, Эми Эдвардс, Мишель Макдэниел, Надин Вандергриф, Гейлин Фишер, Памела Кэррион, Шелль Лагоски Норткатт, Лори Дартер, Кристин Филипс, Стефани Коэн, Эрика Рамирес, Вэнной Файт, Лин Рейнольдс и Мерфи Рэй. Не устаю восхищаться силой и красотой этой женской команды!

Наконец, спасибо четырем главным мужчинам моей жизни, по милости которых в моем сердце выросло сразу четыре кости: Хит, Леви, Кейл и Бекхэм. Я люблю вас, люблю, люблю, люблю.

Примечания

1

Мертвец, покойник (англ.). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Соответствуют международным XS и S.

3

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности.

Content

Колин Гувер
Кости сердца

1 Лето 2015-го

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31 Осень 2019-го

32

От автора

Примечания