Михаил Делягин

Светочи тьмы. Физиология либерального клана: от Гайдара и Березовского до Собчак и Навального

Предисловие ко второму изданию

В начале государственного переворота

Второе издание книги выходит четыре года спустя в качественно новой не только социально-экономической, но и внутриполитической обстановке, в которой изложенные биографии ключевых либералов России играют новыми, совершенно неожиданными четыре года назад красками.

В 2015 году Россия переживала пик надежд пусть хоть тогда уже и не «русской», но все еще «крымской» весны, – и вместе с тем пик страхов по поводу конфронтации с Западом из-за этого. Страна надеялась, что государство, воссоединением с Крымом впервые за жизнь целого поколения сделавшее что-то правильное и полезное для народа без внешнего принуждения, позволившее 2,3 миллиона человек спастись от нацистского террора, начнет и в остальном служить России, а не делу ее разграбления, – и была готова как всемерно помогать в этом государству, так и терпеть лишения ради восстановления правоты и субъектности своей Родины.

И ожидания, и опасения не сбылись: «крымская весна» стала случайной флуктуацией, временным недоразумением.

Прежде всего и жестче всего это ощутили сами крымчане, подвергнутые санкциями не только и не столько враждебным им Западом, сколько сами российским государством, – которое в лице государственных компаний (за исключением «Аэрофлота») так и не пришло в Крым, тем самым фактически присоединившись к антикрымским санкциям. Энергомост не был бы проложен без энергетической блокады нацистов Украины, водопровод так и не был проложен вовсе, паромная переправа вплоть до открытия Крымского моста была организована из рук вон плохо, а главное – так и не был наведен порядок на уровне регионального управления Крымом и даже Севастополем.

Либеральный клан не просто сохранил доминирование в социально-экономическом блоке российского государства и значительное влияние во внешней и внутренней политике: он качественно нарастил это влияние, осуществив после триумфального переизбрания Путина на последний президентский срок новый виток разрушительных реформ.

Эти реформы не были объяснены никаким внятным образом и драматически, совершенно очевидно противоречили интересам как общества, так и страны в целом.

Прежде всего, либеральное правительство Медведева провело «налоговый маневр» (опережающее повышение внутренних налогов и акцизов при снижении экспортных пошлин), обеспечивший резкое удорожание бензина в стране и разрушение рынка топлива (вплоть до вынужденного субсидирования работы НПЗ на внутренний рынок). На пике мировых цен на нефть цены бензина были зафиксированы правительством, после чего падение мировых цен на нефть уже не могло привести к соответствующему удешевлению бензина даже в теории.

Повышение НДС в условиях захлебывающегося от денег бюджета (неиспользуемые остатки выросли за январь-октябрь более чем на 3 трлн. руб. и превысили 10 трлн.) и ухудшения экономической конъюнктуры, как справедливо отмечали сами либералы, ведет лишь к дополнительному росту инфляции и торможению экономики, качественно ухудшая условия жизни граждан. Вероятно, это и было его целью; побочной целью, похоже, было резкое (с 8 до 10 процентных пунктов) повышение доходов мафии от систематического уклонения от уплаты НДС.

Но все это могло сойти государству с рук без пенсионной реформы – наглого, циничного и не имеющего ни малейшего оправдания воровства у граждан России 5 лет жизни и более 860 тыс. руб. недоплаченной в среднем за это время пенсии. Эта кража выглядела прямым и ничем не спровоцированным оскорблением каждого гражданина, не говоря уже о прямом обмане (так как президент Путин дважды – в 2005 и 2015 году – четко и внятно говорил о ее недопустимости). Характерно, что, насколько можно судить, инициатор пенсионной реформы Кудрин, убедившись в ее проведении, немедленно заявил о ее ненужности, что убедительно свидетельствует о его профессиональной недобросовестности и стремлению к власти.

Помимо этого, важную роль в «разрушении повседневности» обычного российского гражданина сыграли улучшение налогового администрирования (обернувшееся резким усилением реального налогового бремени даже без формального повышения налогов), продолжение повышение налогов на недвижимость, повышение штрафов и платы за самые различные «государственные услуги» и хаотическая внезапная заморозка счетов граждан под предлогом борьбы с отмыванием преступных доходов (по оценкам, только летом 2018 года было временно заморожено 600 тыс. счетов).

Единственный видимый смысл этих действий заключался в разрушении «крымского консенсуса» общества с властью, делегитимизации последней и создания атмосферы всеобщей ненависти и презрения к власти как необходимой предпосылки для государственного переворота.

Эти задачи решены – и первый, самый важный, хотя и подготовительный этап захвата либеральным кланом не только социально-экономической, но и политической власти начался еще летом 2018 года.

Важным этапом на этом пути стало назначение лидера либералов, вероятно, предназначенного на пост президента России, – Кудрина – на пост председателя Счетной палаты. Эта должность позволяет ему полностью законно и почти мгновенно полностью парализовать проверками любое ведомство России, которое вздумает сопротивляться либеральному курсу на доведение людей до отчаяния и массовых протестов, с одной стороны, или по каким-то причинам займется исполнением своих обязанностей по развитию России, с другой.

Другим этапом стал провал кандидатов власти в сентябре 2018 года на губернаторских выборах в четырех регионах, несмотря на превентивную «зачистку» всех мало-мальски значимых оппозиционных кандидатов. Даже управляя ситуацией «в ручном режиме», государство не смогло сохранить минимальных приличий, но главное – оно наглядно продемонстрировало народу силу его протеста, отлитого в отрицание навязываемых ему представителей правящей тусовки. И понимание этого проявится на выборах осени 2019 года уже по всей стране, а не только в считанных «проблемных» регионах.

Власти оказались неспособными осознать, что механизмы, призванные блокировать протестную активность и «зачищать» политическое пространство (в первую очередь пресловутый «муниципальный фильтр» на выборах губернаторов), в условиях разбуженного ими недовольства, напротив, способствует радикализации протеста и выталкивает его за пределы правового поля. Хотя, вероятно, для либеральных инициаторов государственного переворота это является целью.

Очевидная импотенция управления внутриполитической жизнью России открывает либеральному клану дополнительные возможности, – если просто не является частью его усилий.

Вероятная перетряска правительства Медведева (с заменой его самого, – скорее всего, на Собянина в качестве наиболее вероятного преемника президента Путина) не изменит ситуацию принципиально, так как сохранит общий баланс мнений и интересов. Более того: такая замена лишь усилит либеральный клан, так как Собянин, в отличие от Медведева, является действительно эффективным руководителем, причем не тактического, а стратегического плана.

Интеллектуальная импотенция направляемых Западом либералов ярче всего проявляется в их неспособности осознать невозможность возвращения в вожделеемые ими и лютые для всей остальной России 90-е годы. Тогда им действительно принадлежала вся власть в ее неразделимой полноте, а не только контроль над ее отдельными сегментами и блоками, – однако тогда Запад, шокированный распадом Советского Союза, боялся расчленения России как ядерного государства.

Сегодня его объективная задача заключается в уничтожении России как таковой по целому комплексу причин.

Прежде всего, это выявившаяся экзистенциальная, ценностная несовместимость. Информационные технологии, преобразуя сознание человека, позволяют менять его поведение на глубочайшем, инстинктивном уровне, – а, меняясь, человек начинает по-другому потреблять и открывает новые рынки, ценность которых в условиях глобального кризиса абсолютна. Идя за прибылью, Запад начал стимулировать гомосексуализм и другие сексуальные отклонения (которые стали попутно инструментами формирования новой элиты и способом сокращения человечества), – а русская цивилизация внезапно оказалась слишком гуманной для того, чтобы вообще рассматривать всерьез такую возможность.

На стратегическом уровне выживание США требует, чтобы весь мир платил за их потребление, одалживая им свои капиталы на нерыночных условиях. Для этого мир не должен иметь других приемлемых возможностей инвестиций и должен быть смертельно испуган: США должны стать единственной «тихой гаванью». Для этого весь остальной мир должен быть погружен в хаос – и сегодня пришло время России не только как ядерного государства, но и как страны, трижды (на Украине, в Турции и Сирии) остановившей расширение хаоса (что привело в США к политическому поражению наиболее последовательных апологетов концепции «расширения хаоса» по главе с Хиллари Клинтон).

Для американских патриотов по главе с Трампом главным врагом является Китай, – а Россия, отказавшись от Украины, отказалась тем самым и от возможности создать свой устойчивый макрорегион в распадающемся мире и объективно поставила себя в положение, как говорят китайские аналитики, «надежного тыла великого Китая в его противостоянии с американским империализмом». И в рамках этого противостояния, по американской логике, этот тыл должен быть уничтожен.

Наконец, с сугубо коммерческой логики кризис – это время, когда бизнес лишается возможности получать привычную прибыль ростом доходов и начинает пытаться получать ее снижением издержек. А Ливия и Сирия показали даже для самых ограниченных политиканов, что самый сильный полевой командир продает нефть в разы дешевле, чем самое слабое, самое ничтожное государство. Значит, с точки зрения снижения издержек Запада (и Китая) в глобальном кризисе в России должны быть полевые командиры, а не государство.

Таким образом, сохранение целостности России прямо противоречит интересам Запада, контролирующего отечественных либералов. Это Украину он стремится любой ценой сохранить целой как ледокол против России; наша же Родина в идеальной западной картине мира подлежит уничтожению, и либералы, причем в первую очередь находящиеся во власти, являются идеальным инструментом достижения этой цели.

Такова общая ситуация и перспективы России в момент второго издания книги, которую Вы держите в руках.

Полезного чтения (понятно, что оно вряд ли может быть приятным) – и успешного преображения России в горниле предстоящего кризиса вопреки либеральным козням и западным замыслам.

Михаил Делягин,

январь 2019,

Воронеж

Введение

Либеральная миссия в современном мире: уничтожение Китая и России

Суть современной истории: стратегия США

Основными действующими силами современного мира (наиболее мощными, способными осознавать свои интересы и действовать стратегически, для достижения долгосрочных целей) являются глобальные монополии и американское государство как их организационная структура.

Современный кризис вызван загниванием глобальных монополий и принципиальной безответственностью выражающего их интересы глобального управляющего класса, который слишком силен, чтобы зависеть от кого-то вовне себя.

Непосредственно кризис проявляется нарастающей нехваткой спроса. Для борьбы с ним глобальные монополии и являющиеся носителем их целей и интересов США стремятся:

• расширить свои рынки при изгнании с них не принадлежащих им корпораций других стран (прибыль должна стать исключительной привилегией глобального бизнеса);

• уничтожить либо подчинить конкурентов, чтобы превратить их активы в свои ресурсы;

• при помощи новых технологий управления социумом перейти от экономики денег к «экономике технологий», в которой власть непосредственно определяется технологиями;

• сократить издержки до предельно возможного без дестабилизации системы минимума.

Деятельность по достижению этих целей – основа современной истории.

Совершаемый США технологический рывок, закрепляя их лидерство в глобальной конкуренции, переводит их в состояние посткапитализма и постдемократии, при которых общество управляется прямым технологическим и инфраструктурным, не опосредованным финансами и политикой контролем, а средний класс с его спросом и политической активностью становится не нужен и, разоряясь, сходит с исторической сцены.

Эта стратегия и, в частности, технологический рывок не дает преодолеть глобальный кризис (для этого надо погрузить глобальные монополии в конкурентную среду, что неприемлемо для них), но сможет переформатировать общества так, чтобы кризис перестал угрожать власти монополий. Конечно, новое Средневековье будет оставаться компьютерным недолго (лишение людей свободы вызовет не только социальную, но и технологическую деградацию), однако эта угроза видится глобальному бизнесу слишком отдаленной, чтобы заниматься ей прямо сейчас.

Судьба России: оптимизация путем уничтожения

Легко заметить, что России (как и других стран, включая Китай) в описанной стратегии не существует. Украинской катастрофой США исключили угрозу создания нового субъекта глобальной конкуренции за счет объединения европейских технологий с российскими ресурсами и самосознанием и, оттолкнув Россию к тесному союзу с Китаем, намерены ликвидировать нас заодно с ним.

«Ничего личного – просто бизнес»: глобальный кризис требует сокращать издержки, в том числе на взаимодействии с государствами. Если та или иная страна нужна глобальному бизнесу лишь как поставщик сырья, – он исходит из того, что самый сильный полевой командир продаст это сырье в разы дешевле, чем самое слабое национальное государство. Логика снижения издержек требует уничтожения государственности как таковой, – и объективная задача Запада в отношении России заключается в нашем раздроблении на множество «недоэстоний», грызущихся за право поставлять Западу свои ресурсы.

Угроза перехода под контроль Китая всей территории к востоку от Урала, похоже, рассматривается как допустимый риск, – хотя для Китая их освоение может стать спасением в случае отрезания от американского, а затем и от европейского рынка и вынужденной переориентации на собственный рынок. При всей драматичности этого процесса для Китая (так как рентабельность работы на внутренний рынок существенно ниже работы на внешние рынки) он представляется, в том числе и китайским аналитикам, единственным способом избежать срыва в период хаоса и распада (который в соответствии с циклами китайской истории должен начаться уже в 2019–2022 годах) в случае утраты внешних рынков.

Неизбежность американской неудачи

Ключевой вопрос будущего – исчерпанность возможностей продолжения технологического прогресса. Популярная теория, по которой расширение сбыта автоматически стимулирует его, основана на игнорировании истории.

Так, в 80-е годы США вышли из стагфляции за счет кардинального смягчения финансовой политики в 1981 году (когда требования к обеспечению кредита были снижены с возможности его возврата до возможности его обслуживания с перспективой почти гарантированного рефинансирования) и снизившей издержки волны дешевого ширпотреба из Китая. Технологический прогресс был обеспечен «военным кейнсианством» Рейгана, сокращавшего социальные расходы при решительном увеличении финансирования ВПК.

В конце 80-х и в 90-е годы спрос был качественно расширен благодаря распаду Советского Союза – за счет освоения постсоциалистического мира. При этом технологический рывок был опять-таки достигнут за счет не захвата новых рынков, а «трансферта технологий» из бывшего СССР, то есть его технологического разграбления, напоминавшего новую Конкисту: тогда Запад захватил золото для развития капитализма, в 90-е – технологии для его преодоления.

Не признавая принципиального значения советских технологий для своего процветания из-за естественного высокомерия, США обрекают себя на частичность восприятия реальности и недостаточность предпринимаемых мер. Даже реализовав стратегию «Подавить Китай, захватить Европу», они отнюдь не обязательно смогут осуществить технологический рывок, избежав все более реальной из-за загнивания глобальных монополий и ликвидации массового качественного образования угрозы технологического провала. Ведь новые технологические принципы перестали открывать с завершением «холодной войны», так как это требует чрезмерной концентрации ресурсов и принятия огромных рисков; нынешняя технологическая революция – лишь коммерционализация ранее открытых принципов, результат переноса центра приложения усилий из сферы открытия в сферу реализации.

Глобальным либералам, хаотизирующим мир ради сохранения глобального финансового рынка (чтобы спекулятивные капиталы всего мира бежали в США, поддерживая их, они должны все сильнее пугаться растущего хаоса), противостоят старые европейские элиты, сохранившиеся, несмотря на вынужденное отступление на второй план в XX веке, а также группировки глобального бизнеса, ориентирующиеся на распад глобальных рынков и последующую организацию взаимодействия между макрорегионами.

Объективные закономерности глобального развития делают позицию последних предпочтительной, о чем свидетельствует победа Трампа и повсеместный рост «нового патриотизма».

Но российский либеральный клан оформился в начале в 90-х годов и в силу этого слепо и преданно обслуживает интересы первой группы, бывшей глобальным гегемоном в момент его создания, а сейчас сходящей со сцены истории.

Помимо полной несовместимости с интересами России, это делает отечественных либералов «навсегда вчерашними» и полными аутсайдерами, обреченными на поражение.

Открытым остается лишь вопрос, сумеют ли они в силу своей безусловной энергичности и эффективности утянуть с собой в историческое небытие всю нашу цивилизацию, – а вместе с ней и каждого из нас.

Предисловие к первому изданию

Русская катастрофа и ее творцы

Уже много лет назад я поймал себя на том, что, упоминая события 1991 года и последующих лет, невольно называю их «Катастрофой» – именно так, с большой буквы, а не «победой демократии» и даже не нейтральным «распадом Советского Союза».

Разумеется, множество людей (далеко не только евреев) привычно указывает на недопустимость использования термина, закреплённого историей за геноцидом евреев фашистами во время войны.

Но, если сопоставить последствия распада Советского Союза и Холокоста (как это принято называть на русском языке, да и на других языках мира) для соответствующих народов, мы увидим, что, несмотря на отчетливо меньшее количество жертв (в пропорциях к населению), последствия для нашей страны и нашего народа были если и не хуже, то, по своей тяжести, по крайней мере сопоставимы.

В самом деле: Холокост – сознательное убийство 6[1] из 38 миллионов евреев, живших в то время в мире -16 %. Больше этого относительные потери составили только в Белоруссии (где погиб, как известно, каждый четвертый), но не стоит забывать, что значительная часть ее жителей как раз и были евреями.

Демографические потери от этого, – не родившиеся дети и люди, умершие в своих постелях, но раньше среднестатистического срока, от голода, болезней и переживаний, – насколько я знаю, не оценены, но их чудовищность понятна.

Вместе с тем еврейский народ отнюдь не был сломлен этой чудовищной попыткой истребления. Напротив – произошел взлет еврейского самосознания, увенчавшийся, при общем чувстве вины перед евреями и активной на самом важном, первом этапе поддержке Советского Союза, созданием государства Израиль.

Самосознание израильтян (по крайней мере, элиты) того времени было абсолютно адекватным ситуации и исходило из презумпции «осажденной крепости», из четкого понимания того, что Израиль в любой момент может быть брошен и продан любыми своими союзниками. Именно это самосознание, питаемое памятью о Холокосте (перед началом которого западные «демократии» отказались принять евреев, находившихся на контролируемых гитлеровцами территориях, и этим обрекли их на уничтожение), именно это однозначное и жесткое деление на своих, чужих и врагов и стало главным фактором жизнеспособности еврейского государства.

Причина переживания Холокоста и превращения его в один из краеугольных камней еврейской идентичности очевидна: Холокост был агрессией, не просто сплотившей, но и во многом воссоздавшей смирившуюся было с рассеянием нацию.

Схожие процессы произошли и в Советском Союзе – именно чудовищная война стала ключевым элементом формирования советского народа.

Либеральные реформы 90-х и 2000-х были, как и Холокост, результатом не только внешнего воздействия, но и собственного, внутреннего разложения общества, которое в гитлеровской Германии вызвало расовую ненависть к евреям, а в нашей стране – либеральные реформы, характеризующиеся в том числе такой же расовой ненавистью к русским и стремлением уничтожить нас как народ, культуру и цивилизацию.

Не случайно почти двукратный рост смертности при практически двукратном падении рождаемости, вызванный либеральными реформами и всячески оправдываемый современными либеральными фашистами как нечто «нормальное», «свойственное всему прогрессивному человечеству» или «вызванное игом проклятых большевиков», получило название именно «русского» креста.

Количество убитых в ходе «построения демократии и рынка» на постсоветском пространстве было значительно меньше, чем во время Холокоста. По оценке ряда исследователей (в первую очередь следует вспомнить прекрасные работы Ксении Мяло), во время «конфликтов малой интенсивности», бывших непосредственным инструментом разрушения Советского Союза (и во многом сознательно разжигавшихся пламенными демократами) погибли сотни тысяч человек.

Число убитых в бесчисленных «бандитских войнах» и криминальном беспределе 90-х годов не учтено, – однако читатель может сам зайти почти на любое кладбище России и увидеть там длинные ряды могил, в которых лежат молодые жертвы либеральных преобразований. Официальная статистика тех лет занизила их число, так как, во-первых, развалилась вместе с государством, а, во-вторых, значительное количество погибших просто исчезло и так никогда и не было найдено. По оценке одного из либеральных историков, «сверхсмертность» только 1992–1993 годов (при том, что она достигла максимума в последующие 1994–1996 годы) на 600 тыс. чел. превысила «сверхсмертность» Большого террора 1937–1938 годов.

Да, жертвы реализации, как, по воспоминаниям работавших в то время на госслужбе, изящно выразился один из американских советников Гайдара, «необходимости вытеснения из общественного сознания мотива права мотивом прибыли» не были результатом целенаправленного истребления по национальному или религиозному признаку. Против Советского Союза и, затем, России, раздавленных внешней конкуренцией, не осуществлялся официально объявленный геноцид (хотя еще в середине 90-х годов простое упоминание «национальных интересов» России воспринималось многими демократами, в том числе находившимися на госслужбе, как совершенно непростительное и недопустимое проявление).

Однако миллионы людей, полных сил и энергии, были убиты в результате последовательной реализации политических теорий. Общие демографические потери от либеральных реформ оцениваются к 2015 году в 21,4 млн. чел., – и это число продолжает расти по мере углубления эффективно истребляющих нас либеральных реформ. И то, что эти теории не открыто требовали уничтожения миллионов из нас как высшей и самодостаточной цели, а привели к нему всего лишь в качестве побочного (хотя и абсолютно неизбежного) следствия, не может воскресить ни одного человека.

Принципиально важно, что при этих относительно меньших потерях советский народ перестал существовать. Если еврейский народ после катастрофы обрел свою государственность и укрепился, – относительно молодой советский народ, еще находившийся в стадии формирования, свою государственность утратил и перестал существовать.

Гибель советского народа надломила хребет русскому народу, который был его основой как в качественном, культурном и управленческом, так и в чисто количественном плане. Русский народ во многом утратил самоидентификацию за три поколения выращивания и вынашивания советского народа, начав ассоциировать себя с развалившимся и предавшим его государством. В результате он до сих пор не может в полной мере восстановить свою идентичность, свою российскую цивилизацию, пребывая в состоянии продолжающейся Катастрофы.

Без осознания масштабов и глубины нашей трагедии, наших жертв и потерь невозможно никакое возрождение России, – в том числе и по сугубо технологическим причинам.

Конечно, нельзя, да и не нужно пытаться примазаться к трагедии еврейского народа более чем 75-летней летней давности и тем более начать меряться потерями. Но должно и нужно использовать ее, – как понятный нам всем и, по меньшей мере, сопоставимый эталон, – для оценки и осознания нашей собственной, проявившейся в 1991 году и продолжающейся и по сей день трагедии.

Российское общество должно в полной мере осознавать тяжесть последствий либеральных реформ, начатых в 1991 году и продолжающихся до сих пор. И поэтому русский язык, оставляя за еврейской трагедией историческое и на практике не переводимое впрямую (так же, как не переводятся, например, термины «Ханука» или «Пурим») название «Холокост», должен отразить тяжесть нашей трагедии, начавшейся в 1991 году, термином «Катастрофа».

Как и еврейский Холокост, русскую Катастрофу не нужно переводить ни на иврит, ни на английский, ни на китайский, – точно так же и по тем же самым причинам, по которым еврейская катастрофа не переводится на русский, английский, китайский, да и все другие языки мира. Пусть транслитерируют. Пусть пишут «Katastropha» на латинице.

Два горя, две беды не будут соперничать друг с другом: это не тот случай, когда соперничество уместно. Зато мы будем не только знать, но и ощущать при каждом упоминании свою недавнюю и все еще продолжающуюся историю.

И помнить, что для исчерпания Холокоста было мало Дня Победы, – для него был необходим Нюрнбергский трибунал и государство, не стеснявшееся отлавливать нацистских преступников по всему миру и эффективно добивающееся признания самостоятельным преступлением само сомнение в Холокосте.

…Хотя Бог с ним, с Нюрнбергом, – можно собраться и в Рязани.

Эта книга – о тех, кого бы я хотел там видеть, живых и мертвых: не столько для возмездия (потому что большинство творцов и исполнителей Катастрофы так или иначе уже наказаны), сколько для восстановления справедливости, для возвращения нормальных представлений о добре и зле, без которых невозможна даже нормальная жизнь, не говоря уже о развитии.

Эта книга – о сознательных и, в меньшей степени, невольных творцах Катастрофы, о тех, кто проводил, проводит и собирается проводить дальше либеральные реформы, смертельные для нашей страны и для каждого из нас.

Эти люди мало кому интересны в мире, да и глобальным монополиям, которым они истово служат, они нужны только в России, – насколько можно судить, сначала как оружие ее уничтожения, а затем как сотрудники разнообразных оккупационных администраций. Многие либералы прекрасно сознают это и не стесняются признавать, что считают Россию глубоко чуждой для себя страной, в которой живут через силу, постоянно мучаясь, – просто потому, что за ее пределами, вне процесса ее разрушения они никому не нужны и гарантированно не смогут сохранить привычный комфорт.

Они появились не на пустом месте, они являются наследниками исторически длительной и во многом объективно обусловленной традиции.

Из-за относительно холодного климата в средневековой России прибавочная стоимость была существенно ниже, чем в Западной Европе. Это обуславливало экономическую слабость, а попытка российской элиты подражать Западу в роскоши оборачивалась изъятием необходимого продукта вместо прибавочного и разрушением экономики. Соответственно, такая элита уничтожалась либо порожденным ею кризисом, либо высшей властью, опиравшейся непосредственно на народ. Это не позволяло создать устойчивые институты, что стало одной из фундаментальных особенностей российского общества, подрывающих его конкурентоспособность (и обуславливающих технологическое отставание), но главное – создало культурную подозрительность в отношении любой ориентации элиты на Запад.

Между тем технологии, как правило, заимствовались именно там, – и формирующийся с середины XIX века слой интеллигенции объективно находился в диалоге с Западом, даже когда отвергал его идеи и ценности, тем самым вызывая культурно обусловленные подозрения у остального общества, включая власть.

Интеллигенция как социальный слой является владельцем фактических знаний и монополистом на производство культурного продукта. Ее специфика в России была вызвана отторжением от власти и враждебностью к ней, вызванную прежде всего социальным генезисом: власть была преимущественно дворянской и военной, интеллигенция формировалась потомками мещан, и потому ее представителей крайне неохотно принимали во власть, что порождало их враждебность.

Важную роль играло и общее недоверие царской власти к знаниям и их носителям как таковым. Так, ключевой причиной поражения в Крымской войне было категорическое нежелание Николая Первого учить офицеров даже сугубо военным знаниям: он боялся, что вместо с грамотностью офицеры впитают западный дух вольнодумства, что приведет к новому восстанию декабристов. Эту традицию продолжил Указ «о кухаркиных детях», вполне в традициях нынешних либералов ограничивающий получение образования детьми малоимущих, одобренный не кем-нибудь, а лучшим российским императором XIX века – Александром III Миротворцем.

Будучи по своей природе военной, власть отстранялась от носителей знаний и, по моральным соображениям (а также из нежелания делиться влиянием), от бизнеса, – восстанавливая против себя интеллигенцию и крепнущее по мере развития экономики предпринимательство.

Интеллигенция объединялась с бизнесом, нуждающимся в знаниях и ищущем себе оправдания и развлечения в культуре, – а технологии, финансы и моды шли с Запада. Этот формирующийся конгломерат привыкал ориентироваться на Запад и служить ему, – в усугубляющемся противостоянии с царской властью.

В Феврале он, опираясь на Запад, смел империю, – однако его политические представители были не более чем обслугой Запада и не смогли удовлетворить ни одну из насущных потребностей общества, которые они эксплуатировали ради захвата власти. В результате Россия защитила себя большевиками, которые смели представителей Запада (сначала непосредственных, а затем опосредованных Коминтерном) и ценой чудовищных жертв преодолели кровавый хаос, восстановив, хотя и не сразу, российскую государственность, ориентированную на национальные интересы.

Однако это восстановление произошло по старым лекалам отторжения «орденом меченосцев» интеллигенции и хозяйственных деятелей, а также веяний Запада как таковых. В результате с исчезновением мобилизующей внешней угрозы уничтожения общественное развитие повернуло на старую колею, и историческая трагедия России воспроизвелась на рубеже 80-х – 90-х годов XX века чудовищным аналогом либерального Февраля 1917 года, который мы никак не можем преодолеть.

Как отмечает А.И. Фурсов, в 60-е – 70-е годы Советский Союз одержал две тактические победы над Западом, которые обернулись стратегическим поражением. Сначала «с условными Ротшильдами против условных Рокфеллеров» СССР (его Московский народный банк был крупнейшим банков лондонского Сити) создал рынок евродолларов, лишивший власти США контроля за финансами Европы и создавший возможность обратного воздействия. Затем «с условными Рокфеллерами против условных Ротшильдов» создал систему экспорта нефти и газа в Европу, создав экономический симбиоз с ней и обеспечив предпосылки для создания нового, континентального субъекта глобальной конкуренции.

Обе эти операции принесли СССР огромные деньги и влияние, – но вырастили в нем поколение управленцев, связанных с Западом, не мыслящих себя вне его, являющихся его сторонниками и ненавистниками своей страны. Именно эта социальная группа стала питательной почвой либерализма, ударной силой Запада, его «пятой колонной», уничтожившей советскую цивилизацию.

Сегодня Россия слишком хорошо видит, что торжество ориентированного на Запад и способного заниматься лишь ее грабежом либерализма может закончиться ее уничтожением. Залог будущей победы и возрождения России заключается в общем для нашего народа осознании и неприятии Катастрофы (вместо восторженного стремления к ней, характерному для либеральных революций февраля 1917 и 1990–1991 годов), общем понимании того, что либерализм несет России смерть и открыто жаждет ее смерти, изощренно и разнообразно оправдывая и призывая ее.

Либералы пришли к этому часто незаметно для самих себя – от любви к свободе, утверждения суверенитета и самоценности личности, отрицания ее подчинения обществу, частью которого она, если и не является, все равно должна быть для собственного гармоничного развития.

Стремясь к свободе, они прежде всего оперлись на наиболее свободную часть общества; в позднем Советском Союзе это была не инженерно-техническая интеллигенция (прикованная к необходимости постоянно зарабатывать себе на жизнь хотя бы подчинением начальству), двигавшая революцию, а легальный и в основном нелегальный бизнес.

Опираясь на этот бизнес, либералы при помощи инженерно-технических работников свалили Советскую власть и (не только из-за своей беспомощности, но и для облегчения спекуляций бизнеса) уничтожили этих работников как «средний класс», обрушив их в нищету.

После этого оказалось, что для политического успеха надо опираться не просто на наиболее свободный класс предпринимателей, а на его наиболее сильную часть.

Сначала это был просто крупный бизнес, но очень быстро он стал олигархическим, тесно сращенным с государством и извлекавшим из контроля за ним основную часть своей прибыли.

А затем оказалось, что за спиной олигархов отечественной сборки стоит не только подчинившее их в конце концов государство, но и главный субъект современного всемирно-исторического развития – глобальные монополии (прежде всего финансовые), оформившиеся к началу третьего тысячелетия со своими политическими и культурными представителями в глобальный управляющий класс.

В результате от службы свободе либералы стремительно и часто незаметно для себя, в силу политической целесообразности перешли на службу глобальным монополиям. Те, кто не осуществил этот переход, лишились влияния и были выкинуты с политической арены либо перестали быть либералами и, осознав, что интересы народа и цивилизации выше интересов их элементов, какой является отдельная личность, так или иначе перешли на службу народу.

Современные же либералы еще на стадии служения олигархии (и тем более сейчас, на службе у неизмеримо более жестких и жестоких глобальных монополий) растоптали свои исходные ценности.

Вместо защиты собственности как таковой они стали защищать лишь собственность своих хозяев, отрицая право собственности остальных (собственно, приватизация была ужасна именно отрицанием права собственности как таковой и тотальным разрушением этой собственности).

Вместо конкуренции они стали под ее флагом защищать свободу монополий, которым они служили, злоупотреблять своим положением, подавляя все вокруг себя.

Вместо защиты свободы слова они стали защищать свободу слова своих хозяев, разными способами затыкая рты всем остальным (не случайно цензура в явной форме – в виде «премодерации» без внятно обозначенных критериев – существует в Рунете лишь в блогосфере самого либерального медиа, «Эхо Москвы»).

Этот перечень можно продолжать бесконечно: по всем исходно либеральным ценностям.

Эволюция либералов, поставив их во всем современном мире (а не только в одной России) на службу глобальным монополиям, сделала их несовместимыми с самим нормальным существованием и развитием обществ, неумолимо разрушаемых этими монополиями.

Рассмотрим же этих либералов поближе.

В первой главе – идеологов и организаторов либеральных реформ: тех, кто привносил и привносит качественно новые элементы в направленность действий и структуру либерального клана.

Во второй главе – непосредственных исполнителей людоедских реформ.

В третьей – творцов либерального стиля, создателей интеллектуальной, культурной и управленческой моды, определяющих этим манеру, характер и, во многом, направленность массового поведения.

Конечно, это деление во многом условно и может оспариваться в части принадлежности ряда лиц той или иной группе (да и в части их отбора из общего массива либерального клана), но оно представляется наиболее функциональным и потому разумным. Распределение либералов по группам осуществляется не на основе их сегодняшнего состояния (ибо тогда из рассмотрения должны быть исключены Гайдар, Козырев и, вероятно, Березовский), а на основе их вклада в историю, в настоящее и, что самое важное, возможное будущее, с учетом их потенциала.

Четвертая глава посвящена обобщению биографий в основные закономерности функционирования либерального клана, обуславливающие его мощь и влияние, с одной стороны, а с другой – особенности его сознания.

Заключение фиксирует необходимость трансформации всего современного развития, его переориентации с интересов глобальных монополий на интересы отдельных обществ и человечества как такового ради общего выживания.

* * *

Я благодарен не только десяткам людей, внесших по итогам сокращенных газетных публикаций полезные и часто крайне важные уточнения в характеристики ключевых либералов нашего времени, но и тем, кого описываю.

Многих из них я хорошо знаю, некоторых люблю и, к сожалению и ужасу, слишком хорошо понимаю и чувствую каждого из них.

Но понять, вопреки распространенной наивной поговорке, – отнюдь не значит простить.

В наши дни скорее наоборот.

Без них, насколько можно судить, наша страна не просто была бы краше, комфортнее, богаче и человечней: без них миллионы людей были бы живы.

Часть I

Организаторы и идеологи

Чубайс

Всероссийский аллерген

Главная черта Чубайса – целеустремленность. Он вступил в КПСС еще при жизни Брежнева: по одним данным, в 1977, по другим – в 1980 году, то есть в 22 или 25 лет, что для научного сотрудника являлось фантастическим успехом, почти невозможным вне номенклатуры.

Вместе с Гайдаром и рядом других либеральных реформаторов входил в группу молодых ученых, отобранных при Андропове для реализации рыночных преобразований и проходивших для этого интенсивное обучение при Международном институте системного анализа в Вене. После смерти Андропова, как это бывает, смысл проекта забылся, и контроль за ним был перехвачен западными «учителями»; именно так Чубайс стал Чубайсом, а не Дэн Сяопином.

Воля Чубайса привела к тому, что при первой же встрече Гайдар четко осознал, что в партнерстве с ним он всегда будет вторым, ведомым, – и, полностью приняв эту позицию, никогда даже не пытался оспаривать его лидерство.

Чубайс рано осознал ключевую роль денег. По ряду воспоминаний, в середине 80-х он стал лидером ленинградского кружка либеральных экономистов не только в силу возраста (он родился в 1955 году) или включенности в «программу Андропова», но и потому, что его друг П. Филиппов обеспечил финансирование выращиванием на продажу цветов.

Сам Чубайс отрицал значимость этого фактора и подчеркивал, что сам цветами не торговал. В этом проявилась понимание им второго веления времени: важности имиджа. Недаром, насколько можно вспомнить, именно возглавленная им РАО «ЕЭС России» первой стала платить ключевым СМИ за согласование (и при надобности вычеркивание) упоминаний «чувствительных» лиц и фактов. Необходимость же фактической цензуры при помощи подбора кадров была провозглашена группой Чубайса еще в 1990 году.

Наряду с Адамовым и Аксененко он входил в тройку выдающихся российских государственных менеджеров, которые по своим качествам настолько превосходили государство, что оно не могло поставить им задачу, и им приходилось направлять свою деятельность самостоятельно.

Хотя Чубайс крайне плох как линейный менеджер, он умеет создавать крупные, активные и влиятельные социальные группы, обогащающиеся за счет проводимых им преобразований и потому являющиеся его социально-политической и, вероятно, экономической базой. Этот образ действия выделяет его из деятелей продолжающейся вот уже более 30 лет эпохи национального предательства.

Чубайс не только систематик, вылавливающий главное для себя из информационного хаоса, но и отличный индивидуальный психолог: в 90-е ненавидевшие его губернаторы выходили из его кабинета со слезами благодарности, – ничего от него не получив.

Обладает прекрасными связями на Западе, прежде всего с демократической частью американского истеблишмента. С 1992 года простейшим способом втереться в доверие к представителям Запада – будь то политики, чиновники или представители корпораций – была похвала в адрес Чубайса: она автоматически приносила «знак качества» и делала вас «своим».

Его моральный уровень выше среднего реформаторского. Представления об избыточной аморальности вызваны эффективными приемами психологического давления, среди которых важное место занимает агрессивная демонстрация беспредельной наглости. Недаром фраза «Наглость города берет», ставшая неформальным символом либеральных реформаторов, приписывается именно ему.

В отличие от многих других либеральных реформаторов, способен на человеческие чувства. После гибели от рака одного из близких открыл в Москве великолепный хоспис. Когда один из журналистов встретил его там во второй половине 90-х, привезшего умирающим шампанского и икры, настойчиво просил не упоминать об этом в прессе.

Чубайс стремится избежать применения насилия, что в 90-е выгодно отличало его от ряда других влиятельных фигур. Провокация в отношении Квачкова (а безумное многолетнее судилище против одного из наиболее уважаемых ветеранов спецназа почти не оставляет места для иных версий) вряд ли организовывалась по его инициативе, хотя он, безусловно, поддерживал ее.

Своих сотрудников старается не «сдавать».

Вопреки распространенным представлениям, Чубайс далеко не безошибочен. Он не раз терпел болезненные поражения (стоит вспомнить хотя бы провал концепции «либеральной империи», по которой, насколько можно понять, Россия должна была вытеснять Китай из Средней Азии в интересах Запада), но всякий раз настойчиво продолжал свое дело.

Страх резко повышает эффективность его работы. Испуганный Чубайс – изобретательный боевой робот без тормозов с колоссальным напором, сфокусированный на единственной цели и идущий к ней любой ценой, ассоциирующий ее с сохранением собственной жизни.

Провозглашенная публично личная иррациональная ненависть к Достоевскому представляется результатом принципиального отрицания важности не только справедливости, но и всего некоммерческого как такового (включая русскую культуру).

Остается признанным лидером либерального клана, отодвинув на вторые роли даже, вероятно, связанного с теневыми «старыми» капиталами Европы стратега Волошина. Похоже, довольно эффективно (в провалах скорее виновен его политический порученец «абажур» и, по некоторым данным, личный психолог на протяжении двух десятков лет Гозман[2]) и при этом полностью оставаясь в тени, координирует удары как официальных, так и оппозиционных либералов по враждебному силовому клану, а с 2012 года и по Путину.

«Приватизатор всея Руси»

Первым крупным «делом» Чубайса стала ваучерная приватизация, символом которой он остается по сей день.

Обещание двух «Волг» за ваучер показало всем, что никаких моральных ограничений больше нет: это был четкий сигнал, воспринятый всей системой управления. Последующая приватизация, став инструментом сознательного разграбления общенародной собственности (то есть всего народа, что последний немедленно ощутил падением своего жизненного уровня), не создала, а, напротив, уничтожила святость прав собственности и сделала крупную собственность в общественном сознании a priory преступной.

Более того: поскольку предприятия доставались приватизаторам почти даром, экономически рациональным (особенно в условиях неопределенности) было не их развитие, а, напротив, высасывание их, присвоение их оборотных средств с последующем выбрасыванием и распродажей по цене металлолома. Это сделало заведомо нерентабельным создание новых предприятий, ибо их владельцы должны были закладывать в цену продукции окупаемость сделанных инвестиций, а приватизаторы – лишь величину уплаченных либеральным реформаторам взяток.

Последовательно, эффективно и сознательно Чубайс выражал интересы доминирующей в каждый момент времени группы интересов: сначала отдавал заводы директорам, потом содействовал их захвату разнообразными «новыми русскими», потом помогал создавать олигархию залоговыми аукционами (идея вызрела в недрах бывшего международного отдела ЦК КПСС, системно участвовавшего в бизнесе). Он успел поощрить закон об ускоренном и упрощенном банкротстве, запустивший волну рейдерства еще до дефолта 1998 года.

Уже в июле 1992 года привлек к работе американских консультантов, часть которых баснословно обогатилась, а часть (включая их руководителя Хэя, в 2004 году отданного под суд в США за разворовывание американских денег в ходе приватизации) обвинялась в работе на ЦРУ. Учитывая рекомендации, нацеленные на последовательное уничтожение лучших и наиболее значимых российских предприятий (скажем, в Нижегородской области, где они не были выполнены, насколько можно судить, лишь по раздолбайству ее демократического губернатора Немцова), последнее представляется почти очевидным.

Черномырдин и другие «политические тяжеловесы» держали его за мальчика, взятого на грязную работу, которого по ее выполнении можно будет спокойно «сдать». Правовой нигилизм Чубайса был оружием класса партхозноменклатуры, завершающей перестройку приватизацией, – и она не понимала, как быстро оно обернется против нее.

Но тогда, на первом этапе своей карьеры в правительстве Чубайс выживал за счет поддержки Запада и российских спекулянтов; подлинный политический вес он обрел уже после того, как стал взамен Шохина первым вице-премьером осенью 1994 года. (Тогда реформаторы, насколько помню, хотели на 20 % обвалить рубль для поддержания экономики на плаву, но, поскольку большинство из них «слило» информацию своим банкирам, девальвация составила 38 %. Шок от этого привел к отставке председателя Банка России В.В. Геращенко и целого ряда реформаторов, включая тогдашнего лидера реформаторского клана Шохина, а также и.о. Министра финансов Дубинина).

Характерно, что Чубайс и сегодня демонстрирует трогательное расположение к Ясину, который, насколько помню, после этих событий, будучи тогда главой аналитического управления президента, три дня буквально вымаливал у Черномырдина его повышение.

Лобовое столкновение Чубайса и в целом клана либеральных реформаторов с Березовским и «семьей» в 1997–1998 годах, когда эти две силы нейтрализовали друг друга, позволило тогдашнему руководству «Газпрома» сохранить его в руках государства минимальными ресурсами: достаточно было просто подталкивать сцепившихся «хозяев России».

Ну, а затем, помнится, Чубайс с Березовским как лидеры двух властных кланов сделали президентом «консенсусную фигуру» – Путина. Правда, в отличие от Березовского, Чубайс как человек рациональный быстро понял, что тот набрал собственный вес, и без протестов перешел в формальное подчинение ему.

Катастрофа российской энергетики

Чубайс возглавил РАО «ЕЭС России» в 1997 году, когда органы власти окончательно перешли под контроль олигархата, и надо было иметь личный финансовый ресурс, чтобы сохранять влияние и самостоятельность. В силу прямого контроля за населением и промышленностью РАО обеспечивало ему не только финансовое, но и социальное влияние: он прямо определял жизнь всего народа, а массовые неплатежи, вызванные искусственно организованным либеральными реформаторами «денежным голодом», позволяли ему делать это по своему произволу. Контроль же за оставшейся во власти «командой реформаторов» и тесная связь с «семьей» сохраняли его исключительное политическое влияние. Вероятно, Чубайс всерьез собирался стать президентом после Ельцина (как в первой половине 2000-х он, похоже, грезил о 2008 и в 2012 годах).

Наведя порядок в РАО и добившись массовыми и часто произвольными отключениями приоритетности платежей за электроэнергию и, вероятно, построив вокруг этого значительные теневые бизнесы (взамен прежних самостоятельных), Чубайс увидел, что огромная и дурно управляемая империя РАО открывает колоссальные возможности для обогащения.

Реформа была его выстраданным детищем. Смысл стандартен и заимствован у Запада: выделить и приватизировать центры прибыли, дополнительно заработав на стремительном взлете их капитализации. Центры же убытков, необходимые с технологической точки зрения (и ранее финансируемые в рамках единой системы за счет центров прибыли), сбрасывались на финансирование государства или за счет роста тарифов (в нашем случае – на оба источника) и деградировали.

Надежность системы Чубайса не интересовала, как и технические проблемы (так что лишь в 2005 году, после отключения света в части Москвы и ряде областей Центральной России из-за мелкой аварии его команда на личном опыте осознала невозможность свободного рынка электроэнергии и стала корректировать реформу). Он управлял не системой, а ее изменением. Поскольку все отраслевые специалисты были против, они были изгнаны на высшем уровне и либо изгнаны, либо куплены, либо запуганы на среднем и нижнем.

Как обычно, он выявил социальные группы, выигрывающие от этих изменений, и решительно оперся на них, используя их сознательную корысть как таран против разрозненного и неосмысленного сопротивления. Крупный бизнес он покупал допуском к генерирующим мощностям и возможностью самим продавать себе энергию (которая тогда уже была дорогой), потребителей – обещанием дешевизны энергии из-за конкуренции.

Последнее было откровенной заведомой ложью: дешевизна энергии означала снижение прибыли и потому была неприемлемой для него. Простейший способ снижения цены энергии – восстановление энергомоста к «запертым» избыточным мощностям Восточной Сибири, стоившее в ценах 2003 года не более 2 млрд. долл, (даже при тогдашнем уровне воровства) – Чубайса не интересовал и жестко блокировался при публичном признании важности этой темы (когда ее нельзя уже было замалчивать).

Создание рынка было невозможно технологически, так как даже в европейской части России число «узких мест» в сетях с ограниченной пропускной способностью исчислялось десятками (а с учетом миграции этих узких мест в зависимости от изменения структуры потребления по времени года и суток – и сотнями). Для функционирования рынка (то есть возможности гарантированно получить купленную энергию) надо было качественно расширить сеть.

Якобы конкурентный оптовый рынок электроэнергии был монопольным, просто монополизм естественной монополии заменялся коммерческим монополизмом ее представителей и произволом разнообразных администраторов. Доказательство – его дисбаланс (убытки из-за плохого диспетчирования) на две трети перекладывался на атомную генерацию, не связанную с РАО, – при том, что на нее приходилось не более трети поставок. «Рыночная» цена устанавливалась на уровне издержек наименее эффективного производителя, то есть была исходно завышенной.

Проводя реформу, Чубайс, насколько можно судить, действовал через агентов, десятками внедренных в госаппарат на разные уровни и знавших, что после выполнения ими своей работы по продвижению реформы и даже при увольнении из-за безумия предлагаемых мер им гарантированы теплые места в энергокомпаниях. Поэтому они лгали в лицо своим руководителям (так, помнится, начальник отдела аппарата правительства официально отрицал, что тепловые электростанции производят не только электричество, но и тепло), запутывали их и создавали благоприятный для реформы информационный фон.

Через них (а также через либеральных реформаторов, контролируемых им как главой либерального клана) Чубайс добивался подготовки нужных государственных решений, а затем, когда эти решения обнажали свой идиотизм и вредность, говорил, что он все понимает, но вынужден подчиняться государственному бреду, а к разработке реформы имеет лишь страдательное отношение.

Мощная лоббистская кампания сторицей окупилась (даже только для топ-менеджмента РАО «ЕЭС России») из-за роста капитализации компании после принятия законов о ее реформе.

Чубайс был мотором реформы электроэнергетики, задумавшим и исполнившим ее с катастрофическими для России последствиями. Но денег причастные к ней получили очень много, – а ведь смысл либерального реформаторства заключается именно в этом.

«Роснано»: «джентльмен в поисках десятки»?

Проект «Роснано» производит впечатление изначально ориентированного на масштабный «распил» средств. Ряд ученых, включая основоположников нанотехнологий в СССР, с иронией отмечали равнодушие этой структуры к перспективным разработкам. В то же время на многих конференциях приходится встречать юных менеджеров из связанных с «Роснано» структур, на прекрасном английском излагающих банальности из учебников по маркетингу.

Похоже, реальной задачей деятельности «Роснано» изначально являлось не финансирование новых технологий, которые получат рыночный успех, а нечто иное – более традиционное для либеральных реформаторов.

Убыток государственной «Роснано» по МСФО в 2011 году составил почти 3 млрд, руб., в 2012 – 22, а в 2013 – 38 млрд. руб. Все, что можно было сказать критикующим за это Чубайса (включая пришедшим в ужас аудиторам Счетной палаты), – «не завидуйте». Путин зафиксировал его фактическую неприкосновенность.

В декабре 2013 года Чубайс возглавил одноименную с «Роснано» управляющую компанию (1 % принадлежит лично ему): в отличие от госкомпании, та может передавать часть своего капитала «стратегическим инвесторам». Таким образом, управление госкомпанией «Роснано» даже формально стало подчинено частным (и не обязательно российским) интересам.

Чистая прибыль «Роснано» по МСФО в последующие годы (8,2 млрд. руб. в 2014, 7,3 в 2015 и 4,5 в 2016 году) в решающей степенью определялась переоценкой валютных активов из-за обесценения рубля; не случайно валютная стабильность 2017 года принесла чистый убыток свыше 5,3 млрд, руб., а ослабление рубля в первой половине 2018 – чистую прибыль в 2,2 млрд. Весомый вклад в доходы вносило и размещение средств на депозитах; собственно инновационная деятельность (значительная часть которой составляли инвестиции за рубеж и технологическое развитие не России, а ее конкурентов) производила впечатление несопоставимо малой по сравнению с финансированием компании (включая госгарантии) и во многом являющейся прикрытием основного бизнеса по «освоению» бюджетных средств. Осенью 2017 года «Роснано» объявило об очередном «технологическом прорыве» – выпуске складного электромопеда за 600 тыс. руб. за штуку; слава богу, что рекламой все и ограничилось.

Тем не менее Чубайс заявил о переходе к развитию наноиндустрии за счет зарабатываемых ею средств – и уже весной 2018 года ФСБ остановила приватизацию управляющей компании «Роснано», что могло привести к «утрате госконтроля над активами ОАО «Роснано» стоимостью 147 млрд. руб.». Это сопровождалось восхвалением эффективного руководства Чубайса, в результате которого госфинансирование «Роснано» в размере, по его данным, 382,7 млрд. руб. (130,7 млрд, бюджетного финансирования и 252 – госгарантии) привело к созданию активов, в 2,6 раза меньших, – то есть к сокращению стоимости в 2,6 раза! И, если прямое финансирование завершено в 2011 году, предоставление госгарантий, как следует из материалов «Роснано», продолжено и в 2018.

* * *

Журналисты подметили, что единственный простой способ психологически «развалить» Чубайса – это удивиться, почему он, с его способностями и волей, до сих пор не стал президентом России. Похоже, это его сокровенная мечта.

Что ж – этим он ничем не отличается от множества россиян, которые, глядя на руководителей страны, задаются естественным вопросом «А чем я хуже?» Как известно, российские мужчины страдают тремя основными болезнями: алкоголизмом, простатитом и мечтой стать президентом, – причем отличаются они прежде всего тем, что первые две поддаются излечению.

Что же касается Чубайса, при проведении в России социологического опроса о том, кого граждане нашей страны считают наиболее ужасным выродком рода человеческого, он, на мой взгляд, вполне может занять почетное второе место после Гитлера. Правда, его карьера, в отличие от прошлого объединителя Европы, еще не окончена, – и может принести нам немало страшных неожиданностей.

Но все, что можно пожелать ему сегодня, – это крепкого здоровья, которое позволило бы ему дожить не только до правовой оценки своих «подвигов», но и до заслуженного наказания за них.

Березовский

Великий гешефтмахер: черный человечек лихого времени

Какое время было, блин!

Какие люди были, что ты!

О них не сложено былин,

Зато остались анекдоты.

(Игорь Иртеньев)

Черный человек ко мне пришел.

(Сергей Есенин)

Борис Березовский, без преувеличения, стал «черным человеком» постсоветского времени. Долгие годы сам факт общения с этим могущественным и авторитетным деятелем подрывал репутацию, какой бы замечательной она бы ни была и каким бы вынужденным или безобидным ни было это общение.

Лучшее, что написано о Березовском (и в целом о старте российской олигархии), – книга его друга и компаньона Юлия Дубова «Большая пайка» с внятным эпиграфом из Варлама Шаламова (не бывшим, в отличие от иных перестроечных икон[3], ни агентом КГБ, ни «лакировщиком действительности», даже лагерной): «В лагере убивает большая пайка, а не маленькая». Однако по понятным причинам она является апологией российского олигархата. Честно и во многом документально раскрывая внутренние трагедии научных сотрудников, окунувшихся в хаотический бизнес конца 80-х – начала 90-х, и жестокость этого бизнеса, книга существенно и, похоже, сознательно приукрашивает мотивацию и характер их действий, причем не только на первом, но и на всех этапах «накопления капитала».

Попытаемся исправить этот недостаток.

Золотой гранит науки

Березовский родился в январе 1946 года в Москве. Отец, Абрам Маркович, инженер-строитель из Томска, работал на заводах по производству стройматериалов (во время юности Березовского – главным инженером Бутовского газосиликатного кирпичного завода) и, по словам Березовского, «так и умер на работе»; по некоторым данным, был еще и раввином. Мать, Анна Александровна Гельман, работала старшим лаборантом в Институте педиатрии Академии медицинских наук СССР. Среди ее предков были поляки, евреи, украинцы и даже итальянцы. Они поженились в августе 1943 года, в дни завершения жестоких боев на Курской дуге; Березовского, скорее всего, назвали в честь его прадеда (его дед, Марк Борисович, умер в 1950 году).

Березовского отправили в школу в 6 лет; в шестом классе перешел в английскую спецшколу, по окончании которой в 1962 году неудачно поступал на физический факультет МГУ. Он утверждал, что его не взяли из-за национальности (хотя в паспорте был записан русским), но в то время антисемитизм не был значимым фактором, тем более на физфаке (в отличие от мехмата МГУ, где он также проявлялся лишь в последующие годы; не случайно в ряде биографий говорится о попытке поступить на мехмат, хотя даже характеристики давались ему для физфака). Скорее всего, причиной была слабая подготовка Березовского: в школьном аттестате у него были пятерки лишь по алгебре и геометрии. По остальным предметам (включая профильный для школы английский язык и физику, которой он увлекался и даже занимался в физическом кружке при МФТИ) – «четверки», а по литературе – и вовсе «тройка».

В школе вместо фольклорной скрипки он шесть лет учился играть на баяне, – без видимых последствий (хотя о впечатлении от вида его тонких «музыкальных пальцев» вспоминали потом, в дни его славы, самые разные женщины). В старших классах нарабатывал хорошую характеристику: был членом школьной народной дружины, дежурил в агитпункте, но даже в характеристике указывалось: хотя, «вступив в комсомол, активно взялся за работу», «мог бы принять более деятельное участие в жизни школы». Классный руководитель отметил, что, будучи добрым, отзывчивым и «гибким», юноша «не всегда мог проявить волю», – удивительная характеристика для тех, кто знал его в зрелости!

Потерпев неудачу, поступил в Лесотехнический институт в подмосковных Мытищах (в СССР экзамены сдавались в июле – в немногие лучшие вузы и в августе – в остальные).

Во вступительном сочинении Березовский выбрал «свободную тему», не связанную со школьной программой, но позволяющую раскрыть способности к общественно-политической риторике. Сочинение на тему «Мир! Нам нужен мир!» он начал словами «Октябрь 1917 года (415-летие которого как раз отмечалось – М.Д.) – самая знаменательная дата тысячелетней истории существования человечества».

Лесотехнический институт служил прикрытием подготовки специалистов в области электроники и кибернетики, в первую очередь для космической отрасли. Березовский поступил именно на секретный факультет «электроники и счетно-решающей техники», которого не было ни в одном справочнике.

О нем вспоминали как о невысоком «сутулом мальчике» с не всегда причесанными черными волосами, обычно ходившем в «запачканном» светлом клетчатом пиджаке. За суетливость и многословие сокурсники прозвали его Паниковским.

Березовский проявил разносторонность, жизнерадостность, энергию и решительность. Приказами ректора ему дважды объявлялись выговоры: на втором курсе – за грубость к сотрудникам библиотеки, на третьем – за «систематические пропуски занятий».

Тем не менее в 1967 году закончил институт успешно, получив по 14 предметам «отлично» и по 16 «хорошо». В рецензии на диплом не кто-нибудь, а научный руководитель указал, что работа не раскрыла содержание темы («Прибор для автоматического определения скоростного процесса»), но на защите Березовский получил «хорошо». Однокурсники были убеждены, что «вопрос решил» отец: газосиликатный кирпич был исключительным дефицитом.

По распределению Березовский отработал два года инженером в НИИ испытательных машин, приборов и средств измерения масс Минприборостроения СССР, в 1969 году ушел оттуда инженером в Гидрометеорологический научно-исследовательский центр, а в 1970 году устроился в Институт проблем управления АН СССР. Там и работал до 1987 года, пройдя путь от инженера до заведующего лабораторией и сектором, успешно вступив в КПСС. («Я… в отличие от некоторых, билет свой не рвал, не сжигал. Так и лежит у меня в сейфе в институте», – вспоминал предусмотрительный Березовский уже в зените славы.)

В начале 70-х женился на учившейся двумя курсами младше (и тогда также окончившей институт) девушке из обычной поселковой семьи. Их буквально погнал в ЗАГС отец, узнавший, что та находится на шестом месяце, но мать еще долго переживала женитьбу сына на простоватой русской.

Окончив в 1973 году без отрыва от работы лучший в мире механико-математический факультет МГУ, Березовский поступил в аспирантуру родного Института проблем управления, где защитил кандидатскую диссертацию «Многокритериальная оптимизация». Она опиралась на огромный фактический материал: с 1973 года Березовский сотрудничал с «АвтоВАЗом» (выпустившем первые автомобили весной 1970 года), где руководил внедрением тогдашних прорывных управленческих технологий – систем автоматизированного проектирования и программного обеспечения. В 1978 году стал лауреатом премии Ленинского комсомола, а в 1983 защитил докторскую диссертацию «Разработка теоретических основ алгоритмизации принятия предпроектных решений и их применения».

С 1968 по 1989 годы Березовский опубликовал в соавторстве более 100 научных работ, в том числе и ряд книг. Часть была опубликована в США, Великобритании, Японии, Германии и Франции.

Но его научные успехи представляются ныне не более чем фасадом, прикрывавшим коммерцию.

По ряду свидетельств, он был дельцом от науки: организовывал своих ученых знакомых и торговал плодами их трудов. Уже в конце 70-х изготовление диссертаций было поставлено «на поток», причем написание только одной главы, по воспоминаниям «коммуникатора» той среды Петра Авена, стоило около 300 руб. Цена же докторской «под ключ» составляла несколько тысяч рублей, – при зарплате ее реальных авторов в 200 руб. в месяц. Березовский подрабатывал еще и лекциями, и мелкой спекуляцией (весной 1981 года был задержан в Махачкале за спекуляцию постельным бельем и провел 10 суток в камере предварительного заключения), – в соответствии с анекдотом, в котором еврей-портной говорит: «А если меня сделают царем, я буду подрабатывать шитьем и жить еще лучше, чем царь».

По наиболее популярной версии, кандидатскую Березовскому писал приятель юности Денисов, а докторскую – сослуживец по Институту проблем управления Красненкер, который в 90-е стал его партнером, дорос до заместителя гендиректора «Аэрофлота», был судим и умер в январе 2005 года от рака. Он и возглавлял, похоже, изготовление диссертаций.

«Крестный отец» Березовского Зибарев, в ключевые для его возвышения 1988–1992 годы бывший заместителем гендиректора «АвтоВАЗа», вспоминал, что на советах директоров «ЛогоВАЗа» Березовский не мог даже внятно докладывать об итогах работы, – какие уж тут диссертации!

Его сила была не в этом.

Свобода новых возможностей

В 1987 году, с началом построения рыночной экономики, Березовский покинул Институт проблем управления (хотя заявлял, что сделал это в 1989, «когда в институте перестали платить зарплату»). Писал статьи о перестройке хозяйственного механизма для популярной тогда «Советской России», но явно не мог удовлетворяться этим, – не говоря об отсутствии коммерческой выгоды.

Скорее всего, он хватался за возможности, которыми дразнила его наступающая эпоха: завязывал новые связи, строил планы, пытался проворачивать комбинации, очертя голову бросался в авантюры, о которых потом и вспоминать было неловко.

Так, он пытался заняться… кастрацией кабанов при помощи лазера, который, как он где-то слышал, делает операцию безболезненной, и хряки не мучаются, – а значит, и не худеют. После получения аванса от председателя подмосковного колхоза, как вспоминал его друг и партнер Дубов, «первые два борова у нас подохли на месте, а третий испустил дух ровно в тот момент, когда мы вскочили в автобус: за нами уже бежали с дрекольем».

Попытки припасть к источнику дефицитного тогда продовольствия продолжились. Березовский, по некоторым воспоминаниям, убедил руководство подмосковного на сей раз совхоза в чудодейственности случайно оказавшегося у него пакистанского корма для кур. Экономический эффект был рассчитан на сложных математических моделях, но Березовский умудрился приехать за деньгами как раз в момент обнаружения поголовной гибели кур. Он не был поднят на вилы лишь потому, что снова сумел убежать от разъяренной толпы и вскочить на подножку отходившего рейсового автобуса.

Еще раз навыки стремительного, хотя и суетливо семенящего бега пригодились ему уже в 1990 году, когда он увел молодую жену у одного из известнейших советских драматургов. Знакомы они были давно (еще в начале 70-х тот написал пьесу о только построенном «АвтоВАЗе» и, по некоторым данным, привел туда Березовского), но именно в 1990 драматург стал необходим Березовскому, так как, по некоторым воспоминаниям, за 3 тыс. долл. познакомил его с благоволившим к нему вторым человеком в Политбюро ЦК КПСС, занимавшимся идеологией и управлявшим «перестройкой и демократизацией» Яковлевым.

Похоже, последний сыграл ключевую роль не только в уничтожении нашей страны, но и в становлении бизнес-империи Березовского, за аналогичные 3 тыс. долл, рекомендовав того руководству производившему самую дефицитную в стране продукцию «АвтоВАЗа». Именно так, как рассказывалось в госаппарате, Березовский втерся в доверие к ним (ранее он воспринимался лишь как «научная обслуга») и получил исключительные преференции; именно так «ЛогоВАЗ» из мелкого посредника стал спрутом общенационального значения.

Ничтожная сумма взятки не должна удивлять: в 1990 году доллар в СССР был запрещен, его курс на «черном рынке» был гомерически завышен, да и в США его покупательная способность была намного выше сегодняшней. А руководители нерыночного государства не сознавали ценность распределяемых ими ресурсов и потому ценили себя дешево. (Так, Горбачев, по некоторым свидетельствам, признал Южную Корею, отказавшись от встречного требования признания Западом КНДР, за кредит в 1,47 млрд, долл.: 1 млрд, деньгами и 0,47 млрд, потребительскими товарами, – и чемоданчик со 100 тыс. долл.). А таких, как начинающий Березовский, вокруг Яковлева тогда было много. К концу 1991 года и покупательная способность доллара внутри страны в силу развития рынка упала, и новые лидеры «вошли во вкус» коммерции, – так что хозяйственное распоряжение президента Ельцина стоило, по оценкам, 30 тыс. долл.

Важность контакта с Яковлевым не давала Березовскому ссориться с пожилым драматургом, – и он, уведя от него не любившую его молодую жену, жаждавшую красивой жизни, вывез ее в Италию. И, выразив потрясение ее исчезновением, организовал поиски и более полугода еженедельно приходил к нему и за дружеским столом подробно рассказывал об их ходе, неизменно выражая уверенность в том, что с беглянкой ничего плохого не случилось, и он вот-вот найдет ее и вернет.

Пожилой драматург любил жену и плакал, рассказывая о случайно услышанных им ее нелицеприятных отзывах о себе.

Обман открылся неожиданно для Березовского, и тому пришлось убегать от разъяренных друзей драматурга, всерьез хотевших утопить мерзавца в Москва-реке. Их ярость и намерения были таковы, что, несмотря на избыточный вес и опьянение, они продержались «на хвосте» у Березовского около двух километров.

«АвтоВАЗ»: трамплин к богатству и власти

В 1989 году Березовский учредил «ЛогоВАЗ», включив в состав основателей помощника директора «АвтоВАЗа» по финансовым вопросам Самата Жабоева, – 34-летнего выпускника ГИТИСа и Киевского госуниверситета, успевшего поработать в ГИТИСе преподавателем режиссуры.

Первоначально «ЛогоВАЗ» был создан в качестве модного совместного предприятия: с советской стороны учредителями стали «АвтоВАЗ», «АвтоВАЗ-технобслуживание» и НИИ проблем управления, автоматики и телемеханики АН СССР, с которым Березовский не терял связи, с швейцарской – консервативная и закрытая Andre&Cie, управляемая семейством Andre. Ha протяжении уже четырех поколений, одна из пяти крупнейших компаний мира, торгующих зерном и другими биржевыми товарами. Как Березовский завязал с ней сотрудничество, неизвестно, но в 1992 году эта корпорация стала учредителем скандально известной потом швейцарской фирмы Forus (название расшифровывается как "For us" – «для нас»), а в 1994 году, вместе с AVVA, – фирмы Andava, вместе с Forus обслуживавшей валютные счета попавшего под контроль Березовского «Аэрофлота».

Березовский создавал «ЛогоВАЗ» для поставки на «АвтоВАЗ» программного обеспечения и даже пытался лоббировать его через Госкомитет по науке и технике. Быстро поняв ограниченность идеи, он вышел на коммерческий простор, занявшись продажей чудовищно дефицитных «жигулей» (сначала – отозванных из зарубежных автосалонов как не нашедших спроса) и сервисом иномарок. Березовский, похоже, опирался на дополняющие друг друга силы: «отца перестройки» Яковлева, сотрудников КГБ и чеченских бандитов.

Крах ГКЧП открыл перед ним качественно новые возможности.

Уже в августе 1991 года он стал одним из соучредителей (наряду с Сагалаевым, Тэдом Тернером, властями Москвы, «ЛУКОЙЛом» и, похоже, представителями Шеварднадзе) Московской независимой вещательной корпорации. В ноябре 1992 года она получила лицензию на вещание на телеканале, использовавшемся для нужд гражданской обороны и в технических целях, а во время перестройки для трансляций Олимпийских игр в Сеуле и открытых чемпионатов Англии и Франции по теннису. Но один из первых частных телеканалов России не обещал мгновенного обогащения и потому не был приоритетным; сверхприбыльность шантажа власти при помощи СМИ была открыта Гусинским, учредившим НТВ и создавшим «Медиа-мост», лишь в 1994 году.

«ЛогоВАЗ» получил статус официального импортера автомобилей Mercedes-Benz в Советском Союзе.

В сентябре 1991 года он взял у консорциума из шести швейцарских банков кредит в 20 млн. долл.: за поставку импортного оборудования на эту сумму Березовский попросил 10 тыс. автомобилей и заявил о намерении стать крупнейшим поставщиком «жигулей» внутри страны. «ЛогоВАЗ» и «АвтоВАЗ» вступили в симбиоз: гендиректор волжского гиганта Каданников назывался основным акционером «ЛогоВАЗа» наряду с коммерческим директором «АвтоВАЗа» Зибаревым и своим помощником Жабоевым, но и друг Березовского Глушков стал финансовым директором «АвтоВАЗа» и оставался им до разрыва сотрудничества в 1995 году.

В декабре 1991 года Березовский был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР – вместе с председателем Верховного Совета РСФСР Хасбулатовым: это был его завершающий и вряд ли дорогой шаг на ниве научной коммерции. Когда в 2008 году руководство РАН не исключило его, ссылаясь на случаи Лысенко и Сахарова (которого оставили академиком после разъяснения президентом АН СССР М.В. Келдышем, что единственный прецедент – исключение Эйнштейна из академиков при Гитлере), ее представителям явно стоило бояться огласки сильнее, чем Березовскому.

В январе 1992 года «ЛогоВАЗ» открыл в Москве валютный центр технического обслуживания «мерседесов». За первый год реформы были проданы десятки тысяч «Жигулей», а оборот «ЛогоВАЗа» составил не менее четверти миллиарда долларов, – головокружительная сумма для России, весь ВВП которой составлял в 1992 году 85,6 млрд, долл.! «ЛогоВАЗ» стал крупнейшим в стране официальным дилером не только Mercedes-Benz, но и General Motors, Volvo, Chrysler, Honda…

Огромные деньги, преимущество перед конкурентами и доверие Каданникова принес Березовскому фиктивный реэкспорт автомобилей, использовавший более низкую по сравнению с внутренней экспортную цену (в силу советской традиции, нужды в валюте и низкого качества). Часть якобы экспортированных машин затем якобы продавалась иностранными покупателями обратно в Россию, по более высоким ценам; валютная разница оседала за границей, которую машины не пересекали.

В отличие от советских «теневиков», зарабатывавших на дефиците и оставшихся с его исчезновением у разбитого корыта, Березовский использовал возможности новой эпохи. Исчезновение дефицита не только не подкосило его бизнес, но и было использовано им для кардинального расширения: чувствуя ветер перемен, он работал «на опережение».

Опираясь на взрывной рост бизнеса, Березовский уже в 1992 году внедрился в новые стратегически значимые сферы: участвовал в создании Международного бизнес-клуба нефтепромышленников, возглавил попечительский совет финансируемой им первой негосударственной премии деятелям искусств «Триумф» (затем она стала вручаться и в науке). Она позволила ему взять под контроль важную для политического лоббирования «творческую интеллигенцию» и расширить с ее помощью круг своих знакомств (так был осмыслен опыт знакомства с Яковлевым через драматурга).

В 1992 году Березовский возглавил совет директоров ставшего финансовым сердцем его империи Объединенного банка (получившего прозвище «Объебанк»), вошел в Совет по промышленной политике при правительстве России.

В начале 1993 он, опираясь на «ЛогоВАЗ», пытался организовать совместный проект «Куйбышев-нефти» и американской компании по ремонту нефтеоборудования; проект не пошел, но Березовский побывал на инаугурации Клинтона.

В том же году Березовский вошел в формировавшуюся тогда как властный институт «семью» Ельцина – через заместителя главного редактора бывшего флагманом перестройки и забытого после нее журнала «Огонек» Юмашева, организовавшего написание и издание первой книги Ельцина «Исповедь на заданную тему» и ставшего сценаристом предвыборного фильма 1990 года «Борис Ельцин. Портрет на фоне борьбы». Березовский организовал ему финансирование журнала, а тот познакомил его с Ельциным и его дочерью Т.Дьяченко, которой предстояло сыграть ключевую роль в истории России в 1996–2000 годах, а затем выйти замуж за Юмашева (уже уступившего должность руководителя его администрации руководителю погранслужбы генералу Бордюже). Зимой 1993–1994 Березовский был введен в ближайшее окружение Ельцина и стал спонсором его книги «Записки президента», также организованной Юмашевым.

После расстрела Дома Советов, в октябре 1993 года Березовский стал гендиректором и членом совета директоров Автомобильного всероссийского альянса (AVVA). Альянс был учрежден «АвтоВАЗом» (25 % уставного капитала), «ЛогоВАЗом» и контролируемым Березовским швейцарским Forus, а также Фондом федерального имущества (по 15 %), «Куйбышевнефтью» и Объединенным банком (по 10 %), администрацией Самары и контролировавшимся Березовским АвтоВАЗбанком (по 5 %). Проектом управлял Березовский, но даже формально его структуры владели 45 % уставного капитала, что делало его крупнейшим реальным акционером (30 % контролировал «АвтоВАЗ», а государственные 15 % были ближе к сфере влияния либерала и реформатора Березовского, чем «красного директора» Каданникова).

Официальной целью альянса стало строительство автозавода, начавшего бы работу в 1996 году и через 5 лет выпускавшего в год 300 тыс. автомобилей новой модели ВАЗ-1116. Для финансирования были выпущены облигации «АвтоВАЗа» со сроком погашения до конца 1996 года, но главным источником средств была продажа акций AVVA населению и финансовые спекуляции.

Возможно, Березовский вправду хотел построить автозавод и первоначально не планировал обманывать доверивших ему свои деньги (хотя, похоже, он концентрировал их для захвата «АвтоВАЗа»). Но нестабильность, девальвация рубля и падение спроса не дали создать производство. В результате AVVA стал первой в России «финансовой пирамидой», опередив МММ Мавроди.

По данным AVVA, размещение его акций принесло 20 млн. долл, (по другим оценкам, 50 и даже 200 млн.), чего не хватало для строительства автозавода. Но, вероятней, от него отказались потому, что спекуляции и захват чужой собственности были более выгодным и безопасным делом. Официально собранное пошло на малые проекты, включая сборку «жигулей» в Латинской Америке и Египте, выгоды от которых вкладчики, разумеется, не получили.

Березовский умело пользовался доверием «семьи» Ельцина. В конце 1993 года он отдал легендарный уже тогда дом приемов «ЛогоВАЗа» в Москве под штаб гайдаровского блока «Выбор России», – а после выборов Ельцин даровал AVVA налоговые льготы. В декабре 1993 компания Березовского, «АвтоВАЗ» и General Motors подписали соглашение о строительстве в Тольятти нового автозавода, – но реализовать его удалось лишь в сентябре 2002 в уже другой по сути стране с другим людям.

Либеральные реформаторы, вскарабкавшиеся во власть, как обезьяна на скользкую мачту, и проводившие уничтожающую страну и людей социально-экономическую политику, не имели значимой опоры. Они пытались создать социальную базу поощрением спекуляций, в частности, массовой раздачей льгот по импорту (не только алкоголя и табака, но и автомобилей) общественным объединениям (среди которых выделялись ветераны войны в Афганистане, общества слепых и глухих, Национальный фонд спорта) и РПЦ. Но политическое мотивирование коррупции лишь усилило разгул криминала.

Борьба за передел едва успевавших складываться сфер влияния быстро стала повсеместной, постоянной и жестокой.

Во второй половине 1993 года активизировались атаки на «ЛогоВАЗ» со стороны бандитских групп, у которых расширение его бизнеса отнимало среду обитания. Сотрудничать с милицией по поводу нападений на свои торговые площадки (включавшие забрасывание их гранатами) «ЛогоВАЗ» отказывался, предпочитая, вероятно, единственно действенные тогда криминальные методы. Напуганный Березовский в ноябре уехал в Израиль и получил его гражданство; тогда же получил в США «грин-кард» – разрешение на постоянное проживание.

В апреле 1994 года по его инициативе для противостояния нелегальным импортерам автомобилей была создана ассоциация авторизованных дилеров, объединившая 21 компанию. Березовский возглавлял ее год, – до начала своей нефтяной эпопеи.

Ожесточение клановой борьбы среди реформаторов требовало институциональной защиты бизнеса, – и 31 мая 1994 года Березовский превратил «ЛогоВАЗ» из единой структуры в холдинг из более 30 фирм, каждой из которых можно было пожертвовать.

Через неделю, 7 июня при въезде его «Мерседеса» во двор дома приемов «ЛогоВАЗа» в припаркованном у ворот «Опеле» была взорвана радиоуправляемая мина. Взрыв был такой силы, что оторванная дверца автомобиля перелетела через дом приемов и упала во двор в нескольких десятках метров. Водитель Березовского погиб, ранения получили он сам (правда, легкие), телохранитель и 8 прохожих. Похоже, покушение было вызвано попыткой Березовского получить деньги по векселям Мосторгбанка на 1 млрд, руб., проданных AVVA мошенниками. (Вероятный организатор, бандит Сильвестр, был убит в октябре.)

Оно имело резонанс: мэр Лужков потребовал расширить полномочия правоохранительных органов, председатель совета директоров «АвтоВАЗа» Каданников обещал 2 млрд. руб. (более 1 млн. долл.) за информацию, которая позволит раскрыть преступление, Российский союз промышленников и предпринимателей заявил о поддержке любых шагов власти по обеспечению правопорядка.

Березовский превратил несчастье в свой «звездный час», использовав его для усиления своего влияния на «семью» Ельцина и на него самого. Вскоре после покушения Березовский приехал в «президентский клуб» в Горках-9 на Рублево-Успенском шоссе. Его партнер Жабоев вспоминает: «Мы разыграли целое представление. Боря специально подгадал, когда в клубе будет Ельцин, и предстал перед ним во всей красе: обожженный, забинтованный, с повязкой на глазу». Сочувствие Ельцина, хоть он никогда не любил Березовского и разговаривал с ним сквозь зубы, окончательно распахнуло перед ним двери кабинетов власти.

Очень наглядно изображал Березовского того времени управделами президента П.П. Бородин. «Он по-заячьи прижимал к подбородку сжатые лапки, как бы подразумевая портфель, мелко и подобострастно тряс головой, без остановки бормоча: "Спасибо, спасибо, спасибо"».

В июле Березовский впервые попал в рейтинг наиболее влиятельных российских бизнесменов, с ходу заняв в нем 13 место.

Высшей точкой его участия в автобизнесе стало вхождение в августе 1994 года в совет директоров «АвтоВАЗа», что знаменовало установление им и Каданниковым полного контроля за приносившим колоссальные деньги автогигантом. Похоже, на чековых аукционах и вне их большинство акций «АвтоВАЗа» скупили фирмы, контролируемые его топ-менеджерами, в первую очередь Каданниковым, в том числе «ЛогоВАЗ» и AVVA: тогда это была обычная схема. Но, несмотря на активность Березовского, реальный контроль за «АвтоВАЗом» Каданников обеспечил себе, и попытка захвата завода (если она имела место) потерпела неудачу.

Осенью 1994 года биография Березовского в числе 86 наиболее влиятельных бизнесменов была опубликована в роскошном справочнике «Возрожденная элита российского бизнеса». Около 20 чел. отказалось от публикации из страха привлечь внимание бандитов, – но тщеславие Березовского преодолевало страх. (Вероятно, по этой же причине он один из всех российских олигархов признал в 1996, что оценка Forbes его состояния, – тогда в 1 млрд, долл., – близка к реальности. Еще когда о нем была опубликована первая короткая заметка в только становящемся «на крыло» «Коммерсанте», он весь день не мог отвести глаз от нее и даже поручил купить в офис два десятка экземпляров газеты.)

В том же 1994 Березовский крестился и стал православным.

Захват «первой кнопки»: создание медиаимперии

В 1994 году он осознал важность информационной войны и могущество телевидения как ее инструмента; возможно, повлиял пример бывшего театрального режиссера и фарцовщика Гусинского.

По ряду сообщений, в 1994–1995 Березовский вместе с главой концерна «Олби» и гремевшим тогда банком «Национальный кредит» вел кампанию против мэра Москвы Лужкова и связанных с ним коммерческих структур, включая группу «Мост» Гусинского.

Это требовало оружия, сравнимого с «Гусинским» НТВ с его невиданным тогда, завораживающим качеством. И в 1994 году Березовский инициировал создание Общественного российского телевидения (тогда называвшегося не «ОРТ», а «ОРТВ»). 51 % акций остался у государства, 49 % поделили четыре крупных банка, а управлял Березовский, ставший в декабре 1994 первым зампредом совета директоров. Правда, сначала его интересовало управление деньгами.

К тому времени дом приемов «ЛогоВАЗа» посещали не только Чубайс, Потанин, бывший вице-премьер правительств Гайдара и Черномырдина и первый спикер Совета Федерации Шумейко, но и жена Ельцина Наина.

В марте 1995 года Березовский был заподозрен в потрясшем страну убийстве гендиректора ОРТВ, популярного телеведущего Листьева. Тот, пытаясь взять под контроль рынок телерекламы, на неделю удалил ее из эфира канала, нанеся ущерб деятелям сверхприбыльного рынка.

После вызова Березовского на допрос и столкновения пришедших с обыском милиционеров с охранявшими его офис сотрудниками Федеральной службы контрразведки (ныне ФСБ) были уволены начальник милиции и прокурор Москвы. В ночь с 3 на 4 марта Березовский и президент телекомпании РЕН-ТВ Ирена Лесневская (телекомпания была названа в ее честь – по средним буквам имени) в кабинете начальника службы безопасности президента России всесильного тогда Коржакова записали на видеокамеру обращение к Ельцину, в котором опровергли свою причастность к убийству Листьева и обвинили в нем Гусинского. Тот был не только их конкурентом, но и личным врагом Коржакова.

По ряду оценок, весной 1995 года Березовский стал управлять финансами новой «партии власти» – созданного премьером Черномырдиным под выборы-1995 «Наш дом – Россия».

Осенью по его указанию с ОРТ были сняты программы «Встречи с Солженицыным» и «Версии» Доренко, не соответствовавшие задачам власти на выборах.

В рамках подготовки к ним Объединенный банк с 1995 спонсировал возобновление «Независимой газеты» и журнал «Огонек». Для покупки интеллигенции Березовский выделил 1,5 млн. долл, на поездки российских ученых на международные конференции в 1996 году.

Создание бизнес-империи

Когда крах AVVA и сохранение контроля за «АвтоВАЗом» в руках его руководства стали очевидными, Березовский не стал возвращать «АвтоВАЗу» долги «ЛогоВАЗа» (оценивавшиеся в 165 млрд, руб. – примерно 50 млн. тогдашних долларов). С июля 1995 года «АвтоВАЗ» прекратил реализацию машин через него, а Каданников заявил о прекращении партнерства. Но Березовский уже вышел на новый уровень, использовав автобизнес как разгонный блок ракетоносителя.

Еще до расставания с «АвтоВАЗом» он ухватился за идею залоговых аукционов, передававших крупным бизнесменам наиболее лакомые куски экономики в обмен на поддержку Ельцина и создававших этим олигархический режим. Государство передавало доверенным коммерсантам лучшие предприятия по заниженным ценам в кредит: любой президент, кроме Ельцина, вернул бы кредит и забрал потенциально сверхприбыльные (пусть и истощенные бандитским контролем) предприятия обратно. Риск бизнесменов сводился к минимуму тем, что они часто кредитовали государство его же деньгами, размещенными в их банках.

Березовский нацелился на нефтяную промышленность; его партнером стал 29-летний нефтетрейдер Абрамович. Зная специфику отрасли, он организовывал проект, а Березовский продвигал его в администрации Ельцина. Забавно, что он убедил Коржакова передать ему «Сибнефть» необходимостью спасти ОРТ от финансового краха.

В августе 1995 года указом Ельцина ряд нефтяных предприятий России был объединен в добывавшую 6 % нефти страны «Сибирскую нефтяную компанию» («Сибнефть»), 6-ю в России и 20-ю в мире (противник ее создания, директор Омского НПЗ, умер от сердечного приступа при купании в Иртыше за 5 дней до ее учреждения).

Березовский, по-видимому, помог Коржакову победить его политического противника – и.о. генпрокурора Ильюшенко, – добыв компромат на зятя Ильюшенко Янчева, своего давнего знакомого, бывшего независимым от Березовского дилером «АвтоВАЗа», а затем сконцентрировавшего в своем «Балкар-Трейдинге» экспорт четверти российской нефти. Янчев нацелился на приватизацию «Сибнефти», но был арестован через месяц после ее учреждения и за три месяца до залогового аукциона, а его бизнес, по оценкам, достался структурам Березовского.

На залоговом аукционе в декабре 1995 года государство передало 51 % акций «Сибнефти» «Столичному банку сбережений» Смоленского и «Нефтяной финансовой компании» Березовского и Абрамовича, гарантом которых был «Менатеп», за 100,3 млн. долл, при стартовой цене 100 млн., заниженной, по оценкам, в 25 раз. Их «конкурент» – консорциум того же «Менатепа» и ЗАО «Тонус», гарантом которых был тот же «Столичный банк сбережений», – не поднимал цену. Заявку попытавшегося было вмешаться в согласованный раздел активов «Инкомбанка» просто не приняли во внимание.

Абрамович занимался в «Сибнефти» стратегическим планированием, Березовским – лоббированием во властных структурах, Смоленский – в финансовых.

В конце 1995 года Березовский сыграл ключевую роль в смене руководства «Аэрофлота»: его возглавил полностью управляемый им маршал Шапошников, бывший после провала ГКЧП последним, «ликвидационным» Министром обороны СССР. В «Аэрофлоте» его первым заместителем по коммерческим вопросам стал давний партнер Березовского Жабоев, а после его болезни Глушков; Березовский заявил о намерении приватизировать крупнейшего российского и одного из лучших мировых авиаперевозчиков.

Политическая власть: прорыв и провал

После поражения «партии власти» на парламентских выборах в декабре 1995 года угроза поражения Ельцина с его рейтингов 3–6 % стала очевидной. Это означало крах сложившейся модели грабежа страны и утрату огромной собственности.

Страх этого заставил Березовского помириться с Гусинским (на Давосском форуме 1996 года). Он распространял слухи, что это он на этом форуме привлек Чубайса к объединению с новоявленными олигархами для сохранения Ельцина у власти, но тот действовал самостоятельно, а Березовский был лишь одним из олигархов, чьей поддержки он добился.

В «президентском клубе» было достигнуто соглашение о прекращении борьбы между олигархами и объединении сил для сохранения Ельцина, а также создан параллельный предвыборный штаб. Вместо Коржакова, директора ФСБ Барсукова и первого вице-премьера Сосковца (пошедших после первого тура выборов «ва-банк» в скандале с выносом наличных долларов из Дома правительства и изгнанных благодаря отчаянной реакции Чубайса при поддержке Лебедя) его возглавили Чубайс и Т. Дьяченко; важную роль как премьер играл и Черномырдин.

Официальные встречи проходили в «Президент-отеле», где он якобы размещался (наравне с работавшими там американскими кураторами ельцинской кампании, среди которых, по ряду сообщений, заметную роль играл будущий посол США в России Макфол). Но главное помещение штаба, в котором и шла работа, находилось в «ЛогоВАЗе». Это позволило Березовскому извлечь из сохранения Ельцина у власти наибольшую выгоду.

К тому времени он уже перестал соблюдать даже видимость приличий, наглядно и открыто демонстрируя свои убеждения в абсолютном всесилии денег. В интервью Financial Times он с гордостью заявил, что семь банкиров, финансирующих кампанию Ельцина, контролируют более половины экономики страны, что, по его мнению, гарантировало победу.

Это заявление породило эффективно разоблачающий власть и олигархов термин «семибанкирщина», – и впервые вызвало у них серьезное раздражение Березовским, своим наглым и бессмысленным хвастовством создающим проблемы для всех.

В конце апреля 1996 года Березовский подписал инициированное им (наряду с Ходорковским и Смоленским) обращение 13 олигархов и крупных директоров «Выйти из тупика!» с призывом к Ельцину и Зюганову достичь компромисса ради стабильности. Но ни они, ни общество не были готовы к компромиссам; окружение Ельцина восприняло этот шаг как испуг бизнеса на грани предательства, окружение Зюганова – как готовность к капитуляции. Поэтому письмо «повисло в воздухе» и не вызвало никакой реакции. Ситуацию усугубил Коржаков (18 марта не разогнавший Госдуму для сохранения Ельцина только из-за жесткой позиции руководства МВД во главе с А.С. Куликовым), предложивший перенести выборы. Это заявление, хоть и дезавуированное Ельциным, было расценено как признак его слабости, и воодушевило сторонников Зюганова.

Постепенно финансировавшие выборы Ельцина олигархи благодаря усилиям штабов начинали верить в возможность его победы и убеждались в нежелании Зюганова идти на компромисс (тогда от него, сочтя его предателем, отвернулись бы партия и значительная часть общества).

В результате в начале июня те же олигархи подписали противоположное по смыслу открытое письмо, выразившее неприятие Зюганова и поддержку Ельцину. Его инициаторами были Потанин и ранее поддерживавший Зюганова Ходорковский; Березовскому пришлось присоединиться.

Видя провал идеи компромисса, он загодя стал одним из инициаторов «стратегического соглашения» между Ельциным и Лебедем. Заняв в первом туре третье место с 14,5 % голосов (это спасло Ельцина, так как голоса были оттянуты у Зюганова), Лебедь перед вторым туром поддержал Ельцина в обмен на пост секретаря Совета безопасности «с особыми полномочиями» и помощника президента по национальной безопасности. Кроме того, что не могло быть предусмотрено соглашением, он поддержал Чубайса против Коржакова, Барсукова и Сосковца, обеспечив их низвержение. В результате, находясь под контролем Березовского, он заручился поддержкой и Чубайса.

Ельцин не мог управлять страной. Некоторые члены его окружения после его инаугурации уверовали в бога, так как не могли объяснить сохранение Ельцина в сознании до ее завершения ничем, кроме своей исступленной молитвы «только не упади!»

Березовский сделал ставку на Лебедя: после изгнания своей опоры – Коржакова – ему пришлось делить свое влияние на «семью» с крепнущей группировкой Чубайса, а Лебедь был едва ли не его исключительной «собственностью». Именно давними тесными связями Березовского с чеченской преступностью и его возможностью давления на военное руководство можно объяснить успех нападения боевиков на Грозный в начале августа 1996 года, по итогам которого Лебедь подписал Хасавюртское соглашение (на полутора страницах с фактическим признанием независимости Чечни) и, как тогда казалось, закончил мучительную чеченскую войну.

Готовя Хасавюртский мир, Березовский как представитель федерального центра сначала посетил Масхадова и лишь потом заехал к российскому командующему Пуликовскому, заявив ему при офицерах: «Ты, генерал, можешь считать все, что угодно. Твоя задача: молчать… и выполнять то, что тебе мы с Лебедем говорим». Иначе «я тебя, генерал…вместе со всей вашей дохлой группировкой сейчас куплю и перепродам! Понял, чего стоят твои обещания?..»

Лебедь был опьянен популярностью и властью. Не понимая устройства государства, он попытался перетянуть на себя рычаги управления. Решив опереться на военную силу, он, по воспоминаниям чиновников, стал обзванивать по спецсвязи командиров крупных воинских частей, требуя выбрать между поддержкой его или недееспособного Ельцина. Забавно, что, когда на следующий день перед его темно-синим «пятисотым мерседесом» не открылись ворота Старой площади, он просто не понял, что произошло. Официально Лебедь был отправлен в отставку после обвинения Министром внутренних дел А.С. Куликовым в подготовке госпереворота.

Совет безопасности возглавил первый спикер Госдумы, избранной после расстрела Верховного Совета, бесцветный Рыбкин. Березовский стал его заместителем, компенсировав утрату перспективного Лебедя личным вхождением во власть.

Сорвать это назначение заявлением свежеуволенного Коржакова о том, что Березовский уговаривал его убить Гусинского, Лужкова, Кобзона и Лисовского, не удалось, – хотя, в отличие от других, эта публикация не опровергалась Березовским. Публикации о его израильском гражданстве вынудили Березовского отказаться от него, разорвав связи с официально не прощающим такого Израилем.

Березовский эффективно использовал возможности, открывшиеся перед ним благодаря официальному статусу, взяв на себя отношения с Чечней.

По ряду оценок, он наладил спонсирование боевиков под видом выкупа заложников, способствовав превращению их захвата в массовый бизнес. По воспоминаниям военнослужащих, входивших в Чечню в ходе второй войны, южнее Терека ямы для содержания русских рабов-заложников находили во всех дворах, где их искали. Березовскому этот процесс приносил деньги, влияние и репутацию миротворца.

Первыми освобожденными стали 22 омоновца, захваченные Радуевым в Дагестане в середине декабря 1996 года: через несколько дней они были выпущены в обмен на 11 чеченских преступников, позже амнистированных «задним числом».

Березовский показал чеченцам, что может опереться не только на деньги и государство, но и на противостоящих им казаков. В январе 1997 на Чрезвычайном совете казачьих атаманов юга России в Ставропольском крае он переломил враждебность к себе, поддержав обреченное на игнорирование государством требование вооружения казачьих формирований на прилегающих к Чечне территориях.

В феврале он стал одним из руководителей операции по освобождению двух корреспондентов ОРТ, захваченных чеченскими боевиками в декабре 1996 года. Сначала об освобождении пытался договориться Лебедь, но Березовскому не были нужны конкуренты: похоже, он заплатил бандитам, чтобы те не отдавали их Лебедю, позволив нажить на них политический капитал самому Березовскому.

Его заявление, что деньги на выкуп были предоставлены его бывшим врагом Гусинским, отодвинутым им от «залоговых аукционов», знаменовало объединение их сил и создание нового олигархического альянса перед новым витком приватизации.

Но тут между ним и «семьей», бывшей источником его власти и богатства, пробежала первая «черная кошка». Когда Т. Дьяченко приехала к нижегородскому губернатору Немцову сообщить, что Ельцин назначает его первым вице-премьером и видит своим преемником, она узнала, что у того только что побывал Березовский, объявивший, что Немцов обязан своим назначением именно ему. Это вызвало ярость у ранее души не чаявшей в Березовском «Тане» и привело Немцова в клан Чубайса: выбрать «хозяином» Березовского после такого было невозможно.

В начале марта 1997 года Ельцин назначил Березовского членом федеральной комиссии по проблемам Чечни; в мае Березовский стал одним из инициаторов подписания мирного договора между Россией и «Чеченской республикой Ичкерия», совершив вместе с Рыбкиным ряд поездок в Чечню на встречи с ее вождями.

Березовский отвергал обвинения в сотрудничестве с чеченскими бандитами, но в 1997 всерьез намеревался организовать свое выдвижение на Нобелевскую премию мира за деятельность в Чечне.

Он освобождал из плена захваченных боевиками солдат уже через 2–3 дня, а то и на следующие сутки, что было невозможно без предварительного сговора. При этом, насколько можно судить, он, как правило, платил за заложников деньги федерального бюджета, получаемые им на эти цели благодаря служебному положению.

Наиболее известными заложниками, освобожденными им, стали корреспондент НТВ Елена Масюк (в августе 1997 года), захваченная, похоже, из-за недостаточно добросовестной отработки НТВ денег, которые чеченские бандиты платили Гусинскому за информационную войну против России, и полпред президента России Власов (в ноябре 1998 года, объявленный выкуп – 6 млн. долл.).

Рамзан Кадыров говорил, что только сам Березовский передал боевикам за заложников около 30 млн. долл., но в рамках созданного им бизнеса на крови огромные суммы собирались и выплачивались боевикам помимо него, – семьями и фирмами несчастных, захватывавшихся «борцами за свободу Чечни» по всей России.

Но главные, и при этом централизованные деньги приносил бандитам международный аэропорт Грозного, через который в иные дни проходило до 60 самолетов. Вероятно, наибольшую прибыль приносила наркоторговля; по высказывавшимся в госаппарате предположениям, Березовский был вместе с террористами совладельцем крупной лаборатории по производству героина, полуфабрикат для которой доставлялся авиарейсами.

«Отработав» чеченскую тему, Березовский вновь сконцентрировался на коммерческой сфере. Рутинное разграбление бюджета «пирамидой ГКО» и финансовыми спекуляциями в качестве награды сохранившим Ельцина у власти олигархам было нарушено появлением нового приза. Нехватка денег в выдаиваемом бюджете (в 1997 году был объявлен его секвестр) стала для реформаторов поводом продать «Связьинвест» – телекоммуникационного монополиста. Сначала продавался лишь блокирующий пакет: формально для сохранения контроля государства, а реально, похоже, для экономии средств олигархов.

Перед аукционом Березовский организовал встречу претендовавших на «Связьинвест» своего партнера Гусинского, его конкурента Потанина (только что, 17 марта 1997 года покинувшего кабинет первого вице-премьера напротив кабинета Чубайса) и оставшегося первым вице-премьером Чубайса. Похоже, стороны договорились, чтобы не «получивший свое» на залоговых аукционах Гусинский забрал «Связьинвест» себе, а Потанин выступил статистом, придающим аукциону легитимность.

Но Березовский не понимал, что вместе с Гусинским объективно, вне зависимости от своего желания и поведения, просто в силу масштабов своей деятельности уже стал конкурентом Чубайса.

Он все еще мыслил категориями 1995–1996 годов, когда олигархи новой волны вместе затаскивали во власть терявшего популярность вместе с адекватностью Ельцина, на залоговых аукционах вместе делили лучшие части советского наследства, выхватывая их из зубов «красных директоров», а потом вместе грабили бюджет.

Березовский не заметил, как изменились времена. Рост масштабов требовал структурирования олигархата, и управлять Ельциным и «семьей» мог лишь один его представитель: с искоренением олигархией ее врагов для двоих больше не было места. Чубайс, опираясь на Запад, который один мог обеспечить Ельцину и его окружению (как и самим олигархам) безопасное и комфортное будущее, был заведомо сильнее Березовского, использовавшего личные связи, бандитов и медиасферу. Поэтому уверенному в поддержке Чубайса Потанину не было нужды уступать стратегически более слабому противнику. Березовский же, ослепленный своим величием, красотой своих схем и стремительностью карьеры, не видел своей относительной слабости.

Более того: он не видел, что с завоеванием олигархами всей полноты власти хилая предпринимательская солидарность сменилась внутренней конкуренцией, и люди, доказавшие свою договороспособность и стремление следовать «понятиям», объективно превращаются в «кидал-беспредельщиков». Его стремление договориться перестало быть адекватным ситуации.

Аукцион 25 июля 1997 года Березовский и Гусинский проиграли с треском: представители Потанина, нарушив договоренность, перебили цену Гусинского, – а Чубайс утвердил итоги торгов. Возможно, он даже не вступал с Потаниным в сговор, а тот нарушил договоренность по своей инициативе, зная мотивацию Чубайса и будучи уверенным в его реакции. Но, вероятней, это был сознательный удар по конкуренту, в долгосрочном отношении смертельный: смирение Березовского означало бы его подчинение Чубайсу, а борьба – поражение.

Внешне позиция Чубайса была беспроигрышной: «Кто больше заплатил, тот и стал владельцем». Это была внятная демонстрация приоритета ценностей «команды молодых реформаторов» над договоренностями и отказ от закулисных сговоров «старого времени» в пользу новых, прогрессивных западных ценностей.

Березовский впал в истерику и публично, дискредитируя себя, обвинил Чубайса в лоббировании Потанина и возрождении практики келейной подготовки и подписания указов у президента. Будучи мелким человеком, он не понял стратегической мотивации противников и, судя о других по себе, решил, что все дело в личной жажде наживы.

Ошибочное объяснение привело к ошибочной реакции, – но она была красивой и имела грандиозные последствия.

Достоянием общества стала масштабная информационная война Гусинского и Березовского против «команды молодых реформаторов», за считанные месяцы дискредитировавшей ее и убравшей ее ядро во главе с Чубайсом в скандальном «деле писателей». Ее эффективность была высока не только из-за объединения наиболее мощных телеканалов, – ОРТ и НТВ (не говоря о других медиа Березовского и Гусинского, например, «Эхо Москвы»), – но и в силу уязвимости впавших в морализаторство реформаторов. Ведь мораль служит лишь честным людям; для воров и лжецов она легко оборачивается бумерангом.

Менее известным результатом возмездия за «Связьинвест» стал срыв приватизации «Газпрома». Олигархи обоих кланов нацелились на этот потрясающий политический и коммерческий ресурс после «Связьинвеста». У контролировавших «Газпром» топ-менеджеров во главе с Вяхиревым, даже при поддержке Черномырдина, не было шансов против совместной атаки олигархата.

Но его раскол в ходе захвата «Связьинвеста» и жестокая междоусобица изменили ситуацию, позволив топ-менеджменту «Газпрома» избежать приватизации виртуозным стравливанием представителей враждующих кланов, которым быстро стало не до «Газпрома».

Ни Березовский, ни тем более Чубайс, похоже, так и не поняли, что конфликт между ними искусно раздувался и направлялся презираемыми ими «производственниками» газового гиганта.

Но месть нерентабельна.

Проредив «команду молодых реформаторов», Березовский выпал из привычного закулисья на авансцену политики. Забыв об осторожности, он дискредитировал не только себя и своих противников, но и власть как таковую, сделав себя ее политической проблемой.

В результате в начале декабря он был снят с поста заместителя секретаря Совета безопасности и был вынужден приютиться советником руководителя администрации президента Юмашева, через которого несколько лет назад втерся в «семью».

Тут Березовский вернулся к использованию потенциала Лебедя, направив его в Красноярский край. Лебедь был триумфально избран губернатором в середине мая 1998 года, но его должность стала не новым стартом, а бесполезной для Березовского пенсией.

Накануне майских праздников Березовский по представлению президента Украины Кучмы (что позволило соблюсти приличия и не представлять его назначение как результат исступленного лоббирования себя в окружении Ельцина) стал исполнительным секретарем СНГ. Этот ранг делал его высокопоставленным международным чиновником и ставил почти вровень с главами государств. Но реализовать новые возможности ему не удалось: значимые проявления его успешной активности в это время не известны.

В мае 1998 года было остановлено шедшее с начала года слияние «Сибнефти» и «ЮКОСа» Ходорковского: проявилась несовместимость их бизнес-моделей и нежелание Абрамовича отказываться от контроля за своей компанией. Это вызвало первый конфликт с ним Березовского. Второй был вызван попыткой Абрамовича после дефолта сделать заместителем руководителя администрации президента по экономике зампреда «Газпрома» вместо выдвиженца Березовского, будущего руководителя администрации Волошина. На этом их пути разошлись, и в конце 1998 Абрамович неудачно пытался выкупить у Березовского его долю в «Сибнефти», но, похоже, вытеснил его с положения «кошелька семьи».

После дефолта 17 августа Березовский пытался сделать премьером зависимого от него Черномырдина, но его высказывавшееся в прошлом неприятие КПРФ сыграло свою роль. После двух неудачных голосований Ельцин по инициативе «семьи», ужаснувшейся перспективе перерастания социально-экономической катастрофы в политическую и утраты власти, предложил Госдуме Е.М. Примакова.

Это стало катастрофой для Березовского, так как новый премьер олицетворял собой все неприемлемое для него, а главное – не хотел воровать, что лишало их общих интересов.

Более того: окружение Ельцина, включая «Таню и Валю», уже смертельно устало от его настырности, наглости и самовлюбленности, от бесконечного потока нелепых инициатив, от назойливого самовосхваления и постоянной лжи.

Когда-то Коржаков, покровительствуя, отфильтровывал его идеи и сдерживал его хаотическую энергию, концентрируя ее на ключевых вопросах; после его краха Березовский, представ перед «ближним кругом» Ельцина во всей красе, надоел ему хуже горькой редьки.

Он утратил реальное влияние как раз тогда, когда сумел убедить общество в своем всевластии.

Инструмент «семьи» против Е.М. Примакова

Дефолт стал не только экономической, но и идейной, ценностной катастрофой: поколение менеджеров и предпринимателей, сформировавшееся в конце 80-х и в 90-е годы в рамках либеральной идеологии, столкнулись с ее лживостью и разрушительностью. Либерализм утратил свою социальную базу, погрузив исповедовавших его в отчаянную борьбу за выживание.

В схожем положении оказалось и олигархическое сообщество. Ограничение правительством Е.М. Примакова и Центробанком В.В. Геращенко спекуляций и угроза расследования преступлений прошлого сделали их врагами олигархии. Березовский отреагировал на это наиболее остро и бросился в атаку, возглавив кампанию по дискредитации правительства Е.М. Примакова, не сознавая, что делает это ценой еще большей дискредитации себя.

13 ноября он опубликовал открытое письмо директору ФСБ В.В. Путину, в котором заявил о подготовке покушения на свою жизнь якобы по поручению прежнего руководства Управления ФСБ по борьбе с оргпреступностью. Через 4 дня сотрудники этого управления в масках провели показанную ОРТ пресс-конференцию, подтвердив, что получили приказ убить Березовского и Хусейна Джабраилова, брата известного чеченского бизнесмена, и обратились к обществу с просьбой защитить их от преступного руководства. Единственный выступавший без маски связанный с Березовским подполковник ФСБ Литвиненко (тогда известный в узких кругах склонностью к садистским пыткам предпринимателей, не хотевших платить дань ему и его покровителям) сообщил о подготовке покушения на высокопоставленного налоговика.

Это было частью кампании по дискредитации и дезорганизации новой власти, которой оказался Е.М. Примаков в ситуации недееспособности Ельцина и испуганности его окружения, но ответ последовал уже через две недели.

27 ноября в Интернете были размещены 18 документов, в основном связанных с борьбой Березовского за «Связьинвест», но и обвиняющих его в убийстве Старовойтовой (мол, та шантажировала его угрозой разоблачения его связи с аферистом Лернером). Там же сообщалось о создании в 1994 году спецподразделения ФСБ, охранявшего Березовского. Это было первым размещением в Рунете политического компромата.

В январе 1999 года было сообщено о наличии у Березовского личной спецслужбы – частного охранного предприятия «Атолл» (впервые о нем стало известно в августе 1996 из-за задержек Березовским зарплаты), занятой как минимум слежкой и сбором компромата на его врагов и партнеров. Шпионаж «Атолла» за членами «семьи» Ельцина (и то, что Березовский мог быть в курсе их действий и склонностей), не прибавило ему популярности в ней.

По словам руководителя «Атолла», работавшего с Березовским с 1994 года (что позволяет предположить, что «Атолл» и был созданным для его охраны спецподразделением ФСБ), тот потратил на его создание 3,5 млн. долл. Содержание обходилось в 300–400 тыс. долл, в месяц, в том числе 100 тыс. шло на агентуру. С 1995 «Атолл» записывал все разговоры в доме приемов «ЛогоВАЗа», где собиралась связанная с Березовским часть элиты страны (возможно, разговоры записывались и до того, но другими его людьми). В ходе одного из конфликтов Березовского и Гусинского каждый из них, похоже, отдал своей спецслужбе приказ убить конкурента, но их руководители договорились не развязывать войну на уничтожение; возможно, слепое исполнение ими приказа избавило бы страну от многих бед.

Генпрокуратура возбудила уголовное дело и провела безрезультатную серию обысков в «Атолле», но Березовский, перепугавшись, спрятался в Швейцарии и избавился от него, сначала сократив, а затем и прекратив его финансирование. В результате свою политическую деятельность он продолжил без глаз и рук, что еще более снизило ее эффективность и разумность.

В ходе нарастающего скандала Ельцин в начале марта уволил Березовского с поста исполнительного секретаря СНГ «за регулярные действия, выходящие за рамки полномочий… и невыполнение поручений председателя Совета глав государств СНГ» (то есть самого Ельцина).

2 апреля 1999 года лидеры стран СНГ утвердили отставку, а уже 6 апреля генпрокуратура вынесла постановление о заключении под стражу Березовского и его помощника, заместителя гендиректора «Аэрофлота» Глушкова. 14 апреля это решение было отменено, но дело продолжалось.

Следователи считали, что два заместителя гендиректора (Глушков и Красненкер, в СССР писавший для Березовского диссертации «на заказ») и главный бухгалтер Крыжевская «ввели в заблуждение» гендиректора маршала Шапошникова, убедив его сосредоточить 80 % свободных валютных средств «Аэрофлота» на счетах швейцарской фирмы Andava, среди основных акционеров которой были Березовский и Глушков. Только в 1996–1997 годах через нее прошло 252 млн. долл., из которых около 40 млн. были украдены. Обвинения против Березовского были выделены в отдельное дело, а «дело „Аэрофлота“» закончилось лишь в 2004: обвиняемые были признаны виновными в нетяжких преступлениях и отпущены как отбывшие наказание или по амнистии. В 1999 году скандал достиг такой интенсивности, что его гендиректор Окулов специально заявлял, что у Березовского «нет ни одной акции „Аэрофлота“» и называл его контроль «мифом». Благодаря замене руководства это уже было так.

Испугавшись расследования и заявлений Е.М. Примакова о необходимости борьбы с криминалом, Березовский напряг все свои возможности – как по влиянию на «семью», так и по медийной дискредитации премьера. Он уже не осознавал, что из закулисного манипулятора сам превратился в простое орудие против Е.М. Примакова в руках тех, кого привык считать пешками своей гениальной игры.

Окружение Ельцина смертельно боялось пользовавшегося почти всеобщей поддержкой премьера. Когда делегация во главе с Ю.Д. Маслюковым договорилась с МВФ (благодаря титаническим усилиям прежде всего зампреда Центробанка Т.В. Парамоновой и Министра финансов М.М. Задорнова), дав Е.М. Примакову поддержку и России, и Запада, Ельцин уволил его как опасного конкурента. Березовский приписал эту победу себе, но решение было принято хотя и в соответствии с его мольбами, но без его участия.

После отставки Е.М. Примакова в едва оправившейся от дефолта стране начался политический кризис. Либеральные реформаторы бросились обратно во власть, – а Березовскому, так сильно ударившему по ним после «Связьинвеста», места уже не было.

Похоже, он принял участие в хаотичной грызне за выбор преемника уже не способного управлять страной Ельцина, сорвав освобождение генерала МВД Шпигуна, которое должно было состояться 12 июня 1999 года. Это ослабило позиции премьера Степашина, а Шпигун, в котором отпала надобность, был после долгих мытарств убит чеченскими бандитами.

Березовский начал подготовку к парламентским выборам и к разрешению нараставшего политического кризиса усилением медиаресурсов.

Еще весной 1999 года он купил 37,5 % акций МНВК «ТВ-6 Москва», в создании которой участвовал после краха ГКЧП, доведя свою долю до 75 %. В июле купил издательский дом «Коммерсантъ», выпускавший наиболее влиятельную тогда деловую газету и ряд эффективных еженедельников. Формально издательский дом принадлежал его учредителям-журналистам, но, похоже, к дефолту 1998 года попал под контроль владельца банка СБС-АГРО Смоленского, потерявшего в результате дефолта свой бизнес и влияние. (В 2004 Фридман рассказал, что Березовский угрожал ему, когда он собрался дать кредит журналистам «Коммерсанта», хотевшим выкупить его; Березовский оспорил это заявление и отсудил в Лондоне 50 тыс. фунтов ущерба репутации и 1,5 млн. фунтов судебных издержек.)

К концу 1999 года медиа-группа Березовского, не оформленная официально, включала телеканалы ОРТ и ТВ-6, «Наше радио», «Независимую газету», «Новые известия», ИД «Коммерсантъ» (издававший, помимо газеты, журналы «Власть», «Деньги», «Домовой» и «Автопилот»), самостоятельный тогда журнал «Огонек», и малоизвестные газеты «Свежий номер» и «Московская комсомолка».

Перед выборами Березовский придумал и навязал «семье» Ельцина, перепуганной отсутствием перспективы и очевидной силой губернаторов, объединявшихся вокруг Лужкова и Е.М. Примакова в блок «Отечество – Вся Россия», идею создания новой «партии власти» – не идеологизированного, объединяющего авторитетных в стране людей предвыборного блока "Мужики". Итоговое название «Единство» впоследствии трансформировалось в «Единую Россию».

«Семья» и реформаторы были тогда полностью деморализованы и готовы за малые обещания сдать власть Лужкову, но Березовский, страдавший от гепатита и практически находясь в бреду, переломил ситуацию.

Его пути вновь разошлись с Гусинским, считавшим губернаторов единственной реальной силой и потому поддержавшим через НТВ Лужкова и Е.М. Примакова. Березовский же видел разрозненность, а главное – глубочайшую, вплоть до психологической, зависимость «губернаторской вольницы» от федерального центра и ее готовность подчиниться любым, сколь угодно слабым, но демонстрирующим уверенность его представителям. Поэтому Березовский приложил силы для формирования «Единства», а главное – превратил ОРТ в инструмент информационной войны против Лужкова и Е.М. Примакова. Фраза Доренко, его «телекиллера» того времени, «Казалось бы, при чем здесь Лужков?» обогатила русский язык, а Е.М. Примакова довели до того, он в прямом эфире позвонил, чтобы пожаловаться на информационный беспредел и выплеснуть свои чувства, в аналитическую программу поддерживающей его НТВ.

В августе 1999 года, когда банда Басаева вторглась в Дагестан, а в России начали взрывать жилые дома, взошла звезда директора ФСБ В.В. Путина. Рассмотрев всех мыслимых «политических тяжеловесов» того времени (на поверхности в этой роли побывали Аксененко со Степашиным), «семья» и обе враждующие олигархические группировки (Чубайса и Березовского), схватились за него, как за соломинку. Березовский, похоже, наравне с Чубайсом и «семьей» стал одной из главный движущих сил, продвигавших В.В. Путина в президенты (правда, его заявления о финансировании кампании В.В. Путина были ложью; насколько можно судить, этим занимался Абрамович).

Его отчаянные и бездоказательные обвинения последующих лет в том, что «ФСБ взрывает Россию», позволяют предположить, что он знал больше, чем говорил, – но не мог поделиться своим знанием. Его связи с боевиками не позволяют допустить, что он мог находиться в стороне от организации рейда Басаева и взрывов домов в Москве, а влияние на ФСБ могло быть использовано для отдачи приказов ее представителям. Тогдашние слухи, что именно Березовский дал Басаеву деньги «на войну», были подкреплены Ахматом Кадыровым, утверждавшим, что накануне вторжения в Дагестан Березовский дал Басаеву миллион долларов «для укрепления дружбы между народами».

А до того, по словам боевика Арсанова, «вице-президента Ичкерии» при Масхадове, Березовский передавал Басаеву 2 млн. долл, на «восстановление завода в Чири-Юрте»…

Консолидация общества вокруг власти в противодействии террору обеспечила победу «Единства» и отодвинула «Отечество – Всю Россию» на третий план. Но для подавления губернаторской вольницы «Единство» вступило в союз с КПРФ, – и, лишь поглотив с ее помощью «Отечество», вернуло КПРФ в положение оппозиции.

Теракты объединили общество и сделали его символом и.о. премьера В.В. Путина, который политически выразил его стремление к самоуважению и порядку после долгих лет кромешного хаотического воровства.

Естественно, что их символ – Березовский – не мог прийтись «ко двору», хоть В.В. Путин и считал его «неординарным и творчески мыслящим человеком, с которым полезно периодически общаться».

Но это было впереди, а в октябре 1999 года Березовский пошел в Госдуму по одномандатному округу Карачаево-Черкесии. Встречаясь с избирателями, он на голубом глазу заявил: «Мой христианский долг – построить вам мечеть!» В ноябре с него были официально сняты обвинения по «делу "Аэрофлота"», и в декабре он стал депутатом.

В парламентские группы не входил, в декабре записался в комитет по международным делам, но влияния на принятие решений уже не имел: его власть ушла вместе с Т. Дьяченко, способной вертеть Ельциным.

Против ветра истории

После ухода Ельцина в отставку и официального назначения В.В. Путина преемником, его избрание было предрешено. Чубайс занял соответствующую новой ситуации безоговорочно подчиненную позицию. Березовский же пытался руководить им, навязывался ему, метался за ним по всей стране, прося встречи, а в середине марта в Воронеже и вовсе начал прохаживаться перед почетным караулом, дискредитируя собой В.В. Путина.

Это непонимание очевидного вызывало даже не раздражение, а недоумение, и на Березовского просто перестали обращать внимание. Худшего оскорбления этому влюбленному в себя гешефтмахеру нанести было нельзя, но остановиться он не мог.

Березовскийпопытался «размяться» на Карачаево-Черкесии, но неудачно: в апреле 2000 года ее совет старейшин обвинил его в попытке сменить главу республики Семенова на мэра Черкесска (и, по слухам, водочного «короля») Дерева и в отказе от своих предвыборных обещаний (по привычной для Березовского формуле «деньги были, деньги будут, но сейчас денег нет»).

В конце мая Березовский в открытом письме президенту В.В. Путину выразил протест против пакета законопроектов, нацеленных на создание «вертикали власти» (в частности, против создания 7 федеральных округов), назвав их антидемократичными и угрожающими федеративным основам России.

Протестуя против укрепления государства, Березовский выступил не только против В.В. Путина, но и против стремлений общества, разоблачив себя в его глазах как враг, желающий ввергнуть Россию обратно в кошмар олигархического беспредела. Факт публикации открытого письма демонстрировал отсутствие у Березовского влияния на власть и, по сути, его беззащитность.

И уже в июле ему пришлось призвать руководство России к финансовой амнистии, чтобы не дать преследовать олигархов за нарушение законов, которых они не могли соблюсти в прошлом. В его устах это было признанием в воровстве, – с не имеющим оснований и выглядящим наглостью требованием простить его.

В середине июля он, ощутив свою беспомощность в Госдуме, отторгавшей его как личность, сложил депутатские полномочия из-за нежелания «участвовать в развале России и установлении в ней авторитарного режима». За досрочное прекращение его полномочий высказалось 98 % голосовавших – 346 из 353.

Пытаясь вернуться в политику, он организовал в августе открытое письмо «Россия на перепутье. Обращение к обществу» с предложением создать новое демократическое движение для противостояния авторитарным тенденциям. Помимо самого Березовского, его подписали забытый организатор перестройки Яковлев, только что уволенный с должности первого заместителя руководителя администрации президента бывший гендиректор ОРТ Шабдурасулов, писатель Аксенов, забытый перестроечный публицист Лацис, режиссеры Любимов и Говорухин, актеры Меньшиков и Бодров-младший. Поддержки в обществе эта суета не получила и последствий (кроме формирования из наименее уравновешенных или жадных до денег Березовского демократов изначально фейковой партии «Либеральная Россия») не имела.

В октябре 2000 года Березовский сообщил о передаче контролируемых им 49 % акций ОРТ отобранным им представителям интеллигенции, но через два месяца выяснилось, что это было всего лишь «предложение», которое он и отозвал.

В середине октября Березовский был допрошен по делу «Аэрофлота». В ноябре он торжественно отказался давать показания в знак протеста против «давления» на него и обвинил В.В.Путина в том, что его избирательная кампания финансировалась швейцарскими фирмами Березовского, работавшими с «Аэрофлотом», – то есть на краденые у «Аэрофлота» деньги.

В конце 2000 года он бежал в Лондон, успев учредить в Москве «Фонд гражданских свобод» и пообещав дать на «развитие гражданского общества» 25 млн. долл. за 5 лет. Вероятно, чтобы иметь возможность скрыться от правосудия, он продал Абрамовичу свои долю в «Сибнефти» и «Русском алюминии», а при его посредничестве – в ОРТ (половина его бизнеса принадлежала А.Ш. Патаркацишвили, и они получили от продажи примерно по 1 млрд, долл.).

Интересно, что Березовский оказался акционером компании, созданной братом президента США Буша.

В апреле 2001 года он опубликовал в «Коммерсанте» открытое письмо «Остановитесь!», протестующее против усмирения Гусинского, также вздумавшего применить против государства привычный по 90-м информационный шантаж, что привело к потере им НТВ и (после кратковременного ареста) бегству из России. Это особенно забавно выглядело после того, как весной 2000 Березовский поддержал его арест, заявив: «Разница между нами очень простая. Я государство укрепляю. А Гусинский – разрушает».

Березовский пообещал трудоустроить журналистов НТВ на свой телеканал ТВ-6, что вызвало протест его журналистов, заявивших в открытом письме своим коллегам с НТВ: «с нами сейчас делают то, что сделали с вами». Но журналисты НТВ не проявили сочувствия: Евгений Киселев возглавил ТВ-6, после чего канал покинули гендиректор с двумя заместителями. 50 сотрудников ТВ-6 отказались подчиняться Киселеву (в том числе из-за его личного и профессионального ничтожества), после чего новости и ряд политических передач были отданы журналистам «Гусинского» НТВ.

Информационная война против власти у Березовского не получилась: озлобленность либеральных журналистов и наглядно демонстрируемая противоположность их политических интересов интересам общества не дали каналу обрести вес. В конце сентября арбитражный суд по иску миноритарного акционера – пенсионного фонда «Лукойл-Гарант» – ликвидировал «ТВ-6 Москва».

2 октября 2001 года генпрокуратура вынесла постановление о принудительном приводе Березовского на допрос по «делу "Аэрофлота"», а 22 октября генпрокурор Устинов сообщил, что при появлении в России Березовский будет арестован.

В ноябре тот вступил в движение «Либеральная Россия» и был избран в ее политсовет (он пообещал помочь его лидеру Юшенкову создать демократическую оппозицию еще в мае), а 4 декабря в очередном открытом письме (которые к тому времени уже воспринимались лишь как признаки роста его неадекватности) призвал главу РАО «ЕЭС России» Чубайса, руководителя администрации президента Волошина и премьера Касьянова уйти в отставку и создать либеральную оппозицию В.В. Путину.

В начале 2002 года он был обвинен ФСБ в финансировании чеченских боевиков. После встречных обвинений в причастности спецслужб России к взрывам зданий в Москве и Волгодонске в 1999 обвинения были конкретизированы и подтверждены свидетелями.

30 марта 2002 года Березовский стал одним из пяти сопредседателей партии «Либеральная Россия», 11 апреля опубликовал «Манифест российского либерализма», а 9 октября был исключен из партии за интервью газете «Завтра» с призывом к союзу с патриотами. (Реакция администрации президента на те же настроения общества, похоже, привела к созданию в 2003 «политического спецназа Путина» – патриотической партии «Родина», прошедшей в Госдуму.)

Собранные Березовским либеральные сектанты такого не могли простить, но быстрота реакции показывает: они и так собирались избавиться от него, – вероятно, из-за стремления навязывать им неадекватные и политически самоубийственные действия. В конце октября он нашел себе сторонников, которые пытались восстановить его руководство, и в 2003 году за участие на выборах боролись две партии «Либеральная Россия». В апреле лидер антиберезовской партии Юшенков был убит.

Березовский, по обыкновению, истерически отрицал причастность к убийству (и даже выиграл суд у предположившего это журнала Eurobusiness, заработав 17 тыс. долл, компенсации), но мотивы и доказательства были очевидными. Организатором убийства оказался руководитель «березовской» «Либеральной России» Коданев, который через некоторое время отбывания срока обвинил Березовского в нарушении обещания помогать его семье и заявил, что организовал убийство по его приказу. Но доказательств этого не нашлось.

В марте 2003 года Березовский заключил мировое соглашение с Forbes, отказавшись от претензий по иску, поданному им еще в начале 1997 года по статье Хлебникова. Forbes признал отсутствие «свидетельств ответственности Березовского за убийство Листьева» и его роли как «руководителя мафии». Остальное содержание нелестной для Березовского статьи, как и вышедшая в 2000 году книга Хлебникова «Крестный отец Кремля, или история разграбления России», обвинявшая его в мошенничестве, отмывании денег, организации убийств, торговле заложниками, связях с чеченской мафией и боевиками остались не оспоренными. Тем не менее Березовский опубликовал нелепые рекламные объявления, оповещавшие, что он не убийца, в Financial Times, Guardian, Daily Mail и New York Times.

В сентябре 2003 года Березовский собрался баллотироваться в Госдуму, но список кандидатов «Либеральной России» с его именем был отвергнут Центризбиркомом, так как антиберезовская партия с этим названием подала список раньше. Разочарованный Березовский 30 октября (через неделю после ареста Ходорковского) призвал партии России бойкотировать выборы, не вызвав ничего, кроме смеха.

12 сентября он получил политическое убежище в Великобритании и оформил документы на имя Платона Еленина: имя в честь своего литературного прототипа, фамилия – по имени жены (с намеком на Ленина).

Провал бессмысленной попытки вернуться в утратившую тогда значение Госдуму и создать в ней фракцию развернуло Березовского в новом направлении. В результате он в последний раз оказал реальное и, как всегда, трагическое влияние на развитие России.

Заговор 2004 года

В конце 2003 года Березовский начал зазывать оппозиционеров пойти в президенты, обещая всяческую помощь.

Репутация кровавого клоуна, наглого обманщика и пустого хвастуна, дискредитирующего все, с чем он соприкасается, затруднила ему поиск кандидатуры. Как минимум главный редактор «Завтра» Проханов и Хакамада отказались, причем не вежливо, даже от контактов. Телеведущий Соловьев слетал на переговоры к Березовскому, – но тот был нездоров и, выпив, обмолвился, что Россия нуждается в «сакральной жертве». Соловьев смысл слов понимал, и стать таковой не захотел.

В итоге Березовский обаял Рыбкина, своего бывшего начальника по Совету безопасности.

Замысел, похоже, был прост: если во время голосования на выборах президента (которые идут в 11 часовых поясах, то есть на протяжении 19 часов подряд) один из кандидатов умрет, выборы придется отменять. Ведь часть избирателей успеет проголосовать за покойника, и признание итогов выборов будет означать лишение их права голоса.

Отмена выборов будет означать их перенос на три месяца, в течение которых исполняющим обязанности президента должен быть премьер Касьянов, – а в его управляемости Березовский, похоже, не сомневался. За это время политическую ситуацию можно будет изменить до неузнаваемости, – как это было сделано в конце 1999 года, только в пользу уже не В.В. Путина, а нового, подчиняющегося Березовскому кандидата. И после его помещения в Кремль он сделает Березовского триумфатором и реальным властителем.

Своей изощренностью, бесчеловечностью и безграмотностью замысел полностью выражал личность Березовского.

Так, с юридической стороны гибель второстепенного кандидата, если она не могла повлиять на результат, не представляется существенной. Более того: этот постулат нашел подтверждение в практике правоприменения: доказанные в судах фальсификации не вели к отмене выборов, когда их масштабы не были достаточными для изменения их результата.

Второй юридической проблемой был отказ президента от поста на время между выборами, представляющийся маловероятным как с правовой, так и с политической точек зрения.

Наконец, Госдума вместе с Советом Федерации, находившиеся под влиянием администрации президента и сами негативно относившиеся к Березовскому, вполне могли после отмены выборов отправить Касьянова в отставку, заменив его на лояльного В.В. Путину человека, а то и на него самого.

Березовский, похоже, не видел этих юридических возможностей вполне естественно – как человек, презиравший право и обожествлявший в противоположность ему ум и волю.

Но важнее всех юридических нюансов для него должно было быть понимание политической стороны проблемы. Того, что ни В.В. Путин не отдаст власть, подчиняясь интриге, ни общество не захочет возвращения в мрак и хаос 90-х, с которыми ассоциировались лояльные Березовскому люди.

Непонимание этого свидетельствовало уже не просто об утере связи с реальностью, но и о внутренней неадекватности, неспособности поставить себя на место противника.

Конечно, Березовский не хуже руководства России понимал: Западу безразлична законность, ему важна полезность. И, если избрание В.В. Путина будет сопровождаться «коллизией», он ухватится за возможность объявить выборы незаконными: просто для обеспечения сговорчивости в коммерческих и внешнеполитических делах.

Но вопрос о власти, единственно важный для Березовского, достижимая этим «сговорчивость» Путина в отношении Запада не решала.

И он, вероятно, начал заведомо проигрышную игру, – не обманув не только Россию, но и простодушного Рыбкина, который что-то почувствовал и после дежурных антипутинских заявлений «исчез», найдясь через пять дней аж в Киеве, поставив нелепый крест на своей карьере, но сохранив жизнь.

Однако раскрытие этого заговора, похоже, аукнулось всей стране, так как привело к панической отставке Касьянова (который был, как говорят, буквально прерван на полуслове во время рутинного отчета) и разрушительной, не проработанной, схоластической и оторванной от реальности административной реформе, на весь 2004 год погрузивший правительство в бюрократический паралич.

Сохранение Касьянова премьером, даже если он и не подозревал о планах Березовского (и тем более не был участником заговора), представлялось неприемлемым в силу его вероятной лояльности к олигарху. Похоже, сыграли свою роль и близость Касьянова к «семье» Ельцина, и история конца 1999 года: тогда и.о. Министра финансов Касьянов стал и.о. премьера благодаря феерически невыгодной, но быстрой и потому успешной для сторонних наблюдателей реструктуризации части госдолга. О невыгодности для России и неожиданности для рынка свидетельствует то, что в результате реструктуризации российский долг подорожал на рынке почти вдвое. По слухам, главным выгодоприобретателем (и едва ли не заказчиком) операции стал Березовский, – а это означало наличие серьезной связи Касьянова с ним, неприемлемой в новых условиях.

Жизнь после политической смерти

Когда в июле 2004 года в Москве был убит главный редактор российского издания Forbes Хлебников, написавший ряд статей и книг о преступлениях Березовского, тот самодовольно назвал причиной гибели «неаккуратное обращение с фактами».

В марте 2005 года, после победы «оранжевой революции» в Киеве, к Березовскому обратился за защитой бывший майор охраны президента Кучмы Мельниченко, напуганный странным самоубийством Министра внутренних дел Украины Кравченко. Мельниченко тайно записывал переговоры Кучмы, и обнародование части его записей в конце 2000 вызвало на Украине «кассетный скандал»: Кучму и его окружение обвинили в убийстве журналиста Гонгадзе, давлении на судей и депутатов, продаже в Ирак радаров «Кольчуга». Тогда Мельниченко получил политическое убежище в США, иногда напоминал о себе обещаниями обнародовать остальную часть своих записей и, по некоторым данным, в 2002 году продал часть архива Березовскому.

В 2005 году Березовский пригрел Мельниченко (и даже вывез его из Варшавы в Лондон на своем самолете), но уже в апреле 2006 тот обвинил благодетеля, сорвав его вероятные планы, в манипулировании записями совместно с «оранжевыми» властями Украины – в попытке обнародовать часть пленок, скрыв другую для создания ложного впечатления. Представители Березовского в ответ обвинили Мельниченко в запрете публикации и возможной фальсификации части записей.

В августе 2005 года Березовский продал эффективную с точки зрения влияния на элиту «Независимую газету» помощнику Министра экономического развития и торговли Грефа К.В. Ремчукову. Это свидетельствовало об отказе от серьезных попыток влиять на российскую политику.

В сентябре он заявил о выдаче им Ющенко и в целом на «оранжевую революцию» 45 млн. долл., представив документы на 30 млн. из них и назвав это «самым эффективным вложением средств». Березовский явно не сознавал ни незначительность этих денег на фоне сумм противостоявших сторон, ни то, что основная часть его средств, по-видимому, была украдена. Всего же, по данным Forbes, он дал на «оранжевую революцию» 70 млн. долл., – чтобы навредить В.В. Путину.

Тем не менее, после долгого обсуждения «оранжевые» власти отказали ему во въезде на Украину, а в октябре ему был запрещен въезд в Латвию (а за передачу ему секретных документов был уволен ее Министр внутренних дел).

20 января 2006 года в интервью «Эху Москвы» Березовский заявил, что России нужен «силовой перехват власти», и он готовит его. Через неделю он уточнил, что намерен провести «перехват власти» с помощью своего состояния, якобы утроившегося за последние пять лет. После этого Министр иностранных дел Великобритании предупредил о возможности лишения его политического убежища, «если он будет использовать Соединенное Королевство в качестве базы для насильственных беспорядков или терроризма».

Вероятно, чтобы загладить впечатление и не допустить предъявления Россией претензий по его поводу Великобритании, Березовский объявил о продаже ИД «Коммерсантъ» своему другу и партнеру А.Ш. Патаркацишвили, который в августе перепродал его лояльному власти олигарху Усманову.

Березовский собрался купить авиакомпанию VARIG – ведущего бразильского международного перевозчика и третьего по масштабам на внутреннем рынке, находящегося под внешним управлением из-за долгов в 3,9 млрд. долл… В начале мая он сделал предложение руководству авиакомпании, а уже через день был задержан бразильской полицией в аэропорту Сан-Паулу и несколько часов давал показания по делу об отмывании денег через бразильские футбольные клубы.

Тендер по покупке авиакомпании VARIG в начале июня 2006 года был перенесен, так как оказалось не определенным, перейдут ли к покупателю ее долги. Вероятно, Березовский рассчитывал на эту неопределенность, так как после переноса отказался от участия в торгах.

Осенью (в том числе чтобы отвлечь внимание от обвинений бразильской прокуратуры) Березовский энергично комментировал убийство Политковской и Литвиненко, обвинив в отравлении последнего В.В. Путина. Наиболее вероятна версия о том, что приближенный Березовского Литвиненко, обладавший низкой личной культурой, из любопытства открыл контейнер с полонием, перевозимый им для использования в качестве «грязной бомбы» в России, что привело к получению смертельной дозы радиации. Официальные версии неправдоподобны, так как его предполагаемый отравитель пришел на смертельно опасную встречу со своими детьми.

Литвиненко, проболев полтора месяца, скончался в лондонской клинике удивительно вовремя, накануне открытия в Хельсинки саммита Россия – Евросоюз. Затем было обнародовано якобы его письмо, обвинявшее в его смерти В.В.Путина. Березовский делал все для раскручивания скандала в СМИ. Он даже тратил свои деньги – 10 тыс. фунтов в день – на распространение его фотографий из больницы (с выбритой головой, создававшей ощущение облысения от радиации, но с забытыми волосами на груди).

13 апреля 2007 года Березовский в интервью Guardian заявил о своем участии в подготовке госпереворота в России. Обвинив В.В. Путина в нарушении Конституции, централизации власти, свертывании демократических реформ и уничтожении оппозиции, Березовский признал невозможность изменить ситуацию выборами и выразил уверенность в необходимости силового свержения «режима Путина». Он подчеркнул, что уже финансирует людей из его окружения, которые готовят «дворцовый переворот».

В связи с этим заявлением генпрокуратура возбудила против Березовского новое дело, а Министр иностранных дел потребовал от Великобритании выдачи Березовского как злоупотребляющего статусом политического беженца. МИД Великобритании также осудил выступление Березовского, – и тот, перепугавшись, вечером того же дня выпустил заявление, в котором открестился от своих слов и заявил, что не имел в виду силовое свержение российской власти и «не защищает и не поддерживает насилие».

Смысл провокации заключался в том, чтобы посеять в В.В. Путине сомнения в своем окружении, создать атмосферу страха и подозрительности, а если повезет – вынудить В.В.Путина отказаться от проекта «преемник» и в нарушение Конституции остаться у власти на третий срок, что скомпрометировало бы его и подтвердило бы обвинения в антиконституционности.

Но в Кремле над его заверениями лишь посмеялись, ибо никто не мог представить себе дурака, способного поверить ему.

18 июля 2007 года, через пять дней после сообщения о выдаче бразильским судом ордера на его арест, Березовский обвинил российские спецслужбы в подготовке его убийства. Подозреваемый был депортирован в Россию, и лишь в следующем году стало известно, что это чеченский криминальный «авторитет» Атлангериев, по ряду сообщений, бывший партнером Березовского.

В конце августа западные СМИ опубликовали открытое письмо Березовского «О неизбежности краха путинского режима и необходимости новой революции в России», адресованное В.В. Путину, которого автор называл «Володей». Потрясающее несовпадение смысла прокламации и ее адресата автора не смутило, как и дата написания письма – 2 августа – из которой следовало, что Березовский даже за деньги долго не мог пристроить свое произведение в теряющие интерес к нему СМИ.

29 ноября 2007 года Савеловский суд Москвы заочно приговорил Березовского к 6 годам лишения свободы за мошенничество, исключив из обвинения пункт о легализации похищенных у «Аэрофлота» средств.

12 февраля 2008 года, через месяц с небольшим после президентских выборов в Грузии, на которых он занял третье место с 7,1 % голосов, в своем доме в Лондоне внезапно умер партнер и бывший друг Березовского, легендарный А.Ш. Патаркацишвили. С 2005 года они вели раздел совместного бизнеса, активизировавшийся за полтора года до его смерти: А.Ш. Патаркацишвили, начавший тяготиться политической неадекватностью Березовского, выкупал его доли в общих предприятиях. Отношения между ними испортились: Березовский обвинял его в связях с российскими спецслужбами. Смерть А.Ш. Патаркацишвили могла быть и не насильственной: вскрытие показало наличие у него патологии, которая могла привести к внезапной кончине без предварительных симптомов, – но единственным заинтересованным в ней (не считая Саакашвили) был Березовский. Его судебная тяжба с наследниками покойного закончилась мировым соглашением в сентябре 2010 года.

В июне 2009 Красногорский городской суд признал Березовского и Дубова виновными в хищении у «АвтоВАЗа» с 1994 года 20 тыс. автомобилей (на 144 млрд, неденоминированных рублей) и заочно приговорил их к 13 и 9 годам лишения свободы.

В марте 2010 года Березовский выиграл в Великобритании суд против ВГТРК, один из каналов которого еще в 2007 году намекнул на его причастность к убийству Литвиненко (предположив, что тот располагал доказательствами незаконности получения Березовским политического убежища). Суд присудил Березовскому 150 тыс. фунтов компенсации.

В июне Березовский отсудил у своего партнера, взявшего у него кредит в 2003 году, 52.6 млн. долл..

А в октябре 2010 года, похоже, окрыленный успехами, обвинил В.В. Путина в убийстве Листьева, никак не обосновав эту идею.

В октябре 2011 года Высокий суд Лондона начал рассматривать по существу иск Березовского к Абрамовичу, поданный еще в 2007 году из-за якобы принуждения его к продаже долей в «Сибнефти» и «Русале» (сначала в иске говорилось и о его принуждении Волошиным и В.В.Путиным к продаже ОРТ) по заниженной цене. Березовский подчеркивал, что цель иска – «доказать, что в России власть, используя бизнес-группы, незаконно отбирает собственность у предпринимателей», и хотел компенсацию в 5,6 млрд. долл..

Перед избранием В.В. Путина президентом в 2012 году Березовский вернулся к публичным заявлениям: сообщил о своем желании видеть на его месте «Леню Парфенова», в феврале разместил в Интернете «Открытое письмо рожденным не в СССР», а в марте объявил о намерении создать в России «революционную партию либерального толка», непроизносимо названную им «Христианско-демократической революционной партией России» или, проще, «партией Воскресения». Поскольку Березовский решил поиграть на христианстве, он обосновал желание свергнуть «путинский режим» его «языческим» характером.

В середине апреля фантазии на тему партии сменились заявлением об учреждении взамен ее «движения Воскресения», на основе «эстетики предельного либерализма», опирающейся на «фундаментальные христианские ценности». Их несовместимость Березовского, как обычно, не интересовала; главным были броские лозунги, включающие введение конституционной монархии (с приглашением принца Гарри) с превращением России в конфедерацию самостоятельных государств, замена парламента всеобщим голосованием в Интернете, реформа судов по английскому образцу и разделение доходов от природных ресурсов поровну между гражданами.

Правда, больше он об этой партии, похоже, так никогда и не вспоминал.

Либеральные оппозиционеры восприняли его усилия как попытку мелочного, жадного и лживого, часто страшного, но чаще смешного фрика взять их под контроль. На его призывы препятствовать сначала выборам, а потом инаугурации В.В. Путина, и обещания заплатить тем, кто не пустит законно избранного президента в Кремль (в конце апреля Березовский назначил премию за арест В.В. Путина в 50 млн. руб., которых у него, похоже, уже не было, а 6 мая, накануне инаугурации, в день беспорядков в Москве, повысил ее до 500 млн.), отреагировал лишь Следственный комитет, возбудивший против Березовского очередные уголовные дела.

31 августа 2012 года ему было отказано в иске Абрамовичу, но стороны нарисовали красочную картину нравов олигархов, позволяющую властям Великобритании конфисковывать почти любые их активы как заведомо преступные.

Березовский проиграл из-за неизлечимой привычки лгать. Он построил иск на (как представляется, правдивом) утверждении, что создал «Сибнефть» за счет своего влияния на Кремль, – забыв, что за несколько лет до того выиграл в том же Лондоне суд у Forbes, утверждая, что не имел отношения ни к «Сибнефти», ни к Кремлю, «крестным отцом» которого он якобы не был.

Судья назвала Березовского «ненадежным свидетелем, считающим истину гибкой и переменчивой концепцией, которую можно менять в зависимости от сиюминутных целей. Порой его показания были намеренно лживыми; порой он явно сочинял свои показания по ходу процесса… Порой…создавалось впечатление, что он не…намеренно лгал, а…заставлял себя поверить в представленную им версию событий».

Смертельный «обратный билет»?

Смерть Березовского, впавшего к ее времени в полное ничтожество, оказалась очень странной.

В последние годы своей жизни, – по крайней мере, по завершении шумихи вокруг Литвиненко, – Березовский не имел никакого влияния и не был интересен даже для прессы, не говоря об истеблишменте, который быстро разглядел его внутреннюю пустоту и оторванность от реальных процессов в России.

Его состояние казалось значительным до последнего момента. В 1997 году, когда он стал по богатству 97-м в мире и первым в России, оно оценивалось в 3 млрд, долл., в 2004 – 1,8 млрд, фунтов, в 2005 и 2006 годах – 800 млн. фунтов, в 2008 году – 1,3 млрд, долл, (тогда по размерам своего состояния он занимал уже лишь 83-е место среди россиян), в 2011 -900 млн. фунтов.

Но в 2011 году после годичного процесса вторая жена отсудила у него от 165 до 220 млн. фунтов, – максимум в истории Великобритании, а в 2013 году третья жена (которую он в 1990 году увел у драматурга, сведшего его с Яковлевым и давшего тем старт его бизнесу) добилась заморозки его активов, требуя многомиллионных выплат.

После проигрыша суда Абрамовичу, на который он поставил все, Березовский оказался в долгах, которые уже не мог выплатить. По свидетельству либеральной журналистки Латыниной, «просил 5 тыс. долларов на авиабилет (он, который летал только чартерами!)» – при том, что на пике могущества, в 1997 году, когда миллион долларов был огромными деньгами, принципиально не занимался делами, сулившими менее 50 млн. долл, прибыли. «Когда «Альфа»…назад купила «Боржоми»… ни цента не досталось ему, все ушло по долгам адвокатам».

Чтоб рассчитаться с ними, Березовский уволил помощников, почти всю охрану, продал картины (так, «Красный Ленин» Уорхола принес более 200 тыс. долл.) и выставил на продажу дома, – но после смерти аудиторы установили, что он был банкротом с долгами на 309 млн. фунтов, и оставшееся имущество, похоже, было недостаточным для их выплаты.

Назначение аудиторов было вызвано тем, что не только оба юриста, но и старый друг Дубов, назначенные им в завещании распорядителями имущества наряду с дочерью и третьей женой, отказались от этой миссии, – что убедительно характеризует отношение к нему его окружения.

В последние месяцы Березовский говорил о самоубийстве, – часто и с разными людьми. За 9 дней до смерти написал завещание; в течение недели перед ней у него было несколько сердечных приступов.

23 марта 2013 года он был найден на полу запертой изнутри ванной в роскошном доме под Лондоном. По официальной версии, Березовский умер от повешения, следов борьбы не обнаружено; журналисты писали о сломанном ребре, но это могло быть результатом падения уже мертвого тела.

Казалось бы – самоубийство на фоне депрессии, но английские власти отказались утверждать это, ограничившись указанием на неестественность смерти. Немецкий судмедэксперт Бринкманн, специалист по асфиксии, нанятый семьей для независимого расследования, указал, что характер повреждений исключает возможность самоубийства: он не мог повеситься сам в тех условиях, в которых его обнаружили и, значит, его удавили. Коронер указал на невозможность установить обстоятельства смерти.

Ни одной посмертной фотографии Березовского не было опубликовано; в стране с развитым бизнесом папарацци это означает наличие мощной противодействующей воли, скорее всего, – на уровне государства.

Ряд источников указывает, что накануне смерти Березовский воспрял духом: он успешно завершил какие-то казавшиеся ему безнадежными дела и получил надежду вернуться к привычной жизни.

За несколько часов до смерти в интервью Forbes «не для публикации» (что не имело смысла в случае скорого самоубийства), он говорил не только об утрате смысла жизни, об «изменении своих оценок» Запада и России, но и о желании вернуться в нее и бросить политику.

В ноябре 2012 года, посовещавшись с матерью и женой (они расстались в январе 2013, хотя потом он жил и умер в зарегистрированном на нее доме), отправил В.В. Путину письмо, в котором признавал ошибки, просил прощения и разрешения вернуться. Письмо было передано адресату в феврале 2013 года, вероятно, Абрамовичем, – и уже после смерти Березовского некий иностранный бизнесмен передал его копию, отправленную независимо от оригинала.

Но еще во второй половине «нулевых», когда Березовский поносил В.В. Путина на всех углах, один из чиновников в частной беседе обмолвился, что у России нет более дисциплинированного, исполнительного и надежного сотрудника за рубежом, чем Березовский.

Возможно, по шулерской привычке он пытался играть за все стороны сразу, – и добился успехов, несовместимых с жизнью.

По одной из версий, Березовский по завершению скандала с Литвиненко взялся за деликатные поручения представителей российских властей, чтобы заслужить возвращение в Россию, – и собрал в качестве «обратного билета» пакет убедительного компромата на королевскую семью и саму королеву. Скандал о чудовищных массовых насилиях и убийствах детей из приютов английскими политиками (включая премьера) в 70-е годы может быть операцией «на опережение» для отвлечения общества от разоблачений, возможных, если Березовский успел передать часть документов в Россию.

В рамках этой версии, Березовский не выдержал и похвастался своим успехом перед кем-то из окружения, – и эта информация, став достоянием английских спецслужб, убила его.

Жизнь, посвященная деньгам: пустота

Всю жизнь Березовский гнался за деньгами, бывшими для него олицетворением и источником власти; как вспоминали о нем, «все перемены в его поведении были связаны только с деньгами».

В этой погоне он не понимал многих нормальных человеческих чувств. В конце 80-х он явился к своему тогдашнему компаньону, у которого только что умер первый, долгожданный ребенок, и с порога стал обсуждать бизнес с убитым горем человеком. Когда тот попросил его уйти, Березовский не понял. «Ты что? – спросил он с искренним недоумением. – Он ведь уже умер. У-мер! Чего дергаться?»

Неспособность испытывать многие человеческие чувства порождала в нем пустоту, которую он, несмотря на свою патологическую трусость, пытался заполнить не только сексом, но и риском.

Поразительно, но этот «сверхчеловек, ощущающий свое исключительное превосходство над окружающими», по воспоминаниям хорошо знавших его, «боялся всех: начальства, парткома, КГБ, милиции, сидящих у подъезда старух, кривотолков и слухов. Заложенный с детства комплекс неполноценности постоянно угнетал его…», – но он же и гнал вперед, все в менее продуманные, все более суетливые авантюры.

Березовский не занимался бизнесом, передоверяя управление предприятиями порой первым попавшимся людям, ему чужда была любая упорядоченная деятельность как таковая. А кроме того, на бизнес ему не хватало времени (он и спал-то максимум 4 часа в сутки): он был всецело поглощен интригами и «разводками», не веря в существование устойчивых правил и интересов.

Не будучи полностью уверенным в собственном существовании из-за сжирающей его внутренней пустоты, выжженной алчностью, из-за неспособности испытывать самые простые, базовые, образующие человека чувства, он нуждался в том, чтобы постоянно чувствовать себя властелином жизни и демиургом все новых явлений, – а для этого надо было постоянно разрушать порядок, пусть даже совсем недавно созданный им самим, постоянно пробовать что-то новое.

Именно в этом (равно как и во всеобъемлющем презрении к людям) лежит корень его неорганизованности, постоянного срыва графиков (при жестком планировании жизни по часам на недели вперед) и договоренностей, о котором плачут его партнеры. Буковский назвал его «несерьезным, очень необязательным», добавив: «я вообще не понимаю, как он мог бизнесом заниматься, ведь у него семь пятниц на неделе. С ним нельзя ни о чем договориться».

В этой же необходимости постоянно подтверждать себе свое существование, – похоже, причина его сексуальной гиперактивности. Coito ergo sum было, по-видимому, сказано про него.

Авантюризм Березовского проявился и в его семейной жизни. Начав жить со второй женой, он не спешил расставаться с первой и почти 9 лет умудрился жить на две семьи, в том числе два года – после рождения сына от второй жены. В сентябре 1991 года он разводится с первой (прожив с ней 20 лет) и женится на второй, – уже больше года живя с третьей будущей женой, моложе его на 24 года. С конца 1993 года вторая жена жила отдельно; в 1996 году сообщалось, что Березовский женился третьим браком. В 2000 году он собирался развестись, но передумал, когда третья жена пригрозила скандалом. В 2008 году вторая жена объявила, что либо свадьбы в 1996 году не было, либо Березовский – двоеженец, и развелась с ним со скандалом и колоссальными отступными. Он приучил своих жен и детей рассматривать себя просто как источник денег.

Именно с его вкусами связывали наблюдатели снижение «возраста согласия» с советских 18 сразу до 14 лет, осуществленное Госдумой в 1998 году и подписанное Ельциным.

Пресыщенность жизнью, жажда адреналина, необходимость постоянно доказывать себе действительность своего существования (как, по некоторым воспоминаниям, и комплекс неполноценности из-за мизерности своего мужского достоинства) породили привычку, которую он сам называл «русской рулеткой»: охрана собирала ему первых попавшихся уличных проституток, и он пользовал их без презерватива.

Удивительно, но он получил поразительно мало свойственных таким развлечениям заболеваний; «зараза к заразе», – меланхолично цедили знающие люди.

Березовский любил эпатировать (так, одна из его машин имела номер «666»), но тщательно приспосабливался к обстоятельствам.

Скрывая маленький рост, носил ботинки на огромной платформе, – закрытой кожей со всех сторон, так что нужно было приглядываться, чтобы осознать необычность фасона.

Его классическим способом втирания в доверие было жалобное разъяснение, что он за весь день еще совсем ничего не ел, – и просьба «дать бутербродиков». Собиравшийся вышвырнуть наглеца из кабинета начальник скрепя сердце поручал накормить страдальца, и, пока бутербродики готовились и суетливо поглощались (Коржаков вспоминал, что Березовский часто просто давился – в него уже не лезла еда), он успевал пленить свою очередную жертву головокружительными перспективами райской жизни в случае согласия с его предложением.

Его постоянной манерой, пока он обладал влиянием, было звонить людям, даже если он узнавал об их назначении случайно, и рассказывать, что именно он добился для них должности.

В эмиграции это трансформировалось в назойливые и навязчивые рассказы журналистам, что он оплатил любое оппозиционное шевеление в России, что порой создавало проблемы оппозиционерам (не получавшим от него ни копейки в том числе из-за его жадности) и возбуждало к нему дополнительную ненависть.

Приучившись быстро надевать на себя маску, востребованную именно в данный момент, Березовский со временем, похоже, утерял ощущение своей идентичности.

Березовский старался не владеть в явном виде контрольным пакетом – как из трусости и стремления к маскировке, так и из жадности. Знаменитая фраза «зачем покупать завод, когда можно купить директора – и дешевле» отражала и временный, спекулятивный характер его бизнеса, и скупость, и непонимание сути цивилизованного, прозрачного рынка. Хоть он и говорил на страшном в своей однообразности опыте, что «бизнес на доверии кончается большой кровью», его хаотическая натура не принимала цивилизованных отношений, определяемых общими правилами и институтами, а не произвольными личными договоренностями.

Такое же непонимание устройства и смысла общества проявилось в его фразе, достойной позднесталинского схоласта: «Частный капитал нанимает власть. Форма найма называется "демократические выборы"». Воплощая ее в жизнь, он, как и другие либералы, воспринимал сопротивление оскорбляемого и насилуемого им общества как ненормальность, плод заговоров и национальных пороков, – и лишь в конце жизни осознал, хоть и не свою ошибку, но свое бессилие.

Невозможно говорить о нем без слова «авантюрист». Березовский был не предпринимателем, а поверхностным, не вникавшим в суть случайно решаемых им задач, мошенником, притягивавшим к себе таких же, – только помельче.

Вокруг него постоянно клубились разнообразные просители, и чем меньше у него было власти, тем больше среди них было жуликов, вытягивавших у него от десятков тысяч до миллионов долларов на самые нелепые проекты.

Латынина приводит пример проворовавшегося и.о. директора НИИ «Росконверсвзрывцентр» Чекулина, получавшего от Березовского 5 тыс. фунтов в месяц за рассказы о том, что ФСБ взорвала Россию гексогеном именно его НИИ. «А когда родник стал иссякать, Чекулин записал БАБа на магнитофон и перебежал в Россию обратно».

На заре карьеры Березовский всегда пытался действовать через других, манипулируемых им людей. Это увеличивало его силу и защищало его от ошибок, так как используемые им люди невольно корректировали его подходы.

Но со временем, уверовав в свою непогрешимость, а главное, – во всесилие денег, Березовский стал действовать в одиночку и открыто, от своего имени, уверовав, что ему все по плечу. Это привело к перенапряжению, а затем и краху.

* * *

Многие полагают, что патологический обманщик Березовский инсценировал смерть и скрылся в каком-то потаенном убежище.

Впрочем, даже если бы он и поступил так, сейчас он уже точно скончался – от скуки и отвращения к тому, что каждый день был вынужден наблюдать в зеркале.

Когда-то он сказал: «Жизнь в Советском Союзе – это целый период, ровный, яркий, счастливый. Я был абсолютно счастлив в Советском Союзе, рос в классической советской семье… Школа, институт…университет, потом аспирантура, потом диссертация кандидатская, диссертация докторская, член-корреспондент Российской Академии наук. Повторяю, был абсолютно счастлив, потому что занимался любимым делом».

И вряд ли он (как и другие либералы) задумался о том, что своей жизнью отнял саму возможность такого детства и такого счастья у миллионов детей своей страны.

Волошин

Стратег либерального клана

От хулигана до администратора

А.С. Волошин, ставший символом агонизирующей России на мучительном рубеже 90-х и 2000-х, родился в 1956 году в Москве в интеллигентной семье. Отец рано умер, и его воспитала мама, преподававшая английский язык в Дипломатической академии. В конце 90-х она считалась одним из лучших педагогов во всей Москве.

В детстве Волошин талантами не блистал, в олимпиадах не участвовал, зато слыл, по ряду воспоминаний, хулиганом. Среди его подвигов (уже в комсомольском возрасте) – езда на спор босым в московском метро до станции «Площадь Ногина» (где располагались ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ), что тогда было связано с риском.

Дождавшись 18 лет, женился на сверстнице; денег катастрофически не хватало, но Волошин предпочитал жить самостоятельно и снимал комнату в коммуналке; через два года родился сын.

Окончив московский институт инженеров транспорта, по распределению пошел инженером на железную дорогу. Вопреки легендам, поезда не водил, а заведовал лабораторией организации труда; затем возглавил комсомольскую ячейку депо Москва-Сортировочная.

Взявшись за ум, самостоятельный молодой человек понял ограниченность перспектив на железной дороге и пошел учиться во Всесоюзную академию внешней торговли, открывавшую качественно новые перспективы.

Решение было принято удивительно вовремя: Волошин окончил ее в 1986 году, на заре рыночных реформ – и устроился во Всесоюзный научно-исследовательский конъюнктурный институт Министерства внешнеэкономических связей, где поднялся до заместителя заведующего отделом.

По ряду сообщений, там Волошин начал подрабатывать, предоставляя коммерсантам полезную информацию, и в начале 90-х познакомился с Березовским, возглавлявшим AVVA. Волошин быстро стал его деловым партнером (разумеется, младшим) и даже выступал в качестве личного биржевого агента.

В 1993 году Волошин вместе со своим партнером возглавил четыре инвестиционные фирмы, бывшие «дочками» «ЛогоВАЗа» Березовского: три инвестиционных фонда собирали приватизационные чеки у населения, а четвертая работала на финансовом рынке.

Энергичный Волошин быстро рос; часть создаваемых или возглавляемых им фирм обслуживала интересы структур Березовского. В 1993–1996 годах он возглавлял АО «ЭСТА Корп», которую называли посредником между до сих памятным многим своим банкротством банком «Чара» и AVVA, в акции которой банк вложил основную часть денег, собранных у населения.

В 1995 году Волошин стал вице-президентом, а в 1996–1997 был президентом АО «Федеральная фондовая корпорация» (ФФК), генерального агента Российского фонда федерального имущества по проведению специализированных денежных аукционов, в том числе скандальных залоговых. 2 % ФФК принадлежали AVVA Березовского. СМИ сообщали, что ФФК лоббировала интересы Березовского и Абрамовича в ходе как минимум приватизации «Сибнефти».

Тщательный, работоспособный и изобретательный Волошин ценился Березовским, и в ноябре 1997 года, когда Березовский лишился поста заместителя секретаря Совета безопасности, Волошин был двинут им в помощники главы администрации президента.

В то время «семибанкирщины», разгула произвола олигархов, смачно и самозабвенно грабивших страну после сохранения у власти Ельцина, реальная власть принадлежала «семье», а точнее – альянсу «Тани и Вали»: дочери президента Дьяченко и главы администрации Юмашева.

Олигархические кланы, ключевые из которых возглавлялись Березовским и Чубайсом, боролись за власть и «доступ к телу», влияя на президента прежде всего через «Таню и Валю». В этой хаотической и жестокой борьбе Волошин вел себя крайне умно: реализуя интересы Березовского, он быстро наладил контакты со всеми значимыми фигурами.

Разумеется, он не ограничивался госслужбой, – например, участвовал в написании экономической программы продвигавшегося Березовским генерала Лебедя, ставшего губернатором Красноярского края в мае 1998 года.

Обретение самостоятельности

После дефолта, когда попытки Березовского усадить в кресло премьера подчинившегося ему Черномырдина провалились, немедленно после утверждения Е.М. Примакова премьером России, Волошин сменил Лившица в качестве заместителя руководителя администрации по экономическим вопросам. Ситуация становилась для Березовского критической, он терял власть и нуждался в продвижении наверх своих людей, которые не имели своего аппаратного и политического веса и исполняли бы его волю безоговорочно.

Пресса смеялась над Волошиным: он не пытался выглядеть мыслителем, не боролся за популярность и на фоне величавого Лившица выглядел жалко. Но он был по-настоящему деятелен и сразу начал засыпать Ельцина аналитическими записками, жестко критикуя правительство Е.М. Примакова – Ю.Д. Маслюкова.

Помимо понятной идеологической несовместимости (прошедший горнило ваучерной приватизации представитель Березовского Волошин не мог не быть крайним либералом), неприязнь к Е.М. Примакову была вызвана, похоже, коммерческими причинами.

Одним из достижений либеральных реформаторов перед дефолтом было введение упрощенной процедуры банкротства, облегчавшей рейдерство и помогавшей олигархам расширять свои империи. Е.М. Примаков отменил ее, так как она дезорганизовывала экономику, чем вызвал негодование уцелевших олигархов и либералов, выражавших их интересы, – в том числе и Волошина.

Не вмешиваясь в хозяйственную политику правительства (так как он сам принадлежал к либеральному клану и был проводником того курса, который только что довел страну до катастрофы), Волошин сосредоточил свои усилия на ее критике. Порой она была откровенно нелепа и безграмотна (как, например, возражения против бюджета на 1999 год, авторы которого правильно спрогнозировали начало восстановления экономики, что вызвало животную ярость либералов), так как готовили ее догматики-либералы, воспитанные и отобранные Лившицем, – но и читатели этих документов, включая Ельцина, не пытались разобраться в экономике.

Борьба Волошина с Е.М. Примаковым дошла до того, что, будучи автором экономической части ежегодного послания президента Федеральному Собранию, Волошин до последнего момента не давал премьеру ознакомиться с его содержанием (которое, разумеется, игнорировало позицию правительства и Банка России, воспроизводя убийственные для страны либеральные мантры).

При этом Е.М. Примаков был не только патриотичным, но и крайне комфортным для аппарата руководителем. По воспоминаниям его подчиненных, он был единственным премьером в пореформенной России, который сам формировал повестку дня заседаний правительства, а его правительство – единственным, которое управляло введением общих для всех правил, а не коррупциогенным урегулированием каждой частной проблемы по отдельности. Результатом стала высокая степень свободы руководителей министерств и ведомств при реализации принятых решений.

В частности, в рамках программы преодоления кризиса было снижено налоговое бремя, в том числе введением льготы на прибыль, направляемую на развитие производства. После принятия этого решения от ведомств требовалась только информация о выполнении; бесчисленных совещаний, изнурявших правительство и ведомства до и после Е.М. Примакова, не проводилось.

Так же обстояло дело и с массовой реструктуризацией долгов предприятий перед бюджетом и социальными фондами. Определение параметров отсрочки погашения долгов при неукоснительном обслуживании текущих платежей по инициативе Минэкономики было передано в регионы с минимальными требованиями к заключению соответствующих договоров.

Аналогично ликвидировался бартер: соответствующая мера не вошла даже в пакет антикризисных действий. Ее разработка была поручена Минэкономики, которое разработало графики увеличения доли денежных расчетов основным монополиям (РАО «ЕЭС России», «Газпрому» и МПС). Как только в условиях оздоровления экономики естественные монополии начали требовать от потребителей «живых» денег, те тоже были вынуждены вернуться к использованию. В результате доля денежных расчетов, упавшая перед дефолтом до 20–25 %, к концу года возросла до 80–90 %, что сразу наполнило бюджет. Реструктуризация же долгов и расчистка балансов предприятий принес огромный выигрыш и бизнесу.

Данная мера была разработана Минэкономразвития совместно со специалистами Всемирного банка (правительство Е.М. Примакова и его смогло поставить на пользу стране!) и реализовывалась также без бесконечных и помпезных совещаний. Единственное возражение против такого «административного» решения проблемы бартера и оздоровления рыночных отношений последовало, как вспоминают сотрудники госаппарата того времени, от возглавлявшегося Чубайсом РАО «ЕЭС России»: мол, это возврат к директивному решению экономических проблем. Оно было оставлено без ответа, и уже к осени 1999 года пиарщиков Чубайса (а может, и его самого) осенило: оказывается, это именно он решил в стране проблему бартера!

Е.М. Примаков глубоко входил в принципиальные экономические решения и даже лично редактировал Пакет антикризисных мер 1998 года. Получив от него текст первоначального проекта, на котором не было живого места от его правки, разработчики Пакета (автор и первый замминистра экономического развития А.Ф. Самохвалов) пришли было в ужас из-за невозможности разобраться в ней. Но правка была сделана очень хорошим разборчивым почерком, а после ее внесения, к глубокому разочарованию, по крайней мере, автора, оказалось, что благодаря правке текст только улучшился.

Однако все это не представляло интереса для Волошина: для него значение имели, по-видимому, только личная власть и защита интересов своего клана.

Агрессивная позиция Волошина (который критиковал правительство при любом случае, включая встречи с делегацией МВФ, подрывая этим попытки правительства получить жизненно необходимое России после дефолта финансирование) вынуждала Е.М. Примакова искать поддержки у парламента, – что немедленно трактовалось Березовским, «семьей» и олигархией в целом как признак политической игры и попытка «подкопаться» под президента.

Ельцину, впитавшему искусство «сдержек и противовесов» едва ли не с первым стаканом водки, нравилось напряжение между администрацией президента и правительством: в раздорах подчиненных он чувствовал залог сохранения своей власти над ними.

Нормально работать в условиях ведущейся Волошиным войны администрации против правительства, даже еще в условиях смертельно опасного кризиса, было нельзя, – и в декабре 1998 года глава администрации Юмашев был заменен бывшим руководителем Совета безопасности Бордюжей, идейно близким к Е.М. Примакову. О влиянии «семьи» свидетельствует то, что сам Юмашев при этом остался в администрации – советником.

Замена Юмашева была частью наступления государственников на олигархов и обслуживающих их либералов; так, в январе генпрокурор Скуратов начал расследование деятельности либералов по организации дефолта, махинаций Березовского с деньгами «Аэрофлота» и «Сибнефти», а также слежкой его личной службой безопасности за окружением Ельцина. В том же январе Е.М. Примаков призвал обе палаты парламента (в которых уже зрела идея импичмента Ельцина) и администрацию президента добиться «гражданского согласия» в обществе перед лицом кризиса.

Однако наступление это велось политическими вегетарианцами, – и ответ олигархата, прошедшего огонь и воду 90-х годов, был сокрушительным. Березовский, желавший вернуться в большую политику, публично назвал призыв Е.М. Примакова «вредным» и, похоже, надавил на Дьяченко, та (как говорят) истерически потребовала у отца устранения Скуратова, и уже 1 февраля Бордюжа был вынужден принудить Скуратова написать заявление об отставке. Чтобы подписать его, Ельцин специально прервал долгое пребывание в ЦКБ и на следующий же день приехал в Кремль, – чтобы, подписав бумагу, немедленно вернуться обратно.

Начался мучительный политический скандал: Скуратов не хотел выступать в Совете Федерации, а сенаторы не хотели его отпускать, уступая ненавистным им олигархам и Ельцину. Через полтора месяца Скуратов выступил в Совете Федерации с обвинениями в адрес Березовского и его агентуры, – и сенаторы, несмотря на показанную накануне по РТР непристойную видеозапись «человека, похожего на генпрокурора», оставили Скуратова в его должности.

Положение Ельцина пошатнулось: парламент восставал против него (Госдума уже добивалась импичмента), правительство опиралось на поддержку народа и все более благожелательно воспринималось на Западе, дела его близких становились предметом уголовного расследования.

Со всем звериным инстинктом власти Ельцин взялся за преодоление кризиса, дистанцировавшись от Березовского, который по его настоянию был снят с должности исполнительного секретаря СНГ (правда, главы государств утвердили его отставку лишь 2 апреля).

Уже 19 марта прямой и честный генерал Бордюжа, не справившийся с внутриполитическим хаосом, был демонстративно заменен на Волошина. С двоевластием в администрации президента было покончено: она вернулась под контроль «семьи», а Е.М.Примаков, решивший задачу стабилизации страны после дефолта и приобретший в ходе этого слишком большую популярность, был обречен. Ельцин присоединился к атаке Волошина на него и сам повел эту атаку.

* * *

Волошин был главным орудием Березовского, а затем и всей олигархии в их борьбе за власть против Е.М. Примакова, правительство которого спасло страну после дефолта и заложило фундамент последующего восстановления экономики. В ходе этой борьбы он обрел самостоятельность и, видя, как апломб и самомнение Березовского отталкивают от него «семью» и ведут к утрате им влияния, сумел постепенно перейти от него к Абрамовичу, вовремя заручившись поддержкой восходящей звезды российского олигархата. А без его поддержки «путь наверх» Абрамовича был бы значительно более тернист.

Одна из наиболее поразительных черт Волошина – парадоксальное сочетание стратегического мышления с личностью исполнителя, похоже, не имеющего выраженных собственных амбиций и, более того, собственных целей, подсознательно стремящегося не к реализации собственных интересов, но к службе интересам кого-либо иного, более высокопоставленного и значимого, чем он сам.

Производящий впечатление неприхотливого и неэмоционального служащего, ограниченного в личных пристрастиях, Волошин, скорее всего, и вправду является таковым.

Лишь это может быть причиной столь относительно малого следа (даже с учетом многообразных теневых взаимодействий), который оставил после себя столь мощный, эффективный, разносторонний и привычный к постоянному труду дисциплинированный ум.

Рождение бойца

Через месяц после своего назначения главой администрации президента Волошин был, как на амбразуру дота, брошен в Совет Федерации – добиваться согласия на отставку Скуратова. Это была заведомо провальная, а к тому же и совершенно не подготовленная миссия, завершившаяся кошмаром: после робкой и неубедительной речи от имени президента сенаторы (губернаторы и главы законодательных собраний регионов) не отпустили Волошина с трибуны, а начали задавать ему вопросы, ответы на которые выглядели откровенно жалкими. В итоге Волошин бежал из Совета Федерации, не дождавшись даже голосования, – и в этом ужасающем даже при воспоминании о нем фиаско родился стойкий и смелый политический боец.

После провала в Совете Федерации Волошин, по воспоминаниям ряда аналитиков, почувствовал личную угрозу, – и собрал в кулак все свои силы на решении главных задач: увольнения Скуратова и обуздания губернаторской вольницы, сокрушения Е.М. Примакова, недопущения импичмента Ельцина.

На следующий же день после его провала в Совете Федерации губернаторы создали политический блок «Вся Россия» – и тут же заявили о намерении объединить его с лужковским «Отечеством» и «Всей Россией» самарского губернатора Титова. Этот блок носил явный антипрезидентский характер и объединял хозяев ключевых регионов, – а выборы уже были на носу: в декабре 1999 года.

Для Ельцина складывалась катастрофическая, – то есть психологически наиболее комфортная для него ситуация. И он начал действовать, а балансирующий на грани небытия Волошин оказался для него идеальным помощником, – как недавно для Березовского.

Прежде всего, также на следующий день после провала в Совете Федерации, Ельцин указом уволил Скуратова по вздорному предлогу (в связи с возбуждением против него уголовного дела). Деморализованный после показа порнографического ролика по телевидению, Скуратов не стал обжаловать указ в суде.

Следующим шагом стал выигрыш времени в деле об импичменте: Ельцин неформально предупредил Госдуму, что, если та не откажется от идеи импичмента, он отправит в отставку левых вице-премьеров, а затем и Е.М. Примакова. А для подтверждения серьезности намерений заменил первого вице-премьера Густова главой МВД С.В. Степашиным.

Руководство Госдумы в растерянности перенесло срок голосования по импичменту на 15 мая – дав администрации президента время для «обработки» депутатов.

А сразу после майских праздников (перед которыми правительственная делегация во главе с первым вице-премьером Ю.Д. Маслюкова добилась в Вашингтоне поддержки МВФ и Мирового банка) правительство Е.М.Примакова было отправлено в отставку, что столкнуло Госдуму в интриги, связанные с формированием нового правительства. Вопрос об импичменте был вынесен на голосование, но нужной поддержки не получил.

Ситуация была переломлена за три недели, включая майские каникулы. Волошин доказал свою эффективность и реабилитировал себя за провал в Совете Федерации.

На вершине власти

После смещения Е.М. Примакова интересы олигархов, единых в ненависти к нему, разошлись, – и Волошин оказался арбитром. Именно он под давлением Чубайса отклонил предпринятую без согласования с остальными попытку Березовского и Абрамовича сделать преемником Ельцина Н.Е. Аксененко и добился от Ельцина выдвижения С.В. Степашина. При этом Березовский, чьи позиции в «семье» уже сильно ослабли, не стал протестовать из боязни окончательно утратить влияние.

Гусинский, чьи креатуры не попали в правительство Степашина вообще, объявил информационную войну Ельцину и его окружению. Ответные удары наносились контролируемым Березовским ОРТ, но финансово удушил Гусинского, причем с соблюдением приличий, заслушиванием сторон и проведением корректных переговоров, именно Волошин (закончилось оно лишь через год, уже при Путине, памятным и поныне «спором хозяйствующих субъектов»).

В начале августа, вопреки усилиям администрации президента, было объявлено о создании блока «Отечество – Вся Россия» (ОВР) во главе с Е.М. Примаковым и Ю.М. Лужковым, поддерживаемым Гусинским. Объединение губернаторов против президента требовало экстремальных мер, в том числе и для отвлечения внимания от роли в этом процессе Волошина: без его непримиримости к Гусинскому, без его войны против Е.М. Примакова, без его борьбы с губернаторами в «деле Скуратова» такой блок был бы невозможен.

Вторжение банды Басаева в Дагестан снесло правительство С.В. Степашина, а назначение и.о. премьера мало кому известного тогда В.В. Путина было заслонено чудовищными взрывами домов. К этому моменту Волошин вызывал раздражение и Березовского (пытавшегося сделать премьером генерала Лебедя), и Чубайса (из-за немотивированной отставки Степашина), но он уже имел собственный вес, а главное – безоговорочно принял предложенную, насколько можно судить, ими фигуру В.В. Путина.

Возникла новая реальность – и Волошин занялся, среди прочего, созданием блока «Единство», призванного уравновесить ОВР. Идея принадлежала Березовскому, первоначально назвавшему блок «Мужики!», но от него отстранились как от неприемлемо одиозной личности.

У Волошина были неудачи, – так, в ответ на серию публикаций в западных медиа о коррупции в окружении Ельцина он разослал в них письмо с просьбой к редакторам газет «тщательно взвесить последствия данной акции». Чувствительные к мафиозной риторике итальянцы (Corriere della Sera) устроили по этому поводу отдельный скандал, но лишь много позже выяснилось, что аналогичные письма получили New York Times, Wall Street journal, USA Today и Newsweek, – редакторы которых, похоже, подчинились угрозе.

Осенью 1999 года Волошин приложил огромные и тщетные усилия для замены самостоятельного и профессионального председателя Банка России В.В. Геращенко кем-либо из либералов.

Как только окружению Ельцина стало ясно, что тот сделал окончательный выбор в пользу В.В. Путина, Волошин стал энергично и последовательно помогать ему. Во время избирательной кампании Волошин был его фактическим советником и, более того, контролировал все бумаги, связанные как с выборами, так и с обычной работой и.о. президента.

Пришедшие вместе с В.В. Путиным «питерские», как правило, были не искушены не только в головоломных кремлевских интригах, но и в рутинном управлении, – и Волошин, верно служа новому президенту, был незаменимым элементом управления, специализировавшимся в том числе на исправлении чужих ошибок.

Именно он стал непосредственным создателем и «вертикали власти», и «управляемой демократии» (потом перекрещенной ради благозвучия в «суверенную»).

Несмотря на чужеродность (Волошин принадлежал к «семье», от которой В.В. Путин по мере обретения самостоятельности отстранялся), он всегда входил в круг приближенных к президенту, не стеснявшихся спорить с ним и при этом высоко им ценимых людей.

Упрямый, жесткий, работоспособный, не то что забывающий, а попросту и не думающих об обычных человеческих удовольствиях, Волошин был эффективным проводником решений, принимаемых сначала Березовским, потом «Таней и Валей», а затем В.В. Путиным. Его называли «закулисным кукловодом», «безжалостным манипулятором с уникальным талантом интригана», который «своим умением выстраивать сложные интриги превзошел самого Березовского», – но это были обиды проигравших.

К 2003 В.В. Путин уже решил основные задачи по укреплению власти и окреп в административном плане. Ценность Волошина снизилась, – а, с другой стороны, пришло время подниматься на новый уровень.

Теневой глава либерального клана

Сегодняшним миром правят не государства, а глобальный бизнес. Либералы-чиновники – лишь часть либерального клана, реализующего его интересы. Волошин не просто стал наиболее влиятельным либералом России; насколько можно судить, он является связующим звеном наших либералов с неформальными финансово-политическими структурами, действующими на глобальном уровне.

Это не Чубайс, любивший ходить на переговоры от имени России в одиночку и решать вопросы кулуарно, но при этом не скрывавший своих контактов, известных даже журналистам чуть не поименно.

Волошин, похоже, участвовал в решении вопросов, сама формулировка которых остается табу до сих пор, – и остается неформальным лидером либерального клана, определяющим его смысл и стратегию. Разумеется, он обладает и формальным влиянием – как член советов директоров различных крупных компаний и (с лета 2010 года) руководитель рабочей группы по созданию международного финансового центра. Но главное, по-видимому, – связь с глобальными хозяевами российских либералов, созданная не столько оперативными обстоятельствами, сколько четким стратегическим видением, уникальным в современной России.

Приведем лишь два вероятных примера реализации этого видения.

Катастрофа «ЮКОСа» началась в феврале 2003 года с обвинения в коррупции, которое Ходорковский публично бросил окружению В.В. Путина в его присутствии. Знавшие Ходорковского не могут представить, чтобы он сделал это без предварительного согласования в президентской администрации, – намек на которое содержится и в одном из его интервью.

В то время богатейший человек России мог согласовывать свои действия с единственным человеком в администрации президента: с ее главой. Логика которого, если это согласование действительно имело место, ослепительна.

Если в столкновении олигарха с президентом побеждает олигарх, – Россия получает слабого президента, как во втором сроке Ельцина, что комфортно для олигархов и служащих им либералов.

Если же побеждает президент, – поражение олигарха выглядит как гонение на бизнес, президент портит репутацию на Западе и нуждается для поддержания отношений с ним в либеральном клане, который становится незаменимым и гарантирует свое будущее.

Да, после ареста Ходорковского Волошин, не желая портить либеральную репутацию, ушел в отставку, – но хлопотная и мучительная административная работа «по 25 часов в сутки» была обменена им, похоже, на стратегическое и интеллектуальное лидерство.

Поразительно схожая ситуация наблюдалась во время «калийного скандала» 2013 года. Тогда «Уралкалий», создавший единую систему сбыта с «Белкалием», был обвинен белорусской стороной в попытке финансового удушения своего партнера с его последующим захватом, – схема, правдоподобная для олигархии. Дело привело к задержанию в Минске гендиректора «Уралкалия» Баумгертнера и диким обвинениям в адрес белорусских властей со стороны российских либералов, – но скандал удивительно быстро сошел на нет.

В этой истории неясно одно: ключевой человек в «Уралкалий», С.А. Керимов, отличался крайней осторожностью и продуманностью действий. Его репутация в России при всей нелюбви к олигархам исключительно высока – и подобная рода кавалерийская атака на Белоруссию неправдоподобна. Он просто не мог совершить таких действий, не посоветовавшись с безусловным для себя авторитетом.

А председателем совета директоров «Уралкалия» очень кстати был один из самых авторитетных в России людей – Волошин.

Если предположить, что с ним советовались, логика вновь представляется безупречной: при захвате олигархом «Белкалия» он, по сути, захватывает Белоруссию, так как все видят: он сильнее А.Г. Лукашенко. И тогда Белоруссия становится лакомой добычей для российской олигархии, – и для либералов, которые обслужат этот процесс политически и интеллектуально.

Если же олигарх терпит поражение, скандал резко ухудшает двусторонние отношения и серьезно тормозит постсоветскую интеграцию, – которая неприемлема для либерального клана.

Разумеется, эти и иные эпизоды могут иметь и другие обоснования, – но власть, подкрепленная интеллектом, редко уходит в песок.

* * *

Главная особенность Волошина (и по сей день внимательнейшим образом следящим за технологиями и меняющейся под их влиянием культурой) – ясное, незамутненное стратегическое мышление. В любой ситуации он скрупулезным анализом выявляет ключевое звено и концентрирует на нем все силы, проявляя феерическое упорство и неимоверную изобретательность.

Единственный подлинный стратег в современной России, он отличается предельно простым и демократичным стилем общения. Не прощая глупости и разглашения информации, конфиденциальность которой, на его взгляд, собеседник должен понимать, он с охотой делится ею с известными и понятными ему людьми.

Если Россия рухнет во власть либерального клана, Волошин вновь будет оказывать определяющее воздействие на нашу судьбу, – точнее, на судьбу того быстро сужающегося круга людей, которому удастся выживать в условиях нового уничтожения нашей страны.

Гайдар

Всадник, скачущий в никуда

De mortuis – veritas

(О мертвых – правду.

Латинская поговорка, привычно замалчиваемая преступниками всех мастей и их покровителями)

Гайдар стал символом либеральных реформ, нанесших России вред, сопоставимый с гитлеровским нашествием, – а по некоторым параметрам (например, по степени деморализации и разложения общества) и превысившим его последствия. Он вписал себя в историю нашей страны навсегда (или, по крайней мере, на все время существования у России истории), – и потому заслуживает внимательного рассмотрения.

О преклонении перед ним введенной им во власть либеральной тусовки свидетельствуют не только бюст в вестибюле ясинской Высшей школы экономики, этого «рассадника либеральных реформаторов», и памятник у входа в Библиотеку иностранной литературы (похоже, в любых других местах Москвы, кроме кладбища, они не были бы гарантированы от надругательства), но и повседневный пиетет, которым до сих пор окружено его имя. Видный политолог Марат Мусин, например, еще в 2010 году был изгнан с государственной радиостанции за недостаточно почтительные отзывы о Гайдаре, данные ему в ходе интервью автором этих строк.

Номенклатурная колыбель

Гайдар – внук двух известных писателей: Аркадия Гайдара (Голикова) и Павла Бажова. Как и во многих других либеральных реформаторах, в нем соединились две противоположные традиции разорванной гражданской войной России.

Ее ужас, живо переживавшийся людьми того поколения и не вытесненный до конца даже адом Великой Отечественной, сегодня трудно себе представить. Мало кто из стыдивших молодежь хрестоматийным «да Гайдар в 16 лет полком командовал!» знал, что в 18 лет его уже лечили в психиатрической клинике. По некоторым сообщениям, дед либерального реформатора был исключен из ВКП(б) с формулировкой «за нечеловеческую жестокость», а «бандой Гайдара» в Хакасии пугали детей еще и в 60-е годы. В его книгах в виде ребенка-убийцы проскальзывают страшные тени того времени, а в дневнике, среди зашифрованных сообщений о снах «по схеме 1» или «по схеме 2» вдруг, как прорвавшийся крик, – «снились люди, убитые мной в детстве». Хотя упоминание о «людях», а не о «врагах», значит многое. В мирную жизнь так и не вписался, тяжело болел, много пил, отчаянно любил детей, для которых написал действительно великие и прекрасные книги, рядом с которыми можно поставить только книги Александра Грина. В 1941 году его категорически отказались брать в армию, но он пошел на фронт военным корреспондентом «Комсомольской правды», попадал в окружение, ушел в партизанский отряд и героически погиб, предупредив товарищей о фашистской засаде.

Его приемный сын, Тимур Гайдар, начавший службу подводником, стал военным корреспондентом «Правды» и дослужился до звания контр-адмирала. Насколько можно судить, сыграл большую роль в налаживании отношений советского руководства с революционным руководством Кубы, затем – в событиях Карибского кризиса, во время которого его семья находилась на Кубе (в его доме бывали Рауль Кастро и Че Гевара), а в конце 60-х – начале 70-х – в сохранении Югославии нейтральной и социалистической страной.

Гайдар, родившийся в 1956 году, в силу работы отца много жил за границей: с 1962 по осень 1964 года на Кубе, с 1966 по 1971 год в Югославии. Там он не только занимался шахматами и даже выступал в юношеских соревнованиях, но и заинтересовался проблемами развития экономики, в частности, возникновения дефицита.

Таким образом, Егор Гайдар вырос в номенклатурной советской семье весьма высокого уровня. Биографы подобострастно отмечают, что еще в школе, изучив «теории Маркса», он счел их «архаичными» по сравнению с поверхностным учебником «макроэкономике» Самуэльсона и даже с трудами Адама Смита, творившего за сто лет до Маркса, но его письма свидетельствуют об искреннем восторге от «глубины мысли» классиков.

Окончив школу с золотой медалью, Егор Гайдар поступил на далеко не самый популярный, считавшимся «спортивно-экономическим» факультет МГУ. Он интересовался конкретными деталями плановой экономики и потому специализировался на отнюдь не престижной кафедре экономики промышленности. Получив «красный диплом», остался в аспирантуре и в 1980 году, – вероятно, по горячим следам неудачной попытки хозяйственной реформы 1979 года, – защитил кандидатскую диссертацию «Оценочные показатели в механизме хозяйственного расчета производственных объединений (предприятий)».

Защитившись, Гайдар пришел во Всесоюзный НИИ системных исследований, где стал заниматься сравнением экономических реформ соцстран (ВНИИСИ), и вступил в партию, что было крайне трудно для 24-летнего интеллигента и свидетельствовало о его особом положении (стоит напомнить, что Чубайс стал членом КПСС то ли в 22 года, то ли в 25 лет). В 1983 году (некоторые источники называют 1982-й) Гайдар познакомился с Чубайсом, бывшим неформальным лидером ленинградских экономистов, обсуждавших рыночные реформы. По официальной версии, с этого началось плотное сотрудничество московской (базировавшейся во ВНИИСИ) и ленинградской групп будущих реформаторов.

В 1984 году (по некоторым данным, в 1983) Гайдар с его московскими и ленинградскими коллегами был привлечен к подготовке документов для Комиссии Политбюро ЦК КПСС по совершенствованию управления народным хозяйством. Молодые члены Политбюро, приведенные во власть Андроповым и возглавлявшиеся Горбачевым, начали размышлять о возможности умеренных экономических изменений. В подготовленном для них документе за образец брались венгерские преобразования 1968 года, сделавшие Венгрию наиболее успешной в хозяйственном отношении социалистической страной, – но время менялось стремительно.

Весной 1985 года предложения комиссии были отвергнуты: предложенный рыночный социализм был признан находящимся за гранью «политических реальностей». Занятый укреплением своего положения и утративший в силу получения власти потребность в «умствованиях» для привлечения внимания «старших товарищей» Горбачев предпочел более простые меры. Впереди были антиалкогольная кампания, кампания по борьбе с нетрудовыми доходами и полностью противоречившее последней развитие аренды.

Но будущая команда реформаторов сложилась и, главное, стала хорошо знакома и понятна официальной власти.

В 1986 году Гайдар в составе группы экономистов, готовившей аналитические материалы для лидеров страны и занимавшейся изучением реформ в соц-странах под руководством будущего академика, а тогда блестящего члена-корреспондента Станислава Шаталина, был переведен в только что созданный Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса АН СССР. Там он стремительно вырос по службе, став старшим, а затем и ведущим научным сотрудником.

Уже на следующий год он был назначен редактором и заведующим отделом экономической политики в журнале «Коммунист», который превратил в одну из ключевых площадок дискуссий по вопросам экономической реформы. Работая там до 1990 года, Гайдар, по воспоминаниям сотрудников редакции, шокировал ее тем, что публиковал статьи в основном рецензентов своей диссертации, отсекая остальных авторов. «Заскорузлым реакционерам» главного теоретического издания ЦК КПСС такую демонстрацию либеральных ценностей «свободной конкуренции» было трудно даже вообразить. Отвергнутые (в том числе и по формально идеологическим причинам – за поддержку рынка) авторы жаловались на цензуру. Гайдар в ответ справедливо указывал, что «Коммунист» в то время был фактически свободен от государственной цензуры, – тактично забывая при этом, что цензура была не государственная, а его личная.

В 1990 году он «пошел на повышение», возглавив отдел экономики «Правды». Летом того же года Гайдар еще успел отказаться от предложения Явлинского, назначенного Ельциным зампредом российского правительства, о сотрудничестве в подготовке программы реформ, получившей известность как «500 дней» (заявив, что входит в команду Горбачева и в ней останется), но бесперспективность карьеры в рамках КПСС была уже очевидной. Защитив докторскую диссертацию «Экономические реформы и иерархические структуры», в конце того же года Гайдар по приглашению руководившего Академией народного хозяйства при Совете Министров СССР академика Аганбегяна создал и возглавил Институт экономической политики этой академии. По некоторым данным, Институт был создан по личному указанию Горбачева в качестве благодарности за нравившиеся ему материалы Гайдара и за отказ сотрудничать со сторонниками Ельцина.

Однако гладкая официальная биография Гайдара советского периода имеет «второе дно», во многом предопределившее последующие события. Советский этап карьеры Гайдара был полностью определен его включением в остающийся загадочным и по сей день андроповский проект «Звезда». Идея последнего заключалась в глубокой, комплексной модернизации Советского Союза на рыночной основе, – и это была далеко не первая подобная попытка.

Агония советского хозрасчета

Незадолго до смерти Сталин говорил, что без выработки полноценной экономической теории социализма и без подготовки грамотных экономистов для практической работы, что возможно лишь на базе этой теории, Советский Союз неминуемо погибнет. Это было логично: социализм был невиданным в истории человечества строем, созданным, по сути, самим Сталиным по мере решения наваливавшихся на общество насущных проблем. Практику общественного строительства попросту не успевали осмыслять, так как все силы были заняты борьбой за выживание, – и внутренние закономерности, возможности и ограничения нового общества оставались неведомы даже самим его строителям.

Скупо отмерявший слова «вождь всех времен и народов» говорил в таком стиле второй и последний раз в своей жизни – после 1931 года, когда указывал, что Советскому Союзу надо за десятилетие пробежать путь, пройденный развитыми странами за 50 лет, – «иначе нас сомнут».

Оба раза он оказался прав.

Удивительно, что идея развития рынка как элемента социалистической экономики и встроенного инструмента повышения ее эффективности была введена в политическую практику отнюдь не Косыгиным и Либерманом в ходе реформы 1965 года: попытки ее реализации предпринимались с самого начала социалистического строительства.

Еще после сворачивания нэпа, в начале коллективизации, в разгаре индустриализации, накануне провозглашения «завершения первой пятилетки в четыре года», летом 1931 года Сталин, обобщая уроки первого (или второго – после «красногвардейской атаки на капитал» конца 1917 года и «военного коммунизма») рывка к социализму, назвал хозрасчет условием успешного развития социалистического хозяйства.

И не потому, что он позволял лучше учитывать расходы и издержки, являлся инструментом укрепления контроля (хотя об этом говорилось тоже), а по значительно более глубокой причине: хозрасчет виделся Сталину ключом к «внутрипромышленному накоплению», то есть наращиванию основных фондов, производственным инвестициям. Материально стимулируя предприятия и трудовые коллективы, он должен был повышать эффективность и на отдельном заводе, и в экономике в целом.

Этот подход был закреплен XVII партконференцией в начале 1932 года, нацеливший страну на «завершение технической реконструкции народного хозяйства» в кратчайшие сроки в преддверии новой мировой войны, неизбежность которой в условиях Великой депрессии не вызывала сомнений.

Попытка политической демократизации, закрепленная в подготовленной Бухариным Конституции 1936 года (и спровоцировавшая партхозноменклатуру на массовое стихийное уничтожение потенциальных конкурентов, вошедшее в историю как Большой террор 1937–1938 годов), опиралась на прагматичное стремление укрепить экономику развитием в ней элементов рыночных отношений.

Накануне Великой Отечественной войны специально собранная для этого следующая, XVIII партконференция (этот формат уже тогда сам по себе указывал на важность и нестандартность решаемой задачи) вновь привлекла внимание к необходимости «всемерного укрепления хозяйственного расчета».

И он действительно применялся довольно широко, хоть в основном и под другими названиями, – и не только в ГУЛАГе, но и в высокотехнологичных по тем временам отраслях, в первую очередь военно-промышленного комплекса.

Однако и без формального хозрасчета во всей сталинской экономике в целом действовал четкий принцип: при выполнении планов по ассортименту и снижению себестоимости (последнее стимулировалось максимально) предприятие получало разнообразные фонды материального поощрения, включая так называемый «фонд директора», находящийся в его распоряжении. О масштабах этих фондов и их значимости для страны свидетельствовало отдельное решение, принятое с началом войны о передаче их средств в госбюджет.

Подробная проработка планов того времени обеспечивала направление энергии производственников в действительно необходимые русла. Соответственно, одним из ключевых направлений борьбы складывавшегося класса партхозноменклатуры за свои интересы было снижение степени детализации планов и изъятие из них требований роста эффективности, в частности, снижения себестоимости. Эта борьба шла десятилетия, и реформа Косыгина-Либермана под флагом перехода от излишне подробных натуральных к обобщенным стоимостным, валовым показателям стала ключевым успехом партхозноменклатуры. Приобретение планами все более общего характера и стимулирование увеличения прибыли, рассчитываемой в процентах от себестоимости, облегчая жизнь предприятиям и министерствам, делало экономику затратной и переориентировало хозяйственный механизм на повсеместное завышение издержек, в том числе и под флагом «внедрения хозрасчета».

Разумеется, полноценный «хозяйственный расчет», предоставлявший предприятиям определенную свободу и поощрявший их инициативу, прямо противоречил интересам партхозноменклатуры, стремящейся закрепить свое всевластие.

Но на раннем этапе развития Советской власти, пока партхозноменклатура еще не сложилась в самодовлеющий класс и в силу внешних угроз была вынуждена сосредоточить все силы на повышении эффективности экономики, хозрасчет (как и другие элементы рыночных отношений) применялся значительно более последовательно и успешно, чем в спокойную «эпоху застоя».

Покончил с ним, насколько можно судить, Хрущев, противоречивость правления которого была обусловлена его переходным характером. Он заискивал перед партхозноменклатурой ради политической победы над сталинской «старой гвардией», вслед за Сталиным считавшей партхозноменклатуру «проклятой кастой» и полагавшей, что она должна служить народу, а не себе, – и тут же пытался подавить и подчинить партхозноменклатуру ради укрепления личной власти. Одним из пагубных для страны направлений покупки им лояльности нового правящего класса стало искоренение ограниченных рыночных отношений, создававших не только хозяйственный, но и потенциальный социально-политический противовес власти этого формирующегося класса.

Принципиальная причина провала попыток повышения эффективности социалистической экономики за счет развития рыночных отношений заключалась не только в идеологическом характере власти. С сугубо административной точки зрения рост значения материального стимулирования автоматически вел к перетоку власти из ЦК КПСС в Совет Министров, занимавшийся хозяйством.

Такой переток означал внутреннюю революцию, которую не смог осуществить даже Сталин (в 1944 году). Последняя серьезная попытка «вернуться к ленинским нормам», то есть к управлению Советом Министров, а не ЦК КПСС, была предпринята Косыгиным в начале 70-х годов. Тогда даже пришлось перенести на полгода пленум ЦК, чтобы не допустить, по сути дела, государственного переворота, – и для страховки от этого «руководящая и направляющая» роль КПСС была прямо закреплена в Конституции 1977 года.

«Переход на хозрасчет» блокировался и коррупцией, пронизавшей в 70-е весь аппарат госуправления. Ведь рыночные отношения ввели бы в экономику объективные критерии принятия решений и оценки их выполнения, что снизило бы значимость лоббизма и ограничило произвол управляющих органов, а с ним и коррупцию.

Поэтому попытка перехода на хозрасчет в 1979 году оказалась совсем робкой и была задавлена. Сильнейший потребительский кризис разразился в том числе и из-за не подкрепленного ростом эффективности производства материального стимулирования в ходе этой попытки. Почти на трети территории РСФСР были введены карточки, и нормализовать ситуацию удалось лишь в 1981 году резким ростом потребительского импорта в связи с Московской Олимпиадой.

Кстати, первый полномасштабный потребительский кризис, вызванный необеспеченностью денежной массы, разразился в Советском Союзе за 10 лет до этого, в 1969 году, когда реформа Косыгина-Либермана под видом введения хозрасчета усилила стимулы для завышения издержек. Это резко снизило эффективность экономики и сделало значимой долю «лишних», не обеспеченных товарами и услугами приемлемого качества денег населения. Именно тогда появились «колбасные электрички» в Москву.

Третий же кризис, вызванный также неадекватным материальным стимулированием и накачиванием деньгами теневого сектора в ходе горбачевской «катастройки», разрушил потребительский рынок Советского Союза в ноябре 1987 года, – и из него страна уже не вышла. (Правда, свою роль сыграли и выдающиеся менеджерские способности «развивавшего рынок» советского правительства.)

Проект «Звезда»

Слишком хорошо видя, что загнивающая партия тащит на дно всю страну, многолетний руководитель КГБ Андропов, по ряду оценок и воспоминаний, выработал проект комплексной модернизации страны, иногда называемый проектом «Звезда» (другие встречающиеся названия – «корпорация „Звезда“», «Красная звезда» и даже «Левиафан»). Известно о нем немного и, скорее всего, он не был детально проработан, а существовал в виде концептуального замысла, системы приоритетов, базовых принципов и достаточно четкой последовательности действий.

Его трагедией стала методологическая ошибка, предопределенная характером создавшей и реализовывавшей его структуры: спецоперации не работают в долгосрочной перспективе, так как тайное знание в силу самой природы знания не развивается и быстро умирает.

Косвенные оценки позволяют реконструировать четыре основные направления проекта «Звезда» (возможно, разрабатывались и даже осуществлялись и другие направления); при его успехе сегодняшний «китайский путь» назывался бы «советским».

Прежде всего, Андропов намеревался использовать объективное преимущество Советского Союза над Западом. Наша страна была одной огромной корпорацией, хозяйственно замкнутой, финансово независимой, обладавшей сконцентрированным в основном в ВПК колоссальным технологическим потенциалом. Она могла, в отличие от Запада, концентрировать все свои огромные ресурсы на достижении главных задач.

Предполагалось, что советские министерства и ведомства, пройдя коренную управленческую перестройку и технологическую модернизацию, превратятся в коммерчески эффективные концерны, которые выйдут на мировой рынок и, привлекая частные западные капиталы, в силу своих масштабов захватят его ключевые элементы. Наработанный в области внешнеэкономических связей опыт позволит эффективно манипулировать в своих интересах мировыми рынками (эксперименты по такому манипулированию оказались успешными).

Управлять новым обществом должно было КГБ. Это представляется оправданным с учетом наименьшей тогда коррумпированности этой структуры (по авторитетному свидетельству академика Сахарова) и показавшей свою эффективность, например, в Турции модели, в которой парламентская демократия развивается и управляет страной в рамках ограничений, задаваемых военными из соображений национальной безопасности. Возможно, для решения этой задачи КГБ стало нарушать считавшийся абсолютным запрет на вербовку членов высшего политического руководства (по имеющимся данным, Ельцин во время руководства Московским горкомом, уже будучи кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, полностью и беспрекословно подчинялся руководству регионального управления КГБ, что можно объяснить лишь его завербованностью).

Механизм перехода власти к КГБ (и это было вторым направлением проекта), похоже, заключался в дестабилизации социально-экономической сферы и разжигании сепаратизма в рамках национально-демократических движений (почти все их руководители времен перестройки были агентами КГБ, выполнявшими приказы своих кураторов). Предполагалось, что партийное руководство обнажит свою гнилость, а партия утратит авторитет, способность к управлению и сохранению власти, – и та сама упадет в руки «подготовивших ситуацию» спецслужб.

Строго говоря, так и произошло, – но уже без Андропова, когда цель проекта была забыта, и его разрозненные элементы развивались по инерции, ставшей принимаемой без осмысления традицией. В результате власть досталась не КГБ, который утратил после смерти Андропова стратегическое видение, а Западу, перехватившему управление его агентами и перевербовавшему многих из них, в том числе, насколько можно судить, и находившихся на верхних этажах советской власти.

Третье фундаментальное преобразование, которое предполагал Андропов, заключалось в разделении Советского Союза на примерно 49 равных по своему экономическому потенциалу регионов с упразднением административной специфики национальных республик. Это уничтожило бы сложившуюся национально ориентированную элиту республик в составе Советского Союза, устранив угрозу его существованию, и качественно упростило бы управление. Поскольку за образец было взято устройство США (регионы даже назывались условно «штатами»), проработка этой задачи была поручена американисту – академику Г. Арбатову.

Четвертое известное направление проекта «Звезда» заключалось в подготовке кадров для будущей рыночной экономики: Андропов понимал, что в сложившейся системе сделать это нельзя (как по политическим причинам, так и из-за отсутствия знаний о рынке), и потому обучение ядра нового хозяйственного руководства страны надо вынести за ее пределы.

К тому времени сложился значительный и весьма авторитетный корпус специалистов по реальным управленческим проблемам: «системщики», как их называли, занимались «расшиванием узких мест» и были незаменимы. Однако принципиальная установка официальной науки на отрицание объективных внутренних противоречий развитого социалистического общества не позволяла этой специальности ни приобретать известность, соответствующую их общественной значимости, ни тем более становиться интеллектуальной и образовательной модой (без чего невозможно распространение нового знания).

Более того: «системщики» работали лишь на уровнях от предприятия до министерства (и, соответственно, от населенного пункта до союзной республики). Попытка расширения сферы их деятельности на наиболее значимый, общегосударственный уровень, не говоря о подготовке соответствующих кадров, была бы расценена как антисоветская деятельность со всеми вытекающими последствиями – вплоть до уголовных.

Обучение специалистов за рубежом традиционно для нашего общества; обычно, правда, оно применялось в отношении идеологически нейтральных технических специалистов.

Новое хозяйственное руководство Советского Союза должно было обогатиться рыночными знаниями и синтезировать их с задачами модернизации страны и с ее реалиями. Контроль за обучавшимися за границей его будущими членами для нейтрализации западных провокаций должны быть осуществлять системно мыслящие и должным образом подготовленные сотрудники КГБ, которых собрали «под крышей» Госстроя. Выбор был не случаен: строительство с его постоянной и отчаянной борьбой за ресурсы на всех уровнях, бригадами «шабашников» и колоссальной «незавершенкой», а главное – с огромными объемами неучтенных дефицитных материалов (как шутили, «советские СНиПы[4] исходили из того, что некоторые рабочие по неизвестной причине иногда трезвы, а 30 % материалов исчезают неизвестно куда») являлось наиболее рыночной из легальных сфер советской экономики.

В качестве базы для подготовки советских реформаторов был выбран Международный институт прикладного системного анализа (МИПСА, или IIASA), учрежденный еще в октябре 1972 года, в самом начале разрядки, в нейтральной Австрии (в летнем дворце Габсбургов – Лаксенбургском замке под Веной) США, Советским Союзом, ФРГ, ГДР, Канадой, Японией и рядом европейских государств. В 1976 году был основан, фактически на положении его советского филиала, хотя и при полной организационной самостоятельности, Всесоюзный НИИ системного анализа (ВНИИСИ). В 1981 году между их компьютерными системами был создан канал связи, обеспечивший Советскому Союзу первое постоянное включение в международные компьютерные сети и доступ к западным информационным системам. Специалисты ВНИИСИ совместно с западными коллегами разрабатывали программное обеспечение для работы сетевых протоколов.

Помимо научно-технического сотрудничества, IIASA использовался для решения общих системных управленческих проблем, возникавших в социалистических и капиталистических обществах по мере их усложнения[5]. Поскольку и на Востоке, и на Западе эти проблемы на государственном уровне интересовали прежде всего органы безопасности, сталкивавшиеся с ними наиболее быстро и неотвратимо (ведь эти проблемы действительно угрожали безопасности обществ!), IIASA быстро стал площадкой взаимодействия, а часто и сотрудничества в деликатных вопросах (и, разумеется, противоборства, неотделимого от такого рода сотрудничества) разведывательных и в целом специальных служб Востока и Запада, – если, конечно, не создавался для этой цели с самого начала.

Стоит отметить, что 70-е годы контакты между СССР и Западом были значительно более интенсивными, чем кажется сейчас. Запад интенсивно коррумпировал (а заодно и изучал, что в конце концов окупилось сторицей «открытием» Горбачева) советских лидеров, приглашая высокопоставленных партийных функционеров читать бессвязные лекции о марксизме-ленинизме и политике партии за головокружительные гонорары, составлявшие порой 10 тыс. долл, наличными. В рамках западной концепции «размывания» советского общества и будущей советской элиты развивался достаточно заметный студенческо-аспирантский и преподавательский обмен.

Андропов понимал, что будущее управление во многом будет опираться на достижения кибернетики (так, опыт, поставленный советскими специалистами в правительстве Сальвадора Альенде, позволивший ему долгое время противостоять комплексному американскому давлению, оказался оглушающе успешным). Поэтому в новое хозяйственное руководство страны отбирали не только экономистов, но и экономистов-математиков (породив тем самым держащуюся до сих пор моду на эту специальность). По имеющимся воспоминаниям, решения принимал лично Андропов, причем в ряде случаев он даже просматривал сделанные скрытой камерой съемки кандидатуры – как человек двигается, как говорит, какова его мимика. Требования к двум десяткам стажеров были жесткими, а необходимое сочетание качеств исключительно редким: люди должны быть талантливы и профессиональны, обладать твердым характером и при этом легко поддаваться внешнему управлению (иначе существовал риск их выхода из-под контроля КГБ после прихода к власти).

На регулярных семинарах в IIASA (обычно ежеквартальных) советские «стажеры» в сопровождении «кураторов из Госстроя» встречались с западными «специалистами по управлению» – наполовину настоящими экспертами мирового уровня, наполовину офицерами западных спецслужб. По воспоминаниям, некоторые западные участники встреч совмещали эти качества.

Несмотря на хорошую осведомленность о советской элите и в целом советском обществе, руководство стран Запада (как и транснациональных корпораций) не имело представления о замысле Андропова (как не имело о нем представления и советское руководство) и рассматривало семинары в Лаксенбурге как один из многих существовавших тогда каналов подготовки специалистов. Западные эксперты всеми силами убеждали советских «стажеров» в необходимости наиболее выгодных для Запада рыночных преобразований. Базовая установка заключалась в том, что рынок сам по себе разом решил бы все социально-экономические проблемы советского общества.

Вечером каждого дня после занятий советская сторона проводила свой, внутренний семинар, на котором тщательно анализировались западные рецепты. Основная часть предложений, направленная на подрыв СССР, разоблачалась и отвергалась, но при этом выявлялись полезные схемы и принципы; они тщательно анализировались, определялись границы, возможности и последствия (как позитивные, так и негативные) их применения.

Невозможность слепого копирования западных схем и рецептов обнажалась сразу же; представители КГБ потом признавались: «многое нам нравилось…многого мы не понимали, и наши более образованные стажеры часто разъясняли нам… подводные камни».

Состав стажеров обновлялся: за время работы группы отсеялась примерно половина. Кто-то из-за недостатка способностей, кто-то из-за моральной неустойчивости, кто-то почувствовал, что им манипулируют, и восстал против этого (несмотря на исключительное материальное обеспечение: по некоторым сообщениям, за каждый семинар его советские участники получали более чем по 5 тыс. долл, на человека, что в тогдашнем Советском Союзе было запредельными, просто непредставимыми деньгами). Некоторые отказались от работы в семинаре, когда после смерти Андропова американцы перехватили контроль за его работой и стали превращать его участников в проводников своих интересов. Соблазн был высок: никаких интеллектуальных затрат, просто повторяй сказанное, – и обеспечена и карьера, и все виды поддержки, от финансовой до дипломатической, – а страна все равно рушится, и спасти ее уже нельзя.

Всплытие в «проекте Андропова»

По воспоминаниям, Гайдар вошел в группу советских «стажеров» в IIASA именно благодаря ее обновлению. Несмотря на трогательно поддерживаемый впоследствии миф о «железном Винни-Пухе», он не обладал волей и твердостью, которых требовал от своих стажеров профессионал сталинской выучки Андропов, и при его жизни не мог бы даже близко подойти к проекту. Характерно воспоминание о том, как, попав на Ладоге во внезапный смертельно опасный шторм, которыми она славится, Гайдар утратил самообладание, лег на дно лодки и стал молиться. Долгую тяжелую борьбу за свои и его жизни вели два других члена экипажа, в том числе чуть не впервые оказавшийся под парусами Чубайс, не дававший себе поблажки, хотя был залит кровью из своих изрезанных тросами рук.

Однако после смерти Андропова укорененность Гайдара в советской элите принесла плоды: он не просто вошел в «команду реформаторов», но и стал ее лидером.

Ее члены объясняют это тем, что у каждого была своя сфера интересов, и лишь Гайдар занимался всей проблематикой сразу – реформами как таковыми. Каждый из «птенцов гнезда Андропова» имел свою квалификацию, свое дело, которым интересовался в первую очередь. И лишь у Гайдара специальности как таковой не было: он занимался «всем вообще», то есть ничем конкретно.

Но именно это отсутствие специализации позволило ему видеть картину в целом и, первым выделяя наиболее значимые направления и привлекая к ним внимание, обеспечивать себе постоянное интеллектуальное лидерство, – которое, пока сохранялось хотя бы эхо советской системы, означало и лидерство административное.

«Команда реформаторов» получилась отличной: целостной, беспощадной, нацеленной на результат, способной рекрутировать и проверять в деле новых членов.

Принципиально важно, что ее члены в ходе своей повседневной работы тщательно анализировали предложения западных специалистов и в своих докладных записках подробно показывали пагубность их предложений, – тех самых, которые потом, через 5–8 лет реализовывали с упоением и твердой верой в свою безнаказанность.

Поэтому их последующие разговоры о том, что они хотели «как лучше» и просто не ведали, что творили, или же совершили «отдельные ошибки», представляются заведомой ложью. Для большинства либеральных реформаторов того времени это простое прикрытие их кипучей, иррациональной (хотя, возможно, и естественной для их происхождения, жизненного пути и ситуаций, в которые их ставили в ходе отбора и подготовки к «стажерству») ненависти к своей стране и своему народу.

Они стали врагами и сделали все, чтобы стать могильщиками России, отнюдь не из-за неграмотности (хотя она и облегчила им исполнение их задачи) или ошибок, а в силу своей мотивации.

«Зря денег не дают»?

Одним из важных эпизодов пребывания Гайдара в редакции «Коммуниста» стало решительное выступление против проекта одновременного начала пяти крупных строек в Западной Сибири. Причиной, как можно судить сейчас, стала жестокая межведомственная конкуренция за ресурсы: как значимый функционер партхозноменклатуры, Гайдар выступил на стороне конкурентов нефтегазового лобби. Однако нельзя забыть, что эти проекты, призванные качественно повысить глубину переработки сырья и решительно увеличить добавленную стоимость, извлекаемую нашей страной из ее природных ресурсов, повышали эффективность советской экономики. Многие проекты, приводимые им в качестве примеров неэффективности, сегодня не только гордость, но и опора России.

Выступление Гайдара не могло остаться незамеченным. Целых шесть министров во главе с тогдашним Министром нефтяной и газовой промышленности СССР и будущим многолетним ельцинским премьером В.С. Черномырдиным ответным письмом в журнал обвинили Гайдара в том, что он «в поспешном и недостаточно взвешенном экономическом обозрении… не утруждая себя аргументами, ставит под сомнение необходимость комплексного развития производительных сил Западной Сибири».

В начале 1989 года Гайдар ответил министрам яркой и убедительной статьей «Зря денег не дают». Поскольку финансовое положение страны стремительно ухудшалось, ЦК КПСС отказался от планов строительства новых заводов: поле боя осталось за Гайдаром, и уже в следующем, 1990 году он как победитель стал редактором отдела экономической политики «Правды».

В той статье Гайдар виртуозно, опираясь на реальную неэффективность советского управленческого организма и подчеркивая тактические проблемы в интересах уничтожения стратегических проектов, выступил против экономического развития нашей страны.

Поразительно, что вместе с тем он столь же уверенно и убедительно выступил и против своей собственной, – правда, тогда еще будущей, – социально-экономической политики.

Разоблачая корпоративный лоббизм советских министерств и ведомств, Гайдар не жалел и западные корпорации, с которыми тогда уже сращивались советские внешнеэкономические структуры, и прямо подчеркивал: «Современные западные корпорации могут приспосабливать рынок к своим целям», – за 2,5 года до того, как, придя к власти, стал вместе со своими помощниками с пеной у рта пропагандировать этот самый приспосабливаемый к нуждам западных корпораций рынок как панацею от всех бед общества.

В 1989 году Гайдар жестоко и справедливо издевался над теми, кто «на фоне ломки стереотипных представлений о современном капитализме» начинает путать «западные фирмы… с благотворительными обществами» и даже вынес в заголовок статьи предостережение против западных займов! Политкорректно пользуясь примером Мексики, он показал опасность, в том числе и коррупционную, «бесконтрольного привлечения иностранных займов».

Трудно представить, что этот же человек через 2,5 года будет рассматривать привлечение иностранных инвестиций и получение иностранных кредитов в качестве смысла существования государства! Правда, уже российского…

С едкостью, достойной сатирика, Гайдар описывал этапы принятия бюрократией необоснованных решений о реализации крупного проекта; похоже, они так хорошо врезались в его память, что были с фотографической точностью воспроизведены им при подготовке либерализации цен и, далее, при подготовке им и его коллегами почти всех либеральных реформ. Особенно показательна в этом отношении реформа электроэнергетики, основанная на запугивании грядущим дефицитом электроэнергии при помощи абсолютно произвольных и заведомо ложных прогнозов.

И, наконец, подлинное умиление вызывает сегодня апелляция Гайдара к необходимости расширить социальную помощь. Буквально через три года в адрес ее получателей будет вынесен бессмертный приговор «они не вписались в рынок», – но в начале 1989 года их интересы еще были хорошим аргументом для блокирования развития нашей страны.

Статья Гайдара 1989 года «Зря денег не дают» воспринимается сегодня как блистательный обвинительный акт в адрес его собственной политики и всей его последующей жизни.

Она исчерпывающе убедительно доказывает, что реформаторы, – и, в частности, Гайдар, – прекрасно сознавали порочность и убийственность своих действий для страны и народа.

Агония Союза

На IV съезде народных депутатов СССР в декабре 1990 года провалилась тщательно проработанная попытка смещения Горбачева частью консервативного крыла партхозноменклатуры и силовых структур. Шеварднадзе, подавший в отставку со знаменательными словами, произнесенными с трибуны съезда: «Грядет диктатура… я ухожу», поторопился: премьер Рыжков, уже не справившийся с реформами и утративший управление распадающейся экономикой, который, по-видимому, тем не менее должен был заменить Горбачева (такой выбор заговорщиков сам по себе свидетельствовал о степени разложения системы управления), не выдержал волнений и получил тяжелый инфаркт буквально накануне намеченного триумфа.

Его замена в середине января сторонником жестких административных мер Министром финансов СССР Валентином Павловым была уступкой сторонникам ограничения реформ и наведения порядка.

Гайдар оказался вычеркнут и из научной, и из политической жизни; Горбачев, на которого он ориентировался, утратил интерес к экономическим преобразованиям, занимаясь тушением разнообразных политических пожаров в распадающееся из-за его деятельности стране. По оценкам того времени, в 1991 году Гайдар погрузился в отчаяние. Его институт даже выпустил несколько толковых докладов о состоянии советской экономики, – ровно для того, чтобы убедиться в их ненужности. Хозяйство вошло в штопор, аналитика устаревала раньше, чем ее успевали написать, а власть в отчаянии бросила всякие попытки осмысления и действовала по наитию.

Конфискационный обмен денег в конце января, в среднем трехкратное шоковое повышение розничных цен 2 апреля 1991 года (власть впервые в истории испугалась Дня дурака) под появившимся именно тогда неформальным лозунгом «лучше ужасный конец, чем ужас без конца» дискредитировали государство и «вздернули на дыбы» общество. 16 июня 1991 года Кабинет Министров СССР принял постановление, восстанавливавшее централизованное планирование в условиях уже давно распавшейся системы распределения ресурсов; нелепость этой меры была такова, что ее не то что не попытались исполнить, но даже просто не заметили.

Конец СССР был близок, – а власть и возможность влиять, не говоря уже о возможности осмысленного проведения реформ, не просто оставалась безнадежно далекой, но и еще более отдалилась от Гайдара.

ГКЧП был отчаянной попыткой сохранить советскую государственность накануне подписания Союзного договора, который, скорее всего, не сохранил бы в составе СССР даже Украину, но разрушил бы Россию, дав ряду республик в ее составе права, аналогичные правам союзных республик.

Провал ГКЧП был предопределен не столько полной социально-экономической безграмотностью тогдашней элиты (включая и будущих демократических реформаторов), сколько несамостоятельностью путчистов: похоже, они действовали по согласованию с Горбачевым и в рамках его тактической комбинации. Победи они – Горбачев бы вернулся в новую страну ее президентом и стал бы с удовольствием руководить по новым жестоким правилам. В случае же поражения он оказался бы (и оказался в итоге) невинной жертвой, свободной от ответственности за то, что, по всей вероятности, разрешил сторонникам жестких мер попытаться их осуществить, – разумеется, исключительно в свое отсутствие.

Такое поведение Горбачева было обычным для него, но оно отражало и глубину разложения советской управляющей системы, которое проявлялось на всех уровнях.

Насколько можно судить, первоначально ГКЧП был подготовлен по всем правилам науки о госпереворотах небольшой группой специалистов. По этим правилам демократические лидеры и представители либерального крыла ЦК должны были быть интернированы в ночь с 18 до 19 августа, до официального сообщения о создании ГКЧП, и помещены в санатории и пансионаты ЦК КПСС. И страна, проснувшись, увидела бы по теленовостям пламенных борцов с «привилегиями номенклатуры» на фоне советской номенклатурной роскоши, в столовых закрытых спецраспределителей, на прогулках по аллеям роскошных по тем временам парков.

На этом массовое сочувствие к ним в тогда еще далеко не голодной, но разъяренной дефицитом и отсутствием ряда привычных продуктов стране закончилось бы, и ей стало можно бы нормально руководить.

Однако в разложившейся системе управления сохранилась сильнейшая внутренняя конкуренция, заложенная Сталиным, но еще при Брежневе окончательно сменившая свои критерии. В результате профессионалы были отодвинуты от подготовки «спецмероприятия», и осуществление плана взяли на себя совершенно другие люди, не обладавшие должным опытом и кругозором. Некоторые из них в силу своей некомпетентности чудовищно прославились в последующих событиях, в частности, в первой чеченской войне.

Мысля категориями десантных полков, а чаще и вовсе батальонов (по некоторым свидетельствам, ключевую роль в подготовке и реализации плана «перетянул» на себя герой Афганистана и будущий Министр обороны России «Паша-Мерседес» Грачев), эти люди не могли представить себе целых аспектов взятой на себя работы. Соответственно, не могли они и предусмотреть почти неизбежного развития событий. Все, что им удалось, – это заботливо и умело сконцентрировать в руках все рычаги управления… и продемонстрировать свою полную некомпетентность.

Да, «Альфа», насколько можно судить, не выполнила приказ интернировать Ельцина, который все-таки был отдан. Но к тому времени военных и представителей спецслужб такое количество раз «подставляли» их руководители, что они просто отказывались выполнять политически опасные приказы, отданные не в письменном виде. (Во время ГКЧП это ярко продемонстрировал заместитель командующего ВДВ генерал Лебедь, после опыта ввода войск в Тбилиси в январе 1989 и в Баку в январе 1990 года выполнивший приказ об «обеспечении порядка» перед Белым домом дословно, так что у его защитников возникло ощущение перехода батальона тульских десантников под его командованием на их сторону.)

Скорее всего, приказ был отдан устно, а не в письменно, что при его исполнении создавало для офицеров «Альфы» заведомо неприемлемые, с учетом накопленного к тому времени опыта, риски.

Другим – и бесспорным – проявлением разложения системы управления было поведение руководства и личного состава КГБ. Увидев себя отстраненными от процесса госпереворота и осознав утром 19 августа (при виде демократов на свободе, в отличие от переворота Ярузельского в Польше) полную бредовость действий тех, кто перехватил у него управление, КГБ не стал защищать госбезопасность ни в одной из противостоявших друг другу форм. Отказавшись от исполнения своих прямых служебных обязанностей, составлявших единственный смысл и оправдание ее существования, самая могущественная структура советской системы управления самоустранилась, по сути дела объявив нейтралитет и подготовившись защищать лишь собственные здания.

Вхождение во власть: почему Гайдар и откуда безответственность

Вопреки слухам, 19 августа 1991 года Гайдар отнюдь не предал ГКЧП анафеме. Он лишь позвонил экономическому помощнику Горбачева Ожерельеву с предложением помощи. Отсутствие внятного ответа освободило Гайдара от лояльности своему шефу, – Горбачеву, – и лишь на следующий день, 20 августа собранное им партсобрание его Института приняло решение о выходе сотрудников из КПСС и ликвидации парторганизации. Вечером того же дня (а отнюдь не 19 августа) Гайдар направился в Белый дом.

Его вхождение в новую власть началось там в ночь с 20 на 21 августа, когда через будущего руководителя своего аппарата Головкова он познакомился с госсекретарем РСФСР, свердловским преподавателем марксистко-ленинской философии Бурбулисом. За два с небольшим года до того последний убедил демократов Межрегиональной депутатской группы Съезда народных депутатов СССР сделать своим лидером капризного опального партократа Ельцина и стал для него незаменимым.

Стоит отметить, что путч ГКЧП проходил под контролем расположенного рядом с Белым домом посольства США (сообщалось даже, что первоначально после своего выступления с танка Ельцин бросился туда), представители которого твердо, ссылаясь на свою полную осведомленность, отвечали на панические звонки американских туристов, находившихся в стране, что «все кончится за два дня, ничего страшного не случится и менять никакие планы не надо».

Утром 19 августа Ельцин был искренне поражен тем, что его не арестовали, а ночь с 19 на 20 августа еще была страшной даже для руководства демократов. А уже во вторую ночь путча, с 20 на 21 августа выбравшие демократию представители советской элиты твердо уже знали, что «все это понарошку» и что они победили. Вероятно, знал это и Гайдар, когда находился в Белом доме.

После провала ГКЧП власть упала Ельцину в руки, – и он сломал шею, а заодно и страну о вечную проблему всех революционеров: принципиальное несовпадение функций взятия власти и ее использования. Добившись наконец власти, он понятия не имел, что с ней делать, – и отдавал себе в этом отчет.

Как и вся страна, он был захвачен в то время страстной, отчаянной жаждой чуда. Это было естественно, ибо одно чудо свершилось только что, на глазах всех и с участием многих: рухнула власть партхозноменклатуры, казавшаяся незыблемой целым поколениям. А раз чудеса бывают, – они вполне могут (и даже обязаны!) продолжаться.

Любой человек с недостаточной управленческой, да и обычной житейской культурой склонен искать палочку-выручалочку, панацею от всех болезней, – а в условиях революции, слома всей повседневной жизни стремление овладеть ей (а для начала найти того, кто ее даст) становится почти всеобщим.

В то время в Советском Союзе было довольно много известных профессиональных экономистов, на фоне которых Гайдар просто не был заметен. Сегодня они кажутся наивными, – но для своего времени были совсем не плохи. И все, кто хоть что-то понимал в экономике, говорил о сложности положения и предлагал сложные меры, обещая лишь медленное и трудное улучшение.

Это раздражало Ельцина и было для него неприемлемо.

Разрушитель по натуре, он не мог и не хотел склеивать обломки сгнивших институтов госуправления, – а без этого сложные меры просто нечем было осуществлять. Союзные министерства доработали до 15 ноября, после чего были ликвидированы; российские органы власти имели опыт решения лишь локальных задач в рамках единого союзного управления и при этом, как и союзные, не имели представления ни об управлении рыночной экономикой, ни о переходе к ней.

Но авторитет советских органов власти был колоссален, и при желании его вполне можно было использовать. Достаточно вспомнить, что, когда Ельцин с Кравчуком и Шушкевичем 8 декабря 1991 года окончательно добили Советский Союз Беловежскими соглашениями, они чудовищно пили от ужаса, потому что прекрасно ощущали, а может, и понимали, что совершают преступление, за которое будут прокляты и они сами, и их потомки. Участники тех событий даже в тщательно выверенных воспоминаниях дают просто феерическое описание действий и интонаций, показывающих: демократы понимали, что уничтожают еще вполне жизнеспособный организм, и страшно боялись, – но им очень хотелось власти, хотелось покататься в фольклорных «членовозах». (Кстати, Гайдар вместе с Бурбулисом, Шахраем и Шохиным вился у них под ногами, обеспечивая этот процесс, хотя его обычно не вспоминают, и даже, насколько можно судить, подготовил окончательный текст Соглашения о создании СНГ, автором которого обычно считается Шахрай.)

Но главная причина неприятия Ельциным сложных мер заключалась не в его ориентации на разрушение и враждебности к самой идее Союза (при том, что реализовывать сложные меры тогда могли только союзные структуры), а в жгучей потребности явить чудо «прямо сейчас». Ельцин опирался на советский «средний класс», – в основном инженерно-технических работников, – который стал главной движущей силой демократической революции и дал Ельцину колоссальный кредит доверия, которого хватило не то что до расстрела Дома Советов, но и до начала чеченской войны, до страшного новогоднего штурма Грозного. Да, потом, в ходе либеральных реформ (и прежде всего либерализации цен) он во многом благодаря Гайдару покончил жизнь социальным самоубийством, – но тогда, после провала ГКЧП, он был колоссальной силой, доверие которой надо было оправдать как можно быстрее, – а для этого требовалось чудо.

Гайдар был единственным экономистом, которое это чудо бестрепетно, с драконовской простотой и полной однозначностью пообещал.

Причина поразительной безответственности Гайдара (как и других либеральных реформаторов; безответственность была одним из важнейших критериев их отбора) заключалась не только в специфике его характера, воспитания и участия в перехваченном американцами «андроповском проекте». Важную роль играла простая безграмотность, незнание реалий повседневной экономической жизни, – дополненное, правда, сильнейшим нежеланием эти реалии знать.

Советская система образования в силу своей идеологизации (и того, что практическое управление осуществлялось в основном неофициальными методами) давала выпускникам вузов лишь знания того, «как должно быть». Это знание дополнялось и надстраивалось (а частью и опровергалось) пониманием реального устройства жизни во время завершающей части обучения, которое шло уже в ходе работы на производстве или в научных структурах.

Гайдар и представители ядра либеральных реформаторов, попав в «андроповский проект» (или обслуживающие его структуры вроде ВНИИСИ) почти сразу после вуза и тут же погрузившись в зарубежный опыт и проблемы реформ, не сталкивались с реальным устройством советской экономики, советского общественного организма и потому не знали его. Они действительно оказались «правительством младших научных сотрудников», – потому что старшие научные сотрудники уже понимали, как устроена экономика и ее элементы, какова инерция и взаимосвязь управленческих, технологических и инвестиционных процессов и, соответственно, что с ней можно пытаться сделать, а чего нельзя.

Кроме того, техническая интеллигенция в силу своей специализации понимает наличие объективных законов природы. Грубо говоря, если двигатель крутится, его нельзя мгновенно остановить; если он стоит – его нельзя мгновенно запустить. Если станок рассчитан на 1200 оборотов в минуту, то он не может дать в десять раз больше.

А вот значительная часть советской гуманитарной интеллигенции этого в принципе не понимала. Гуманитарные науки в СССР развивались под идеологическим прессом, и их носители часто просто ничего не знали кроме затверженных цитат классиков: для жизненного успеха догм было достаточно. Поэтому знание в гуманитарных науках часто ограничивалось примитивным критиканством.

Наконец, важна и вечная беда интеллигенции не очень развитой страны: она воспринимает высокие стандарты любого потребления – от еды до демократии – и недовольна ситуацией, которую наблюдает вокруг себя. А мысли о том, что у страны может быть просто недостаточно ресурсов для высокого уровня потребления, в голову ее интеллигенции обычно не приходят.

И, поскольку интеллигенция, знакомая с высшими мировыми образцами потребления и в силу высокой самооценки ориентированная на них, по своим потребностям сильно опережает средний уровень, она чувствует себя обиженной, оскорбленной и глубоко неудовлетворенной. Это общая проблема всех не очень развитых стран, хотя нигде ненависть к своей стране не достигала такого накала, как в Советском Союзе и России, являвшихся и являющихся, в силу своего значения, объектом беспрецедентно интенсивной и долгой пропагандистской клеветнической войны.

Обусловленные изложенным безграмотность, энтузиазм и слепая вера в свою звезду позволили Гайдару уверенно обещать чудо Бурбулису, который убедил Ельцина поручить разработку программы реформ именно ему. Уже в сентябре 1991 года группа Гайдара (формально созданная Бурбулисом и Головковым при Госсовете России) засела на правительственной даче в Архангельском, а в начале октября Ельцин встретился с ним и пообещал формировать правительство реформаторов на основе его команды.

Поверив Гайдару, в конце 1991 года Ельцин поклялся перед телекамерами: «Если цены станут неуправляемы, превысят более чем в три-четыре раза, я сам лягу на рельсы».

О состоянии государственности и о видении победившими демократами своих перспектив свидетельствует, например, то, что в сентябре 1991 года на заседании правительства РСФСР действительно всерьез рассматривался вопрос о заготовке на зиму хвои (точнее, хвойной муки) для борьбы с цингой.

Тем не менее либеральные реформаторы, с гайдаровских времен любящие поговорить о тех опасностях, от которых они якобы спасли страну, как правило, сильно преувеличивают эти опасности, – и преуменьшают разрушительные последствия собственных действий. Помнится, где-то за год до своего убийства Немцов, войдя в раж, публично договорился до рассказа о том, как он «с товарищами спасал Россию от последствий дефолта 1998 года». (Вынужден уточнить для жертв ЕГЭ, что на самом деле они ее до этого дефолта весьма целенаправленно довели, а спасать страну пришлось уже совершенно другим людям, на дух ими не переносимым).

Любимая мантра реформаторов – рассказ о том, как «либерализация цен спасла Россию от пустых прилавков». При этом игнорируется цена этого спасения: ведь прилавки наполнились прежде всего потому, что в результате шока безо всякой терапии покупать стало некому и не на что: одномоментный рост цен в январе 1992 года в 3,45 раза (за год в целом – более чем в 26 раз, а за 1993 – еще в 9,3 раза) просто аннулировал деньги населения.

Когда нам показывают сейчас в качестве хроники «безумного коммунистического режима» потрясенные молчаливые толпы потерянных людей перед абсолютно пустыми прилавками, надо помнить: как правило, эта хроника снималась во второй половине октября, в ноябре и декабре 1991-го года и отражает первые результаты практической деятельности Гайдара и его компании.

Потому что 18 октября 1991 года он и Шохин провели пресс-конференцию, на которой было впервые официально объявлено, что 2-го января 1992 года будет проведена либерализация цен, и все начнут продавать товары по тем ценам, по которым захотят. Естественно, что к концу этой пресс-конференции никакой регулярной торговли в России уже не существовало: любой директор магазина, любой торговец делал все, чтобы придержать товары на 2,5 месяца и потом продать их по произвольно повышенным ценам.

Это был рукотворный ад, который советские люди, несмотря на привычку к дефициту и длительным потребительским кризисам, просто не могли себе представить. Он сменился взлетом цен, превратившим в ничто не только сбережения, но и текущие доходы: фраза «деньги надо тратить, как можно быстрее, пока они не кончились» перестала быть шуткой.

При этом подготовка к либерализации цен была поверхностной и сводилась в основном к пропаганде. Помнится, директор московского магазина «Электроника» на Ленинском проспекте, торговавшего неимоверным по советским временам дефицитом, несмотря ни на что, просто не мог поверить, что его не посадят за самостоятельное назначение цен. Он дозвонился с требованием сообщить ему новые цены до Группы экспертов президента Ельцина и в итоге вытребовал себе специальную справку, позволяющую ему это делать. Собственной печати Группе не полагалось, поэтому отвезенную в конце концов на троллейбусе справку для пущей достоверности пришлось заверять штампом бюро пропусков Кремля.

Проводя эту страшную пресс-конференцию 18 октября 1991 года, Гайдар с Шохиным, скорее всего, не то что не ведали, а просто не интересовались тем, что они творили. Это было не диверсией или желанием нанести вред, а не более чем проявлением глубочайшего равнодушия к стране и народу. Им надо было сделать так, чтобы продавленное ими, вырванное ими у Ельцина, но еще остававшееся кулуарным решение стало невозможно отменить, – а для этого надо было крикнуть как можно громче и как можно окончательное.

Они и крикнули.

А что будет в результате происходить со страной, их, думаю, не волновало совсем.

Почему хорошие решения должны быть «непопулярны»

Сегодня либералы всеми силами, даже полностью игнорируя и отрицая реальность, оправдывают Гайдара.

Главная причина не в гуманизме, не в преданности и не в благодарности «вождю и учителю».

Все проще: оправдывая Гайдара, его подельники и либералы следующих поколений тем самым эффективно оправдывают себя.

В ходе этих оправданий они придумали миф о том, что «все само рухнуло», и Гайдар вынужден был принимать плохие решения. Правда, они называют их «непопулярными», подразумевая, что «непопулярный» значит «хороший», а «популярные» решения в силу самой своей природы заведомо плохи. В самом деле: народ же по определению не может ни до чего хорошего додуматься и не имеет права сам определять свою судьбу, – это же демократия.

Здесь нет никакой иронии: служа глобальному бизнесу, интересы которого объективно противоположны интересам любого народа (даже американского), либералы неизбежно противопоставляют себя народу и начинают подавлять его, ущемляя его неотъемлемые интересы и, в конечном счете, уничтожая его. Реализуя интересы глобального бизнеса, они объявляют войну своему народу, – и ведут ее последовательно, энергично и эффективно (иначе их заменили бы другими), объясняя сложившуюся ситуацию недостатками и даже пороками своего народа, которые слишком долго исправлять и потому надо просто преодолеть, осуществляя вожделенные «непопулярные», а на деле – смертельные для него меры.

В нашей стране либеральные реформаторы исходили именно из того, что русский народ по определению, раз он терпел ненавидимый ими Советский Союз, не может додуматься ни до чего хорошего, не может хотеть ничего хорошего, и поэтому, если решение «непопулярное», то оно в силу этого уже является хорошим.

Но «мужество» Гайдара, по мнению его единомышленников и подельников, заключалось в том, что он принимал «непопулярные» решения в ситуациях, когда никаких других принимать было якобы нельзя.

Беда в том, что никаких других решений он даже не пытался ни принимать, ни осуществлять.

Преступления либерализации цен

С момента вхождения Гайдара в круг прорвавшихся к власти демократов, то есть с сентября 1991 года, многие пытались разъяснить ему и его представителям, что освобождать цены в сверхмонополизированной стране, не ограничивая при этом произвол монополий, нельзя: ценовой взрыв будет иметь катастрофические для общества масштабы и последствия.

Конечно, в условиях разрушения государственности создать эффективную антимонопольную систему невозможно, но Гайдар даже не пытался ее создать, – и вот отсутствие этой попытки юридически доказывает его безответственность и, скорее всего, злонамеренность.

Даже незначительный, даже заведомо частичный успех, которого можно было добиться, когда государственные институты, даже уже не существующие, по советской инерции все еще имели авторитет и влияние, ослабив ценовой шок, спас бы сотни тысяч, а может быть, и миллионы жизней.

Даже с узко политической точки зрения недовольство монополистов нанесло бы Гайдару лишь ограниченный ущерб, а вот отношение народа было бы намного лучше, – и его не снесли бы так позорно из власти уже в конце 1992 года.

Но реформаторы, ненавидевшие все советское и русское, считавшие возможным одним прыжком перескочить через свою страну в светлое рыночное будущее, равнодушные к своему народу, похоже, просто не были в состоянии воспринимать людей как высшую ценность, которой они призваны служить.

Их ценности изначально были другими. Уже в июне 1992 года, помнится, один из реформаторов говорил в ответ на описание экономической ситуации: «Какая катастрофа? Если в этой стране будет социальная революция, мы станем почетными политическими беженцами в любой фешенебельной стране мира. А вот если меня не пригласят на следующую конференцию в США, – вот это, старик, уже будет настоящая катастрофа!»

Реформаторы даже не скрывали своего мироощущения, чувствуя себя людьми не «этой» страны, а «той». Наша трагедия в том, что во власть попали и в итоге сформировали ее люди, изначально отобранные за свою «нездешность».

Другой не воспринятый Гайдаром аргумент, который в то время также пытались донести до его сознания практически все, заключался в необходимости по примеру бывших соцстран сначала приватизацией малых и средних предприятий вывести накопившиеся спекулятивные деньги с потребительского рынка, «связав» их собственностью, и лишь потом освобождать цены. Это уменьшило бы «инфляционный навес» не обеспеченных товарами денег над экономикой, сократив за счет этого скачок цен, а главное – запустило бы рынок, создало у людей бы привычку к работе в условиях конкуренции, хотя бы на уровне кафе и магазинов, и за счет этого также уменьшило бы скачок цен.

Но это был не мгновенный и потому не приемлемый для Ельцина, а потому и для Гайдара путь. Впрочем, вероятно, что для Гайдара он был еще и непонятен, – и потому он форсировал реформу, столкнув страну в чудовищную, ужасающую катастрофу.

Об ответственности Гайдара исчерпывающе свидетельствует судьба военно-промышленного комплекса (ВПК). Когда стало ясно, что благодаря вызванной либерализацией цен катастрофе у государства больше нет денег, на его обязательствах решили экономить, просто не исполняя их. Главным врагом демократии был логично (даже без учета целевым образом поставленной западными кураторами задачи) назначен символ СССР – ВПК, предприятиям которого перестали платить. Когда директора взвыли, указывая на подписанные государством обязательства, Гайдар, помнится, разъяснил им, что отказаться от своих обязательств правительство задним числом не может и потому отказываться не будет. Оно не будет всего лишь оплачивать поставляемые ему вооружения. И финансирование гособоронзаказа было разом сокращено на 70 % – более чем в три раза.

Это безумное решение было отменено, лишь когда в «горячих точках» начали всплывать в неимоверных количествах автоматы Калашникова заводского производства, но без номеров, – потому что жить-то как-то надо.

Мы даже не можем себе представить, до какой степени в мироощущении демократической тусовки того времени доминировало убеждение в необходимости уничтожить, стереть с лица земли не только Советский Союз, но и все, что хоть как-то его напоминает, включая высокотехнологичные производства.

Потом предприятия ВПК, выстоявшие в этом кошмаре, последовательно уничтожались реформаторами в ходе приватизации. Фраза «ты добивай его, не давай ему вывернуться» в отношении директоров крупных заводов, сохранявших производство, несмотря на все усилия либералов, слышали в то время от сотрудников Госкомимущества и других гайдаровцев самые разные люди.

Эти люди действительно поставили перед собой задачу уничтожить свою страну, и делали это не просто осознанно, но и с энергией, азартом и изобретательностью.

Приватизация как разрушение

Верный гайдаровец Чубайс «задним числом» сделал потрясающие признания, заявив (конечно, чуть иными словами), что цель ваучерной приватизации заключалась в уничтожении нашего общества и нашей цивилизации. Тактическая же ее задача, помимо отвлечения населения от бедствий, вызванных либерализацией цен (а после нее остановиться уже было нельзя), заключалась в покупке лояльности директоров путем передачи им контроля за их заводами.

Демократы ведь быстро потеряли социальную опору: они опирались на массовый «средний класс», который был просто «вырублен» либерализацией цен 1992 года.

Чтобы отвлечь людей от осознания того, что с ними происходит, в конце 1991 и 1992 году провели приватизацию квартир, чтобы люди занимались ей и больше ни о чем не думали. Пусть все плохо – зато теперь квартира моя!

После этого люди ощутили абсолютную нищету, абсолютное отсутствие каких бы то ни было перспектив, дичайший, безумный разгул преступности, разрушение всей социальной сферы, – и ваучерные операции позволили отвлечь их от ужасной реальности.

А пока обычные люди были отвлечены, директора были куплены: они поняли свой шанс и в массе своей воспользовались им, скупив ваучеры работников, установив контроль за своими предприятиями и став опорой реформаторской власти против утратившего все, разобщенного и деморализованного населения.

Но в то самое время, когда директора, еще не заклейменные «красными» как пережиток «проклятого социализма», а пока бывшие союзниками либеральных реформаторов, захватывали свои заводы, – гайдаровцы уже готовили их могильщиков.

В своей автобиографии бессменный ректор «вши», или «вышки» (Высшей школы экономики) Кузьминов четко написал: «Чтобы выдавить «красных директоров», которые образовывали очень плотную массу в начале 1990-х годов, казалось, что никакая реформа сквозь них не пройдет, породили класс «малиновых пиджаков», которые благодаря своему животному интересу выдавили предшественников».

Напомню: «малиновые пиджаки» – это бандиты, «выдавливание» осуществлялось в основном физическим насилием вплоть до истребления, а замена директоров бандитами в качестве собственников чудовищно дезорганизовала производство и в значительной степени разрушила его.

Все во имя либеральных реформ!

А осуществлялась эта операция, насколько можно судить, не сама собой, а с подачи их архитектора – Гайдара.

Сыграл он свою роль и в ваучерной приватизации: конечно, ее мотором и пропагандистом был Чубайс, – но лишь в рамках общего курса, выработанного и твердо проводимого Гайдаром.

С точки зрения политики ваучерная приватизация, как и либеральная реформа в целом, как и создание целого класса бандитов была рациональным, разумным механизмом. Другое дело, что этот механизм исходил из презумпции уничтожения страны. И уже не Советского Союза, а именно России.

Ведь чем отличается советский стиль воровства от реформаторского? При советском воровстве при постройке дома часть материалов и денег пропадают непонятно куда, а где-то, часто даже не в фешенебельной стране и не на берегу моря, а прямо неподалеку от стройки, вырастает аккуратный коттедж. В Москве немало таких смешных жилищных комплексов.

А система реформаторского воровства строго противоположна. Например, живут люди в «хрущевке». И приходит к ним умный, с горящими глазами молодой энтузиаст и говорит: «Друзья, вы живете в ужасных условиях!» – и ведь действительно в ужасных условиях живут. Продолжает: «Так жить нельзя!» – и это святая правда. «Послушайте, в Лондоне, Нью-Йорке, Париже люди живут совершенно по-другому!» – и не поспоришь. И, убедив всех в своей правоте, переходит к главному: «Давайте Вашу развалюху на границе промзоны сломаем, из обломков построим гигантский шикарный небоскреб, чтобы у каждого вместо квартирки в 50 кв. м, была квартира в 500 кв. м, и с видом на океан!»

Все дружно кричат «Ура!», в припадке энтузиазма ломают свой дом, – и вдруг понимают, что небоскреб как-то не клеится. Менеджмент «совковый» или культура труда низкая – не понять. И тут им этот же самый энтузиаст-реформатор говорит, – и опять сущую правду: «Ну вы и быдло! Ну вы и уроды! Вы своими руками разрушили собственное жилье! Как же мне не повезло с этим народом! Ну ладно, так уж и быть, облагодетельствую: куплю ваши обломки по рублю за кубометр и построю себе коттеджик у моря, а вы купите водки и живите, как хотите, хоть в землянках».

Это представляется формулой реформаторского воровства.

Отличие очевидно: если в советской модели воруют из прибыли, то в реформаторской из убытков. Это стиль, почерк, визитная карточка либералов.

При этом воровство было откровенным, а часто и открытым. Так, разработчики схемы приватизации «Норильского никеля» рассказывали, как Кох, ознакомившись с ней, изумился: зачем так сложно? Мол, я сейчас позвоню Вавилову (тогда первому замминистра финансов), он даст вас кредиты из госбюджета на приватизацию, а на следующий год просто забудет включить в него строчку о возврате. Когда потрясенные разработчики попытались объяснить владельцу бизнеса, что это воровство, они, по воспоминаниям, получили в ответ: «Либо коммунисты придут к власти и все отберут, либо Борис Николаевич, победив, нам все простит»…

Важным признаком приватизации производств было расчленение единого технологического комплекса на максимальное количество кусочков – отдельных предприятий, которые постепенно переставали взаимодействовать друг с другом.

На каждом их них висели своя бухгалтерия, директор, охрана, – и они погибали под тяжестью административных расходов. Если одно из первых звеньев технологической цепочки не отправляло какое-то необходимое сырье на экспорт (часто копеечный, так как критически значимый элемент может быть и недорогим), после чего сразу умирали все, последним по лагерному принципу «умри ты сегодня, а я завтра» оставалось сбытовое предприятие, контролирующее склад ранее произведенных товаров. Оно распродавало всё с этого склада, обогащалось на этом, не отдавая денег производящим звеньям и этим убивая их, а затем тоже умирало, после чего либеральные организаторы этого кошмара торжественно провозглашали: «Еще одно нежизнеспособное совковое производство наконец-то расчистило место для успешного предпринимательства!»

По той же схеме была отреформирована Чубайсом электроэнергетика. Спасти от нее удалось лишь «Газпром», – в силу его исключительной важности одновременно для социальной стабильности и экспорта.

Вряд ли Гайдар думал так подробно, – весьма вероятно, он вообще не вполне осознавал, что делает. У него было плохо с рефлексией – основным занятием было иное, унаследованное от знаменитых деда и отца, которого по до сих пор живым легендам не мог перепить никто в Москве. В «Легендах Арбата» М.И. Веллера весьма красочно описано, как Егор Гайдар проводил свое время.

Но, тем не менее, именно с этим человеком связан запуск процесса либеральных реформ в России, под которым основная часть нашего народа вполне справедливо понимает свое уничтожение.

Либеральное бескорыстие

Разговоры о бескорыстии гайдаровских либералов повторяются бесконечно, строго по Геббельсу: люди верят в ложь тем больше, чем она чудовищней и чем чаще ее повторяют.

Помнится, летом 1992 года один из гайдаровцев с восторгом признался в частной беседе: «когда мы пришли, я думал, три месяца поворуем и все, а мы скоро уже 10 месяцев сидим!» И это при том, что на первом же заседании гайдаровского правительства его члены, как рассказывают их биографы, торжественно дали обет не использовать свое служебное положение для личного обогащения!

Между тем еще в конце 1991 года, как говорили чуть позже, решения Ельцина по второстепенным хозяйственным вопросам продавались за 30 тыс. долл., – тогда это были запредельные деньги.

Многие реформаторы сегодня незаслуженно забыты. Был, к примеру, в правительстве Гайдара вице-премьер «по оперативному управлению» Махарадзе, который издавал распоряжения (чтобы Гайдар как вице-премьер мог управлять своими личными решениями, право издавать распоряжения правительства от своего имени предоставили всем зампредам) почти исключительно по управлению лесным фондом. Он быстро и тихо, уже весной 1993 года ушел из власти, – похоже, грамотный был человек. До 2004 года проработал в Канаде торгпредом, остался там и умер в 2008 году в 68 лет.

Один из реформаторов как-то разоткровенничался: «Мы ведь никто и звать нас никак, но нам выпал уникальный шанс, и мы знали, что второго такого не будет!» Это было время абсолютной безнаказанности, ведь никакого риска для них не было. Конечно, честные тоже были, но в массе своей «люди Гайдара» шли во власть, чтобы обогатиться и отмстить «этой стране», на которую они были обижены за само ее существование.

О бескорыстии и честности самого Гайдара свидетельствует то, что перед своим уходом, наряду с решением о создании Высшей школы экономики как госструктуры (либералы категорически против государства и любят рассказать о его неэффективности, – но лишь для того, чтобы использовать его ресурсы самим, без конкуренции со стороны других желающих), Гайдар подписал распоряжение правительства о передаче, по сути, себе самому, в форме своего Института экономических проблем переходного периода огромного комплекса зданий в центре Москвы на улице Огарева (ныне Газетный переулок), где он располагается и ныне. Потом шутили, что при царе в одном из его корпусов располагался публичный дом, и назначение этого здания с тех времен не сильно изменилось.

Тогда все значимые распоряжения правительства публиковались в «Российской газете», – и, помнится, соответствующий материал вызвал бурю негодования гайдаровцев, несмотря на всю их показную приверженность идеям демократии и транспарентности.

Конечно, Гайдару не хватило размаха, – может быть, не хватило воровского таланта и смелости, может быть, он вправду думал о другом (он действительно забыл обменять свои деньги в «павловский обмен» в январе 1991 года и долго не имел своей дачи), – но о его бескорыстии с учетом изложенного говорить просто нелепо: это такая же катахреза (словосочетание, образующие которое слова отрицают друг друга), что и патриотизм Чубайса и Березовского.

А с другой стороны, бескорыстие само по себе отнюдь не извиняет преступников. Вероятно, многие гитлеровские палачи тоже были бескорыстны и в мыслях не имели утаивать от государства золотые коронки, выдранные изо ртов их жертв (хотя в целом в руководстве гитлеровской Германии коррупция процветала почти так же, как в руководстве либерального клана).

На вершине успеха: уничтожая Родину

28 октября 1991 года, через 10 дней после пресс-конференции Гайдара и Шохина, сломавшей остатки хозяйственного механизма и уничтожившей стабильность, начался второй этап V Съезда народных депутатов РСФСР. Он проходил в новой стране и уже при новой власти; депутаты, избранные в 1990 году во многом по демократическому принципу «кто громче крикнет», не были готовы к своей новой роли ни морально, ни профессионально.

Часть программного выступления Ельцина, посвященная экономической реформе, была подготовлена Гайдаром и его людьми, – и это был безусловный политический успех, в определенном смысле высшая точка его карьеры.

Потому что съезд, одобрив изложенные Ельциным и написанные Гайдаром принципы реформы, согласился на них лишь при условии их поддержки авторитетом Ельцина, который стал исполняющим обязанности председателя правительства.

Гайдаровцы спрятались за его широкую спину и переложили на него ответственность за свои действия, но премьером Гайдар так и не стал.

Более того: когда пришло время формировать экономическую часть правительства, Ельцин 3 ноября предложил стать своим «замом по реформе» Явлинскому, сделавшему выбор в пользу российских властей не на второй день ГКЧП, как Гайдар, а еще летом 1990 года.

Но у Явлинского были принципы.

Он считал нужным сохранить хозяйственную компоненту ненавистного Ельцину СССР соответствующим договором между постсоветскими государствами и настаивал на постепенности реформ: по его мнению, либерализации цен должна была предшествовать приватизация госсобственности путем продажи ее гражданам с изыманием уплаченных за нее денег с потребительского рынка.

Получив отказ Ельцина на оба принципиальные для него предложения, Явлинский отказался от поста его заместителя. Лишь тогда Ельцин сделал предложение Гайдару, которое тот с восторгом принял: он был готов служить любому хозяину, на любых условиях.

6 ноября Гайдар был назначен вице-премьером «по вопросам экономической политики», а через пять дней возглавил объединенное Министерство экономики и финансов.

Первые результаты либерализации цен поначалу повергли Ельцина в ужас, – но Бурбулис, еще не утративший влияние, и Гайдар убедили его, что такова неизбежная цена реформ, и она уже заплачена, – и он занялся внутриполитическими проблемами. Для Ельцина главное заключалось в поддержке его Западом, а постоянные разговоры реформаторов о 24 млрд, долл., которые вот-вот будут даны России и решат все проблемы, создавали иллюзию завтрашнего благополучия.

Объединение Министерств экономики и финансов (по примеру Франции) имеет глубокий смысл, так как институционально обусловленный конфликт между ними (Минфин стремится сократить расходы, а Минэкономики – осуществить их в интересах развития) не выносится в правительство и не дестабилизирует его, а урегулируется в рамках одного ведомства. Побочная проблема такого решения – институционально же обусловленная приоритетность интересов развития над остальными, включая социальные и оборонные; именно поэтому данная схема встречается редко.

Но у реформаторов мотивация была проще: надо было сконцентрировать всю полноту власти в своих руках, а проверенных людей было катастрофически мало. Когда они нашлись, а Гайдар обнаружил неспособность (а главное, нежелание) заниматься повседневным рутинным управлением, он разделил объединенное Министерство на традиционные Минфин и Минэкономики. 19 февраля Министром экономики стал Нечаев, заместитель Гайдара «по научной работе» в Институте экономической политики, а затем первый заместитель в Министерстве экономики и финансов. 2 апреля Министром финансов скрепя сердце пришлось из-за очевидной бюджетной катастрофы назначить профессионала – Барчука, работавшего с 1972 года в Минфине СССР и бывшего начальником его бюджетного управления, ставшего в 1991 году первым заместителем Гайдара в объединенном Министерстве, а затем почти все 90-е возглавлявшему Пенсионный фонд.

Сам Гайдар 2 марта стал уже не обычным, а первым заместителем Ельцина как председателя правительства и руководил всей социально-экономической политикой, – хотя Ельцин, полностью доверяя реформаторам и лишь формально председательствуя на заседаниях, интересовался реальной ситуацией и задавал вопросы.

Эти вопросы готовились в основном его Группой экспертов под руководством Игоря Васильевича Нита, вероятно, лучшего макроэкономиста того времени. Они были настолько болезненны для гайдаровцев, что те очень быстро начали по вторникам проводить специальные «репетиции» заседаний правительства, проходившие по четвергам. На этих репетициях они часами тренировались отвечать на самые неудобные для себя, хотя и вполне естественные в складывающейся социально-экономической и политической ситуации вопросы, которые теоретически мог бы задать Ельцин.

К середине июня положение России стало катастрофическим: лишенная денег экономика останавливалась на глазах, страна перешла в состояние свободного падения. В этих условиях Ельцин 16 июня уволил с поста председателя Центробанка истового монетариста Матюхина, проводившего в соответствии с либеральными догмами сверхжесткую финансовую политику, лишившую страну денег. Он был истинным гайдаровцем, который легко и непринужденно довел бы страну до революции прямо тогда, и до осени 1993 года никто из реформаторов просто не дожил бы.

Матюхин был заменен на последнего руководителя Госбанка СССР В.В. Геращенко, который, хотя и был публично скомпрометирован вынужденным участием в павловском обмене денег и замораживании крупных вкладов на счетах Сбербанка с 1 июля 1991 года, обладал колоссальным авторитетом.

Он немедленно смягчил финансовую политику, восстановив централизованное кредитование реального сектора, что сразу, уже к сентябрю привело к ослаблению денежного голода и к некоторой стабилизации экономики и общества, которой и поныне гордятся гайдаровцы, приписывая эту заслугу себе.

В.В. Геращенко и его старые советские кадры, добросовестные и профессиональные, спасли Россию в 1992 году, – так же, как потом спасли ее в сентябре 1998 года.

Разумеется, смягчение денежной политики привело к обвалу рубля и ускорению роста цен. Но это являлось минимальной ценой спасения страны, избежать которой было невозможно: ограничить переток средств на валютный рынок было нельзя не только из-за отсутствия инструментов, но, главное, из-за противоречия либеральной идеологии. Такое ограничение тогда, как и сейчас было бы воспринято как политическая диверсия, как противодействие рынку и привело бы к немедленному изгнанию попытавшегося стабилизировать финансовую систему руководителя.

Вероятно, в качестве компенсации за замену идеологически верного Гайдару Матюхина, – а скорее всего, стремясь снять с себя формальную ответственность за экономику и сосредоточиться на политических проблемах, – за день до этого, 15 июня Ельцин сделал Гайдара исполняющим обязанности премьера. Но, несмотря на это, он продолжал возглавлять все заседания правительства и лично принимать или не принимать все его значимые решения.

Скорее всего, назначение Гайдара было для Ельцина простой подготовкой к его окончательному утверждению на посту премьера в конце года Съездом народных депутатов.

Но этим планам не суждено было реализоваться – слишком ужасными оказались последствия деятельности либералов. В 1992 году, даже с учетом стабилизации после назначения В.В. Геращенко, экономический спад ускорился с 5 % (в 1991) до 14,5 %, а инвестиционный – с 14,9 до 39,7 %. Сельхозпроизводство сократилось на 9.4 %, промышленное – на 18.0 %, грузооборот транспорта – на 13,9 %, а реальные доходы населения – почти вдвое, на 47,5 %.

Наша страна как великое государство перестала существовать, исчезла из глобальной конкуренции, что ввергло народ в пучину чудовищных бедствий, но стало стратегической победой США.

Непосредственным исполнителем и пропагандистом этого чудовищного катаклизма стал Гайдар, – и неприятие его фигуры стало в России почти всеобщим. Соответственно, на Западе на него только не молились.

Провал «императора реформ»

2 декабря 1992 года на VII съезде народных депутатов Гайдар поставил себе в заслугу избежание массового голода, транспортного паралича, распада государства и общества, которое было заслугой прежде всего В.В. Геращенко во главе Центробанка и региональных властей. Гайдар резко выступил против увеличения госрасходов, на котором настаивали депутаты ради выживания социальной сферы, сохранения экономики и самой страны, так как в его понимании сокращения инфляции можно было достичь только урезанием бюджета: другого пути он в принципе не видел.

Хорошо помню, что даже в 1996 году, в относительно стабильной ситуации, практически на любой вопрос из серии «что делать?» он отвечал одинаково: сократить бюджетные, и в первую очередь социальные расходы. Гайдар был полностью сформирован логикой «убийц национальных экономик» из МВФ, никаких других ответов у него просто не было, – и, как показала его последующая жизнь, он их так и не нашел (хотя вряд ли у него когда-либо вообще возникала потребность искать другие ответы).

9 декабря 1992 года Ельцин предложил съезду кандидатуру Гайдара в обмен на установление законом порядка, при котором назначение министров обороны, внутренних и иностранных дел происходит только с согласия Верховного Совета. Расширение полномочий парламента съезд принял с удовольствием, а вот Гайдара «прокатили».

Похоже, именно тогда Ельцин понял, что сотрудничать со съездом, делегаты которого ощущали за собой бедствующую разоренную страну и не были готовы к компромиссам за ее счет, у него не получится. Съезд оказался недоговороспособным, – в силу не столько своей громоздкости и политической алчности Хасбулатова, сколько своей демократичности.

На следующий же день Ельцин обрушился на съезд с критикой и пригрозил референдумом о доверии себе и съезду. Поскольку его авторитет оставался огромным, это была страшная угроза, и представители съезда договорились с ним о назначении на начало 1993 года референдума по новой Конституции России и о предложении им нескольких кандидатов для мягкого рейтингового голосования с последующим выдвижением в премьеры одного из трех, набравших максимальное число голосов.

Из пяти кандидатур Гайдар оказался на третьем месте с 400 голосами, уступив шедшим «ноздря в ноздрю» представителям ВПК и нефтегазового комплекса Скокову и Черномырдину (соответственно 637 и 621 голос) более чем в полтора раза. Продолжать продавливать Гайдара стало невозможно, Ельцин предложил Черномырдина, который и был избран, а Гайдар был отправлен в отставку.

Подготовить новую Конституцию для вынесения на референдум так и не удалось: интересы депутатов и Ельцина в ее части были противоположны, и при этом у них не было ни квалификации, ни должной мотивации, – не говоря уже о времени.

О моральных качествах «команды Гайдара» свидетельствует то, что, когда он покинул правительство, за ним вопреки торжественно данной на первом же заседании клятве «уйти всем вместе» последовал один Петр Авен, занявшийся бизнесом. Впрочем, возможно, на решение Авена повлияло то, что в августе Ельцин накричал на него на заседании правительства, задав риторический вопрос: «Неужели вы думаете, что что-то можете понимать лучше меня?» Это отражало внутренний переворот, свершившийся в Ельцине по сравнению с осенью 1990, когда он открыто гордился тем, что все работающие с ним люди умнее его. Самое же смешное и неприятное для Авена (правда, если он это понимал) заключалось в правоте экономически безграмотного, но житейски разумного Ельцина по обсуждавшемуся тогда конкретному вопросу.

Потеря власти далась Гайдару нелегко: домашние вспоминали, что он даже плакал после отставки. Он вновь возглавил свой институт, который теперь назывался «Институт экономических проблем переходного периода» и стал консультантом президента «по вопросам экономической политики».

Он сохранял большое влияние среди демократически ориентированной публики и стремительно крепнувшего класса предпринимателей и спекулянтов. Кто-то считал, что он честно хотел как лучше, кто-то – что ему не повезло, кто-то видел в нем наиболее последовательного выразителя своих интересов.

И в июне 1993 года Гайдар вошел в политику, возглавив исполком проельцинского демократического предвыборного блока «Выбор России», объединив сторонников продолжения радикальных экономических реформ по своим рецептам.

Но у большинства общества отношение к нему было ужасным.

Возвращение на костях: и снова неудача

Когда 16 сентября 1993 года Ельцин вновь назначил Гайдара первым зампредом правительства (Указ был подписан лишь через день после сообщения об этом, 18 сентября), это стало знаком того, что конституционный кризис необратим и будет обостряться, так как президент не отступит и не пойдет ни на какие компромиссы.

Фигура человека, либерализовавшего цены, возможность компромиссов исключала сама по себе.

Возможно, Ельцин и назначил Гайдара в качестве «последнего предупреждения», но в реальности оно стало красной тряпкой для быка: Верховный Совет увидел, что президент принципиально игнорирует его мнение и, если уступить, впредь так будет всегда.

Назначение Гайдара было для Ельцина естественным шагом в развитии кризиса: Ельцин доверял ему, считал его рецепты правильными, ценил его готовность действовать с полным игнорированием общества. Фигура Гайдара была для Запада доказательством прозападности самого Ельцина и помогала ему получить поддержку «всего мирового сообщества» (то есть американской элиты) в предстоящем конституционном перевороте.

Ельцин, несмотря на раздразнившие его шуточки Хасбулатова про алкоголизм, шел на переворот сознательно. Социально-экономическое прогнозирование показало: политика реформ уже к весне 1994 года довела бы страну до массового протеста, в котором у Ельцина не осталось никаких шансов.

Чтобы победить в кризисе, его надо было форсировать, не дожидаясь естественного вызревания, – что Ельцин и сделал.

Гайдар заменил Олега Лобова, бывшего первым зампредом и Министром экономики и переведенного перед переворотом на более соответствующую его опыту должность секретаря Совбеза.

На следующий день после подписания Указа № 1400, переведшего противостояние в открытую фазу, Гайдар был назначен исполняющим обязанности и Министра экономики.

Понимая обреченность либеральных реформ в случае мало-мальски демократического развития событий и будучи полностью зависим от Ельцина, Гайдар с самого начала занял по отношению к Верховному Совету жесткую агрессивную позицию. Именно он, несмотря на формально гражданский статус, был одним из инициаторов блокирования Дома Советов, отключения в нем связи и всех систем жизнеобеспечения.

3 октября восставшие взяли соседнее с Домом Советов здание мэрии и едва не прорвались в «Останкино» (куда их, по некоторым данным, направил, спасая от них беззащитный тогда Кремль, советник Руцкого А.В. Федоров, ставший затем известным жуликом, специалистом по безвозвратному получению частных займов). После этого в Москве сложилось временное равновесие сил.

Оно было сломано следующим утром, когда танки с наемными офицерскими экипажами (сожженными потом в огне чеченской войны) расстреляли Дом Советов, – но до этого, в 10 часов вечера 3 октября Гайдар по телевидению призвал к Моссовету «всех россиян, которым дороги демократия и свобода». Он не только не скрыл опасности, но и преувеличил ее, назвав защитников Дома Советов «бандитами», применяющими «гранатометы и тяжелые пулеметы».

По его призыву у Моссовета, контролировавшегося Министерством безопасности, собралось до 20 тыс. чел. Их части, по ряду сообщений, было роздано стрелковое оружие; к утру они соорудили три перегораживавшие проезжую часть баррикады, которые, однако, были вполне бесполезны: Дом Советов соединял с Кремлем Новый Арбат, а Тверская, где находилось здание Моссовета и баррикады, была в стороне. Но защитники Дома Советов не предприняли активных действий, что и привело к их поражению (даже по консервативным оценкам число погибших достигло тысячи человек).

Сформированные у Моссовета отряды охраняли радиостанцию «Эхо Москвы» и очистили от защитников Дома Советов находящийся недалеко Свердловский райсовет.

Собравшиеся разошлись, когда в 10 часов стало известно о начале штурма Дома Советов, и уже днем от баррикад не осталось и следа.

Выборы в Госдуму, спешно назначенные после расстрела Дома Советов, проводились в шоковой обстановке, в условиях полного доминирования провластной демократической агитации и открытой поддержки властью реформаторов. Тем не менее население внятно выразило свое отношение к демократам всех мастей (помимо Гайдара, на выборы шел и Шахрай с «партией российского единства и согласия», переползшей благодаря поддержке в Северной Осетии, конфликт которой с Ингушетией Шахрай урегулировал в конце 1992 года, 5-процентный барьер), и «пир победителей» провалился.

Поражение возглавлявшегося Гайдаром «Выбора России», лидеры которого были убеждены в своей победе и собрались на оглашение результатов выборов, как на корпоратив, вызвало шок, выраженный в публичном беспомощном вопле седовласого шестидесятника Карякина «Россия, ты одурела!» Тем не менее, несмотря на формальную победу ЛДПР, получившей 23 % голосов против 15,5 % у «Выбора России», за счет большего числа одномандатников их фракции в Госдуме были равны по числу депутатов (по 64 человека).

Проельцинские депутаты находились в Госдуме в меньшинстве, но оппозиция была испугана, расколота, легко манипулируема, а часто и откровенно продажна, что так и не дало Госдуме стать полноценным парламентом.

Черномырдин не воспринимал Гайдара в качестве своего первого заместителя и не обращал на него внимания. Так, он просто не заметил натужные призывы Гайдара к «ускорению реформ», а Ельцин, к которому апеллировал Гайдар, не поддержал их: ему не улыбалось дойти до необходимости расстреливать еще один парламент. Когда же в начале января Черномырдин объявил о своих решениях, увеличивающих расходы бюджета, даже не уведомив об этом Гайдара, тот подал в отставку, – и удерживающих его не обнаружилось.

Благодаря гайдаровским реформам Россия необратимо изменилась: она стала жестче и циничней, утратила способность верить не нюхавшим пороха или производства интеллигентам, – и этой, во многом созданной и воспитанной Гайдаром стране, он был чужд, отвратителен и не нужен.

Однако бюджет-1994 был сверстан при его определяющем воздействии и, несмотря на все смягчения, оказал свое удушающее воздействие (прежде всего прекращением кредитования экономики Центробанком): спад ВВП был хуже, чем даже в 1992 году.

15 лет «продвижения реформ» из-за кулис

Сам же Гайдар возглавил думскую фракцию, продолжал тесно сотрудничать с оставшимися в правительстве реформаторами и постоянно ратовал за более жесткую финансовую политику и более активные реформы.

В 1995 году возглавляемый им блок «Демократический выбор России – Объединенные демократы» в Госдуму уже не попал.

С началом чеченской войны Гайдар активно критиковал ее, собирал митинги протеста. Во время захвата Басаевым заложников в больнице в Буденновске именно благодаря ему правозащитник Сергей Ковалев сообщил Черномырдину реальное число заложников. Гайдар же убедил Черномырдина поручить Ковалеву формирование комиссии по переговорам с террористами.

Об уровне политической адекватности (но и искренности) Гайдара свидетельствует его призыв к Ельцину не выставлять свою кандидатуру на президентских выборах 1996 года из-за чеченской войны и предложение к демократам выдвинуть своим кандидатом губернатора Нижегородской области Немцова. Демократы, в серьезной своей части уже сросшиеся с олигархами, этой нелепицы просто не поняли, Немцов, разумеется, отказался. Гайдар планировал выдвинуть себя, но после объявления Ельциным своего участия в выборах призвал поддержать его, «чтобы не допустить приход к власти коммунистов».

Влияние Гайдара на мышление либерального клана, на его цели и стереотипы невозможно переоценить. Именно он в феврале 1998 года своей статьей «Почему в Москве жить хорошо» положил начало атаке на Лужкова, продолжавшейся долгие годы, достигшей пика во времена немцовских разоблачений и завершившейся-таки отставкой последнего через 12,5 лет, уже после смерти самого Гайдара. Все это время либеральная критика Лужкова полностью следовала темам, заданным Гайдаром в его статье.

В 90-е и 2000-е годы Гайдар оставался интеллектуальным центром либерального клана (разумеется, в пределах, в которых на этом уровне вообще можно говорить об интеллекте) и оказывал решающее воздействие на повестку дня и подходы либерального блока правительства.

О его значении свидетельствует то, что накануне дефолта 1998 года он, не занимая никаких должностей, вел официальные переговоры и закулисные консультации с представителями МВФ наряду с Чубайсом, бывшим спецпредставителем Ельцина по этим вопросам.

Его объяснения дефолта 1998 года простой несогласованностью действий чиновников, которую он бы уладил «в течение нескольких минут», не просто производят впечатление наивной и смехотворной попытки покрыть массовое воровство либералов и олигархов, сделавших дефолт неизбежным, но и свидетельствует о безграмотности и неадекватности, вызванной полным принятием либеральных ценностей.

Гайдар не мог позволить себе заметить, что либеральная политика, проводимая его последователями и под в том числе и его диктовку в интересах глобального бизнеса, уничтожает экономику страны и не позволяет дать ей подняться. Простой личный интерес, естественная психологическая самозащита, не дающая ему, как и другим либералам, осознать свою роль, лишала его возможности стратегического видения, обрекала на частичное, поверхностное восприятие ситуации, не позволяла не то что комплексно анализировать происходящее, но и даже просто целостно воспринимать его.

Вдумайтесь в потрясающее объяснение Гайдаром чудовищного катаклизма, едва не уничтожившего нашу страну, достойное разве что нетрезвого воришки. Мол, согласовывавший документы с МВФ чиновник по требованию его представителей в последний момент внес в них изменения, из-за чего в них перестали «сходиться цифры», – и западные инвесторы, увидев «финансовый разрыв», перепугались и тут же вывели деньги из России!

То есть все дело в недоразумении: сказали бы Гайдару, державшему «на телефоне» и представителей МВФ, диктовавших правительству России его политику, и «западных инвесторов», – и он бы все уладил. А причины, по которым бюджет страны полностью зависел от жалких 5-миллиардных траншей МВФ, значения не имеют. Просто нефть подешевела, – а кромешное воровство олигархов и реформаторов, укравших бюджет, не заслуживает даже упоминания.

Во время агрессии США и их сателлитов по НАТО против Югославии знавший сербский язык Гайдар, подхватив Немцова и Б.Федорова, решил напомнить о себе миротворческой миссией в Белград. О значении российских либералов (и в первую очередь Гайдара) для США свидетельствует прекращение бомбардировок Белграда на время их поездки (которое не помешало Гайдару оставить Чубайсу трогательную «записку для мемуаров» с просьбой «позаботиться о семье», так как он «капиталов не оставил»).

План миссии, сам по себе характеризующий вменяемость российских либералов, заключался в предложении сербскому патриарху и папе Римскому подписать письмо к Клинтону с просьбой прекратить бомбежки. План сорвал Иоанн Павел II, резонно заявивший, что Клинтон не прислушается к нему (и такое письмо станет для духовного отца миллиарда католиков бессмысленным самоунижением). Немаловажно и то, что Иоанн Павел II всю жизнь, еще с советских времен проводил последовательную проамериканскую политику и производил впечатление марионетки США, – пусть и более высокопоставленной и авторитетной и потому более свободной в своих повседневных действиях, чем московские либералы. Поэтому он не мог себе позволить мешающие США действия, и надо было быть Гайдаром, Немцовым и Б. Федоровым, чтобы не понимать этого.

На выборах 1999 года Гайдар, партия которого «Демократический выбор России» вошла в склеенный Кириенко блок «Союз правых сил», вернулся в Госдуму. Успех СПС, набравшего 8,5 %, во многом был вызван рассылкой политтехнологом Павловским утром дня выборов всем его сколь-нибудь значимым знакомым (которых было много) СМС о том, что «СПС, похоже, проходит» в Думу. Павловский имел репутацию человека знающего, осведомленного в кремлевских интригах, и его СМС быстро распространилась по всей правящей тусовке и обслуживающему ее персоналу. В силу естественного желания присоединиться к победителю массы представителей этого социального слоя, в других обстоятельствах не пошедшие бы на выборы, проголосовали «за своих». В результате СПС, накануне выборов балансировавший на грани преодоления 5-процентного барьера, преодолел его с огромным запасом.

Хотя, скорее всего, власти просто надо было «размыть», в том числе и демократическими «тенями 90-х», представительство в Госдуме считавшегося тогда смертельно опасным блока Примакова и Лужкова «Отечество – Вся Россия».

В Госдуме Гайдар, не будучи ни лидером фракции, ни даже председателем комитета, занял в силу своего авторитета среди либералов исключительное положение и вновь получил огромное влияние на социально-экономическую политику. Он говорил: «Правительство начало реализовывать ту программу, которую мы разрабатывали… У меня была возможность за 2–3 дня получать ключевые документы за подписью лиц, принимавших решения, включая президента. Не надо было…выступать, а возможности делать что-то… были… наибольшими за все время, когда я работал во власти».

Так, его институт разрабатывал не только концепцию, но и проект ключевого для либералов закона «О стабилизационном фонде» (направлявшем средства российских налогоплательщиков на нужды не России, а финансовых систем США и еврозоны).

Признак высокой оценки роли Гайдара – его приглашение в 2003 году властями США для консультаций по экономическим реформам в оккупированном ими Ираке. (Правда, о степени адекватности этих властей свидетельствует то, что они всерьез приводили в качестве доказательства построения в Ираке демократии введение в нем правил дорожного движения штата Мэриленд.)

Тем не менее, ореол Гайдара постепенно мерк в свете новых звезд, в том числе и либерального клана.

После поражения СПС на выборах 2003 года (как сообщалось, в первую очередь из-за гомерического воровства либералов) он вышел из ее руководства. Когда осенью 2008 появились сообщения о том, что СПС станет частью новой правой партии, создаваемой Кремлем (Белых даже подал в отставку с поста председателя СПС), Гайдар заявил об отказе от участия в этом проекте и своем выходе из СПС. Тем не менее, вскоре с Чубайсом и временно возглавившим СПС Гозманом он уже призывал оставшихся членов партии сотрудничать с властью для создания новой правой либеральной партии.

Но сам он уже был гарантированно неизбираем.

Последствия либеральной политики, наглядная демонстрация либералами презрения и ненависти к своей стране сделали свое дело. На фоне Кириенко окончательно перестал работать вывозивший Гайдара всю жизнь до этого имидж умненького мальчика, выбившегося в люди прилежной учебой и тем ставшего радостью одинокой стареющей мамы с не сложившейся жизнью.

Сообщение о его отравлении в Дублине в ноябре 2006 года на международной конференции (на следующий день после смерти Литвиненко в Лондоне) вызвало предположения о чрезмерной даже для него дозе алкоголя. Заявления его и Чубайса о том, что это было покушение на убийство, за которым стояли, по его версии, «противники российских властей», а по версии Чубайса – «сторонники неконституционных силовых вариантов смены власти в России» вызвали в основном комментарии в стиле «да кому он нужен?»

Впрочем, такими же были первые комментарии в соцсетях на убийство Немцова, в которое отказывались верить именно по причине его полной политической ничтожности.

Знающие люди говорили об огромном влиянии Гайдара на решение принципиальных экономических вопросов членами либерального клана, в том числе и в правительстве. «Люди плохо знали, насколько серьезным было влияние Егора Гайдара на принятие экономических решений в России. Даже в последнее время, когда он формально не занимал никаких постов», – говорил руководитель банка ВТБ24 М.М. Задорнов, бывший Министром финансов в грозовые 1997–1999 годы.

А бывший наиболее влиятельным членом всех правительств с 2000 по 2011 годы Кудрин философски заметил: «Когда-то об этом, наверное, станет известно больше».

Насколько можно судить, все «нулевые» после ухода из Госдумы Гайдар регулярно, обычно еженедельно встречался с Чубайсом и Кудриным для обсуждения ключевых политических вопросов (иногда приглашались и другие либералы – в качестве экспертов).

Решающее слово принадлежало Гайдару: остальные смотрели ему в рот и потом, формируя и осуществляя государственную политику, старательно пытались воплотить в жизнь его мнения.

Когда он умер, родственники хоронили его без огласки, – и при всем добросердечии русского народа их опасения были понятны.

* * *

Судьба Гайдара сложилась хуже, чем большинства членов его команды: став символом реформ, он «принял удар на себя».

Мучительно желая самореализоваться, он был чужд упоению неограниченного разврата и потребления, в которые погрузился ряд его коллег, – и стал свидетелем краха своих попыток, которые, похоже, в силу своей ограниченности и аутотренинга действительно считал попытками создания рынка и построения демократии.

Исчерпывающим резюме его жизни представляется восторженная служба и последующее полное ничтожество его дочери (пусть даже оставленной им в трехлетием возрасте и признанной лишь 19 лет спустя) грузинскому уголовнику, бежавшему из своей страны после потери власти и откомандированному его американскими хозяевами в, по сути, оккупированную ими Украину.

Ясин

Гуру либеральной чумы прокладывает дорогу в пропасть

«В разочаровании – новые убеждения»

Ясин родился в мае 1934 года в Одессе. Эвакуация была переездами за отцом-железнодорожником: в Эмбу – «ворота» каспийских нефтепромыслов, Акмолинск (ныне Астана), Верхний Уфалей (недалеко от Свердловска) и по освобождаемой от фашистов Украине. Ясин переболел тифом. Дочь писала: «его воспоминание о голоде очень сильное… Ясин ничего не оставляет на тарелке и все ест с хлебом. Даже кашу и макароны».

Он хотел быть экономическим географом, но шла борьба с «космополитами», и выделенное по этой специальности на евреев в Одесском университете место было занято. Отец сказал: «И хорошо, сейчас быть экономистом – это тяжело, неинтересно и не приносит денег. Научись быть хорошим строителем. Если после захочешь в университет, мы поможем».

Окончив в 1957 году Одесский гидротехнический институт инженером по промышленному и гражданскому строительству, он стал мастером в мостоотряде. Строительство с огромными приписками было квазирыночной сферой (недаром реформа 1987 года была спланирована именно в Госстрое); знакомство с реальностью было полезно будущему экономисту, но она противоречила коммунистическим убеждениям, и через год Ясин ушел со стройки союзного значения в украинский проектный институт. Отработав два года инженером, поступил на не престижный тогда экономический факультет МГУ. В выпускной год женился на студентке Лидии Федулеевой, которую любил трогательно до самой ее кончины в 2012 году.

После МГУ Ясин был приглашен в НИИ Центрального статистического управления СССР: его директор, выдающийся статистик Боярский, запомнил старательного студента.

Ввод войск в Чехословакию стал для него шоком, как и для всей либеральной интеллигенции. Стало ясно, что начатая в 1965 году попытка внедрения хозрасчета («реформа Косыгина – Либермана») обречена по политическим причинам: «Я решил, что буду заниматься информацией, статистикой, но не экономикой… В ближайшее время там ничего не будет делаться».

Про 70-е Ясин сказал: «Мне казалось, меня уже похоронили». Но он не сдался, не ушел ни в семью, ни в алкоголь: много работал и писал даже в выходные. Делал зарядку, бегал еще до наступления этой моды в Америке, некоторое время даже «моржевал».

В 1971 году начал преподавать на экономическом факультете МГУ, в 1973 перешел из НИИ ЦСУ, где вырос до заведующего лабораторией, на аналогичную должность в Центральный экономикоматематический институт (ЦЭМИ) Академии наук СССР, потерявший из-за первой волны еврейской эмиграции столько специалистов, что его директор академик Федоренко едва не был уволен.

Но Ясин думал не об эмиграции, а о карьере, подготовив свой переход из отраслевой науки в престижную академическую сотрудничеством со специалистами ЦЭМИ, работавшими над Комплексной программой научно-технического прогресса. Ее 17 томов легли под сукно, но Ясин успел перейти в ЦЭМИ для работы над ней. Он не любил вспоминать, что как представитель ЦЭМИ участвовал в разработке в главном вычислительном центре Госплана информационного и методического обеспечения «Автоматизированной системы плановых расчетов».

В 1976 году защитил докторскую под руководством заместителя директора ЦЭМИ Шаталина, ставшего за два года до того, в 37 лет членом-корреспондентом Академии наук.

В начале 1983 Ю.В. Андропов создал знаменитую «комиссию Политбюро» («комиссия Тихонова – Рыжкова») для подготовки экономической реформы. Во главе ее научной секции поставили зятя Косыгина, директора ВНИИ системного анализа и ключевого инициатора создания Римского клуба, хорошего джазиста академика Гвишиани, а работу вел Шаталин.

ВНИИ системного анализа был советской частью Международного института прикладного системного анализа в Лаксенбурге под Веной, где Ю.В. Андропов готовил рыночных реформаторов. Формально будущими гайдаровцами руководил Шаталин; после смерти Ю.В. Андропова контроль за проектом перехватили американцы.

В 1983 году Шаталин привлек Ясина к работе над продуктом «комиссии Политбюро» – «Концепцией совершенствования хозяйственного механизма предприятия». Ее идеи воплотились в «широкомасштабном эксперименте» в Минэлектротехпроме и Минтяжмаше, но скоро делившим власть партократам стало не до реформ.

На крыльях катастройки

В 1985–1987 годах Ясин участвовал в семинарах экономистов, тон на которых задавали перехваченные американцами «птенцы гнезда Андропова», в пансионате «Змеиная горка» на Карельском перешейке.

В 1989 он создал в Москве «Экономический клуб», несший их либеральные идеи влиятельным экономистам и журналистам столицы. Это был переход от выработки программы и формирования команды к созданию общественного мнения.

Осенью Ясин возглавил отдел Госкомиссии по экономической реформе при Совете Министров СССР, руководимой хорошо знавшим его академиком Абалкиным, ставшим зампредом Совета Министров. Его умеренную программу разрабатывали, по воспоминаниям Ясина, он и Явлинский, из специалиста по нормированию труда ставший руководителем сводного экономического отдела.

Знакомые демократы упрекали Ясина за работу на власть; один из них передал ответ: «У меня язва, а на правительственной даче, где идет работа, хороший салат с морковкой».

Но вхождение во власть было принципиальным: по имеющимся данным, Ясин был членом КПСС до августа 1991 года.

Советская экономика, разрушаемая хаотическими преобразованиями (во многом продиктованными мафией, действовавшей в своих узких интересах и не способной думать о ситуации в целом), вошла в пике. В 1987 году начал действовать пакет уничтожающих ее законов: закон о предприятии снимал финансовый контроль с директора завода; закон о кооперации разрешал ему создавать при своем предприятии частную фирму и через нее выводить сырье и товары в сектор со «свободными», а на деле монопольно и спекулятивно завышенными ценами. Чтобы в рыночном секторе гарантированно не наступило равновесие, были сняты ограничения с внешнеэкономической деятельности, и сырье пошло на экспорт, дестабилизируя использующие его производства.

Главный же удар был нанесен через снятие барьеров между безналичными и наличными деньгами: первые обслуживали операции между предприятиями, вторые – розничную торговлю. Директора и кооператоры стали выплачивать безналичные деньги себе в наличной форме (многое перепадало и обычным людям), что обрушило потребительский рынок уже в ноябре 1988 года.

А региональный хозрасчет укрепил местную номенклатуру, обеспечив финансовую самостоятельность национализма.

К этому (скорее всего, неосознанно) приложили руку академики Абалкин и Шаталин.

Завершающим ударом стала попытка решить экономические проблемы политической реформой, включавшей выборы директоров работников и предоставление огромных политических возможностей либеральной интеллигенции.

Вместо укрепления политического контроля, необходимого в социально-экономическом кризисе, разыгрывавший из себя нейтрала Горбачев с осознанно уничтожавшим страну Яковлевым отменили его – и получили Ельцина с его командой. Вместо аналога «китайского чуда» с его потрясающими темпами прогресса Советский Союз рухнул в катастрофу и погиб в ней.

Под руководством Абалкина Ясин в начале 1990 года готовил программу Горбачева как будущего президента СССР, отвергнутую правительством СССР в апреле радикальную программу и компромиссную программу Рыжкова, из-за бессилия ставшего затем «плачущим большевиком».

Провал умеренности радикализировал Ясина, – как и, похоже, стажировка в марте-мае 1990 года в Лаксенбурге.

Летом, когда союзные власти зашли в тупик, а Ельцин благодаря депутатам Чечено-Ингушской АССР возглавил Верховный Совет РСФСР, один из «прорабов перестройки», директор кирпичного завода Бочаров опубликовал радикальную программу, названную им «400 дней» (такой срок отводился на переход к рынку).

Группа экспертов Ельцина забраковала ее как безумную, но Явлинский изобразил ее вожделенной и для союзных, и для российских властей «волшебной палочкой», разом решающей все проблемы. Он дописал завершающий раздел (о рае при развитом рынке вместо «развитого социализма») и переименовал программу в «500 дней» (как утверждали его коллеги, это безумие было разработано под руководством Явлинского, а Бочаров, с которым консультировались по одному из частных вопросов, просто украл его).

Ясин, разочаровавшись в бесплодной «постепеновщине» Абалкина, сотрудничал с Явлинским и стал соавтором опубликованного в суперпопулярных «Аргументах и фактах» ответа, подписанного цветом либералов, на критику «500 дней» Группой экспертов Ельцина. Он был разнуздан в стиле 1937 года и бессодержателен (так как по сути возразить было нечего), но Ясин единственный потом извинился за него.

Для продвижения «500 дней» Явлинский привлек академика Шаталина, но Рыжков выбрал умеренность Абалкина. Явлинский получил было поддержку Ельцина (как отвергнутый властями СССР), но в октябре 1990 года невозможность «500 дней» стала ясна даже для ее лоббистов.

По ряду биографий Ясина, после провала Явлинского он предложил руководству СССР свою программу, отвергнутую как сверхрадикальная, но тогда об этом не было известно.

Потерпев неудачу на ниве реформаторства, в 1991 году Ясин перешел в Научно-промышленный союз СССР, позже ставший Российским союзом промышленников и предпринимателей (РСПП). Глава союза, видный функционер ЦК Аркадий Вольский, благоволил ему, и в ноябре, когда союзные министерства были распущены, Ясин создал и возглавил Экспертный институт РСПП.

1992 год: на стороне добра

В конце 1991 года Ясин, возвращаясь из Германии, где ему делали операцию, познакомился с недавним премьером РСФСР Силаевым, возглавлявшим Межгосударственный экономический комитет, призванный стать штабом рыночной реинтеграции постсоветского пространства.

Похоже, благодаря этому с января 1992 года он стал представителем правительства в Верховном Совете. Ясин вспоминает, что в конце 1991 года у него была одна ночь для выбора между его друзьями из союзной номенклатуры (Явлинского и академика Петракова) и реформаторами во главе с Гайдаром, с которыми он не был согласен из-за их радикализма и стремления к распаду СССР. Ясин выбрал возможность активно действовать, – и оставаться на плаву.

Это определило его судьбу: он оказался единственным известным экономистом своего поколения, поддержавшим реформаторов, что потом позволило ему стать наставником взбесившейся от власти, богатства и безнаказанности молодой либеральной своры и главным выразителем буржуазной идеологии.

Но, служа реформаторам, Ясин опирался на имевших несравненно более прочную базу промышленников. Он перестал выражать взгляды РСПП, лишь когда перевес либералов стал очевидным, – но в 1991-92 годах еще критиковал планы приватизации как именными чеками (Верховный Совет РСФСР принял эту программу осенью 1990 года, но в ней никто не был заинтересован, и на нее не обратили внимания), так и чубайсовскими ваучерами «на предъявителя».

Под руководством Ясина была разработана программа селективной поддержки промышленности, ставшая теоретическим аргументом при отставке Гайдара. Тот пытался спастись, требуя конкретизировать механизмы ее реализации: обнажение несовместимости программы с реформами сделало бы дискуссию политической и дало ему шанс сохраниться во власти, – но безуспешно.

Представители еще работавших высокотехнологичных отраслей не поставили своего премьера (их кандидатом был Скоков). Устраивавший и демократов, и промышленников академик Рыжов снял кандидатуру, а герой урегулирования осетино-ингушского конфликта представитель ВПК Хижа был в ходе специальной провокации уличен в общении с лидером КПРФ. В итоге премьером стал представитель ТЭК Черномырдин, не имевший предпочтений в социально-экономической политике; Ясин как представитель РСПГТ возглавил созданную при нем рабочую группу – и, похоже, убедился, что «масло намазано с другой стороны».

Ваучерная приватизация и расстрел Дома Советов показали: сила на стороне безответственных либералов, и ближайшее будущее со всеми благами власти принадлежит им.

В апреле 1994 года Ясин возглавил Аналитический центр при Президенте России уже как представитель их клана и летом провозгласил «ряд положительных моментов» ваучерной приватизации, против которой недавно боролся.

Внутренний мозг российского либерализма

Ясин умел организовать работу честных отраслевых специалистов и свести их результаты в единый труд нужной направленности.

Разумеется, он не посягал на внешнее управление либералами со стороны МВФ и стоявших за ним США, но умел вести диалог с поверхностными и ленивыми «хозяевами», сохраняя самостоятельность по ряду второстепенных вопросов.

Ясин «чувствовал момент»: ощущая изменения балансов сил и настроений, умел использовать открывающиеся возможности.

Так, в 1994 году, опираясь на статус главы Аналитического центра, он привлек международный ресурс для развития Высшей школы экономики, сделав ее главным либеральным вузом России.

На октябрь либералы, похоже, спланировали девальвацию: спад 1994 года из-за ужесточения финансовой политики был хуже, чем в 1992, и ослабление рубля на 20 % помогло бы экономике. Но, вероятно, из-за массовой продажи информации рубль упал на 38 %.

Значимые либералы вылетели из правительства (приходя в него с Гайдаром, они обещали уйти вместе с ним, но потом передумали). Ясин стал Министром экономики вместо Шохина, бывшего вице-премьером по всей социально-экономической политике. Ясин, помнится, три дня уговаривал Черномырдина назначить на этот пост Чубайса, приходя от него буквально в мокром пиджаке.

Если это так, то последующими победами Чубайса над Россией, включая второй срок Ельцина, приведшую к катастрофическому дефолту 1998 года сверхжесткую финансовую политику и превращение электроэнергетики в «черную дыру» мы обязаны Ясину.

Он верно оценил пробивную силу и послушность Чубайса, который потом предупредил его: «Вы не приходите ко мне спрашивать советов. Вы принесите, что я должен пробивать… потому что я – для одного, вы – для другого».

Такое разделение труда повысило эффективность либералов, а Чубайс остался благодарен Ясину.

Его влияние, не административное, но идейное, определяло социально-экономическую политику либералов. Он умел придать призрак глубины и логичности безобразно примитивным либеральным штампам, обаять оппонентов призраком академической беспристрастности и готовности к компромиссам, а при нужде – и цинизмом. Один старый госплановец вспоминал, как Министр по-отечески журил его, объясняя: «Вы стараетесь делать, как лучше, а наша работа – делать хуже».

Ясин благословил второй этап приватизации, когда госактивы продавались почти за любые деньги, ставя в пример ГДР, где после убийства честного руководителя приватизационного ведомства заводы продавались за одну марку.

Вместе с представителями МВФ он настаивал на искусственном поддержании курса рубля, сдерживающем инфляцию (вплоть до неизбежно разрушительной девальвации, но о ней тактично умалчивали).

В первом же телеинтервью в качестве Министра экономики он заявил, что у государства нет денег на восстановление Храма Христа Спасителя.

Когда в марте 1997 года при реорганизации правительства первые вице-премьеры Чубайс и Немцов создали «команду молодых реформаторов», Ясин как «министр без портфеля» продолжил курировать значимые вопросы реформ.

Не назначавшийся членом правительства Кириенко, он работал в его составе почти до дефолта.

Во главе кузницы либеральных кадров

После формирования правительства Е.М. Примакова – Ю.Д. Маслюкова, в октябре 1998 года Ясин стал научным руководителем Высшей школы экономики. Но во власть либералы вернулись уже без Ясина: похоже, сыграли роль возраст и конкуренция, хотя он очень старался помогать им.

Первый заместитель Министра экономики в правительстве Е.М. Примакова А.Ф. Самохвалов вспоминал, как в январе 1999 года олигарх Бендукидзе (в «нулевые» бежавший из России после скандала с выводом оборотных средств одного из ключевых предприятий атомной промышленности) собрал в «Президент-отеле» весь цвет тогдашнего либерализма. Около 50 человек (включая Гайдара, Нечаева и Ясина) пришли на круглый стол для публичной порки освобожденного от них Минэкономики.

А.Ф. Самохвалов доложил об уже очевидных тогда позитивных тенденциях, в том числе на примере помесячной динамики основных показателей ключевых регионов. Затем все, кроме промолчавшего Гайдара, обвинили в безответственности и его, и Минэкономики, и хором предсказали неминуемую новую катастрофу.

Регулярно встречая после этого Ясина, докладчик всякий раз спрашивал его, используя его оборот: «Ну что, экономика еще не грохнулась?» Ясин регулярно и бодро отвечал: мол, все в порядке, еще немного – и обязательно грохнется. И лишь в апреле (а то и в мае) Ясин ответил: «Отстань! Не грохнулась – и хорошо».

Это характеризует глубину и схоластичность его понимания экономических процессов, а также патологическое неумение анализировать статистические данные. На протяжении всей своей либерали-заторской деятельности Ясин не устает талдычить о том, что главным для подъема экономики является якобы снижение инфляции и привлечение иностранного капитала (лишь в 10-х годах он признал, что внутренние источники роста тоже важны).

Когда же кризис 90-х и последствия дефолта были преодолены, а восстановление экономики стало очевидным, Ясин вместе с остальными либералами начал буквально орать, что экономика вышла из кризиса якобы только потому, что ей просто не мешали.

Между тем это совершенно не соответствовало действительности, что тот же Ясин не мог не понимать. Усилия Минэкономики и его активное вмешательство в развитие страны сняли многие созданные либеральными реформами проблемы и существенно оздоровили хозяйственные отношения.

Так, административные методы, вплоть до прямого нажима, стали самостоятельным (наряду с улучшением конъюнктуры) фактором уничтожения неденежных расчетов. Массовая реструктуризация задолженности при полном обслуживании текущих обязательств по налогам и выплатам в социальные фонды позволила расчистить балансы: этим механизмом воспользовались практически все выжившие предприятия. Снижение налогового бремени, включая введение инвестиционной льготы на прибыль, направляемую на развитие, также существенно подстегнуло последнее.

Именно эти и многие другие меры впервые после начала реформ заложили основы развития экономики. Частные предприниматели впервые получили возможность стать эффективными собственниками и наращивать активы на основе реализации экономической целесообразности, а не на основе захвата всего, что «плохо лежит».

Показательно, что из всех участников либерального шабаша в «Президент-отеле» в январе 1999 года лишь не уверенный в своем будущем May – и то лишь осенью того же года – признал свою неправоту и необоснованность нападок на Минэкономразвития. Ясину ничего подобного, похоже, и в голову не пришло.

В феврале 2000 года, когда стало ясно, что у Путина есть свои либералы, а либералы прошлого поколения ему попросту не интересны, Ясин создал фонд «Либеральная миссия» и затем участвовал в изготовлении всех либеральных программ.

Благодаря неустанным публикациям с конца 80-х годов он был неотъемлемой частью либерального дискурса, а в 2000-е окончательно стал гуру, слово которого значимо независимо от смысла.

Успех Ясина вызван его эффективностью как пропагандиста и умением создавать оргструктуры для подкрепления агитации.

Он пишет предельно доходчиво и мастерски кладет интеллектуальный отблеск на вбиваемую в читателя главную мысль, какой бы убогой и лживой она ни была. Демонстрируя академическую мудрость и отстраненность от склок, он умело преподносит бесконечно примитивные либеральные догмы как высокую истину, лаская самолюбие читателей и поощряя их надежды. Именно он сказал «Если нет богатых, нет свободы» и проводил идею, что западная демократия – ключ к успеху экономики (создавая ощущение, что для благосостояния надо по-горбачевски разрушить политическую систему).

Эффективность Ясина заставляла журналистов называть его «грандиозным разносчиком либеральной заразы».

Как проповедник либеральных ценностей, он, похоже, не рассматривал противоречия либеральной экономики, ограничиваясь объяснением ее кризисов конкретными ошибками (что, возможно, соответствует уровню его мышления). Так, «черный вторник» 11 октября 1994 года, по его мнению, был вызван ошибками политически противостоявшего либералам Геращенко, дефолт 1998 года – увлечением ГКО, банковский кризис весны-лета 2004 года – недобросовестной конкуренцией, обвал осени 2008 года – невниманием к внешним шокам; причины этих ошибок Ясин не рассматривал.

Вынужденная лживостью либерализма поверхностность мысли мстила ему нелепостью прогнозов. Так, он обещал коллапс Белоруссии, затем предрекал скорый крах спасшей Россию политики Примакова – Маслюкова и выход за год из кризиса осени 2008 (от которого страна не оправилась до следующего кризиса в январе 2014 года).

Но качество прогнозов не имело значения: в силу своей аморальности и антиинтеллектуальности либеральный клан нуждается в моральном и интеллектуальном авторитете как объекте поклонения и демонстрации своей полноценности и удовлетворяет эту нужду Ясиным. Тот производит впечатление честного бессребреника (не стал на госслужбе миллионером, по крайней мере, открытым), не попадал в скандалы, не демонстрировал амбиции.

Сокращение бюджетных расходов и оправдание грабежа

Публицистику Ясин начал в конце 80-х годов примитивной пропагандой рынка в стиле «единственная альтернатива рынку – административная система, а значит, тупик». Он придал этим, по сути, религиозным проповедям экономический смысл в виде сокращения госрасходов как панацеи от всех бед и успешно маскировал цель этой идеи – создание новых источников прибыли для бизнеса.

Ведь либералы выталкивают государство из экономики, чтобы освобожденный от налогов бизнес брал с общества плату за услуги, которые государство дает обществу бесплатно, за счет налогов с бизнеса.

В 2000-е, отвечая на критику грабительской приватизации, Ясин бросил беспрецедентную по цинизму фразу, квинтэссенцию либерального ханжества: «у вас ничего не отняли – у вас ничего не было».

Она была наглой ложью втройне: либералы отняли у страны уровень и качество жизни (в целом так и не достигнутые), принадлежавшую всему народу собственность и забытые «общественные фонды потребления». Через последние прибыль госпредприятий финансировала мощный социальный сектор, создававший главную производительную силу общества – культурного и компетентного человека.

Отнявшие у нас эти богатства либералы с наглостью и энергией, позаимствованными, похоже, у нацистских пропагандистов, пытаются уверить нас в принципиальной невозможности плодов этих «общественных фондов» – бесплатных здравоохранении, образовании, жилье и почти бесплатном отдыхе. Их животная ненависть к советской власти вызвана не ее пороками, но ее достижениями, наглядно отрицающими и разоблачающими либеральную ложь.

* * *

Главная черта Ясина – житейская мудрость.

Он избегает конфликтов, поддерживает личные отношения, продвигает сторонников и сохраняет пленяющий интерес к жизни, который менеджеры порой теряют еще в вузе.

Либеральный выбор мудрого и стойкого человека, – признак глубины русской Катастрофы.

Мы преодолеваем ее: новые ясины, насколько можно судить по некоторым эпизодам, выбирают Родину.

Мау

Мауизм как высшая стадия либерализма

Владимир May – ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте России (РАНХиГС), призванной быть «кузницей кадров» для политического, административного и хозяйственного руководства страны. Выполнение этой важнейшей роли делает его ключевой фигурой для определения стратегического будущего России: именно он «по должности» отбирает тех, кто будет принимать наиболее значимые для нас решения, формирует их сознание и систему ценностей.

Для понимания потенциала May как администратора, политика и либерального пропагандиста следует знать, что вся жизнь этого приятнейшего в общении человека на протяжении долгих лет, если не десятилетий, была непрерывной, каждодневной, требующей постоянного напряжения всех душевных и физических сил мучительной и изматывающей борьбой с тяжелым недугом. В этой борьбе никогда не было никаких гарантий, а весьма часто и никакой надежды. И не просто его жизненный успех, а сама возможность вести обычную повседневную жизнь является, без сякого преувеличения, результатом подвига, совершенного его близкими и им самим, – подвига, масштаба и тяжести которого просто не в силах даже оценить обычные люди, не проходившие через что-либо подобное.

Под сенью Гайдара

May родился в конце декабря 1959 года в Москве. По его словам, примерно половина его родственников закончила Московский институт народного хозяйства имени Плеханова, – и он последовал их примеру в 1981 году, после чего десять лет работал в Институте экономики АН СССР. Там же в 1986 году закончил аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию. После этого с 1988 года (и вплоть до 1992, когда он уже был советником Гайдара в правительстве) преподавал в МГУ экономическую историю, которая является предметом его научного интереса на протяжении всей жизни.

О своем участии в кружках экономистов-рыночников не сообщает, но обмолвился, что подружился с Кудриным еще во время учебе в аспирантуре, в середине 80-х.

С Гайдаром, который в его кругу воспринимался как «самый сильный экономист поколения», познакомился во время работы последнего в «Коммунисте»: «Он собирал вокруг себя тех, кто был готов думать и писать, а я любил писать» (хотя напечатался в журнале только в 1992 году, уже находясь при вершине власти).

Трудолюбивый, много пишущий, не борющийся за власть и влияние, но зато высказывающий интересные идеи May был находкой для научноаналитической деятельности. Осенью 1990 года Гайдар позвал его в создававшийся «под него» Институт экономической политики Академии народного хозяйства при Совете Министров СССР, а через год (вместе с большинством сотрудников этого института) – в правительство.

May был аналитиком, а не политиком: стремился к описанию, пониманию и объяснению происходящего, а не к изменению ситуации. Склонность к научной деятельности проявилась и в том, что в 1991 году он прежде всего стал заведующим лабораторией Института экономической политики и начал числиться советником Гайдара лишь в следующем году, и то только когда тот стал и.о. премьера.

В силу интереса к тому, как именно принимаются те или иные решения в области хозяйственной политики May, хотя и искренне считает себя экономистом, является политологом и поэтому воспринимался при Гайдаре именно как советник по политике (термина «политолог» тогда еще не существовало).

В силу идеологической и личной близости к Гайдару его функции не были определены; он был доверенным лицом, делившимся с Гайдаром новостями, наблюдениями, умозаключениями и предложениями, которые считал важными.

После изгнания Гайдара из власти не имевший самостоятельного аппаратного веса и вкуса к непосредственной политической деятельности May стал его заместителем в Институте экономических проблем переходного периода и начал преподавать в только что созданной Высшей школе экономики. В 1993 году защитил докторскую диссертацию «Государство и хозяйственный процесс: теоретические и идеологические основы экономической политики России, 1908–1929 г». Во время пребывания Гайдара на посту руководителя фракции «Демократического выбора России» был его советником.

Переход с интеллектуальной на административную работу

В 1997 году в связи с формированием «команды молодых реформаторов» в правительстве (под водительством Чубайса и примкнувшего к нему Немцова) и активизацией в связи с этим либеральных реформ, приведших в 1998-м к разрушительному дефолту, у либералов обострились одновременно дефицит кадров и идей.

К тому моменту реформы в их первоначальном представлении были реализованы: рынок создан, цены отпущены, приватизация проведена, созданы фондовый рынок и связанный с ним класс спекулянтов. Экономика была открыта для иностранного бизнеса, сформировался собственный класс олигархов, тесно связанный с реформаторами и обеспечивающий их нужды.

Несмотря на остроту локальных проблем и тактических конфликтов, их преходящий характер остро сознавался либералами, способными задумываться о перспективе, – и вопрос «что дальше» вставал со все более беспощадной ясностью. Было понятно, что без создания нового долгосрочного и воодушевляющего плана реформ от них как рода деятельности откажутся в пользу нормального плавного развития, – а вместе с реформами откажутся и от реформаторов.

Чтобы сохранить власть и влияние, чтобы продолжить творить историю и не «выпасть из контекста», надо было создать новый масштабный проект, – но для этого не было ни людей (либералы были заняты практическими вопросами, сулившими власть и богатство), ни институтов. Смехотворная самодеятельность Немцова, недолго носившегося, как с писаной торбой, с «народным капитализмом» непонятного и при этом потенциально опасного (в силу его объективного противопоставления опоре либеральных реформаторов – капитализму олигархическому) содержания, лишь подчеркивала важность проблемы.

Потребность рождает функцию – и либеральный клан вспомнил о May.

Его стремление к объяснению и оправданию реформ вселяли надежду в возможность продуктивного интеллектуального творчества, интерес к истории мог натолкнуть на пригодные для переноса в будущее механизмы, а многолетняя приятность и конструктивность в общении, скромность, лояльность делу реформ и искренняя преданность Гайдару объективно требовали вознаграждения.

Инструментом же для выработки будущей стратегии стал захиревший к тому времени Рабочий центр экономических реформ при правительстве (РЦЭР). Он был создан в 1991 году в качестве параллельного аппарата правительства, так как сам по себе этот аппарат был советским по духу и до полного кадрового обновления мог использоваться лишь для проведения, но не для разработки разрушительных либеральных реформ. Однако уже к 1994 году (когда создатель РЦЭР С.Васильев стал заместителем Министра экономики) аппарат правительства в целом был приспособлен к нуждам либеральных реформ, да и разработка их переместилась в иные, преимущественно олигархические структуры. РЦЭР же лишился своих функций и существовал по инерции.

Возрождение потребности в целенаправленной разработке реформ возродило и интерес к РЦЭР, в том числе и в силу его названия: не воспользоваться уже имеющимся институтом было грешно.

Назначению May руководителем РЦЭР сопутствовала история, ярко иллюстрирующая неспособность либералов к управлению. Его назначение поддерживалось всеми группами либералов и было согласовано в правительстве, но документ со всеми предварительными визами никак не поступал на главную подпись – к Чубайсу. Чубайс, который хорошо знал и поддерживал May, после нескольких месяцев тщетного ожидания понял, что документ задерживается вредителями, засевшими в аппарате правительства и саботирующими важные для либералов кадровые решения. Когда все мыслимые и немыслимые сроки назначения May были сорваны (а сам он занялся чтением лекций в зарубежном департаменте Стэнфордского университета и в Оксфорде), терпение Чубайса лопнуло, и он поручил найти виновного в торможении документа. Дело было уже не столько в продвижении преданного либерала и в укреплении этим либерального клана, сколько в поддержании минимальной управленческой дисциплины и сохранении простого уважения к либеральным лидерам, занимавшим ключевые позиции в органах госуправления.

Расследование было серьезным, заняло много времени, охватило значительную часть огромного аппарата правительства и увенчалось успехом.

Однако уволить выявленного «коммунистического диверсанта» с предвкушаемым треском Чубайсу не удалось: искомый документ был обнаружен в завалах бумаг на его рабочем столе.

Чубайс рассказывал об этом с удовольствием, хотя качество реформаторского документооборота после него так и не было повышено, а выработать что-либо приемлемое РЦЭР по руководством May так и не сумел.

Привод к власти Кириенко в качестве «козла отпущения» за ставшую неминуемой из-за алчности либералов и олигархов финансовую катастрофу, дефолт 1998 года и нормализация социально-экономической политики Е.М. Примаковым, Ю.Д. Маслюковым и В.В. Геращенко, политический кризис второй половины 1999 года (вызванный прежде всего отставкой правительства Е.М. Примакова) и приход к власти В.В. Путина сломали планы либералов и кардинально трансформировали их клан.

РЦЭР так и не восстановил свое значение, но оказался почти идеальным местом, чтобы спокойно пересидеть «горячие» времена. И, когда они завершились, приобретший вкус к карьере May сделал следующий шаг.

Как и в прошлые разы, он был обязан им Гайдару.

Во главе Академии

70-летний ректор Академии народного хозяйства при правительстве (АНХ) с 1989 года, член-корреспондент АН СССР с 1964 (когда ему было 32 года!) и академик с 1974 года академик Аганбегян, прославившийся еще как идеолог восстановления БАМа и рыжковского «ускорения социально-экономического развития», решил уйти в отставку и предложил сменить себя Гайдару. Но тот не был заинтересован в рутинном повседневном руководстве пришедшей в упадок Академией, – и к тому же понимал, что его репутация серьезно затруднит работу на посту, требующего хороших отношений с представителями всех влиятельных группировок общества.

Поэтому со словами «для Атоса это слишком много, а для графа де ла Фер – слишком мало» Гайдар предложил кандидатуру May, которая и была принята Аганбегяном.

May пришлось приложить значительные усилия для нормализации работы Академии; рассказывают даже, что на ее территории нашлись никем и нигде не учтенные многоэтажные дома, в которых чуть ли не с конца 80-х жили армянские беженцы. Аналитик справился с огромным объемом организационных проблем и в 2007 году был переизбран ректором на второй пятилетний срок.

Правда, проникнуть в Академию наук, что естественно для занимающего такой пост человека, ему так и не удалось. В 2008 году «автор фундаментальных трудов по нэпу», в качестве которого May пытался стать членом-корреспондентом РАН, был отвергнут общим собранием академии, помнящим, что «господин May оправдывал шоковую терапию и приватизацию и вообще был правой рукой Егора Гайдара». При внешней политизированности аргументов они представляются обоснованными, ибо быть добросовестным компетентным ученым и при этом пропагандировать уничтожение страны либеральными реформами, действительно, невозможно.

В 2008 году May пришлось удовлетвориться членством в наблюдательном совете Сбербанка, и орден Почета, полученный в 2009 году, стал, по всей вероятности, лишь слабым утешением. Злые языки утверждают, что в качестве одного из идеологов реформирования РАН «под самый корень» он сполна отомстил отвергнувшим его. Известный астрофизик, сотрудник NASA Николай Горькавый в 2013 году обвинил May в том, что он был «конкретным автором текста закона», уничтожившего РАН в ее традиционном виде.

В 2010 году, когда уже близился к концу второй срок его пребывания на посту ректора АНХ (как показывает опыт, возглавлять подобные учреждения можно сколь угодно долго, но переизбрания теоретически могут привести к свержению руководителя), May осуществил одну из самых блистательных административных операций в истории. Возглавляемая им Академия народного хозяйства при правительстве поглотила Российскую академию государственной службы при президенте (РАГС).

К тому времени первоначальные узкие специализации этих организаций были дано забыты. Когда-то АНХ создавалась для подготовки хозяйственных, а РАГС – бывшая Академия общественных наук при ЦК КПСС – политических руководителей.

АНХ изначально была значительно меньше по размерам и ниже по статусу; к 2010 году этот разрыв качественно усилился. Пусть и переживавшая глубочайший кризис, не имевшая сколь-нибудь внятного и авторитетного руководства РАГС тем не менее была крайне востребована и проводила обучение и переподготовку огромного количества чиновников самого разнообразного уровня и профиля, – в то время как о востребованности АНХ, опустившейся на уровень вуза средней руки, не приходилось и говорить.

Наконец, на ослабевшую РАГС, обладавшую колоссальным имущественным комплексом на Юго-Западе Москвы, включающем общежития и гостиницы, а также обширную региональную сеть, к тому времени нацелилось руководство «вши» (или «вышки») – Высшей школы экономики. Ее бессменный ректор Кузьминов, похоже, по недоразумению считающийся организатором науки и образования, а на деле гениальный завхоз, собравший в хозяйство ВШЭ самые разнообразные комфортабельные здания по всей Москве, уже, похоже, готовился украсить свою империю подлинной жемчужиной в виде РАГС. Но она была совершенно неожиданно вырвана из его цепких рук; вероятно, это было его первое административное поражение за долгие годы.

Объединение в сентябре 2010 года двух академий в Российскую академию народного хозяйства и государственной службы при президенте под руководством May было неожиданностью, сравнимой с ударом грома. Его можно трактовать лишь как победу Давида сразу над двумя Голиафами – над РАГС и над Высшей школой экономики. Это было первое самостоятельное административное достижение May: умерший в конце 2009 года Гайдар уже ничем не мог помочь.

Вероятно, причиной триумфа была надежда значительной части либерального клана на то, что его «фронтмен» Медведев сможет стать не «техническим», а полноценным президентом и остаться у власти, передав ее полноту энергичным реформаторам. Возможно, премьер В.В.Путин не возражал против этой перспективы, действительно собираясь уйти на покой после 2012 года, – но наглядная демонстрация полной ничтожности и кромешной недееспособности либералов сделала его уход «на пенсию» невозможным.

Чего стоит предельно убогая «Стратегия-2020», авторы которой не смогли даже проработать механизмы достижения произвольно собранных, не согласованных между собой и никак не обоснованных целей! Когда ее критика приобрела уничижительный характер, разработчики «решили проблему», увеличив ее объем до более чем тысячи страниц, что сделало ее нечитаемой, – и, соответственно, хоть как-то защищенной от профессиональных оценок. Разработанная под руководством Юргенса и с активным участием May специально созданным для этого (по аналогии с готовившим программу для Путина в 1999 и 2000 годах Центром стратегических разработок) Институтом современного развития, «Стратегия-2020» стала символом полного интеллектуального банкротства либерализма.

Тем не менее, объединенная академия РАНХиГС, которая создавалась, вероятно, в преддверии обретения Медведевым реальной власти как центр подготовки кадров для новой волны либеральных преобразований, призванных вернуть страну в идеальные для либералов 90-е годы, оказалась успешным проектом. Она эффективно функционирует сейчас, насколько можно судить, в ожидании возвращения либеральным кланом всей полноты власти, приближая его реванш соответствующей кадровой политикой.

С января 2011 года РАНХиГС на своей базе совместно с Институтом экономической политики имени Гайдара и Гайдаровским фондом проводит ежегодный Гайдаровский форум; May скромно числится членом его оргкомитета.

С того же 2011 года May является членом совета директоров «Газпрома».

В 2012 году был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени.

В 2013 году он возглавил рейтинг ректоров российских вузов по доходам (которые составили 36,9 млн. руб.), но в 2014, увеличив их всего лишь до 38,8 млн. руб., «съехал» на четвертое место. При этом ректорская зарплата, как сообщается, составляет лишь незначительную часть его доходов; главное – разнообразная «подработка».

Как член либерального клана, May глубоко интегрирован в систему госуправления. Он является членом президиума Экономического совета при президенте и членом президентской комиссии по вопросам госслужбы и резерва управленческих кадров. В правительстве Медведева May – председатель экспертного совета и член комиссии по экономическому развитию и интеграции, член комиссий по проведению административной реформы, по координации деятельности открытого правительства и по организации подготовки управленческих кадров для организаций народного хозяйства.

May – председатель общественных советов при Минэкономразвития, Федеральной налоговой службе и Федеральной службе по труду и занятости, член Высшей аттестационной комиссии Министерства науки и образования, научного совета РАН по проблемам российской и мировой экономической истории.

Наконец, он является почетным профессором Российско-Армянского (Славянского) государственного университета.

Интегрированность May во власть видна и на примере его сына, советника первого вице-президента «Газпромбанка», члена общественного совета при Федеральном агентстве по делам молодежи. В 2011 году он пытался открыть медицинскую клинику, среди учредителей которой были сыновья Волошина, Суркова и тогдашнего губернатора Пермского края Чиркунова.

Энциклопедия либеральной пошлости

В заявлениях May не удается найти оригинальных мыслей: похоже, он не более чем комбинирует расхожие в либеральной среде политические и экономические штампы. Но демонстрируемая им полнота использования либеральных стереотипов, умение объединять их в частично непротиворечивые конструкции в сочетании с аккуратной и наукообразной манерой изложения придает его наработкам самостоятельную ценность, превращая их, насколько можно судить, в энциклопедию либеральной лжи и пошлости.

Занимаясь, по сути дела, политэкономией реформ, May демонстрирует экономический детерминизм, доходящий до степени фатализма, которая с лихвой превосходит самый вульгарный и догматический марксизм, отрицавший культурнопсихологические и личностные факторы истории. Заявление May на Гайдаровском форуме 2015 года о том, что они с Гайдаром «всегда были марксистами» позволяет предположить, что он вправду считает марксизмом демонстрируемые им его вульгаризацию и упрощение, фантастические даже для пропагандистов-догматиков позднесталинского времени.

Стремясь оправдать либералов, May объясняет всю сложность и многообразие исторического развития России простой динамикой мировых цен на нефть. Мол, у Горбачева не было выбора: его «реформы – это прежде всего результат существенного снижения цен на нефть». И тем более у Гайдара не было выбора: денег-то не было, а без денег можно было делать только то, что делали либералы. Непонятно только, чем же искренне гордится May, вспоминая те дни: если все действия реформаторов были строго предопределены внешними обстоятельствами, и они «всего лишь отвечали на вызовы, сформированные» этими обстоятельствами, так что их не в чем винить, – то ведь тогда и гордиться нечем?

Но, когда все силы уходят на самооправдание, людям, производящим впечатление законченных и самодовольных преступников, не до логики.

Правда, поразительный даже для догматиков 50-х фатализм, сводящий развитие к исключительно однобоко воспринимаемым статистическим данным, связан не только с оправданием ада либеральных реформ, в который May вместе с Гайдаром погружали страну и который потом вместе славили как высшую целесообразность.

«С определенного уровня развития возникновение демократического режима неизбежно», – без тени иронии пишет May, навязывая читателю в качестве некоей аксиомы, что развитие рыночной экономики неизбежно порождает демократию. Это утопическое представление было одним из обоснований кошмара 90-х годов, – хотя было высмеяно еще в 1906 году Максом Вебером: «Было бы в высшей степени смешным приписывать… капитализму, как он импортируется…в Россию и существует в Америке, избирательное сродство с «демократией» или вовсе со «свободой» (в каком бы то ни было смысле слова)».

May без каких бы то ни было внятных обоснований вводит критерий устойчивости демократии: «Демократический режим устойчив, только если всеобщее избирательное право появляется при достижении определенного уровня среднедушевого ВВП – примерно 2 тыс. долл, в ценах 1990 года». Понятно, что кризис демократии в благополучных странах Запада не воспринимается сознанием либерального пропагандиста, ибо на капиталистическом Солнце не бывает пятен, – но неужели он не может себе представить даже простой «неустойчивости» «демократического режима» в странах с более высоким ВВП на душу населения? Например, в современной Греции? Например, в случае крайне высокой социальной дифференциации, когда «у нескольких все, а у большинства ничего», как в современной России, формально являющейся для May «демократическим режимом»?

Но May не просто рассматривает экономический рост как обязательную предпосылку демократии (понятно, что для либерала, обслуживающего интересы глобального бизнеса, ни социалистической, ни исламской демократии не может существовать в принципе).

Он еще и вполне «диалектично» выворачивает эту либеральную догму (чуть не написал «свое умозаключение», приношу извинение за глупость) наизнанку и провозглашает демократию необходимым условием экономического развития: «К первичным политическим условиям, необходимым для экономического роста, относятся гарантии неприкосновенности человека, его жизни и свободы».

В пылу либеральной пропаганды и реформаторского морализаторства ректор РАНХиГС просто позабыл об истории даже святых для либералов США: бурный рост их экономики в XIX веке опирался на рабский труд и индустрию работорговли.

Бурный экономический рост Италии и Германии при фашистских режимах тоже, по мысли May, опирался на «гарантии неприкосновенности человека, его жизни и свободы»? Либералы с пеной у рта упрекают Китай в недостатке демократии: это значит, что, если верить May, никакого «китайского экономического чуда» нет, не было и не будет? Перечень можно продолжать почти бесконечно: под критерий May не подходят даже США эпохи маккартизма. Можно вспомнить и Южную Корею, уголовный кодекс которой еще в начале 90-х был секретным, чтобы население трепетало при одной мысли о наказании, которым может подвергнуться за нарушения (а на улицах, по воспоминаниям российских специалистов, было подозрительно много людей с ампутированными конечностями).

И это не говоря о том, что сам по себе термин «гарантия неприкосновенности человека» просто не имеет смысла. Ведь закон как таковой как раз и предусматривает правила нарушения этой «неприкосновенности», – если, конечно, не рассматривать вслед за либералами любое наказание за преступления (по крайней мере, совершенное ими или социально близкими к ним преступниками) как «возвращение сталинского террора».

Как всякий либерал, служащий глобальным монополиям, May требует полного раскрытия российских рынков перед иностранным бизнесом: «Конкурентоспособность в условиях закрытого национального рынка эфемерна и не обеспечит подлинного суверенитета». Правомерность этого вывода очевидна всякому, например, при сравнении «закрытого» на первом этапе реформ (и далеко не полностью экономически открытого сейчас) Китая с полностью открытыми внешней конкуренции (в рамках Евросоюза) Латвией или Болгарией. Конечно, для либерала суверенитет Китая не «подлинен», а его «конкурентоспособность» эфемерна, в то время как у Латвии, импортировавшей из США президента и лишившейся из-за отсутствия работы более четверти населения, все в полном порядке.

Полностью игнорируя весь мировой опыт и десятки в том числе прекрасно известных примеров разных стран, May без тени сомнения внушает наивным, все еще воспринимающим российских либералов всерьез: «Сильной будет только та страна, в которой действуют глобальные игроки, способные определять мировые тенденции развития технологий и финансовых потоков».

О том, что «глобальные игроки» объективно заинтересованы не в силе, а, наоборот, в слабости осваиваемых ими стран и, как правило, грабят их, забирая у них, в рамках формируемых ими «мировых тенденций», и «финансовые потоки», и интеллектуальные ресурсы, способные развивать технологии, либеральная обслуга этих «глобальных игроков», разумеется, не может и подумать.

Как опытный пропагандист, May пытается перехватывать у разрушаемого общества его ценности и механизмы его самозащиты, выворачивая их наизнанку, обращать против этого общества: «Если протекционизм, то протекционизм либеральный, предполагающий… защиту сильных, а не слабых, а также нацеленность вовне. Он не закрывает рынок от глобальных игроков, а помогает своим игрокам выступать на глобальном рынке». Как многократно отмечалось по поводу этой пропаганды, «защищать сильных» бессмысленно, ибо они и сами в состоянии постоять за себя, а предлагаемая схема предполагает всего лишь реанимировать политику 1992 года: пусть выживут только «сильные» элементы экономики, а «слабые» – пусть даже 90 % – погибнут, уступив место «глобальным игрокам». За счет чего будут выживать люди, работавшие на «слабых» предприятиях, либералов как не интересовало в 1991, так и не интересует сейчас: реформаторское «Они не вписались в рынок» недаром звучит в России так же, как «Каждому свое» – на воротах Бухенвальда.

Характерно, что, когда May говорит о суверенитете России, он невольно начинает «путаться в показаниях»: потребность чиновника высказаться за него, похоже, вступает в непримиримое противоречие с потребностью либерала, служащего глобальным монополиям, растоптать его как нечто неприемлемое для его ментальных хозяев. Вдумайтесь, например, в следующую логическую конструкцию: «Суверенитет нам…гарантирован, если только мы сами сумеем его себе обеспечить, заняв достойное место в глобальной конкуренции». Как справедливо отмечал С.А. Батчиков, «суверенитет гарантирован, если мы сумеем его обеспечить» звучит абсолютно нелепо и означает как раз отсутствие гарантии суверенитета, – при этом, добавим, что автор всеми силами пытается нас успокоить, создав заведомо ложную иллюзию гарантированности суверенитета практически при любых обстоятельствах.

Важно, что May загодя готовит почву для «сдачи позиций», для обоснования отказа от суверенитета: он, мол, хорош и необходим не сам по себе, а далеко не всегда – только «тогда, когда обеспечивает экономическое благосостояние и конкурентоспособность экономики». То, что в современном мире (как и в глубокой древности) благосостояние и конкурентоспособность для крупной и богатой страны, не способной в силу своих масштабов вписаться в технологическую цепочку какой-либо корпорации на правах ее производственной и финансовой «клеточки», возможно только в случае обеспечения суверенитета, а в противном случае такая страна будет разграблена и раздавлена, если вообще не расчленена, – May то ли не понимает, то ли сознательно прячет от аудитории.

Ведь это невыгодно для глобального бизнеса, колонизирующего современный мир и ради этого пытающегося дискредитировать представления о независимости и сам термин «суверенитет» как что-то допотопное, ненужное и при том неприемлемо затратное (кроме, разумеется, суверенитета США, являющихся страной базирования для критически значимой части глобальных монополий и оргструктурой глобального управляющего класса).

Главным же препятствием для «выхода на орбиту глобальной конкурентоспособности» (что бы сия метафора ни значила), по мнению May и сотен, если не тысяч либеральных пропагандистов, поющих с его голоса, является «нефтегазовое богатство». Деньги, зарабатываемые Россией, «подрывают экономическую стабильность и оказывают разлагающее влияние на политическую систему»: отсюда один шаг до вывода, к которому заботливо подводит читателя May и другие эпигоны либерализма: надо просто избавить Россию от денег (например, объявив их «незаработанными» или «полученными при использовании недостаточно экологичных технологий») – и все будет в порядке.

Как в 90-е.

Подобно этому юргенсовский Институт современного развития (где May является членом правления) призывал Россию избавиться от ядерного оружия, которое-де мешает ее конкурентоспособности, – а, главное (о чем тактично, как всегда умалчивают либералы), возможности бомбить нас по малейшему произволу США и их сателлитов по НАТО, как бомбили Югославию, Ирак и Ливию.

Вопрос о характере использования нефтедолларов, необходимости направлять их на благо страны и народа, на развитие, а не на оплату финансовой стабильности США в соответствии с «максимой Дворковича» May, как и другими либералами, просто не рассматривается. С одной стороны, развитие и социальная справедливость противоречат интересам глобальных монополий, с другой – развитие невозможно без активного участия государства, которое запрещено современным либерализмом (опять-таки в интересах глобального бизнеса). А главное, – если признать, что Россия может использовать нефтедоллары, как тогда обосновать необходимость очищения ее карманов от денег?

Очищения в интересах, разумеется, «всего прогрессивного человечества» и «мирового сообщества» – в лице глобальных монополий, которым истово, не щадя своей репутации и здравого смысла, служат российские либералы.

Когда же либеральная социально-экономическая политика наглядно завела страну в тупик, May виртуозно отвлекал внимание руководства страны от категорической необходимости смены этой политики на нормальную, переключая его внимание на необходимость «создания институтов». Тех самых, которые, если верить другим его выступлениям, были созданы либеральными реформаторами еще в 90-е и даже обеспечили экономический рост «нулевых» (про влияние на этот рост удорожания нефти и тем более фундамента, созданного Примаковым, он, разумеется, политкорректно не вспоминает). Не вспоминает он и большинство самих восхваляемых им институтов: ускоренной процедуры банкротства, предельно облегчившей рейдерство, массовую инсайдерскую игру должностных лиц, тотальный и ничем не сдерживаемый произвол монополий, коррупцию как основу государственности и многое другое.

В начале 2011 года на встрече В.В. Путина с экономическими экспертами (которые во главе с May и Кузьминовым дорабатывали заведомо безнадежную «Стратегию-2020») May говорил, что «основные проблемы экономики сейчас находятся не в экономической сфере. Они в сфере человеческого капитала и политических институтов. То есть без изменений в системе судопроизводства, образования и здравоохранения их не решить».

Логика проста: не надо обращать внимания на художества либералов в отданной им на откуп социально-экономической политике. Главное – уничтожьте в соответствии с их рецептами образование и здравоохранение, дезорганизуйте судопроизводство (в те годы шло, например, резкое сокращение доли лишавшихся свободы коррупционеров), а заодно и политические институты измените в пользу Кудриных, Касьяновых и Навальных, – и будет нам, либералам, счастье.

А вам как повезет – как повезло Каддафи, Милошевичу и Хусейну.

Пока же это не случилось, May рассказывал В.В. Путину, что удовлетворительной модели роста для России в мире просто не существует, тот шутя предлагал назвать ее «маусианством», а Греф – «мауизмом», и May скромно оценивал происходящее как «огромный интеллектуальный вызов»…

И, хотя инстинкт самосохранения пока еще не позволил руководству страны полностью выполнить навязываемые ему либеральные рецепты, в главном May и его партнеры достигли цели: руководство страны не пыталось поставить под сомнение пагубную социально-экономическую политику либералов, сфокусировав свое внимание на заведомо второстепенных проблемах. В результате доля России в мировой экономике стремительно снижается, а страна продолжает уверенно идти по либеральному пути к срыву в системный кризис и Майдану на Красной площади, который отдаст власть в руки May и его коллегам и вернет нас в 90-е годы, благословенные для них и смертельные для нас и страны в целом.

Гордость маньяка: «Очень горжусь тем, что мы “натворили”»

Как и положено статусному, системному либералу May при всей своей взвешенности и осторожности, похоже, глубоко презирает людей, не способных осознать сознательной ориентации российского либерализма на уничтожение России в интересах глобального бизнеса и пытающихся понять, что происходит. Так, на вопрос, почему его, «крупного специалиста в проведении провальных реформ, опять привлекают к их проведению», он отвечал дословно следующее: «Судя по тому, что этот вопрос задается, у человека все хорошо. Если бы у него было что-то плохо, то он бы не занимался тем, что… вступал бы в полемику».

И дальше рассказывает о «колоссальном пути», который «на самом деле мы прошли», о том, что в конце 1991 года никто не хотел быть премьером (хотя даже Илларионов разоблачил эту ложь гайдаровского окружения: очень хотели и Скоков, и Лобов, и Сабуров, и Федоров, и каждый из них был бы для России и народа на порядок лучше Гайдара) и что «уже к концу 1992 года у нас не было продовольственной проблемы вообще», умалчивая о том, что это было достигнуто за счет чудовищного падения потребления, разрушения общественного здоровья и вымирания страны.

Среди достижений либералов May «на голубом глазу» отмечает, что в конце 1992 года «у нас не было сопредельных ядерных государств»; о существовании Китая (или о том, что тот является «ядерным государством» с 1964 года) соратник Гайдара и ректор кузницы чиновничьих кадров, похоже, просто не подозревает.

Подобно Немцову, когда-то с искренним упоением начавшему рассказывать, как «они с товарищами спасали страну после дефолта 1998 года», May без тени стеснения объясняет экономический рост «нулевых» «реформами 1990-х годов», приведшими не только к социально-экономической, но и идеологической катастрофе и поставившими Россию на грань катастрофы политической. Разумеется, полностью игнорируя как головокружительный (более чем в 14 раз за 10 лет) взлет мировых нефтяных цен, так и катастрофический дефолт и длительный политический кризис, до которых довели Россию буквально обожествляемые им «реформы 90-х».

Абстрагирование от неудобных содержательно значимых сторон действительности – неотъемлемая особенность либерального мышления, но именно у May она доведена до совершенства.

Чего стоят его рассуждения о том, что «традиционная советская система здравоохранения, образования и пенсионного обеспечения могла функционировать, лишь… когда люди жили недолго и небогато», – при том, что средняя советская продолжительность жизни была превзойдена лишь в 2011 году, а на протяжении всего времени либеральных реформ оставалась недостижимой мечтой. Что же касается «небогатой жизни», то основная часть российского общества, кроме незначительной, не превышающей 15 % его части, выигравшей от реформ, так и не восстановила свой позднесоветский уровень жизни (включая бесплатные или почти бесплатные услуги, предоставлявшиеся через общественные фонды потребления, и уровень безопасности).

May убежден, что «сейчас уровень пенсий приемлемый, а бедность и пенсионер не синонимы… Раньше (то есть в СССР – М.Д.) об этом можно было только мечтать». А сейчас «вполне типичная стратегия для москвича среднего возраста – купить квартиру, а затем ее сдавать и жить только на доходы от аренды». Правда, тут же May называет всеобщую пенсионную систему «утешительным призом для тех, кто все-таки дожил» и предлагает подумать о том, «как от нее отказаться» и как повысить пенсионный возраст – судя по всему, так, чтобы средний гражданин России вновь перестал доживать до пенсии.

По мнению May, советская бесплатная медицина была возможна, лишь когда на жизнь среднего человека смотрели как на период, когда он «поживет и под конец жизни немного полечится». В наше же время, утверждает он без тени иронии, человек «всю жизнь лечится либо оздоровляется – является объектом заботы врачей», и государство якобы в принципе не в состоянии профинансировать эту систему. May явно рассчитывает на то, что его слушатели и читатели ничего не знают о советских временах, когда человек благодаря развитой системе санаторного лечения и профилактики действительно лечился и оздоровлялся всю жизнь, в то время как сейчас, благодаря либеральным реформам, здравоохранение перестает быть доступным даже в Москве.

Естественно, отстаивание либеральных взглядов, несовместимых с простым выживанием целых обществ, требует не только прямого искажения, подтасовки фактов и виртуозно освоенного May вызывания личной жалости к себе у критиков или сомневающихся (что красочно описано, например, Трегубовой в «Записках кремлевского диггера»), но и прямого наглого насилия над логикой. Поразительно, например, его указание на то, что «к тому моменту, когда первокурсник окончит вуз, структура рынка знаний будет уже другой», – и именно поэтому-де неправомерны сетования на то, что «много выпускников работает не по специальности». Получается, что, раз нельзя точно предвидеть, какие профессии будут пользоваться спросом через шесть лет (о том, чтобы формировать этот спрос при помощи госпрограмм развития экономики, как делают развитые страны, или просто прогнозировать его по их же примеру, правоверный либерал не может и заикнуться), надо продолжать калечить жизни миллионам молодых людей, обучая их заведомо, гарантированно ненужным профессиям, – просто чтобы не напрягаться самим и упростить жизнь бизнесменам от образования.

Действительно, чтобы обосновать одно другим, надо быть многолетним помощником Гайдара и считать его «человеком, который создал современную Россию».

Но самый потрясающий слом логики May демонстрирует, когда говорит об импортозамещении. Это больной вопрос для всякого либерала, потому что замещение импорта национальным производством ограничивает прибыли глобального бизнеса и потому неприемлемо для него, – а следовательно, и для обслуживающих его либералов. Но против руководства страны, занимая официальный пост, не пойдешь, – и приходится крутиться, как вша на блюдце.

Вдумайтесь в эти замечательные изыски: «Импортозамещение… должно быть экспортноориентированным… Продукты, производимые для внутреннего потребления, должны быть конкурентоспособны и на внешних рынках… Если говорить о смысле импортозамещения – разве государство должно кормить население? Когда происходило реальное импортозамещение в 1998 году, никому никаких денег не выдавалось».

Здесь прекрасно все: и подмена в первой же фразе импортозамещения стимулированием экспорта – по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька». И требование, чтобы продукты для внутреннего рынка могли уйти на внешний (а если не могут – производители должны быть уничтожены?) И подмена импортозамещения прямой раздачей денег населению, гарантированно не имеющей к нему никакого отношения. И представление в качестве образца импортозамещения, возможного лишь в результате комплекса разнообразных мер (предоставления мощностей или доступных кредитов, доступа к инфраструктуре и рынкам сбыта, подготовки кадров), заведомо неприемлемого сейчас опыта девальвации 1998 года, – просто чтобы не дать намека на необходимость активной и комплексной государственной политики, прямо противоречащей либеральным догмам.

В ноябре 2012 года, когда Россия затормозила экономический рост с 4,3 % в 2010 и 2011 годах до 3,4 % и после длительного снижения инфляции вновь допустила ее ускорение, May заявлял: «Экономическое положение России… сейчас лучшее за последние 50 лет» (то есть после расстрела рабочих в Новочеркасске в 1962 году). Хотя, возможно, эти слова были произнесены, просто чтобы похвалить Кудрина, заслугой которого это-де являлось, – и лишний раз привязать В.В. Путина к чудовищной либеральной политике, подчеркнув: «министр финансов не может действовать без одобряющей поддержки президента».

На этом фоне естественно признание May, что организуемый им Гайдаровский форум не может стране новую модель экономики. Прежде всего, потому, что все, на что способны либералы, давным-давно зафиксировано идеологами глобального бизнеса в догмах Вашингтонского консенсуса, направленных на разрушение национальных экономик в интересах этого бизнеса. Но играет свою роль и то, что интеллектуальный уровень либералов, – даже демонстрирующих наибольшую склонность к аналитике, как May, – просто не позволяет надеяться на новизну хоть каких-то сторон их деятельности.

* * *

Занимая ключевой для будущего российской государственности пост ректора РАНХиГС, May готовит и будет и дальше готовить кадры бюрократии в полном соответствии с жесткими либеральными стандартами. Похоже, на фоне его выпускников даже он сам, Гайдар и Чубайс покажутся не только разумными и ответственными, но и предельно добросовестными и патриотическими деятелями.

Нахождение кузницы кадров нашего государства под жестким либеральным контролем верного соратника Гайдара – значительно большая опасность, чем развязанная Западом против нас новая холодная война: это само по себе гарантия нежизнеспособности России и ее обрушения в чудовищный системный кризис.

Либеральную РАНХиГС можно сравнить лишь с атомной бомбой, способной взорвать нашу жизнь в любой момент, – взорвать при помощи стремительного перерождения государственности и ее возвращения в кошмарное состояние 90-х годов.

Кох

Недостреленный неудачник: стилист и интеллектуал

Восхождение к Чубайсу

Кох презентует себя в качестве потомка немецких колонистов, бежавших из раздираемой войнами и болезнями, голодающей скученной Европы осваивать нетронутые черноземы необъятной Новороссии по приглашению Екатерины Великой. Его отец, Рейнгольд Давыдович, с началом войны был переселен из Краснодарского края в Восточный Казахстан. О предках матери в биографиях не поминают: и вправду, кому интересны эти русские, какая у них и их семей может быть история? Ну, Нина Григорьевна (по некоторым воспоминаниям – Георгиевна), чего еще?

Альфред родился в 1961 году; когда ему было восемь, семья переехала из Зыряновска Восточно-Казахстанской области в Тольятти на строительство ВАЗа. Отец продвинулся в заводское начальство, и Алик входил в "золотую молодежь" города, но, по воспоминаниям, "выбирал друзей попроще, чтобы доминировать над ними". У девочек, несмотря даже на занятия самбо (затем стал кандидатом в мастера спорта!), успехом, насколько можно судить по тому, что, по его словам, "достался жене девственником", не пользовался. Возможно, потому, что и вправду, как написал в уже взрослом возрасте в посте, посвященном 8 марта, искренне считает, что у русских принято "скотское отношение к женщине" в отличие от трепетного и бережного, наблюдавшегося взрослым Кохом во всем остальном мире, включая особо выделенный им в качестве примера для "мерзких" русских мужчин "исламский мир".

Окончив школу (стараниями матери у него был собственный воспитатель, пытавшийся приобщить его к культуре), поступил в Ленинградский финансово-экономический институт: не из лучших, но позволяющий войти в круг "хозяев жизни", да еще и по модной специальности "экономическая кибернетика". Не в первой столице, но зато во второй, а главное – надежно спасающий от армии. Поступил легко: как предполагает его воспитатель, "запасные части (страшный дефицит, которым заведовал на "ВАЗе" его отец – М.Д.) сыграли в этом не последнюю роль".

Учился на одной курсе с видными либералами Маневичем (руководившим госимуществом Санкт-Петербурга и убитым в 1997 году), Михаилом Дмитриевым (начинавшим с Илларионовым, а затем окормлявшим Кудрина). На курс младше учились нынешний глава «Газпрома» Миллер и так и оставшийся апологетом либертарианства Львин (до сих пор превозносимый либералами за вскользь оброненное в 1988 году замечание, что Советский Союз просуществует «еще года три»). На четыре курса старше – Сергей Васильев (близкий соратник Чубайса, единственный, кого тот в советские времена брал в загранкомандировки; в правительстве Гайдара возглавил «Рабочий центр экономических реформ» – его неформальный аппарат, созданный параллельно советскому по духу и кадрам официальному и подменявший его на протяжении всех реформ) и изгнанная в 2015 году из «Справедливой России» Министр труда в правительстве Кириенко Оксана Дмитриева (изгнанная за принятие этого поста из «Яблока»). Тогда Васильев и Дмитриева возглавляли студенческую научную лабораторию, в которой бывали Кох и Дмитриев.

По одной из версий, на кафедре, где учился Кох, работал Чубайс: они быстро сдружились, и тот сразу стал энергично помогать Коху, в том числе при написании диссертации. Кандидатская «Методы комплексной оценки территориальных условий размещения промышленных объектов» писалась на материалах «ВАЗа», насколько можно судить, – с использованием наработок его специалистов. По другой, более распространенной версии, Кох просил Дмитриева найти кого-то, кто действительно прочитал бы работу и дал бы содержательный, а не формальный отзыв, и тот посоветовал-де Чубайса, бывшего в тогдашнем Ленинграде стремительно восходящей «звездой». Чубайс высоко оценил работу, дал восторженный отзыв, – а Кох вошел в его кружок. Но кружок уже сложился, ключевые роли были разобраны, что обрекало неофита на периферийное положение, что его не устраивало.

Однако уже тогда интеллект Коха, по некоторым воспоминаниям, произвел на Чубайса оглушающее и разоружающее воздействие. Чубайс стал относиться к Коху, – разумеется, не при посторонних, – как к своему учителю, открывающему новые, бесконечно разнообразные и всякий раз интересные знания (пусть даже и о рыбалке). Более того: в правительстве при столкновении мнений Кох, как правило, «передавливал» Чубайса, несмотря на всю легендарную твердость и психологическую упругость последнего.

Но до этого было еще далеко.

А в 1987 году, после защиты, молодой кандидат наук Кох устроился младшим научным сотрудником в ЦНИИ «Прометей», который разрабатывал новые материалы для судостроения, прежде всего военного и атомного. Но карьерные перспективы экономиста в инженерном институте были невелики, и на следующий же год он перешел в ленинградский политех – ассистентом кафедры экономики и управления радиоэлектронным производством. Должность не соответствовала степени кандидата наук, но зато не была связана с ответственностью и позволяла активно искать новые возможности, в то время открывавшиеся повсеместно.

Поиск затянулся: лишь в 1990 году, продемонстрировав красивую концепцию развития, что тогда было редкостью (по другой версии – по протекции Чубайса; возможно, по обеим причинам), Кох сделал первый шаг своей карьеры, победив в конкурсе на пост председателя исполкома Сестрорецкого райсовета Санкт-Петербурга.

Этот успех давал внятный ресурс: по просьбе С. Васильева Кох стал устраивать для реформаторов выездные семинары на базе домов отдыха под Сестрорецком и вошел в команду уже не как прибившийся к интеллектуалам сочувствующий посторонний, а как важный и полезный для них, влиятельный в своей сфере человек. Тогда же Кох познакомился и с Гайдаром.

Уже в апреле 1991 года, когда страна корчилась после павловского обмена денег (Кох гордился, что осознанно сделал все для его срыва, подписывая документы на обмен любых сумм сверх установленных лимитов, – по его уверениям, бесплатно, из простой ненависти к государству, представителем которого он был) в первом резком повышении розничных цен, Кох в составе группы из 12 либералов посетил Чили. Он прослушал курс установочных лекций в тамошнем «Институты свободы и развития» Серхио Кастро – одного из «чикагских мальчиков», обслуживавших Пиночета. Особенностью американской подготовки второстепенных управленческих кадров для осваиваемых территорий является обучение их не в метрополии, а в недавно взятых под контроль территориях периферии: так украинских нацистов обучали в Польше и Прибалтике, а либеральным реформаторам начала 90-х демонстрировали "историю успеха" Чили. Правда, из этой «дюжины ножей в спину» нашей страны доросли до значимых позиций лишь трое: помимо Коха, будущий помощник президента Ельцина и председатель Банка России С.М. Игнатьев и ныне покойный руководитель аппарата правительства Гайдара Головков, «подведший» Гайдара к Бурбулису. А вот С.Ю. Глазьев и вовсе стал системным противником либерализма и патриотом.

Но и в Чили Кох как руководитель райцентра, погруженный в его проблемы, не связанный с макроэкономикой и толком не интересующийся ей, был на вторых ролях, и на финальную аудиенцию с Пиночетом (в которой участвовали четыре члена группы) его, несмотря на положительное отношение к американскому палачу Чили, не пригласили.

Зато по возвращении его ждало повышение: в августе 1991 года Кох стал первым заместителем директора фонда Ленинградского госимущества, а с 1992 года – заместителем председателя комитета по управлению госимуществом Санкт-Петербурга Сергея Беляева.

На гребне волны: месть ненавистной стране?

С началом ваучерной приватизации Кох был приглашен Чубайсом в Госкомимущество, где в августе 1993 года стал его заместителем. Занимался приватизацией, как сейчас бы сказали, «реального сектора»: промышленности, строительного, агро– и военно-промышленного комплексов. Это отнюдь не было рутинной технической работой: насколько можно судить, стратегическая задача приватизации, поставленная западными (и в первую очередь американскими) «экспертами», заключалась в уничтожении целого ряда ключевых предприятий России, в первую очередь в ВПК. Борьба с директорами этих предприятий, хотевших просто перевести их под свой контроль, но не желавших их ликвидации, велась изощренными способами и действительно была жестоким и бескомпромиссным столкновением интеллектов и воль. На острие этой борьбы, похоже, в силу своей должности и находился Кох. Недаром он говорил: «Мы радикально сократили (ВПК – М.Д.) – путем недофинансирования».

Другой его функцией на этом посту, насколько можно судить, была продажа по дешевке передовых советских военных технологий странам НАТО.

По свидетельству журналиста Олега Лурье, «закрытый» отчет Счетной палаты по операциям 1992–1995 года четко указывает: Чубайс при помощи Коха выводил российские деньги за рубеж. Лурье цитирует данный доклад: «Особую тревогу вызывает захват иностранными фирмами контрольных пакетов акций ведущих российских предприятий оборонного комплекса и даже целых его отраслей. Американские и английские фирмы приобрели контрольные пакеты акций МАПО «МИГ», «ОКБ Сухой», «ОКБ им. Яковлева», «Авиакомплекс им. Илюшина», «ОКБ им. Антонова»… Германская фирма «Сименс» приобрела более 20 % Калужского турбинного завода, производящего уникальное оборудование для атомных подводных лодок. Россия не только утрачивает право собственности на многие оборонные предприятия, но и теряет право управления их деятельностью в интересах государства».

Согласно совместному письму ФСБ и СВР, «приватизация предприятий ВПК привела к массовой утечке новейших технологий, уникальных научно-технических достижений практически даром на Запад. В целом Запад приобрел в России столь большой объем новых технологий, что НАТО учредило для их обработки специальную программу».

Таким образом, приватизационные задачи выполнялись в целом успешно. В марте 1995 года, накануне презентации идеи «залоговых аукционов», сделанной Потаниным не в газетной статье, а на заседании правительства, верно служащий Чубайсу Кох становится первым зампредом Госкомимущества (по иронии судьбы – того самого Беляева, заместителем которого он был в Комитете по управлению госимуществом Санкт-Петербурга). «Залоговая приватизация», в ходе которой предстояло раздавать лучшие предприятия России крупнейшим бизнесменам, создавая олигархию как совокупность «хозяев России», изначально являющуюся коллективным заложником Ельцина, похоже, представлялась слишком грязной работой даже титулованным реформаторам.

Нужен был именно Кох: как и названная в честь его однофамильца туберкулезная палочка он, насколько можно судить по его биографии, не только не боится грязи, но и с восторгом купается в ней.

Формальное обоснование «залоговой приватизации» было подготовлено элегантно. Сначала реформаторы заложили в задыхающийся от нехватки средств (созданной не только кромешным воровством либералов, но и чрезмерно жесткой финансовой политикой, лишившей экономику денег под благовидным предлогом борьбы с инфляцией) бюджет заведомо нереальные суммы от приватизации (впоследствии Кох со свойственным ему иезуитством обвинял в этом «коммунистов») и внедрили в общественное сознание мысль о том, что только эти деньги могут позволить государству хоть как-то исполнять свои обязанности. Затем, выждав время, зафиксировали: бизнес не проявляет интереса к продаваемым незначительным объектам и не готов платить за них заложенные в бюджет средства, что грозит катастрофой для бюджета (а слово «катастрофа» тогда, вскоре после 1992 года, звучало отнюдь не метафорой).

И с великим облегчением нашли спасительный выход: надо получить необходимые средства расширением приватизации, но не окончательной (это требовало решения Госдумы), а как бы понарошку, с возможностью последующего выкупа, – в виде залога!

Кох непосредственно руководил проведением залоговых аукционов в качестве и.о. председателя Госкомимущества (его формальный председатель Беляев, в это время избирался в Госдуму от гайдаровского «Демократического выбора России» и в итоге в нее и ушел, уступив пост А.И. Казакову, бывшему неформальным «кадровиком» чубайсовской команды).

По данным Счетной палаты, Чубайс организовал получение своими приватизационными структурами западных льготных кредитов на более чем 2 млрд, тогдашних долларов, найти следов которых не удалось ни Счетной палате, ни Министерству финансов.

Надо сказать, что за все проданные Западу Чубайсом при непосредственном кураторстве этого процесса Кохом в 1993–1995 годах военные предприятия и технологии бюджет получил жалкие 450 млн. долл. К январю 1996 года распродажа страны была в основном закончена, и Чубайс покинул правительство, начав подготовку к переизбранию Ельцина консолидацией только что созданной им олигархии.

По данным ФБР, на которые ссылается Лурье, Чубайс как раз тогда создал механизм вывода из страны миллиардов, полученных в ходе приватизации, и «отмывания» их части для финансирования избирательной компании Ельцина. Для этого в январе 1996 года на Барбадос, тогда одну из наиболее удобных офшорных юрисдикций, прибыл Кох, бывший «правой рукой» Чубайса в Госкомимущества, и старый соратник Чубайса Кагаловский со своей женой Гурфинкель, затем «засветившиеся» в скандале с «отмыванием» российских денег через Bank of New York (в ходе которого и всплыла эта история). Скандал, приобретший в США характер психоза (по воспоминаниям эмигрантов, доходило до замораживания счетов на две недели просто на основании русской фамилии), постепенно сошел на нет, – возможно, и потому, что, помимо «отмывания» утаенных от налоговой и таможенных служб средств импортеров, следствие обнаружило и следы средств российских либералов, по сути являвшихся верными агентами США. Но в декабре 1998 года эта история аукнулась Коху: при прохождении таможни его виза была аннулирована, а сам он был выдворен из США с запрещением въезда в страну.

Он был непосредственным исполнителем и «залоговых аукционов», и, как показал визит на Барбадос, еще более деликатных процессов, – и после сохранения Ельцина у власти награда нашла героя.

Но прежде, помнится, Кох заработал прозвище «недостреленного»: на заседании правительства, когда обсуждалась нехватка денег в бюджете, он внезапно встал в зале и, громко прося слова, вышел к столу заседаний (за которым сидят только члены правительства), после чего торжественно пообещал получить недостающие средства благодаря форсированию приватизации. «Если не соберем этих денег, – можете меня расстрелять!» – выспренно обратился Кох к растроганному таким энтузиазмом Черномырдину.

Стоит ли говорить, что, несмотря на продажу объектов, на приватизации которых таким образом настоял Кох, обещанных денег бюджет так и не получил: либералы заботились прежде всего о своих интересах и об интересах обслуживаемых ими олигархов.

Но это было потом, а в сентябре 1996 года вовремя давший правильные обещания Кох возглавил Госкомимущество уже на постоянной основе, – и его влияние при поддержке высоко ценящего его исполнительский талант Чубайса стало стремительно расширяться.

В декабре 1996 года он стал членом совета директоров ОРТ, в январе 1997 года – зампредом правительственной комиссии по обеспечению доходов бюджета за счет приватизации, в феврале – зампредом правительственной комиссией по контролю за управлением и приватизацией предприятий ВПК, в марте – вице-премьером (с сохранением руководства Госкомимуществом) реорганизованного правительства: уже не исполнителем, а формально полноправным членом «команды молодых реформаторов».

Но удержаться на этой позиции ему не удалось.

Крушение крестного отца российской олигархии

Именно Кох стал непосредственным исполнителем скандальной сделки с блокирующим пакетом акций «Связьинвеста»: обещанный за бесценок Березовскому, он был передан структурам политически близкого тогда к Чубайсу Потанина. С точки зрения столкновения двух доминировавших тогда внутри «семибанкирщины» олигархических кланов – Березовского и Чубайса – это было оправдано: усиливать основного противника не имело смысла.

Но по-чубайсовски откровенное и неотвратимое в своей логичности нарушение договоренностей вызвало сильнейший ответный удар Березовского, приведший к качественному ослаблению «команды молодых реформаторов».

Была предана гласности детская на фоне их остальных свершений, копеечная шалость: получение гонорара за еще не написанную книгу об истории приватизации (с претенциозным заголовком «распродажа советской империи»). Ничтожный на фоне активов, которыми с легкостью распоряжались либералы, гонорар за ненаписанную книгу – 90 тыс. долл, каждому из пяти «соавторов» – был головокружительным на фоне тогдашней кромешной нищеты (хорошая однокомнатная квартира в Москве стоила порядка 20 тыс. долл.) и, самое главное, понятным для людей. Несколько лет спустя по аналогичной причине – именно из-за своей понятности и близости каждому – вызовет общественное негодование самая незначительная из предъявленных либеральному экс-премьеру Касьянову претензия (в приватизации за гроши роскошной дачи в черте Москвы).

Скандал развивался долго; даже Чубайс под его давлением уже осенью 1997 года попросился в отставку, мотивируя это желанием «поработать в крупной корпорации», и в итоге ушел с госслужбы в марте 1998 года, перед назначением премьером, а по сути – «козлом отпущения» за устроенный либеральными реформаторами социально-экономический кошмар мало кому известного и никем не воспринимавшегося всерьез Кириенко.

Но одной из первой жертв скандала стал Кох, ушедший в отставку со всех постов в августе 1997 года. Он был так напуган, что накануне объявления об увольнении даже бежал с семьей в США, – якобы «в отпуск», из которого вернулся менее чем на день сдать дела. Винить его за паническое бегство не стоит: хоть и член-корреспондент РАН, Березовский бывал иногда весьма простым, и тому, кого он счел бы ответственным за свой непосредственный обман, стоило всерьез опасаться за физическую безопасность.

Не стоит забывать, что через несколько дней после бегства Коха в Санкт-Петербурге был убит глава городского Комитета по управлению госимуществом Маневич, причем убит с демонстрацией высокого профессионализма (киллер стрелял сверху через крышу машины, не видя цели), недоступного обычным тогдашним бандитским «бригадам». Говорят, именно по поводу смерти Маневича высокопоставленный правоохранитель, перечитывая его личное дело, меланхолически обронил сакраментальное: «Некоторым людям можно спасти жизнь, лишь вовремя посадив их».

Впрочем, без работы Кох оставался недолго: уже 1 сентября 1997 он возглавил Совет директоров американской управляющей компании Montes Auri («Златые горы»), которой руководил А. Евстафьев, бывший сотрудник внешней разведки КГБ из команды Чубайса, попавшийся во время выборов Ельцина на выносе из Белого дома полумиллиона долларов наличными. (Деньги вошли в фольклор в качестве «коробки из-под ксерокса» потому, что проводивший задержание заместитель Коржакова не знал английского и из надписи на коробке «бумага фирмы Xerox» узнал лишь название фирмы).

Компания Montes Auri, в которой Чубайс держал свои деньги в качестве частного инвестора, была одним из ведущих операторов на фондовом рынке, управляла паевым фондом «Краткосрочные взаимные инвестиции». По имеющимся свидетельствам, на эту должность Коха устроил лично Чубайс – в знак признательности и, возможно, в качестве извинения за проблемы, созданные исполнением его решения по «Связьинвесту».

Но «дело писателей» продолжало раскручиваться – медленно и неотвратимо. 11 сентября 1997 года генпрокурор Скуратов специально заявил о своем поручении проверить сообщения прессы о том, что Кох, возглавляя Госкомимущество, получил 100 тыс. долл, за другую ненаписанную книгу (да еще и о приватизации, которая прямо входила в круг его служебных обязанностей!) И уже с 1 октября прокуратура Москвы возбудила уголовное дело против Коха по признакам злоупотребления служебным положением.

А в ноябре журналист Минкин сообщил о сделанном в частном порядке признании Чубайса, что он с группой соавторов (М. Бойко, П. Мостовой, А. Кох и А. Казаков) намерен написать книгу о приватизации в России. Минкин заявил, что имеет документы, по которым все пять авторов должны получить по 90 тыс. долл, каждый, и расценил это как «скрытую форму взятки». На следующий же день «Независимая газета» уточнила: договор был заключен в мае 1997 года, а 60 % гонорара была выплачена уже в июне. Чубайс, защищаясь, заявил, что по договору 95 % гонорара должны быть пожертвованы авторами в организовавший финансирование фонд (и, насколько можно было понять, пойти на благотворительность), но столь нелогичные действия не вызвали доверия даже у его сторонников и в дальнейшем в публичной защите, насколько можно судить, не использовались. Получилось, что Чубайс публично солгал, – что, впрочем, ни у кого не вызвало ни малейшего удивления или возмущения.

Стремясь демонстрировать открытость и прозрачность, Кох представил налоговикам копию договора со швейцарской компанией о написании книги «Приватизация в России: экономика и политика» и копию платежного поручения на 100 тыс. долл. Защита была столь неуклюжей, что предоставила нападению все возможности для наращивания атак, ибо посредником между госслужащим Кохом и швейцарской компанией оказался зампред правления потанинского тогда ОНЭКСИМ-банка, победившего в борьбе за «Связьинвест», а владельцем столь щедрой швейцарской компании – сотрудник швейцарской «дочки» ОНЭКСИМа.

Нараставший политический скандал вокруг «дела писателей» был, насколько можно судить, не только средством вычищения чубайсовцев из госуправления, но и прикрытием уголовной атаки персонально на Коха. В его отношении совпали интересы Березовского, желавшего отомстить за «Связьинвест» хотя бы непосредственному исполнителю, и прокуратуры, стремившейся наказать за чудовищные злоупотребления хоть кого-то из реформаторов и вынужденной поэтому искать кого-то из них, не имевшего непробиваемой политической «крыши». Возможно, свою роль сыграла и предельный цинизм Коха, на фоне которого даже Чубайс выглядел сдержанным и корректным интеллигентом (похоже, в этом была еще одна причина симпатии Чубайса к Коху).

В мае 1998 года прокуратура предъявила Коху официальное обвинение в присвоении и растрате госимущества, но в связи не с навязшим к тому времени в зубах «делу писателей», а с его квартирными махинациями.

В 1993 году, став зампредом Госкомимущества и переехав в Москву из Санкт-Петербурга, Кох с семьей стал жить на казенный счет в гостинице «Арбат». (К слову сказать, высококвалифицированным специалистам, приглашавшимся в то время Минфином, это министерство предлагало лишь общежитие без перспектив получения даже служебного жилья).

В декабре 1993 года Кох получил из специального фонда Госкомимущества деньги на приобретение квартиры. И приобрел трехкомнатную квартиру тогдашней рыночной стоимостью более 100 тыс. долл. за… 2280 долл, (не за метр, а за всю квартиру!) В этой замечательной операции зампреду Госкомимущества помогла фирма, в уставной фонд которой Госкомимущество внесло несколько зданий в Москве. В последующем Кох с гордостью утверждал, что заплатил за эту квартиру еще около 10 тыс. долл, налогов (из которых почти половина, правда, не попала в бюджет); превышение этой суммой формальной цены квартиры его не смущало.

Судя по тому, что прокуратура обвинила Коха еще и в растрате (за проживание его семьи в гостинице «Арбат» бюджет заплатил 25,7 млн. руб.), Кох продолжал за казенный счет пользоваться семейным номером в гостинице и после получения квартиры.

Впрочем, он был не одинок: в деле фигурировало едва ли не все тогдашнее руководство Госкомимущества, включая зампредов Мостового и Беляева.

Незадолго до Коха (в марте 1998 года) обвинения в растрате и присвоении государственного имущества были предъявлены бывшему первому зампреду Госкомимущества Иваненко, начальнику управления Веретенникову и главному бухгалтеру Ломакиной. В условиях высокой политической неопределенности дело против высокопоставленных либеральных реформаторов тянулось ни шатко ни валко и в конце концов было закрыто в декабре 1999 года. Возможно, сыграл свою роль приход к власти В.В. Путина: Кох мог козырять знакомством с ним с 1991 года. Принципиально важно, что все чиновники Госкомимущества, включая Коха, признали себя виновными в инкриминируемых им преступлениях, – и затем дали согласие на прекращение дела по амнистии.

Таким образом, обвинения в адрес Коха не были голословными: несмотря на политически напряженную ситуацию, совершение им уголовных преступлений бесспорно.

Похоже, единственным постыдным в них для либеральных реформаторов стала относительная незначительность их масштабов.

В ноябре 1999 года московская прокуратура все же возбудила в отношении Коха уголовное дело по подозрению в «злоупотреблении властью или служебным положением, вызвавшее тяжкие последствия» в связи с проведением залогового аукциона, в результате которого 38 % «Норильского никеля» досталось все тому же потанинскому ОНЭКСИМбанку. Следствие пришло к самоочевидному выводу: Кох, используя служебное положение, помог ОНЭКСИМ-банку приобрести акции «Норникеля» по заниженной цене. Но и это уголовное дело было закрыто по амнистии.

Впоследствии, в августе 2003 года депутат Госдумы Мельников заявил о получении им копии внутренних документов ОНЭКСИМ-банка, свидетельствующих, что 1 сентября 1997 года банк открыл Коху «разрешение на расходы» на сумму 6,5 млн. долл. По мнению Мельникова, Кох умышленно нарушил требования методики определения начальной цены акций и занизил стартовую цену пакета акций почти вдвое – с 310 до 170 млн. долл., после чего под надуманным предлогом отстранил от участия в залоговом аукционе конкурента ОНЭКСИМбанка – банк «Российский кредит» и ввел в заблуждение правительство.

Но государство осталось глухо к этим обвинениям; похоже, подобные действия были нормой, а покровитель Коха – Чубайс – обладал, возглавляя РАО «ЕЭС России», колоссальным политическим влиянием.

Могильщик «свободы слова» в исполнении «Гусинского» НТВ

Приход В.В. Путина к власти в силу питерских связей Коха временно вернул его «в обойму». Вероятно, роль сыграло не личное знакомство с В.В. Путиным, а протежирование «мастеру на все руки» Чубайса, который, помнится, вместе с Березовским играл в его выдвижении в президенты ключевую роль.

В мае 2000 года Кох был введен в совет директоров ОАО «Усть-Луга», занимавшегося строительством одноименного морского порта в окрестностях Санкт-Петербурга, а 10 июня – в совет директоров ОАО «Газпром-Медиа». Это было время разгрома медиаимперии Гусинского, бросившего вызов только что избранному президенту В.В. Путину и попытавшегося под прикрытием «свободы слова» заняться привычным для нее по всей второй половине 90-х шантажом власти, причем на деньги «Газпрома» (то есть, в конечном счете, на собственные деньги этой же власти), – финансовое положение активов Гусинского, в отличие от его личных финансов, было, насколько можно судить, плачевным.

Эта поразительная наглость полностью оправдывала себя в 90-е годы, но в новое время провалилась: Гусинский даже был арестован (хоть и получил свободу после отказа от основной части своей медиаимперии, и Кох в числе 17 крупнейших бизнесменов подписал письмо-поручительство с просьбой изменить ему меру пресечения), а политический сленг обогатился новыми формулами – ныне забытого «не дозвонился генпрокурору» и сохранившего леденящую актуальность «спор хозяйствующих субъектов».

Участник атаки на Гусинского, Кох стал непосредственным исполнителем разгрома «старого» НТВ и усмирения его попытавшихся взбунтоваться журналистов, своим примером подтвердив, что в России действительно нет носителей более тоталитарного сознания, чем либералы реформаторского розлива.

Возможно, он с упоением сводил старые счеты: во времена «семибанкирщины» не допущенный к разделу России в залоговых аукционах Гусинский использовал всю мощь своей пропаганды не только против Чубайса, но и против служившего ему Коха.

Возможно, он выступал простым орудием мести Чубайса.

Но в любом случае явно действовал и от души. «Как тонко он может обставить собственное банкротство как банкротство свободы слова в России», – это было сказано им не сейчас о нынешних либералах и не о себе, любимом. Это в начале 2000-х – о Гусинском.

Мелочность Коха показывает то, что после назначения гендиректором медиа-холдинга (включившим жемчужины медиаимперии Гусинского – телеканал НТВ и радиостанцию «Эхо Москвы») он не покинул пост председателя совета директоров инвестиционной компании Montes Auri, что было бы логичным, а заявил, что будет выполнять соответствующие обязанности… на факультативных началах. Правда, затем утверждал, что в 2000 году все же продал эту компанию «со своими партнерами».

В сентябре 2000 года именно Кох обосновал позицию власти в отношении медиаимперии Гусинского: «Поскольку «Газпром» является главным кредитором НТВ… оно должно достаться «Газпром-Медиа», но не для того, как утверждает… Гусинский, чтобы выполнять команды Кремля, а только лишь потому, что мы хотим возврата своих инвестиций и не хотим убытков…» При этом он выразил готовность лично управлять телекомпанией, хотя и оговорился: «но хотелось бы привлечь для этого профессиональных менеджеров».

Разумеется, через полгода с лишним, в апреле 2001 года собрание акционеров НТВ, созванное по инициативе «Газпром-Медиа», избрало председателем совета директоров НТВ не кого-либо из «профессиональных менеджеров», а именно Коха. Он выразил надежду, «что журналисты НТВ воздержатся от строительства баррикад, самосожжения и других акций», и в открытом письме предложил провести в прямом эфире НТВ встречу его журналистов с новым руководством – им самим, Йорданом и Кулистиковым.

В том же письме Кох обвинил лидера «Гусинского» НТВ Евгения Киселева во лжи и в том, что Киселев избегает встреч с ним уже несколько месяцев. В стилистически выдержанном тексте, концептуальная часть которого может быть адресована почти любому либералу, в том числе и ему самому, Кох справедливо вопрошал: «Вы говорите, что служите свободе слова. Но разве ей можно служить ложью? Вы говорите, что защищаете права журналистов. Но разве кто-нибудь на них покушается? Хотите я скажу, чего вы боитесь? Вы боитесь правды. Вы боитесь, что журналистам НТВ станет известна правда. Поэтому вы изолируете от меня журналистов».

Кох стилистически блестящ, – и искренне не понимает, что говорит не только о журналистах олигархического телеканала, но и себе самом: «Правильная и справедливая борьба не может быть стилистически позорной. У вас пропал стиль. Это начало конца. Этот ложный пафос. Эта фальшивая пассионарность. Это фортиссимо. Надрыв. Это все – стилистически беспомощно. Флаг из туалета… Это просто плохо. Плохо по исполнению. Это бездарно. Бетховен, сыгранный на балалайке, – это не Бетховен. Какая гадость эта ваша заливная рыба. Киселев на операторской лестничке, произносящий гневную филиппику лоснящимися от фуа гра губами. Визг. Как железом по стеклу. Пупырышки. Я это чувствую. А вы? Надо взрослеть. Надо стать. Надо проветрить. Проветрить. Помыть полы. Отдохнуть. Своим враньем вы оскорбляете мой разум». (Последняя фраза из «Крестного отца», похоже, так понравилась Коху, что он использовал ее и в дальнейших своих филиппиках.)

Открытый эфир не состоялся; благодаря открытому письму Кох через день после своего избрания добился всего лишь бесплодной встречи с журналистами НТВ, которая продолжалась 2,5 часа и сопровождалась взаимными оскорблениями (Кох, например, назвал Киселева трусом и вновь лжецом; сложно поставить ему в вину то, что, по всей видимости, было простой констатацией факта).

Кох стремился к компромиссу и сформировал на совете директоров НТВ согласительную комиссию для переговоров с «Гусинскими» журналистами, – но та, возможно, в силу органической неспособности Коха воспринимать чужие мнения, а возможно, из-за выполняемой им задачи просуществовала лишь один день.

Основным инструментом убеждения журналистов в своей правоте, помнится, было обещание Коха вдвое повысить им зарплату (при том, что на «Гусинском» НТВ зарплаты и без того были весьма высоки). Многих согласившихся на это затем увольняли, а оставшиеся характеризовали свое положение «под Кохом» как «работу до первого инфаркта»…

В июне наступила очередь «Эха Москвы», но здесь Кох потерпел поражение: избранный в июне 2001 года в его совет директоров как представитель «Газпрома», он уже через два дня вместе с руководителем последнего Рэмом Вяхиревым и Александром Резниковым заявил о выходе из него. Объяснение пресс-секретаря «Газпром-Медиа» было туманным: решение принято «в знак солидарности с гендиректором «Эха Москвы» Федутиновым, не прошедшим в Совет директоров (надо полагать, от редакции «Эха» – М.Д.), а также в связи с нежеланием выслушивать обвинения…руководителей радиостанции в нарушении неких договоренностей». По-видимому, власть уступила шантажу редакции «Эха Москвы», не решившись повторить разгром НТВ в условиях недовольства Запада и предпочтя поэтому поверить заверениям руководства радиостанции.

В сентябре Кох пытался было запустить на НТВ собственное телешоу под характерным для него названием «Алчность», но после первых трех выпусков уступил его другому ведущему под предлогом занятости, – а уже 12 октября ушел с должности гендиректора «Газпром-Медиа», обвинив своих благодетелей из руководства «Газпрома» в неких «подковерных интригах». Через месяц после терактов в Нью-Йорке это событие не привлекло внимания.

Неотвратимое выпадание из контекста

Кох настойчиво пытался остаться на плаву, – и в конце февраля 2002 года заксобрание Ленинградской области избрало его членом Совета Федерации. Но фигура была слишком одиозна, и практически сразу же прокурор области Прокофьев и депутат заксобрания Петров через суды потребовали признать избрание Коха недействительным в связи с процессуальными нарушениями. Прокуратура представила суду налоговую справку, по которой Кох представил при избрании не только не полный, но еще и неправильно оформленный отчет о налогах. После трехдневного разбирательства в суде в середине марта суд был отложен до 10 апреля, и Кох сдался, в конце марта отказавшись от вожделенной должности.

Но в своем заявлении он ссылался уже не на процессуальные нарушения и плохо оформленную справку, а на «слухи о якобы заплаченных парламентариям деньгах», то есть о взятке, якобы полученной депутатами заксобрания за его поддержку, – что с учетом его репутации представляется значительно более правдоподобным.

Вместо Коха сенатором от Ленинградской области стал Валерий Голубев, ставший затем зампред-правления «Газпрома».

Но Кох не опустил рук – и в конце апреля 2003 года по, как сообщалось, просьбе Чубайса возглавил предвыборный штаб СПС. СМИ сообщили о заведомо нереальных планах Коха (не просто провести СПС в Госдуму, но и занять третье место, что означало победу над ЛДПР) и феерических условиях: не просто проходное место в федеральном списке («где-то под номером с пятого по девятый»), но и зарплату в полмиллиона тогдашних долларов в год. На этом фоне просьба реформировавшего тогда РАО «ЕЭС России» Чубайса, которой якобы не смог противиться Кох, больше напоминала традиционную для их отношений протекцию, – связанную, вероятно, со стремлением Чубайса окончательно загнать СПС, в котором тогда росло влияние Немцова, под свой полный контроль (что логично, так как трудно себе представить, чтобы главным, пусть даже и замаскированным спонсором СПС в 2003 году было не возглавляемое Чубайсом формально государственное РАО «ЕЭС России»).

После обвинений депутата-«яблочника» Мельникова в связи с проведением «залогового аукциона» по «Норильском никелю» Кох заявил, что возглавил предвыборный штаб СПС уже не по всей России, а только по Санкт-Петербургу. «Это мой город», – с непередаваемой искренностью сказал уроженец Тольятти, когда-то возглавлявший лишь административно входивший в мегаполис Сестрорецк.

Это произвело впечатление понижения в должности и реакции на угрозу раскручивания скандала конкурентами из «Яблока», но Кох остался руководителем и общероссийского предвыборного штаба СПС тоже, по всей вероятности, попытавшись совместить роли. В ходе избирательной кампании Кох взял на себя еще и роль редактора партийной газеты, уволив прежнего, – и, как вспоминают шокированные очевидцы, печатал в газете свою книжку «Ящик водки», выписывая себе гонорары.

О качестве работы этого «эффективного менеджера» свидетельствует то, что внутрипартийная комиссия СПС под председательством Ремчукова, собранная после позорного провала либералов (которые так больше никогда и не вернулись в Госдуму), прямо возложила персональную ответственность за него на Коха – наравне с главным политтехнологом партии Мариной Литвинович.

Эксперты меланхолично назвали главной причиной поражения массовое разворовывание денег: по оценкам, было украдено до двух третей предвыборного бюджета, то есть от 12 до 26 млн. долл, (а Кох был поставлен во главе избирательной компании не только как организационный, но и как финансовый менеджер).

Скандала это не вызвало: ведь что может быть естественней и органичней, чем практическая реализация руководством либеральной партии своих же собственных либеральных ценностей?

Правда, злые языки называли среди причин поражения СПС внимание, которое Чубайс и Кох оказывали во время избирательной кампании ведущим популярной тогда телепередачи «Школа злословия» Смирновой и Толстой, причем на первой Чубайс в конце концов женился.

После поражения СПС Кох, наконец, ушел на политическую пенсию и занялся изданием действительно качественного глянцевого журнала «Медведь», который принадлежал ему на 30 % (основная часть была продана им структуре Олега Дерипаски) и в котором он возглавлял редакционный совет. Он полагает себя писателем и пишет яркие заметки в своем фейсбуке, пропагандируя либерализм с изощренностью, которой позавидовал бы и Геббельс.

В апреле 2014 года Кох не вернулся в Россию, оставшись на постоянном жительстве в Германии после предъявления ему обвинения в контрабанде культурных ценностей. Либеральная тусовка не устает интенсивно переживать эту тяжелую для России утрату и истерически настаивает на том, что картина, которую пытался вывезти Кох, стоит те самые 18 тыс. руб., в которые тот её оценил при декларировании (возможно, он не хотел обманывать, а просто применил тот же принцип оценки, что при приватизации «Норильского никеля» и других «жемчужин» российской экономики).

Так или иначе, теперь Кох живет в наиболее комфортных для себя условиях и с удовольствием отводит душу в адрес России, которую ему пока не удалось разрушить, – но, судя его фейсбуку, он полон самых радужных надежд.

Его жизнь удалась: сбылась мечта реформатора.

Наглость, цинизм и самовлюбленность превратили череду феерических провалов в самодостаточное личное счастье.

Типичный для либерала интеллект

Современный либерализм обычно несовместим с интеллектом: понимая цели и задачи глобальных монополий, трудно, принадлежа к роду человеческому, быть хорошим исполнителем их планов. Это задача для маньяков, – а их интеллект изувечен их особенностями и носит поразительно односторонний, ущербный характер (хотя и может быть весьма развит в сфере их интересов).

Прекрасно понимая и тонко чувствуя детали, Кох патологически не способен воспринимать происходящее в целом. Недаром он инстинктивно стремился изучать именно части: экономику города (причем небольшого), но не макроэкономику страны. Это качество сделало Коха незаменимым в ходе реформ, когда либералам объективно было необходимо крушить целое, прикрываясь решением частных наболевших проблем.

Но частичность восприятия отнюдь не исчерпывает феномен «Коха без палочки».

Ум, наблюдательность, эрудиция и чувство стиля (пусть и граничащего порой с блатным) расплющены поразительной морально-этической глухотой и откровенным самодостаточным эгоизмом в удивительно плоское и пошлое, в прямом смысле слова вырожденное пространство.

Строго говоря, это не столько ум, сколько разносторонняя, хаотично нахватанная и запутавшаяся сама в себе эрудиция вместе с чувством стиля, которую Чубайс, – гений железной поверхностности, – путает с глубиной как к совершенно не известным ему явлением. Недаром Кох уже в пожилом возрасте называет себя «Аликом» – уничижительно не из ложной скромности, а из инстинктивной немецкой точности.

Вот как он сам одной элегантной фразой подводит итог собственной жизни и раскрывает её смысл, вполне для него достаточный: «Мне было… противно жить в Советском Союзе. Это меня заставило войти в группу товарищей, которая превратила Россию в… капиталистическую страну, в которой мне теперь жить намного приятней».

Ограниченность интеллекта Коха ярко демонстрирует фактическое обвинение в соучастии в убийстве Немцова… Ксении Собчак. Это-де принцесса питерского клана, уличив Немцова в трусости, тончайшим психологическим расчетом выманила того из уютного безопасного Израиля в отвратительную Москву, под пули кремлевских киллеров.

После убийства Немцова Кох не только поучаствовал в либеральной «гонке на лафете», вместе с Гудковым – и Собчак-младшими торжественно сообщив белоленточной тусовке о своем трепетном опасении стать следующей жертвой, но и пообещал «очередную волну роста цен» и, соответственно, начало массовых политических репрессий уже в августе 2015 года, удешевление нефти до 20 долларов за баррель (разумеется, из-за политики Путина, из-за чего же еще?) и полный отказ Европы от российского газа уже через пять лет.

Трудно избавиться от ощущения, что ему и сейчас, как во время приватизации, действительно безразлично, что говорить и какую ахинею нести: тогда нужно было «дербанить» народное имущество и передавать его куски в правильные руки, а сейчас – плевать в правильную сторону: в угрожающе для Запада задумавшуюся о своих правах и интересах Россию.

Правда, нельзя забывать и о том, что в полемике Кох с удовольствием использует и шокирующую оппонента грубость, и по-чубайсовски откровенную наглую ложь (на чем его неоднократно ловил, например, Илларионов).

Прелесть Коха – в его патологической, не сознающей себя и ни на кого не оглядывающейся искренности. Разоблачающей далеко не только его, но и всех его подельников, весь либеральный клан. Подобно немецким солдатам, без тени стеснения перед белорусскими, украинскими и русскими крестьянками раздевавшимися у деревенских колодцев догола, чтобы вымыться на удушающей июльской жаре 1941 года, Кох не считает нужным сдерживать самопроизвольный поток своей искренности оглядкой на чьи-либо мнения и тем более чувства. Его хамское отношение к людям удивительно органично.

Именно благодаря этому он войдет в историю.

В 1998 году в интервью русскоязычной американской радиостанции он радостно, по-детски счастливо смеялся над безрадостным положением России, её унижением и неизбежным, по его мнению, превращением в сырьевой придаток Запада. Сама мысль о том, что Россия не имеет никаких перспектив и никому не нужна, насколько можно судить, вводила недавнего вице-премьера этой России в состояние безудержного, неконтролируемого восторга. Возможно, он просто считал трагедию нашей Родины и нашего народа своим личным достижением.

Чубайс не случайно незадолго до этого назвал Коха (по собственному выражению того – «продавца родинки») «истинным патриотом России». Скорее всего, он не лукавил: просто таково либеральное понимание «истинного российского патриотизма».

В январе 2002 года, подтверждая свое отношение к России, выраженное в том интервью, Кох назвал русский народ «так называемым». А впоследствии добавил: «Самым актуальным для России вопросом является то, что инстинкты нашего народа-богоносца самоубийственны». Для понимания: под «инстинктами» имелось в виду неприятие этнической преступности, именуемое либералами «недостатком толерантности». (Это классический ход либеральной пропаганды: устроив чудовищную социально-экономическую катастрофу, повлекшую за собой вымирание страны, либералы заявляют, что выходом из положения является не прекращение их политики отказа от развития, объективно ведущей к вымиранию населения, а замещение этого населения инокультурными, часто не желающими, а порой и не способными интегрироваться мигрантами.)

Выражая скорбь и сочувствие американцам после теракта в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года, Кох вдруг запнулся и без всяких провокаций и наводящих вопросов журналиста задумался над тем, почему же, когда менее чем за два года до того в Москве взрывали дома, у него не было такого сопереживания и такого чувства сопричастности, хотя он в то время находился в Москве. И, искренне задумавшись над этим логическим противоречием, он не менее искренне нашел ответ: просто в Нью-Йорке у него «все улочки родные». А в Москве – нет, и для либерала это нормально.

Точно такое же даже не сознательное игнорирование, а органическая неспособность воспринимать чувства других проявляется у Коха и в индивидуальном общении. Показательна попытка его интервью с Оксаной Робски, приобретшей на короткое время известность несколькими романами о жизни сверхбогатых «новых русских». Подметив ряд неточностей в её писаниях, Кох пришел к выводу, что она никогда не жила на Рублевке, но явно что-то видела и, скорее всего, является подругой кого-то из рублевских дам, старающейся стать при ней приживалкой. И любезно поведал гостье рублевское прозвище таких, как она, – «жаба».

Робски возмутилась и в гневе ушла, оставив Коха, по его словам (но в этом ему веришь), в полном недоумении: он действительно не мог понять, за что на него было обижаться, когда он умно и эрудированно сказал женщине в лицо то, что, похоже, оказалось правдой!

Одним из важнейших для понимания российских либералов представляется разговор, опубликованный «Форбсом» в августе 2010 года. Не кто-нибудь, а Авен обвинительно заявил Чубайсу и Коху, оправдывавшим залоговые аукционы: «Это полбеды, что вы продали эти предприятия дешево. Так этими аукционами вы сломали представления о справедливости! Вот это – беда».

Чубайс ответил: «Какая трагедия: мы сломали представление о справедливости, которое жило в голове у Авена. Так я это переживу. А представление у справедливости у народа мы сломали еще ваучерной приватизацией. Алик, скажи ему…»

И Алик сказал главное: «Расставание с советским культом справедливости, Петя, это была плата за рыночные реформы. И за приватизацию, в частности».

«Рыночные реформы» в современном либеральном сознании возведены в самоцель, в культ, насколько можно понять, именно потому, что для либеральных реформаторов они являются простым синонимом личного обогащения и личной власти. Используя этот термин или читая его в высказываниях либералов, не стоит забывать его содержательный перевод.

И, глядя на либеральных реформаторов, даже удалившихся от дел и наслаждающихся отдыхом, часто милых и благообразных, совсем не похожих на гитлеровских мясников или безумных маньяков из фильмов ужасов, не стоит забывать, что эти люди сделали с нашей страной и со всеми нами.

И что они еще хотят сделать – и сделают обязательно, если их не остановить.

Не случайно в один из Дней памяти и скорби Кох заверил нас, что гитлеровский план нападения на Советский Союз и массового истребления нашего народа был не более чем планом «превентивного упреждающего удара, и что Сталин хотел напасть на Европу, а Гитлер его опередил, это был акт отчаяния со стороны Германии».

Кох с пафосом вопрошал (и при каждом удобном случае, похоже, вопрошает до сих пор): «Зачем бессмысленно контратаковали под Москвой?.. Почему не оставили стратегически абсолютно не важный Ленинград?»

Не далее как в июне 2015 года во Львове он воодушевлял приунывших свидомитов: «Терпите и дождетесь развала России».

Похоже, Кох возложил цветы на могилу Бандеры и разрекламировал это действо в соцсетях не только чтобы больнее оскорбить ненавидимые им страну и народ и еще раз упиться пьянящим чувством безнаказанности, но и в силу своей глубокой близости с выродками, вбивавшими гвозди в головы людей, распиливавших и сжигавших их заживо, насиловавших и убивавших детей на глазах матерей.

Просто он истреблял нас по другим методичкам, – и гордится своей эффективностью.

Когда Рунет только не проклял его, он пообещал вслед за могилой Бандеры посетить могилы других гитлеровских прислужников, – Власова, Краснова, Шкуро и фон Панвица.

Правоверный реформатор Кох, заслуживший восторг Чубайса и отличающийся от других либералов, по-видимому, лишь своей искренностью, будет и дальше истово славить своих героев.

Козырев

Андрей Угодник: убежденный предатель родины?

Много лет назад, в середине «нулевых» на одном из приемов ко мне подошел человек со смутно знакомым лицом и, вежливо поздоровавшись, оглушил меня изысканно выраженной просьбой никогда о нем не вспоминать. Обещание далось тем более легко, что я действительно, несмотря на все усилия, никак не мог его вспомнить; когда же окружающие подсказали, что это был Козырев, ельцинский министр иностранных дел, казавшаяся поначалу неожиданной и нелепой просьба стала органичной и естественной.

Однако, дождавшись кончины Е.М. Примакова, персональный пенсионер из Майами Козырев сам напомнил о себе – и так, что выполнить обещание «не вспоминать» его стало невозможно. В статье в New York Times призрак из либерального склепа обвинил Россию в ядерном шантаже Запада и призвал его к вмешательству во внутренние дела нашей страны (разумеется, исключительно в виде «помощи» народу, когда он «снова поднимется с колен»), и «твердости… в восстановлении территориальной целостности Украины».

Слесарь из Брюсселя

Козырев родился в 1951 году, еще при жизни Сталина, в Брюсселе, где его отец-инженер работал в советском торгпредстве.

По всей видимости, родители четко сориентировали его на возвращение на «загнивающий Запад»: по возвращении в Москву он учился в испанской спецшколе. Это был умный выбор: среди носителей английского языка как наиболее широко изучаемого наблюдалась серьезная конкуренция, немецкий и французский в мире были не очень сильно распространены, а испанский давал наилучшие перспективы в силу своей сравнительно малой распространенности в Советском Союзе и большой – в мире.

Возможно, свою роль сыграла и сравнительная легкость изучения – недаром сам Козырев говорил о себе в момент поступления в институт как о человеке «без серьезных знаний» (его успехи в учебе характеризуются, например, тем, что выпускник испанской спецшколы не упоминал в последующем о владении испанским языком, ограничиваясь английским, французским и португальским).

Поступить в институты, готовящие специалистов для отношений с зарубежными странами, было непросто: помимо характеристики от партийных органов, надо было выдержать серьезный конкурс, в котором у молодого Козырева (если верить его словам) просто не было шансов.

Выход был найден элегантный: после школы он пошел на завод «Коммунар» слесарем-сборщиком. Оборонный характер завода гарантировал защиту от армии, рекомендацию давали не тщательно проверявший кандидатов райком партии, а парторг цеха; само же поступление в «идеологически значимые» вузы осуществлялось почти автоматически – вне конкурса, на классовой основе, по «рабочей квоте».

Высоко котировавшийся в те времена и не предъявлявший слишком высоких требований к студентам Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, где обучалось множество иностранцев, оказался недоступен Козыреву из-за секретности, и он, кокетничая, рассказывал, что поступил в МГИМО, лучший вуз страны, вынужденно, из-за сочетания секретности, партийной рекомендации и отсутствия знаний.

В учебе не блистал, но на четвертом курсе вступил в КПСС, а по окончании МГИМО попал в МИД, – по собственному признанию, по блату: «был канал, через который меня вытащили из (общего – М.Д.) распределения и посадили в МИД… Это сделали люди, которым это ничего не стоило, и по своей инициативе». Кто были эти люди, какие они имели виды на не самого яркого выпускника, Козырев молчит, – вероятно, есть что скрывать и после исчезновения КГБ.

В МИДе карьера Козырева развивалась уверенно и методично: с 1974 по 1990 годы он, пройдя все административные ступени, поднялся с должности референта до начальника Управления международных организаций.

Женился на дочери кадрового дипломата, который со временем стал заместителем Министра.

О наличии у Козырева серьезной поддержки свидетельствует и то, что в первую загранкомандировку он поехал на следующий же год после начала работы, в 1975 году, – и сразу в наиболее престижные США. Для МИДа, где даже короткой командировки в опасную африканскую страну дипломат мог ждать годами, это было нетипично и свидетельствовало об особом положении дипломата.

Идеологические взгляды молодого Козырева окончательно сложились, если верить ему, именно в Нью-Йорке. Сначала в супермаркете, где он был шокирован изобилием не столько самих товаров, сколько покупавших их афро– и латиноамериканцев, которые, по мнению попавшего напрямую в МИД выпускника МГИМО, должны были недоедать, а затем на лавочке в Центральном парке, где он прочитал купленный им роман Пастернака «Доктор Живаго», брать который в СССР было нельзя. Не найдя в книге прямой антисоветчины, Козырев решил, что советская система в принципе не терпит никакой свободы, причем в первую очередь – личной, и в короткие сроки, по его воспоминаниям, стал «абсолютнейшим внутренним диссидентом, антисоветчиком».

В 1989 году, с наступлением гласности в «Международной жизни» он раскритиковал советскую внешнюю политику, призвав полностью пересмотреть отношение к Западу и «революционным друзьям». Статью перепечатала New York Times, руководитель ГДР Хонеккер написал протестующее письмо, она вызвала сильную критику аппарата ЦК КПСС и даже рассматривалась на Политбюро.

Козырева спасло «близкое знакомство с Шеварднадзе», возглавившим МИД: разделяя высказанные Козыревым идеи, он вместо логичного увольнения обеспечил ему «карьерный взлет» – назначение начальником Управления международных организаций.

Из оформителя виз – в полноценные Министры

Нарастание популярности Ельцина и его избрание председателем Верховного Совета РСФСР Козырев, как и многие в стране, воспринял как «шанс на реальные преобразования», – и стал, как он сам говорил, «копать землю, чтобы каким-то образом представиться Борису Николаевичу…» По его словам, ему помог ставший председателем комитета Верховного Совета по международным делам Лукин, бывший заведующий отделом Управления оценок и планирования МИД, в 1992–1994 годах – посол России в США, но помог довольно странно: по его же словам, «я с Ельциным до своего утверждения толком и не говорил».

Возможно, это было связано с первоначальной незначительностью должности: при назначении Козырева пост Министра иностранных дел РСФСР носил декоративный характер и подразумевал в основном оформление виз и организацию приема российских и зарубежных делегаций – и то второстепенных. Карьерные дипломаты, имевшие ранг посла (включая того же Лукина), от него отказывались как от неприятной нелепицы, – а Козырев (не имевший необходимого для этой должности ранга посла и ни разу не бывший на постоянной работе за границей) согласился с восторгом и не раздумывая; Ельцин и премьер Силаев относились к нему снисходительно.

Официальное предложение Козыреву сделал Силаев, выдвижение состоялось по протекции Бурбулиса, – но вероятно, что подталкивал наверх его не только активный демократ Лукин (сооснователь партии «Яблоко», которая называлась избирательным объединением «Явлинский – Болдырев – Лукин», пока кто-то не додумался прочитать первые буквы фамилий его лидеров), но и те же самые пока загадочные люди, которые помогали ему на старте его МИДовской карьеры.

Ставший министром в октябре 1990 года, Козырев получил ранг посла лишь в декабре. Интересно, что его охранником был Андрей Луговой, затем охранявший Гайдара, либерального руководителя администрации президента Филатова, заместителя секретаря Совета Безопасности Березовского, а затем обвиненного (насколько можно судить по цитированию либералами английских официальных лиц, вполне безосновательно) в убийстве Литвиненко.

19 августа 1991 года, в первый день ГКЧП вместе с председателем комитета Верховного Совета РСФСР по международным делам Лукиным подготовил текст обращения к правительствам иностранных государств и ООН, а на следующий день скрытно, не пользуясь положенным им по статусу «депутатским» залом «Шереметьево», вылетел в Париж.

Первоначально он называл в качестве цели поездки организацию международной кампании против ГКЧП, затем – уже создание правительства демократической России в изгнании, но потом выяснилось, что никаких поручений ни от кого у него не было, и предпринятая по собственной инициативе поездка являлась, скорее всего, просто паническим бегством малозначимого чиновника, с которым старшие товарищи не сочли нужным поделиться информацией о реальном значении происходящих событий.

Тем не менее, – вероятно, в силу тогдашней своей незаметности, – Козырев (в отличие от ряда других демократических функционеров) не понес наказания и продолжил вместе с Ельциным курс внешнеполитических уступок, начатый Горбачевым и Шеварднадзе.

При этом он, как и положено либералу, не забывал о себе: по словам Полторанина, на первом заседании правительства реформаторов по главе с Ельциным было единогласно принято решение о нестяжательстве: «И приходим в правительство, и уходим из него только с тем, что у нас есть сегодня. То есть не получаем ни квартир, ничего». И только Козырев тогда обратился к Ельцину с просьбой в виде исключения разрешить ему «с мамой обменять квартиру на Арбате», где он и стал обладателем пятикомнатной квартиры.

А через два с лишним года, в январе 1995 года, Козырев вновь обратился к Ельцину с просьбой – теперь разрешить ему приобрести по балансовой стоимости (7,6 млн. неденоминированных рублей, что соответствовало 2 тыс. долл, на дату обращения) дачу в престижнейшем месте Рублевского шоссе – в дачном пансионате «Жуковка» Управделами президента. Разрешение было дано, дача после передачи быстро сгорела, а земля несколько раз перепродавалась. Цена одной сотки в тех местах составляла затем десятки тысяч долларов.

7-8 декабря 1991 года вместе с Бурбулисом, Гайдаром и Шахраем Козырев участвовал в Беловежской пуще в подготовке соглашения о создании СНГ, провозгласившем: «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование».

Это сделало его полноценным Министром иностранных дел. Он чувствовал себя властелином новой внешней политики России (да, строго говоря, и был им): по воспоминаниям Леонида Млечина, «держался… свободно и уверенно, говорил очень тихим голосом, убежденный, что его услышат».

Не умея получать удовольствия от ельцинских застолий (сам Ельцин описывал, как Козырев «жался», так что чувствовалось, что ему неудобно), Козырев тем не менее быстро стал признанным в аппаратных кругах мастером «застольного влияния» на Ельцина. Как и многие демократические чиновники, он стал играть в теннис, так как президент полюбил эту игру.

Мистер «Чего изволите?»

Хотя формально принятая еще в 1975 году резолюция Генеральной ассамблеи ООН о признании сионизма как разновидности расизма была отменена по требованию США и Израиля, многие источники называют реальным инициатором ее отмены именно Козырева. Вероятно, американские руководители просто поручили исполнение этой деликатной миссии своему «младшему менеджеру», который 10 лет спустя, в мае 2001 года был избран членом президиума Российского еврейского конгресса.

Отмена этой резолюции 16 декабря 1991 года стала первым значимым международным правовым актом, принятым после Беловежских соглашений, первой реакцией «мирового сообщества» (а точнее, Запада, прячущегося под этой вывеской) на уничтожение нашей страны.

В конце мая 1992 года Козырев стал инициатором присоединения России к санкциям против Сербии и Черногории. Он считал сербское руководство «национал-коммунистическим» и так же, по аналогии с германскими национал-социалистами, называл российских патриотов.

В том же 1992 году, находясь в Бишкеке, Козырев случайно услышал по радио выступление Руцкого в Приднестровье, где тот занимался урегулированием ситуации после резни, устроенной молдавскими фашистами, и вспыхнувших затем военных действий. Обращаясь к офицерам 14 армии, которой командовал Лебедь, и огромной массе народа, вице-президент говорил, по сути, о необходимости восстановления Советского Союза.

Козырев отреагировал на антиамериканскую крамолу, по его собственным рассказам, мгновенно: бросился в самолет и выступил перед народом в Тирасполе, а затем в специальном интервью «Известиям» обрушился на «поджигательские призывы лидера "партии войны" Руцкого».

На следующий же день на заседании Совета безопасности Руцкой устроил Козыреву выволочку, обвинив его в проведении промолдавской политики и предательстве интересов русскоязычного населения, заявив: «Я вам не позволю превратить Россию в половую тряпку». Поддержали Козырева лишь Бурбулис с Гайдаром, звезды которых уже закатывались.

Летом 1992 года Ельцин подписал соглашение, освобождавшее США от ответственности в случае аварии при перевозке ими по территории России ядерных материалов и предельно упростившее для них ввоз и вывоз ядерных материалов и оборудования. Шансов на ратификацию в тогдашнем Верховном Совете у этого соглашения не было, – и Козырев, руководствуясь интересами США и выжидая лучших времен, не внес его на ратификацию в парламент.

Уже в сентябре группа депутатов в обращении к председателю Верховного Совета Хасбулатову указала, что «итогами встреч и поездом министра иностранных дел…Козырева зачастую являются договоренности и решения, противоречащие национальным интересам России».

Козырев чуть не отдал Курилы японцам, полностью сорвал поставки в Россию кубинского «коммунистического» сахара (ввергнув тем самым Кубу в чудовищный кризис), считал ненужной базу Лурдес на Кубе, а Камрань во Вьетнаме «хотел сохранить как базу отдыха и ремонта» (эти его пожелания реализовались уже после ухода не только его, но и Ельцина). Он настоял на скорейшем выводе российских войск из Германии в «чистое поле», не озаботившись никакими компенсациями, слепо и с энтузиазмом повторял за американцами все их обвинения в адрес Сербии и Милошевича. При нем Россия активно поддерживала создание Гаагского трибунала по бывшей Югославии, ставший инструментом расправы с сербами, в котором, насколько можно судить, был умерщвлен Милошевич, – и который затем тщетно пытался закрыть Лавров.

Не продиктованные американцами действия Козыреву не удавались: подготовленные под его руководством «Основные положения концепции» (чего стоит одно название!) внешней политики России, принятые в апреле 1993 года, были многословны и неконкретны. Козырев – автор «концепции партнерства», сводившейся к тому, что «падение коммунизма» автоматически сделало Россию партнером всех сколь-нибудь значимых стран (в первую очередь, разумеется, развитых). Для каждой из них придумывалось собственное (и бессодержательное) наименование «партнерства»: для США оно было «зрелым», для Франции «привилегированным», для Китая «конструктивным, направленным в XXI век», и так далее – насколько фантазии хватит.

Член Президентского совета Мигранян уже в 1994 году характеризовал политику Козырева как «суету, импровизацию, некомпетентность и в результате…шараханье из стороны в сторону».

Его деятельность была столь откровенно разрушительна, что в марте 1993 года на VIII Съезде народных депутатов Хасбулатов, призвав Ельцина выполнить обещания по реорганизации правительства, предложил отправить в отставку Козырева наравне с Чубайсом.

Напуганный этим и задумавшийся о своем сохранении во власти, в июне 1993 года Козырев принял участие в создании предвыборного блока либеральных реформаторов «Выбор России» во главе с Гайдаром.

12 сентября 1993 года Козырев вместе с и.о. Министра безопасности Голушко, Министрами обороны Грачевым и внутренних дел Ериным, а также начальниками Главного управления охраны Барсуковым и президентской охраны Коржаковым участвовал в секретном совещании в Ново-Огарева у Ельцина, на котором было решено разогнать Верховный Совет 19 сентября. Это был «узкий круг», в поддержке которого при нарушении Конституции Ельцин был уверен, – но Козырев своей угодливостью сумел выделиться даже на его фоне.

Как отмечалось в ельцинских «Записках президента», после прочтения им текста Указа № 1400 воцарилась гнетущее молчание. «Козырев разрядил обстановку, произнеся серьезно своим тихим голосом: «У меня есть важное замечание. Я с одним принципиальным моментом не согласен, Борис Николаевич». Все посмотрели на него с недоумением. Он продолжил: «Надо было давным-давно такой указ принимать»». И тогда все заулыбались.

Но еще задолго до этого Козырев предупредил госсекретаря США о предстоящих «драматических событиях» и попросил поддержать Ельцина, реформы которого тот справедливо назвал «инвестицией в национальную безопасность США». Благодаря этому администрация Клинтона успела не только выработать четкую позицию: «Мы поддерживаем демократию и реформы, а Ельцин – лидер движения реформ», но и подготовить мощную кампанию по формированию американского и мирового общественного мнения в стиле «нет бога, кроме реформ, и Ельцин – пророк их».

Впервые избранный демократический парламент был заклеймен всеми западными СМИ как «антидемократическая, антизападная, антирыночная, антисемитская» «красно-коричневая коалиция», «национально-коммунистический блок», «банда коммунистических аппаратчиков», «банда коммунистов и фашистов», «коммунистическими фашистами, маскирующимися под парламентариев».

Конституция России, против которой пер Ельцин с той же яростью и упорством, с которыми он выступал против союзных властей, характеризовалась как «фарсовый документ» и «фундаментальная проблема России», а сторонники закона были объявлены «странным альянсом старых коммунистов, националистов, монархистов и антисемитов». Узурпация Ельциным власти была представлена как столкновение «демократии» с «демонами».

21 сентября 1993 года российский МИД еще до телевыступления Ельцина с сообщением о роспуске Верховного Совета сообщил о предстоящих событиях послам стран «большой семерки» – США, Великобритании, Франции, Германии, Италии, Японии и Канады. Предупредить послов стран СНГ (не говоря уже о Китае) демократическим чиновникам не могло прийти в голову.

После расстрела Дома Советов Козырев был назначен Ельциным членом Совета безопасности. Участвовал в учредительном съезде гайдаровского блока «Выбор России», был включен в общефедеральный список, но избрался в Госдуму по Мурманскому одномандатному округу, где набрал почти 38 %.

В ноябре 1993 года Козырев потряс все повидавшего экс-президента США Никсона, спросившего его во время своего визита в Россию о ее национальных интересах, искренним заявлением: «Одна из проблем Советского Союза состояла в том, что мы слишком… заклинились на национальных интересах. И теперь мы больше думаем об общечеловеческих ценностях. Но если… вы можете нам подсказать, как определить наши национальные интересы, то я буду вам очень благодарен».

Никсон был потрясен и сконфужен этой угодливостью. Позднее он сказал, ненароком выразив принципиальное различие между американскими политиками и их туземной либеральной обслугой: «Когда я был вице-президентом, а затем президентом, то хотел, чтобы все знали, что я «сукин сын» и во имя американских интересов буду драться изо всех сил. А этот, когда Советский Союз только что распался, когда новую Россию нужно защищать и укреплять, хочет всем показать, какой он замечательный, приятный человек».

Во время визита в Польшу Ельцин внезапно заявил ее тогдашнему президенту Валенсе, что вступление в НАТО – внутреннее дело Польши. По возвращении делегации СВР была уполномочена подготовить доклад по расширению НАТО, и 25 ноября тогдашний директор СВР Е.М. Примаков представил его журналистам. В докладе была четко зафиксирована неприемлемость расширения НАТО для России, – но уже через 2 часа представительница Козырева провела ответный брифинг, на котором назвала доклад СВР сугубо ведомственным документом и подчеркнула, что позиция МИД и президента, а значит, и государства в целом заключается в том, что НАТО не угрожает России.

В марте 1994 года Козырев вошел в инициативную группу по созданию гайдаровской партии «Демократический выбор России (ДВР)», но участия в ее работе не принимал: его силы поглощала деятельность в качестве Министра.

В начале декабря 1994 на заседании Совета безопасности Козырев серьезно повлиял на начало войны в Чечне. Заклейменные потом как «ястребы», представители силовых структур выступали против решения о войне, продавленного именно демократами, потом выступивших в роли «голубей». Но тогда из-за этого Козырев порвал отношения с «Выбором России».

В январе 1995 года Козырев сыграл ключевую роль в отставке сменившего Чубайса председателя Госкомимущества Полеванова, попытавшегося остановить грабительскую приватизацию: госсекретарь США вызвал его в Женеву и приказал немедленно уволить патриота. Козырев передал команду, 24 января Полеванов был уволен, а на следующий день МВФ выдал России кредит.

Коней мелкого гешефтмахера

В мае 1995 года Козырев настоял на подписании пагубного для России соглашения с НАТО, усердно пропагандируя заведомую нелепость – ни на чем не основанное предположение, что участие России в программе НАТО «Партнерство во имя мира» блокирует расширение блока на Восток и предупредит вступление в него бывших соцстран Восточной Европы и республик СССР.

В результате участие России в этой программе, напротив, было расценено как завуалированное согласие на расширение НАТО.

Как было показано выше, Козырев изначально поддерживал расширение НАТО, – вероятно, просто в силу желания США.

Но простую до тошноты причину «ошибки» видного либерала именно 1995 года раскрыл в своих мемуарах бывший заместитель госсекретаря США Строуб Тэлботт. Весной 1995 года Козырев, подвергавшийся в России все большей критике за свою проамериканскую политику, «впал чуть ли не в кататонию» и начал умолять госсекретаря США организовать ему совместную фотографию с Клинтоном в Овальном кабинете: мол, она поднимет его авторитет в глазах Ельцина и станет «охранной грамотой». При этом Козырев чуть не с гордостью говорил американцам, что знает, что, если Громыко те звали «Мистер Нет», то его зовут «Мистером Да», и разъяснял, что они должны поддерживать его, так как в случае его отставки к управлению Россией придут менее проамериканские силы.

Тэлботт по поручению госсекретаря предложил Козыреву совершенно унизительную сделку: за фото с Клинтоном Министр иностранных дел должен был официально подтвердить госсекретарю США свое согласие на подписание соглашения с НАТО, по сути – на его расширение. Козырев согласился, и, по словам Тэлботта, «заслужил короткую прогулку на лимузине к дому № 1600 по Пенсильвания-авеню на встречу с Клинтоном». Как дикари, продававшие свои земли и своих соплеменников за стеклянные бусы и «огненную воду», Козырев продавал Россию за фотографию с «хозяином».

Еще более страшную историю рассказывают российские дипломаты: когда Козырев решил развестись, чтобы жениться на замужней сотруднице своего секретариата (на 17 лет моложе его), жена грозила устроить скандал, который мог навредить положению Министра. Смилостивившись, она выставила условием спокойного развода натурализацию в США и получение профессорства в Колумбийском или Джорджтаунском университетах, – и Козырев бросился раболепно выпрашивать эту подачку у своих американских «партнеров», которую, вероятно, отработал столь же старательно, что и фото с Клинтоном, – и со схожими последствиями для России.

Немудрено, что именно при Козыреве США провели операцию по замене Бутроса Гали – последнего независимого генсека ООН, имевшего твердую позицию в том числе по Югославии.

В декабре 1995 года Козырев вновь был избран в Госдуму по «своему» Мурманскому одномандатному округу, в котором за счет своей известности набрал почти 40 % голосов. Вероятно, избиратели надеялись, что Министр иностранных дел в качестве депутата станет для них влиятельным заступником.

Но надежды были напрасны: в президентской кампании 1996 года Козырев был для и так обладавшего минимальной поддержкой общества Ельцина камнем на ногах. Поскольку депутат не мог быть Министром, Козырев до последнего ждал, не намекнет ли ему Ельцин на необходимость остаться в правительстве, – и, не дождавшись, написал заявление об уходе в Госдуму.

5 января 1996 года Ельцин заменил Козырева Е.М. Примаковым. В Госдуме он оказался в изоляции: либералы не могли простить ему поддержки войны в Чечне, остальные – предательства России. В результате он не входил в объединения и не обладал никаким политическим весом: по его словам, «пытался что-то сделать для своего округа, но много сделать не смог. Четыре года мучился и ушел».

В январе 1998 года, еще будучи депутатом, вошел в совет директоров американской фармацевтической компании JCN, руководимой бывшим проамериканским премьером Югославии Миланом Паничем. Возможно, так американцы заплатили за послушную сдачу интересов России.

Козырев крупно играл на рынке ГКО перед финансовым кризисом августа 1998 года. По воспоминаниям тогдашнего генпрокурора Скуратова, «оперировал миллиардами рублей. Когда возникла его фамилия, начал, как и Чубайс, возмущаться: не играл, мол… навет! Играл! Еще как играл! Операции-то все… остались в компьютерном банке данных! Как операции Гайдара и других игроков… Эти люди, имея в друзьях Чубайса, вполне могли пользоваться инсайдерской информацией».

Последнее предположение вполне обосновано: иначе трудно объяснить, почему Козырев, в отличие от других либералов, не имевший служебного доступа к инсайдерской информации, пытался отпираться от своего участия в спекуляциях с ГКО.

В январе 2000 года он стал генеральным директором ICN по Восточной Европе в ранге вице-президента, в 2007–2012 годах был председателем Совета директоров Инвестторгбанка, а затем уехал доживать в комфорте и благополучии в свою землю обетованную – в США, на курорты Майами.

Крест на дипломатии

Козырев представляется сегодня типичным представителем космополитичной, прозападной части партхозноменклатуры, окончательно сформировавшейся в 70-е, вошедшей в 80-е с полностью антисоветским сознанием и в 90 годы оказавшейся у власти.

Поражает убогость и безграмотность его фундаментальных умозаключений, похоже, неизменных с 1990 года и по наши дни. Его философия предельно проста: в мире есть полюс добра и счастья – Запад во главе с США, и смысл существования России – исполнение их указаний.

Козырев подчеркивал: «Нет никакого другого интереса человеческого, чтобы жить хорошо (для него, как и для других либералов, это значит «много потреблять» – М.Д.). А хорошо живут на Западе. Посмотрите на страны с рыночной экономикой и демократической системой – это…те страны, в которых все могли бы жить… Все остальное – …демагогия для несчастных. Если у вас нет денег купить виллу на южном берегу Франции, то вам начинают сочинять сказку, что вам это не надо, вы живите вот здесь, в Азиопе».

Здесь прекрасно все: и отношение Министра иностранных дел к своей стране как к Азиопе, в принципе не способной достичь хорошей жизни. И непонимание, что Запад живет хорошо именно за счет жесточайшей эксплуатации и ограбления всего мира. И простое игнорирование того, что даже в «странах с рыночной экономикой и демократической системой» большинство даже помыслить не может о покупке «виллы на южном берегу Франции».

Козырев стремился найти для России способ превратиться в ядерную державу «например, как Франция, у которой тоже есть ядерные ракеты, но она не ставит перед собой целью гарантированное уничтожение Америки». Вопиющие отличия Франции и России главу МИДа последней попросту не интересовали.

«Формула» Козырева, сохраняющаяся, по его словам, на протяжении всей его жизни, выглядит обескураживающе плоско и схоластично: «Демократическая Россия должна быть и будет таким же естественным союзником демократических стран Запада, как тоталитарный Советский Союз был естественным противником Запада».

Она блистательно игнорирует объективное различие интересов (не говоря уже о культурах и ресурсах) России и Запада, с предельной полнотой выражая полное непонимание либералами как тех, так и других.

Козырев до сих пор заявляет, что Россия не стала союзником и партнером Запада лишь потому, что мы «так и не стали демократической страной и недолго стремились стать настоящим, искренним союзником Запада».

Вполне по «формуле Псаки» образца 2014 года, «я ничего не знаю, но виновата Россия». Для Козырева наша страна виновата и в объективном несовпадении своих жизненных интересов с интересами Запада, и в том, что, когда российское общество искренне пыталось стать другом и «младшим братом» Запада, тот хотел всего лишь сильнее его ограбить.

Правда, Козырев признает долю вины и за Западом: администрация Клинтона, оказывается, недостаточно поддерживала либеральных реформаторов, – и предостерегает от повторения этих ошибок, указывая на необходимость помогать следующему прозападному руководству России сильнее, чем в первой половине 90-х.

Хотя самому Козыреву на это грех жаловаться.

Еще в декабре 1992 года на Стокгольмской международной конференции он устроил целый спектакль, изрядно напугав западных дипломатов, привыкших к его елейной угодливости, неожиданно резкой речью, – после которой уточнил: «Так выступил бы представитель парламентской оппозиции, если бы она пришла к власти».

При этом речь шла не о «власти» вообще, а о кресле самого Козырева.

Он был подлинным мастером организации личной поддержки на Западе: не случайно с просьбой оставить его на посту министра иностранных дел к Ельцину успел обратиться даже президент США Дж. Буш-старший. По словам ельцинского пресс-секретаря Костикова, «был момент, когда чуть ли не каждый приходящий в Кремль на встречу с президентом высокопоставленный посетитель из Западной Европы, и особенно США, просил Б.Н. Ельцина "не сдавать Козырева"». Либерал Костиков с нескрываемым неодобрением и затаенной завистью отмечает: «Я не помню, чтоб так ратовали за Е.Т. Гайдара, хотя он тоже слыл западником».

Допито до того, что даже Ельцина стал заботить естественный вопрос: «А что это они все за него так заступаются?»

Поддержка Козырева Западом опиралась на его готовность беспрекословно выполнять любые указания госдепартамента США, что красочно описывал тот же Строуб Тэлботт. Обе стороны прекрасно сознавали (и не стеснялись признавать), что ельцинская команда реформаторов была единственной силой в России, реализовывавшей интересы США, а Козырев даже в насквозь прозападном окружении Ельцина – самая нужная для американцев фигура.

Козырев возвел жалобное подчеркивание этого в жанр высокого искусства: «Я устал быть единственным голосом, устал быть единственным человеком в окружении Ельцина, который защищает позиции, которые вы, американцы, признали бы приемлемыми».

Американцы как могли поддерживали его и в целом удобный им и в лучшем случае глупый режим в России. По воспоминаниям самих американцев, посольство США прогнозировало фальсификацию итогов выборов 1996 года в пользу Ельцина. Госдепартамент рекомендовал московскому офису Агентства международного развития США (USAID) «дистанцироваться от мониторинга выборов, который мог вскрыть реальные эпизоды фальсификации», – в полном соответствии с пожеланием Козырева еще во время ГКЧП: «…к власти в России пришли… хорошие, дураки, идиоты – кто угодно, но они хотят с вами просто быть в одном месте. Нужно их поддержать…, нужно закрыть на все глаза и выделить деньги, оказать политическую…, идеологическую поддержку, помогать нам на полную катушку».

Борис Поклад, чрезвычайный и полномочный посланник 1-го класса, доктор исторических наук, отмечал: «Внешнеполитическая линия новой России под руководством… Козырева стала… откровенно прозападной, безвольной, бесхребетной, а наша дипломатия – …ущербной… Такие «итоги» нельзя расценивать иначе, как предательство интересов нашей страны…На советской дипломатии, одной из самых сильных и уважаемых в мире, был поставлен жирный крест».

После отставки Козырева отторгла даже крайне лояльная к «своим» дипломатическая среда. Когда Кох с Авеном в 2011 году решили взять интервью у своего бывшего коллеги, еще находившегося в Москве, его телефонов не оказалось ни в приемной Лаврова, ни у преемника Е.М. Примакова в МИДе Игоря Иванова – ни у кого из его бывших коллег.

И причиной тому оказались, как представляется, не только его взгляды как таковые и даже не продажа интересов Родины в обмен на мелкие личные выгоды, но и сам характер его деятельности, отрицавшей суть дипломатии и потому делавшей ее ненужной.

Ведь, превратив, по меткому замечанию не кого-нибудь, а Горбачева, МИД в филиал департамента США, Козырев свел внешнеполитическую деятельность к выполнению американских инструкций и тем самым лишил ее смысла. МИД превратился в простой передаточный механизм, с исполнением функций которого легко справилось бы несколько клерков американского посла.

Строго говоря, тем самым Козырев всего лишь наиболее ярко и выпукло выразил смысл всего современного либерализма, ставящего государство на службу глобальному бизнесу (обычно в лице наиболее полного и последовательного выразителя его интересов в лице США) и тем делающего его полностью ненужным.

Иноземцев

Всегда опаздывающий политический аутист: мошенничество как источник либеральной морали и «европейского выбора»?

Старт вундеркинда

Владислав Иноземцев родился в 1968 году в Горьком в семье преподавателей немецкого языка. Детство провел в Белоруссии. Учился усердно, в 1984 году, в 15 лет закончил с золотой медалью школу в городке Горки Могилевской области и поступил на экономический факультет МГУ – на престижную тогда специальность «политическая экономия».

После старательной учебы и интенсивной научной работы, окончив в 1989 году факультет с красным дипломом, остался в аспирантуре. В 20 лет стал руководителем Научного студенческого общества всего МГУ, – как представляется, заслуженно: писал, как одержимый, самостоятельно анализируя труды классиков и самые разнообразные факты. Свои работы хранил и систематизировал с пиететом, уже тогда казавшимся маниакальными, переплетая их в роскошные фундаментально выглядящие тома, из которых с любовью выкладывал свое полное собрание сочинений.

Через год после окончания университета, в 1991 году одаренный и трудолюбивый молодой специалист стал консультантом отдела истории и теории социализма теоретического журнала ЦК КПСС «Коммунист», как раз тогда переименованного по личному указанию «прораба перестройки» и второго лица в Политбюро Яковлева в «Свободную мысль». Даже в последний год существования КПСС, находившейся в состоянии агонии, это было выдающимся карьерным достижением.

После краха ГКЧП в том же 1991 году энергично ищущий применения Иноземцев стал экспертом аппарата парламентской фракции забытой уже ныне партии «Свободная Россия», созданной вице-президентом Руцким в качестве личной политической базы.

Но работа в редакции «Свободной мысли», как и в аппарате фракции, не приносила ни значимых денег, ни ощутимых результатов, которые могли бы дать чувство собственной значимости.

Иноземцев бросился в бушующую стихию формировавшегося рынка. Поторговав немного, подобно многим студентам и аспиратам (особенно жившим в общежитиях), электротехникой и позанимавшись посредничеством на кредитном рынке, он двинулся в складывающуюся тогда банковскую систему и успешно использовал преимущества экономического диплома в условиях катастрофического падения страны в рыночную экономику.

В 1992–1993 годах был специалистом и главным специалистом АО «Межбанковский финансовый дом», в 1993 году стал заместителем управляющего филиалом банка «Кредит-Москва», а затем вице-президентом Московско-Парижского банка, который, по его последующим утверждения, создал именно он (не возглавив его, вероятно, лишь в силу личной скромности). В 1995 году он стал первым заместителем, а в 1999–2003 годах – и председателем его правления.

Банковская деятельность в «лихие 90-е» была вынужденно бурной, – и некоторое время Иноземцеву пришлось провести за границей. Но он не забывал о науке: в 1994 году защитил кандидатскую диссертацию, в 1996 году основал «Центр изучения постиндустриального общества», а в 1999 году защитил и докторскую диссертацию «Концепция постэкономического общества. Теоретические и правовые аспекты» в одном из наиболее авторитетных в стране Институте мировой экономики и международных отношений РАН.

В том же 1999 году он вернулся в журнал «Свободная мысль», – сначала заместителем, а в 2003 году уже и главным редактором.

Иноземцев финансировал издание журнала до 2011 года, когда, увлекшись политикой, внезапно бросил его, как наскучившую игрушку. Но сохранение этого старейшего теоретического издания в сфере общественных наук (выходящего с 1924 года) – его безусловная заслуга. В качестве приложений к журналу он издавал работы видных западных социологов и футурологов, мало известных в России, – и это было важной просветительской работой, которой он занимался, как и всей наукой, «для души».

Как-то Иноземцев заметил, что наибольшее удовольствие в жизни испытывает от «написания текстов», – и его научные работы действительно отличались высоким качеством. Впечатляли как виртуозный подбор фактов и мнений уважаемых западных ученых, так и взвешенность и рациональность их анализа, и оригинальность тщательно обосновываемых гипотез.

Насколько можно судить, после защиты докторской диссертации системно подходивший к выстраиванию карьеры Иноземцев нацелился на членство в РАН, – но там ему внятно дали понять, что «чужие здесь не ходят». Спаянное кастовым чувством академическое сообщество не захотело принимать постороннего «выскочку»-бизнесмена, какие бы результаты он ни показывал и каким бы ценным интеллектуальным приобретением для РАН ни обещал стать, – нанеся этим, вероятно, Иноземцеву болезненную травму.

«Нулевые» годы он посвятил коммерции и публицистике, причем бизнес постепенно сходил на нет. В то же время научное поначалу качество статей, сочетание обоснованности и страстности изложения выгодно выделяли Иноземцева; к нему стали прислушиваться и присматриваться.

На задворках либерального клана

Именно в эти «нулевые» годы взгляды Иноземцева постепенно трансформировались: из европейского социал-демократа с широким кругозором и неординарным взглядом он, – вероятно, под влиянием отсутствия перспектив, – превращался во все более оголтелого либерала, прикрывающего демократическими ценностями веру в правоту и прогрессивность глобального бизнеса, алчную и разрушительную сущность которого он убедительно и ярко раскрывал до того.

Возможно, свою роль сыграла трепетная любовь Иноземцева к Европе, которую можно сравнить разве что с любовью к США члена гайдаровской команды, а затем многолетнего советника президента В.В. Путина Илларионова.

Возможно, причина была проще: свои неудачи в бизнесе Иноземцев мог, подобно многим, начать объяснять себе неэффективностью бюрократии, доведшей страну до состояния, в котором даже такие выдающиеся предприниматели, как он, перестали получать привычные им прибыли. «Кошка бросила котят – это Путин виноват» звучит, конечно, смешно, но огромное количество взрослых людей строго по этой максиме считает виновником своих предпринимательских неудач именно В.В. Путина.

Постепенно, – а возможно, что и незаметно для себя, – Иноземцев принял господствующий в европейских элитах взгляд на Россию как нуждающийся в оцивилизовывании источник опасной дикости и чем дальше, тем больше ассоциировал себя именно с Европой, а не с нашей страной.

Когда в 2010 году группа русофобствующих руководителей Польши погибла в авиакатастрофе под Смоленском, Иноземцев хотел издать специальный посвященный этой аварии выпуск «Свободной мысли» с абсолютно черной траурной обложкой. Лишь угроза редакции уйти в полном составе помешала ему выразить таким образом свою солидарность с Польшей. Подобных порывов в отношении трагедий, пережитых Россией, у него не возникало.

Подписавший в 2010 году в числе первых Интернет-петицию «Путин должен уйти!» и заявивший этим себя в качестве сторонника Медведева как реального, а не технического главы государства, Иноземцев был замечен администрацией последнего (характерно, что сам он относил подписание петиции к 2009, а то и к 2008 году). Хорошо зарекомендовав себя в качестве эксперта, был в 2011 назначен исполнительным директором Мирового политического форума в Ярославле, был затеянного как «медведевский» форум в противовес «путинскому» Петербургскому международному экономическому. Он привлек ориентировавшихся на Медведева либералов, но так и не смог стать влиятельным. Содержательный смысл его существования оставался непонятным, участвовать в политических интригах (да еще без видимой поддержки самого Медведева) мало кто хотел, обсуждение оставалось формализованным и неоригинальным. Поэтому Ярославский политический форум так и не получил развития, а после ухода Медведева в премьеры и вовсе канул в Лету.

Отзывы о руководстве Иноземцева подготовкой этого форума были весьма скептическими, – хотя сам он остался убежден в своем выдающемся успехе и в качественном повышении им эффективности форума (который, похоже, действительно управлялся и организовывался либералами из рук вон плохо).

В том же 2011 году Иноземцев пошел в политику – и это обернулось для него чередой оглушительных скандалов.

Сначала, по словам Иноземцева, к олигарху Прохорову попал его неопубликованный текст «Россия, очнись!», после чего тот пригласил его к сотрудничеству. Каким образом неопубликованный и не популярный настолько, чтобы ходить, пусть даже и в среде либеральной тусовки, «в списках и прокламациях», текст «попал» к олигарху, насколько можно понять, мучительно колеблющемуся между современным искусством и современной политикой, Иноземцев тактично не упоминает. То ли передали представители администрации президента Медведева, после ухода со сцены СПС тосковавшие по провластной либеральной партии, то ли сам Иноземцев написал этот текст с учетом настроений и желаний его потенциального адресата.

Так или иначе, он возымел свое действие: Иноземцев, как он вспоминает, «написал по просьбе Прохорова несколько вариантов проекта программы партии, но ни один из них предметно не обсуждался». Похоже, скучающий олигарх просто сам не мог понять, чего он хочет от программы, – так же, как и от политики. Впоследствии Иноземцев с беспристрастностью либерального патологоанатома, для которого слово «государственный» является худшим из всех возможных эпитетов, констатировал: «"Частная компания" "Правое дело" была организована как худшее из госпредприятий, не работая на…результат и не используя то, что уже было для нее сделано». Предвидеть это Иноземцев оказался не в состоянии, – а может быть, просто ориентировался не на отдаленный политический результат, а на текущее финансирование, в котором он в силу краха своих предпринимательских затей остро нуждался уже тогда и которое Прохоров раздавал весьма щедро.

О своей реакции на изгнание Прохорова из «Правого дела» (вызванного, похоже, тем, что он не прошел в администрации президента Медведева «проверки на безоговорочную покорность») Иноземцев вспоминает путано. «Мы не сошлись по многим позициям с…коллегами Михаила Дмитриевича [Прохорова – М.Д.] по «Правому делу», и в конце…лета я эту команду покинул. После этого «коллективный Сурков» изъял у Прохорова партию. Я…был в достаточно ровных отношениях и с самим Прохоровым, и с его новоявленными оппонентами. Зная…, что я работаю над программой, оставшиеся члены партии приняли ее как программу «Правого дела», включили меня в федеральную десятку, и я пошел с ними на…безнадежные декабрьские выборы».

Получается странно. При том, что все решения в партии, насколько можно судить, принимались Прохоровым, который и пригласил в партию Иноземцева, тот в силу идейных разногласий с некими его подчиненными (которые значения при принятии решений явно не имели) ушел из партии сам. Только после этого (вероятно, воспользовавшись утратой Прохоровым такого мощного ресурса, как Иноземцев) у Прохорова отобрали партию. И тогда «оставшиеся члены», – из-за разногласий с которыми Иноземцев, по его словам, только что покинул партию, – приняли его программу, позвали его обратно, и он, не помня зла, непонятно зачем пошел с ними на заведомо безнадежные, по его же оценке, выборы.

Если смотреть со стороны, ситуация намного проще: формально Иноземцев никуда не уходил. После изгнания приведшего его в партию Прохорова не ушел вместе с ним из солидарности (хотя бы против «кремлевских интриг»), а воспользовался исчезновением «вождя и хозяина», став одним из «новоявленных» лидеров партии, – и вместе с ними с треском провалился на выборах. Которые стал называть «абсолютно безнадежными» уже после поражения.

Добровольное и публичное выдвижение Медведевым В.В. Путина в кандидаты в президенты, произошедшее в сентябре 2011 года на съезде «Единой России» и ставшее отказом первого от всякой претензии на политическое лидерство, стало трагедией для поставивших на него либералов, – в том числе, вероятно, и Иноземцева. Негодование против не оправдавшего их надежд (при всей их безосновательности) Медведева трансформировалось у многих из них в прямо-таки взрыв враждебности к Путину, отнявшему у них сокровенную мечту (вне зависимости от степени ее реалистичности) в президенте-либерале, который железной рукой вернет страну в милые их сердцу 90-е годы.

В результате Иноземцев, вполне осознавший ничтожность лишившегося Прохорова «Правого дела», покинул партию формально из-за того, что ее руководитель, бывший демократ первой волны Дунаев, заявил о поддержке Путина на президентских выборах.

Когда Прохоров выдвинулся в президенты, Иноземцев вернулся к нему. Как аналитик он не смог не сознавать бессмысленность этого проекта. Страна еще не отсмеялась над феерическими заявлениями олигарха с репутацией плейбоя (вроде того, что ему ничто не досталось просто так, и он всего достиг своим трудом) и не забыла расклеенные по крупным городам плакаты, ярко превозносившие его способности к долгосрочному планированию, – как раз накануне потери им собственной партии.

То ли эйфория политической борьбы затмила его разум, то ли сыграли роль деньги Прохорова.

После его естественного провала Иноземцев продолжил купание в политике уже самостоятельно.

Плодотворный роман с гражданским обществом

В апреле 2012 года Иноземцев «случайно увидел в Интернете объявление о проведении праймериз» на оппозиционного кандидата в мэры Омска, в котором до того, похоже, ни разу даже не был.

Идея стать кандидатом объединенной либеральной оппозиции на выборах в мэры политически значимого мегаполиса была красивой, но не учитывала ряд серьезных факторов. Прежде всего, сам Иноземцев не имел отношения к организации либеральных праймериз – и уже поэтому в силу политической культуры либералов (потом с предельной откровенностью продемонстрированной командой Навального на «выборах» Координационного Совета оппозиции) никаких шансов на победу не имел.

Но даже на честных праймериз в Интернете он не имел шансов против популярных блогеров. Репутация специалиста и качество его знаний не имели значения, а оперативные фоторепортажи «с места события» и восторги по поводу котиков были почти равно чужды Иноземцеву.

И, главное, в случае победы специалист в области макропроцессов, заведомо не имеющий представления о городском хозяйстве, скорее всего, развалил бы его, полностью и надолго дискредитировав тем самым идею оппозиционного мэра в глазах всей России.

Впрочем, до этого не дошло: праймериз Иноземцев с треском проиграл, после чего «на голубом глазу» (вероятно, вспомнив коммерческий опыт 90-х) нарушил свои обязательства и пошел на выборы сам, заведомо уничтожая (и без того, правда, мизерные) шансы «объединенного кандидата» от оппозиции фотоблогера Варламова.

На вопрос о том, не считает ли он, что его действия (как и действия другого проигравшего участника праймериз, также наплевавшего на свои обязательства) «ставят под сомнение смысл проекта», Иноземцев ответил в лучшем стиле «эпохи МММ»: «Я не считаю, что смысл потерялся. По крайней мере, он людей на что-то подвиг. В Омске появилось несколько…неожиданных людей. Две недели назад я вообще не собирался появляться здесь. Что в этом плохого? То, что не удалось объединиться, подчеркивает общее положение в нашей оппозиции. Видя протестное движение в Москве, точно могу сказать, что понятие «оппозиционер» для большинства этих людей настолько громкий титул, что они не желают признавать его за другими. Я, например, пока не вижу…оснований считать Варламова оппозиционером. Я не исследователь его деятельности, но пока не заметил за ним ни протестных акций, ни громких статей».

Таким образом, воспользовавшись деликатностью интервьюера, Иноземцев полностью проигнорировал суть дела: прямое нарушение свих обязательств, взятое им при подписании «гражданского пакта» о проведении праймериз.

При этом желающий стать мэром миллионного города открыто заявил о случайности своего выбора («две недели назад я вообще не собирался появляться здесь»), дискредитировал оппозиционную деятельность как таковую (выходит, что ее смысл заключается всего лишь в «появлении нескольких… неожиданных людей», то есть в самовыражении оппозиционеров) и переложил вину за нарушение им своих обязательств на «общее положение в…оппозиции».

В довершение всего он обвинил московских оппозиционеров в нежелании признавать этот титул за другими, – и тут же продемонстрировал свое соответствие этому обвинению, отказав победителю праймериз в праве быть оппозиционером (правда, с оговоркой на всякий случай: «Я не исследователь его деятельности»).

Этот нелепый поток сознания свидетельствует о серьезной интеллектуальной деградации некогда выдающегося аналитика, – вызванной, похоже, политической необходимостью отстаивать и продвигать откровенно убогие и обычно заведомо лживые либеральные мантры, призванные обосновывать подчинение России враждебным ей интересам глобального бизнеса.

Общая идея как Иноземцева, так и его группы поддержки, сводившаяся к тому, что, «раз победил не тот кандидат, то это были плохие праймериз», отражала стиль 90-х: «Демократия – это власть демократов, а не какого-то там народа». Перенесенная в десятые годы, она выглядела уже откровенно неадекватно, – и, когда Иноземцева не допустили до выборов за нарушения при оформлении собранных подписей, сочувствующих ему не нашлось. Правда, судя по тому, что он не сделал для себя копий передаваемых в горизбирком документов и даже не направил своего представителя присутствовать при их проверке, интереса к выборам мэра у него и не было. Возможно, смысл проекта для него заключался в «освоении денег», – для чего нужно сочетание максимума шума с минимумом реальной активности.

Справедливости ради надо отметить, что победитель праймериз Варламов и вовсе не смог собрать требуемых 9,6 тыс. подписей и, по мнению наблюдателей, даже не пытался толком это сделать.

Так или иначе, политическая активность повысила известность Иноземцева, и они умело ей воспользовался, став в 2012 году членом коллегии Минрегионразвития, «открытого правительства» при правительстве Медведева во главе со специальным министром Абызовым, экспертного совета при премьере Медведеве, заведующим кафедрой факультета госуправления МГУ и председателем Высшего совета партии «Гражданская сила».

Один из основателей этой мало кому известной политической структуры демократ Рявкин с гордостью говорил в апреле 2013 года: «…говорящей головой у нас является Владислав Леонидович Иноземцев. Он будет у нас возглавлять список «Гражданской силы» на выборах в екатеринбургскую Гордуму, а я, в свою очередь, буду баллотироваться в мэры Екатеринбурга». Никакого продолжения эта история не получила, и Иноземцев, подобно многим оставшимся без дел более авторитетным либералам, продолжил бултыхание на ниве публицистики, рядящейся в одежды научной беспристрастности. По мере утраты надежд на подчинение России Западу и связанное с этим ухудшение отношений с ним его позиция, как и у других либералов, искренне считающих, что солнце встает на Западе, становилась все более антироссийской.

Важным проектом стало для Иноземцева обоснование под видом исследования экономического потенциала Сибири «сибирского автономизма», по сути – разоблачение якобы колониальной политики России в отношении Сибири, требование предоставления последней больших прав, вплоть до призыва «дать наконец Сибири голос в принятии внешнеполитической доктрины» (чего в принципе не имеют никакие части федеративных государств) и в перспективе, вероятно, полного отделения ее от России и успешной ликвидации последней. В этом Иноземцев был вполне солидарен с академиком РАН Пивоваровым, четырежды избиравшимся директором ключевого для всех общественных наук России ИНИОНа (и оставшимся бы в этой должности, не попади он под следствие после уничтожения его здания катастрофическим пожаром). Этот видный либерал считает необходимым для России «освободиться», чтобы стать нормальной страной, от Сибири и Дальнего Востока.

Но, несмотря на большие усилия (и даже выпуск совместно с бывшим губернатором Красноярского края Зубовым, проигравшим в свое время Лебедю, специальной книги «Сибирское Благословение»), проект не получил развития и заглох.

Не находя поддержки в России, Иноземцев виртуозно воспользовался увеличением спроса Запада на антироссийски настроенных либералов.

В 2012 году он на два года получил статус приглашенного исследователя в Институте изучения человека в Вене, в 2013 году – в Центре стратегических и международных исследований в Вашингтоне. Стал иностранным членом Немецкого общества внешней политики, – как раз когда оттуда были изгнаны специалисты, признававшие хотя бы возможность наличия у России собственных национальных интересов.

Мошенничество как источник либеральной морали?

О настроениях Иноземцева весьма убедительно свидетельствует его отклик в конце 2013 года: «Скончался Михаил Калашников. Конечно, талантливый человек. Безусловно, патриот. Но не оставляет мысль, что там, куда он отправился – причем безотносительно, на небо или в преисподнюю (пишет последовательный и кичащийся этим атеист – М.Д.), он встретится с душами тех, кто погиб от его изобретения. И их больше, чем жертв практически любого другого оружия в XX веке. Приятного общения, Михаил Тимофеевич…»

Никаких других слов в адрес одного из величайших оружейников России, внесшего колоссальный вклад в дело защиты нашей Родины, у либерального экономиста, прославленного пресловутым Белковским в качестве «стража факта и кладезя фактуры», не нашлось.

Это высказывание было справедливо названо в сети «образцом нравственного падения современного либерала»: ведь жертв либеральных реформ и в целом либеральной политики и в России, и в мире значительно больше, чем погибших от того или иного оружия, – но они по понятным причинам не существуют для членов либеральной тусовки.

Неприемлемость Калашникова для либералов вызвана, насколько можно судить, не тем, что он изобрел оружие (на других успешных оружейников, включая американца Максима, пулемет которого был признан в начале XX века «оружием массового уничтожения», они лают), а тем, что он является гордостью России.

Либералы последовательны в своей ненависти к нашей стране и ко всему русскому. Они не могут не понимать, что армейское оружие в первую очередь сберегает жизни, являясь, как и армия, прежде всего средством защиты народа, – но вот никакой гордости (и тем более никакой защиты) у «поганой рашки», насколько можно их понять, быть не должно.

И потому всех, кем мы гордимся, для них жизненно необходимо растоптать, причем сделать это максимально публично, чтобы разрушить не только самоуважение и чувство собственного достоинства, но и психику породившего их общества.

Но в Иноземцеве поражает не столько редкостная даже для либерального клана мерзость его морализаторства, сколько сам его факт.

Для исчерпывающего понимания либеральной морали достаточно было зайти на сайт Службы судебных приставов РФ и обнаружить, что в то время, когда Иноземцев оплевывал могилу Калашникова, его долги только по четырем исполнительным листам составляли 141,3 млн. руб. – примерно 4,3 млн. долл. В конце августа 2015 года только по не утратившим актуальности судебным решениям (в том числе и 2015 года) они составили 159,3 млн. руб.

Иноземцеву не стоило желать «приятного общения» с кредиторами, так как он от них весьма эффективно скрывался, пользуясь зияющими дырами с российской практике правоприменения (весьма возможно, сознательно оставленными его либеральными коллегами). В конце концов он воспользовался процедурой банкротства, позволяющей, искусственно нарастив долг перед зависимым лицом, перейти под его фиктивное финансовое управление, по сути дела обесценив долг перед добросовестными обманутыми им кредиторами. При этом Иноземцев остается безусловно уважаемым членом российской и международной либеральной тусовки: насколько можно судить, наглый обман доверившихся людей, – в отличие от службы Родине, – является для либералов всех мастей не только не грехом, но, напротив, делом «чести, доблести и геройства».

Похоже, взятие денег в долг без намерений их возврата стало одним из ключевых источников существования Иноземцева. Ведь далеко не все кредиторы доводят дело до суда и тем более тратят силы на заведомо бесплодное поддержание ссылок на них в актуальной базе данных судебных приставов.

«Ключевой идеолог европейского выбора России»

Именно так назвал Иноземцева Белковский в предисловии к его книге с восторженным названием «Как санкции ударят по России», – по аналогии, вероятно, с более чем наглядным уже в то время характером и последствиями аналогичного «европейского выбора» Украины.

Что ж: специфика современного либерального «европейского выбора», как видно на откровенно фашистских властях Украины, вполне соответствует принципиальному и последовательному нежеланию возвращать взятые якобы на время чужие деньги. Похоже, последовательный, циничный и публичный обман и грабеж России – в том числе и в лице ее рядовых граждан – является для либералов едва ли не важнейшим признаком подлинно «европейского выбора».

Помимо использования чужих денег в стиле незабвенного Остапа Бендера, фундаментальной позицией профессора, оплота нынешних современных либералов Высшей школы экономики Иноземцева является обоснование неспособности России на самостоятельное развитие и необходимости подчинения ее любезной его сердцу (и, вероятно, кошельку) Европе. Еще в предвыборных тезисах для прохоровского тогда «Правого дела» он писал в июле 2011 года: «не стоит надеяться…, что мы сумеем осуществить технологический рывок… Россия – значимая часть европейской цивилизации. Ей нечего искать в Азии… Россия должна стать членом Европейского Союза, принять его нормы и законы… Присоединение к ЕС – залог выживания нашей страны…»

Тот факт, что многочисленные попытки России упрочить и углубить сотрудничество с Евросоюзом (нацеленные в том числе и на вхождение в него в отдаленной перспективе) неуклонно наталкивались на его принципиальную враждебность, игнорирование интересов нашей страны, понимание диалога с ней как «диалога всадника с лошадью» и стремление эксплуатировать ее, а не сотрудничать с ней, для Иноземцева не существует.

Для него не важно, может ли Евросоюз в принципе принять в свои члены Россию, или нет (при том, что он оказался не в состоянии согласиться даже на вступление в него Турции, едва ли не вывернувшейся наизнанку для достижения этой цели): Россия должна стремиться в него при любых обстоятельствах, вне зависимости от того, возможно это или нет. Вероятно, просто потому, что на пути в Евросоюз России неминуемо придется отказаться не просто от своих неотъемлемых интересов, но и от самой российской идентичности. В данном случае средство, – отказ России от самой себя, – по-видимому, значит для либерала Иноземцева значительно больше, чем провозглашаемая им откровенно фиктивная цель, служащая лишь морковкой для наивного ослика.

При этом Европа для Иноземцева – абсолютный идеал. Так, свои нападки на Русскую православную церковь он обосновывает в том числе и европейским опытом (полностью игнорируя при этом, например, религиозность США): «в стремительно отворачивающейся от религиозности Европе с нравственностью не все так уж плохо, по крайней мере, статистически».

Снижение интереса к себе Иноземцев старается компенсировать повышением активности и агрессивности, порой достигая в этом заметных и, безо всякого преувеличения, пугающих нормальных людей результатов.

Так, в октябре 2014 года он, насколько можно понять, по приглашению руководства Уральского федерального университета (УрФУ), – которое, правда, затем открестилось от финансирования его поездки, – выступил в нем с лекциями, присутствовавшие на которых магистранты и бакалавры были специально освобождены от занятий для их посещения. По сообщениям СМИ, на первой лекции Иноземцев шокировал аудиторию своей убежденностью в том, что Россия может добиться развития лишь в составе ЕС, закупая у Запада старые технологии и перепродавая их третьим странам. На второй он убеждал аудиторию в нелегитимности крымского референдума, справедливости вопиющего неравенства «золотого миллиарда» и «остального мира», губительности евразийской интеграции и в том, что «Путин в настоящее время получает ярлык на княжение от Китая в битве с Западом».

Иноземцев заявлял, что «…европейцы…недоумевают, как Путин позволил себе аннексировать Крым и вторгнуться на Украину», вполне солидаризируясь таким образом с этим мнением, и призывал «каким-то образом отыгрывать ситуацию обратно. Например, пообещать снова провести референдум в Крыму и, может, даже вернуть его Украине (неминуемо растоптав тем самым итоги и второго референдума, – но что значит волеизъявление народа для сиятельного либерала? – М.Д.)…когда Украина вступит в ЕС».

Понимание Иноземцевым (как и подавляющей части российских либералов) «европейских ценностей» с блеском и полнотой выражено им в статье с характерным названием «Европейский дом России», в которой он, помимо обвинений России в агрессии, обратился к странам НАТО с, насколько можно судить, прямым призывом помочь в свержении законной российской власти. При этом он, как минимум балансируя на грани предательства Родины, старательно и подробно учит Запад, как ему лучше вести необъявленную войну против России, как эффективней нанести нам максимальный ущерб: «Целью западных санкций должно быть отделение архаичных правителей России от ее современного населения… Вместо того чтобы тратить время на попытки переговоров, Запад должен сосредоточится на разработке и пропаганде постпутинской повестки дня… Западу стоит однозначно отвергнуть любые российские претензии на право вмешиваться в дела ЕС и НАТО (под этим, как свидетельствуют реальные события, понимается право России высказывать свое мнение в отношении их действий, в том числе ущемляющих ее жизненно важные интересы – М.Д.)… Потребуется «новый план Маршалла», способствующий трансформации Украины в…страну, которая сможет присоединиться к ЕС и НАТО».

Цинизм, хамство и внутренняя нечистоплотность Иноземцева были настолько велики, что не выдержал даже весьма сдержанный по отношению к своим научным коллегам академик РАН С.Ю. Глазьев, в качестве советника президента участвовавший в долгих тщетных попытках экономической интеграции с Украиной. В ответе «Профессор Высшей школы экономики призывает Запад избавить его от Путина», он констатировал: «Иноземцев оправдывает применение санкций против России… Санкции в принципе несовместимы с либеральной идеологией…

Судя по статье, в украинской катастрофе он на стороне нацистов, захвативших власть путем насильственного антиконституционного переворота… Иноземцев…солидаризуется с неофашистами, что, впрочем, часто случается с «либералами». В политологии есть даже понятие «либеральный фашизм»…

Странно, что Иноземцев не знает…, что именно спецслужбы США руководят карательной операцией против жителей Донбасса, толкая украинских военных на массовые преступления и геноцид русского населения…

Нам приходится только сожалеть, что из-за таких апологетов Запада, как Иноземцев, у нас была допущена стратегическая ошибка копировать американскую систему регулирования экономики…

…Иноземцев становится смешон, когда советует «Западу…отвергнуть любые российские претензии на право вмешиваться в дела ЕС и НАТО». Ведь всем очевидно, что не Россия вмешивается в дела ЕС и НАТО, а, наоборот, НАТО вторглась во внутренние дела Украины с целью ее принуждения к неравноправной ассоциации с ЕС, а когда руководство Украины отказалось от этого предложения, американские спецслужбы организовали госпереворот и привели к власти марионеток, совершающих репрессии…»

Но Иноземцев не тратит время на дискуссии с теми, кого милые его сердцу европейские ставленники и «не фашисты» в Киеве искренне считают и публично провозглашают «недочеловеками», «ватой» и подлежащими сожжению заживо «колорадами».

Лишь в статье, посвященной 70-летию начала войны и опубликованной 22 июня, Иноземцев, как и положено либералу, грудью встает на защиту бандеровцев от всяких обвинений в фашизме, в классическом стиле «абажуров-гозманов» обвиняя в нем Россию. Правда, для этого ему приходится ввести свои собственные критерии фашизма и бессовестно игнорировать реальность, но ведь ему к этому не привыкать: «…что фашистского нашли…прокремлевские силы в…политиках, пришедших к власти на волне Майдана? Хотят ли те построить «Великую Украину» от Курска до Кракова? Нет, они мечтают влиться в ЕС и… забыть о своем…суверенитете…

Культивируется ли насилие? Не похоже:…постмайданная Украина живет…спокойно, если не считать районы, контролируемые «сепаратистами». Расширяется ли государство территориально? Нет… Вспоминают ли украинцы со слезами на глазах имперские времена? Отнюдь: они разрушают памятники… Лично я ничего фашистского не только в Киеве, но и, например, во Львове не вижу. В отличие от Москвы».

Таким образом, для Иноземцева фашизм – это не только склонность к насилию (в котором он винит, насколько можно судить, жителей мирных городов и сел Донецкой и Луганской областей, а не тех, кто истребляет их, желая вернуть себе территорию без людей) и расширению территории, но и уважение к своей истории и суверенитету. И, как и положено либералу, он видит фашизм исключительно в Москве.

Иноземцев без устали несет России свет либеральной истины и настойчиво разъясняет Западу, как нанести нашей Родине наибольший ущерб.

Оккупационный либеральный консенсус

Летом 2015 года в немецкой Neue Rheinische Zeitung Иноземцев в качестве уже не иностранного члена, а просто сотрудника Немецкого общества внешней политики четко сформулировал необходимые, по его мнению, для окончательной «победы над Москвой» действия Запада.

В 1941 году не получилось, – но теперь надо просто слушать Иноземцева, и все будет в порядке. Либеральное руководство Высшей школы экономики, судя по отсутствию реакции, вполне разделяет позицию своего профессора.

Профессор «вши» (или «вышки», как ее еще называют) учит наивных европейцев: Европа должна действовать «с позиции силы», так как «обладает большим количеством рычагов влияния на Россию, чем Россия – на Европу». Как считает «ключевой идеолог европейского выбора России», Евросоюзу необходимо вывести свои инвестиции из России, запретить россиянам иметь бизнес и недвижимость в Европе, официально объявлять «агентами агрессора» любые европейские организации, получающие финансирование от Кремля.

Цель европейцев, по мнению Иноземцева, – ввергнуть Россию в экономическую катастрофу и при ее помощи «вынудить российскую элиту свергнуть…Путина».

В рамках обеспечения европейских ценностей диалога и взаимопонимания либерал требует «уделять больше внимания» тем на Западе, кто все еще смеет «понимать Путина». В Германии «понимающий Путина» является примерно таким же политическим ярлыком, как в России «власовец», и, более того, (в отличие от нашей страны) заклейменные таким образом люди лишаются возможности публично выражать свою точку зрения, а порой даже и заниматься бизнесом. В этой ситуации призыв «уделять им» еще «больше внимания» трудно отделить от призыва к политическим репрессиям.

Впрочем, общее восхищение российских либералов Пиночетом, украинскими неофашистами и в целом насилием (разумеется, лишь если оно направлено против России и русских) делает эту позицию Иноземцева естественной.

При этом его отношение к своей Родине носит предельно четкий, недвусмысленный и, опять-таки, естественный для либерала характер: «…Россия играет в мировой политике точно такую же роль, как и Германия с 1870 по 1945 годы. Поэтому ее необходимо сдерживать любой ценой… Россия сможет стать нормальной страной, только…когда ее законы будут установлены извне».

По сути, это призыв к Западу оккупировать Россию, – и, судя по полному отсутствию реакции на него в либеральной тусовке (включая руководство Высшей школы экономики, профессором которой является Иноземцев), он отражает устойчивый консенсус, объединяющий либералов значительно сильнее, чем набившая оскомину трепотня о «правах человека» и «рыночной свободе».

Оккупационный консенсус.

Мастер интеллектуальных манипуляций

Как бывший ученый, Иноземцев использует довольно эффективную технологию пропаганды, заключающуюся в ярком раскрытии и бичевании реальных проблем и пороков социально-экономической жизни России, вызванных прежде всего либеральной политикой, подчиняющей интересы нашего общества враждебным им интересам глобального бизнеса.

Когда же внимание читателя таким образом привлечено, а доверие завоевано, Иноземцев совершает феерическую подмену понятий, протаскивая в качестве панацеи еще более либеральные рецепты, на деле ведущие лишь к качественному углублению проблем.

Достаточно указать, что он призывал обеспечить модернизацию инфраструктуры (заведомо непосильную частному бизнесу, так как результат инвестиций достается всем, и для их окупаемости плата за пользование должна стать запретительной) при помощи ее приватизации. Мол, нужно отменить само понятие стратегических отраслей (приватизация которых контролируется государством), «дать возможность владения аэропортовыми комплексами, нужны частные газо– и нефтепроводы, частные дороги…»

Наученный горьким опытом (одна из его статей была официально признана экстремистской, а публичные антироссийские выступления вызвали ряд скандалов), Иноземцев стал аккуратнее и в последнее время начал «упаковывать» свои инструкции Западу, как ему правильно уничтожать Россию, в форму аналитических размышлений о ее возможностях. Так, одна из его статей выдвигает тезис о том, что нынешнюю Россию невозможно разрушить, – а затем под прикрытием последовательного анализа поддерживающих единство страны факторов дает Западу прямую инструкцию того, как с максимальной эффективностью разрушать нашу территориальную целостность.

* * *

Важная особенность Иноземцева, о которой равно говорят многие его собеседники разных лет, – своего рода «социальный аутизм»: неспособность, а, быть может, и нежелание слышать собеседника.

Насколько можно понять, Иноземцев живет в диалоге не с прекрасным, яростным и разнообразным миром, а с «собой, великолепным». Это позволяло ему концентрировать все силы на достижении интересных результатов в науке, но обрекало на нелепые проекты и поразительную наивность в бизнесе и тем более в политике. (Так, он, справедливо рассматривая В.В. Путина и пришедших вместе с ним людей как «одну команду», искренне считает путинское лидерство в ней «большой исторической случайностью», – при том, что, по-видимому, хорошо знает многих ее ключевых членов.)

Именно «социальный аутизм» сделал Иноземцева, несмотря на его поблекший ныне под паутиной либерального бреда, но некогда блистательный интеллект, вечным опоздавшим.

В самом деле: он вошел в редакцию «Коммуниста» как раз когда это перестало что бы то ни было значить, а журнал превратился в «Свободную мысль».

Попытался стать интеллектуальной обслугой Руцкого, – как раз когда его звезда стала клониться к закату, и он начал необратимо терять влияние. Поучаствовал в создании банка, – когда ключевые позиции были уже заняты, и банк был обречен остаться середнячком. Добился научных результатов, – когда это перестало иметь значение. Поддержал Медведева и пробился в круг ориентирующихся на него функционеров, – когда тот вернул власть Путину. Пришел к Прохорову – как раз накануне его ухода с политической сцены. Начал обливать грязью Россию и призывать ее вернуть Крым – как раз когда Запад с трудом, но смирился с воссоединением с ним.

Но его перспективы отнюдь не плохи. С одной стороны, Запад будет постоянно нуждаться в либеральных интеллектуалах, истово ненавидящих Россию просто за то, что она существует, а они не смогли потешить в ней свое эго так, как им хотелось. С другой, в самой России будет оставаться по-прежнему много наивных людей, которые продолжат одалживать видному идеологу ее «европейского выбора» деньги, достаточные для его комфорта, и, даже будучи нагло обмануты, останутся в рамках лишающего их каких бы то ни было реальных прав правового поля.

Часть II

«Эффективные менеджеры»

Алексашенко

Лучший из либералов

Далеко не все заметили, что со времен Вольтера смысл термина «либерализм» успел измениться. Это давно уже не стремление к свободе и ответственности: суть современного либерализма, более 30 лет назад отлитая в догмы Вашингтонского консенсуса, в том, что любое государство должно служить не своему народу, а глобальному бизнесу.

Именно противоестественность этого требования лишила возможности развития целые континенты и завела мир в тупик чудовищного глобального кризиса. Вашингтонский консенсус дискредитировал себя, на него давно уже стыдно ссылаться даже на Западе, – но его положения по-прежнему навязывают слабым странам, чтобы они оставались ресурсом, кормом для глобального бизнеса и гарантированно не могли создать ему конкуренцию.

Социально-экономическая политика России все 30 лет национального предательства (кроме 8,5 месяцев правительства Е.М. Примакова – Ю.Д. Маслюкова) полностью определяется либералами.

Для понимания российского либерализма познакомимся с лучшим его представителем – Сергеем Алексашенко. Искренний профессионал, не менявший взглядов и прямо высказывавший их, работал в критические для нашей страны годы на ключевых позициях в Минфине и Банке России. Затем – успешный инвестиционный банкир и топ-менеджер. Сегодня – один из ключевых либеральных экспертов. Тонко понимая коррупцию, выступает ее непримиримым и последовательным критиком. Из современных либеральных экономистов единственный сочетает опыт практического государственного и коммерческого управления с активным участием в политике. Он был заметен в «белоленточных протестах» даже на фоне Немцова, Яшина, Навального и В. Рыжкова.

И при этой уникальности Алексашенко – замечательный полемист. Осознав сделанную ошибку, он не включает свой дар «на полную катушку» для запутывания всех и вся, а признает, извиняется и исправляет.

Это второй человек в моей жизни, который не меняет своего поведения по отношению к людям в зависимости от их и своего социального положения. Будь Вы бомжом или премьером, – Алексашенко, будь он первым зампредом Центробанка или лишенным перспектив комментатором, будет вести себя с Вами абсолютно одинаково.

Он живет сам и относится к другим «по гамбургскому счету», – вот только счет этот у него либеральный.

Наверстывая опоздание на старте

Алексашенко родился в конце 1959 года в подмосковном Ликино-Дулево, на родине его мамы. В школу – поздно, почти в 9 лет – пошел в подмосковном же Жуковском, где работали его родители, авиаинженеры. Окончив ее, в силу возраста был призван в армию; поступил на экономический факультет МГУ после рабфака – подготовительного отделения для молодежи, имеющей жизненный опыт, но недостаток знаний. В результате стал студентом тогда, когда его сверстники уже получили дипломы; некоторые однокурсники, такие, как дочь Ясина, были моложе его на пять лет. По собственным словам, «жил в Жуковском 25 лет, пока не женился».

Окончив университет, получил крайне удачное распределение – в Центральный экономико-математический институт АН СССР (ЦЭМИ), в то время – один из центров экономической мысли. Научным руководителем его стал Ясин, тогда заведовавший в ЦЭМИ лабораторией, и после блестящей защиты Алексашенко в январе 1990 года стал ведущим специалистом (несмотря на пышное название, это начальная должность) Комиссии по экономической реформе Совета министров СССР.

Помнится ряд их совместных статей, посвященных снижению дефицита бюджета как едва ли не панацее от болезней экономики. Нащупав квинтэссенцию либеральной мысли, Алексашенко остался верен ей на протяжении всей жизни.

Летом 1990 года Алексашенко вместе с Ясиным под руководством Явлинского участвовал в доработке и пропаганде безумной даже по тогдашним меркам программы «500 дней», а также в погромной, в стиле доносов 1937 года критике тех, кто смел видеть в этом либеральном изделии многочисленные внутренние противоречия и просто несуразицы.

В апреле 1991 года Ясин взял Алексашенко с собой в Научно-промышленный союз, который после провала ГКЧП стал Российским союзом промышленников и предпринимателей (РСПП). После обучения в Финляндии Алексашенко в марте 1993 года стал по рекомендации Ясина заместителем только что назначенного Министром финансов России 35-летнего Бориса Федорова, который был лишь на год его старше. Тот ценил Алексашенко высоко и поручил ему организовать почти отсутствовавшее тогда бюджетное планирование, а также заниматься макроэкономикой и переговорами с МВФ.

По сути, Алексашенко выполнял функции первого заместителя, – и это позволило ему после ухода Федорова в январе 1994 продержаться в Минфине еще более года.

На вершине: пьянящая непогрешимость

Алексашенко не терпел глупости и жестко, на грани (а порой, как тогда казалось, и за гранью) хамства критиковал коррупцию и просто неэффективность правительства. Его не утруждающая себя даже минимумом вежливости категоричность переносилась тем труднее, что всегда была аргументированной и четко обосновывалась. Алексашенко производил впечатление едва ли не единственного либерала среднего уровня, который не цитировал разного рода авторитетные мнения, а имел свою позицию (причем почти по любому поводу) и мог ее обосновать, проявляя наряду с ярким интеллектом и ехидством твердость и смелость.

Это переносилось большинством чиновников с трудом. Когда много позже, в начале 1998 года «Независимая газета» писала, что «…служебная агрессивность… Алексашенко снискала ему… славу "отморозка"… Его личные психофизические качества (повышенная эмоциональность, резкость, иногда даже прямолинейность) противоречат качествам квалифицированного лоббиста», – это воспринималось как комплиментарное приукрашивание, а не критика.

А тогда, в Минфине, не допущенный к распределению бюджетных денег, он, помнится, решил проблему путем выпуска и организации оборота собственных квазиденег – «казначейских обязательств» (КО), которые стали первым государственным денежным суррогатом.

В конце 1993 и 1994 году Алексашенко вместе с другими либералами участвовал в организации резкого ужесточения финансовой политики путем прекращения кредитования бюджета Центробанком. Выполнение этого стандартного требования МВФ без учета состояния экономики, в 1993 году почти оправившейся от шока либерализации цен, вновь резко ускорило спад, разорило множество предприятий, сильно снизило уровень жизни.

Едва ли не единственными защищенными статьями бюджета при Алексашенко были погашение и обслуживание госдолга, то есть по обеспечению сверхдоходов международных и российских финансовых спекулянтов всех мастей. Все остальные статьи расходов: оборона, экономика, наука, социальная сфера, – урезались беспощадно и с чудовищными последствиями.

В результате либеральной политики собираемость налогов упала с 85–87 до 33 %, ВВП рухнул на 45 %, промышленное производство – вдвое, обрабатывающие производства – более чем втрое, инвестиции – вчетверо, началось стремительное вымирание населения, поставленного в невыносимые, нечеловеческие условия.

Удержавшись во власти после «черного вторника» в октябре 1994 года, когда рубль рухнул за день на 38 %, Алексашенко был выдавлен с должности в марте 1995 года, после чего был взят Ясиным директором Экспертного института РСПП. В апреле 1995 года стал президентом Ассоциации российских валютных бирж, в октябре вошел в Научный совет возглавлявшегося им Экспертного института РСПП.

Но уже в декабре 1995 года Ясин, пользовавшийся огромным влиянием на ставшего председателем Центробанка бывшего Министра финансов Дубинина, способствовал назначению Алексашенко его первым замом. Дубинин заведовал на экономическом факультете МГУ престижной кафедрой международных финансов и преподавал Алексашенко; стал Министром в результате коррупционного скандала вокруг своего предшественника Панскова и был уволен после «черного вторника», но в силу дефицита либеральных кадров удержался на плаву и сменил Геращенко.

Вероятно, также с подачи Ясина «простым» зампредом Центробанка (но зато занимавшимся «горячими» вопросами, в том числе организацией денежных зачетов и взаимодействием с олигархическими банками) стал тогдашний муж дочери Ясина Денис Киселев, а сама она возглавила департамент по связям с общественностью.

Как руководитель Дубинин был откровенно слаб, и Алексашенко оценивался многими как фактический руководитель Центробанка. Как сказал в минуту откровенности один из топ-менеджеров, «у Дубинина потребность быть под каблуком: дома – у жены, на работе – у Алексашенко».

Он отнюдь не ограничивался руководством Центральным банком, активно участвуя в разработке всего комплекса либеральных реформ, методично и последовательно уничтожавших Россию. Так, помнится, в 1997 году он изо всех сил продвигал идею ускоренного банкротства предприятий, открывшего широчайший простор действиям рейдеров всех мастей. Отмена этой разрушительной процедуры, ставшей одной из первых мер правительства Е.М. Примакова – Ю.Д. Маслюкова, весьма существенно способствовала нормализации экономической жизни.

Среди направлений деятельности Алексашенко было и формирование рынка государственных краткосрочных облигаций (ГКО), на первом этапе своего создания использовавшихся лишь на внешних рынках (в том числе и для вывода процентов, выплачиваемых по ним, в росзагранбанки и другим привилегированным участникам внешнеэкономической деятельности). При этом он, как и другие либералы, без тени стеснения играл на рынке госбумаг, – по-видимому, используя при этом исчерпывающую инсайдерскую информацию, которой он вряд ли мог не обладать по долгу службы. Скрываться ему было не нужно: благодаря усилиям заинтересованного в собственном спекулятивном обогащении либерального клана инсайдерская торговля стала считаться в России преступлением лишь в 2009 году.

«Либеральный погром» экономики привел к сокращению в реальном выражении расходов государства на развитие страны, по оценкам, в 7-10 раз; прежде всего средства шли на обогащение либеральных реформаторов, олигархов, международных и обычных спекулянтов.

Расходы консолидированного бюджета упали с 55–60 до 22–23 % ВВП, причем до трети расходов федерального бюджета шли на выплаты паразитировавшим на госдолге спекулянтам. Ставки в пирамиде ГКО-ОФЗ порой превышали 200 % годовых, – и Алексашенко сыграл в выстраивании и функционировании этой пирамиды одну из ключевых ролей.

Он последовательно выступал за поддержание завышенного курса рубля, который позволял привлекать в пирамиду долгов не только российских, но и международных спекулянтов.

Алексашенко открыто гордился своими переговорами с МВФ, на которых представители последнего практически осуществляли внешнее управление экономикой и социальной сферой России.

Одним из результатов этой политики, всемерно поддерживаемой и частично формируемой либералами, стал чудовищный денежный голод. Монетизация экономики рухнула с 97-100 % ВВП в начале 90-х до 13 % в преддефолтный период 1998 года, долларовая денежная масса превысила объем рублей на руках у населения, более двух третей (до оценкам, до 85 %) расчетов осуществлялось бартером, взаимозачетами, векселями и иными денежными суррогатами.

Весной и летом 1998 года, когда неизбежность обрушения «финансовой пирамиды» построенной на рынке ГКО, была уже очевидна, государство не могло заморозить этот рынок в том числе и по политическим мотивам: слишком много слишком влиятельных чиновников вело на этом рынке беспроигрышную игру.

По официальной справке о доходах Алексашенко за 1997 год, представленный в Госналогслужбу Центробанком, за 1997 год он только официально получил 685,4 млн. руб., то есть более 160 тыс. долл., что было в тогдашней разоренной либералами России (и при тогдашней покупательной способности доллара) чудовищными, непредставимыми деньгами. Как писал убитый через несколько лет публицист Юрий Щекочихин, доходы руководителей Центробанка во времена Алексашенко были больше, чем у президента США.

Наш герой был, похоже, если и не самым высокопоставленным, то самым влиятельным среди обогащавшихся на рынке ГКО чиновников. Даже видный либерал Илларионов, член еще команды Гайдара образца 1991 года, назвал политику Алексашенко одной из причин катастрофы 1998 года.

После дефолта, в принятии решения о котором он принимал прямое участие, Алексашенко, в отличие от членов правительства Кириенко, не подал в отставку, а дождался назначения председателем Центробанка профессионала и патриота Геращенко, абсолютно не приемлемого для него с идеологической точки зрения. Алексашенко ушел в аналитику: недолго поработав в Экспертном институте РСПП, в январе 1999 года создал при ясинской ВШЭ «Центр развития».

Конвертация административного прошлого: топ-менеджер

Невостребованный госуправлением после прихода к власти нового поколения – уже не «ясинских», а «питерских» либералов – Алексашенко стал осваивать новую для себя, коммерческую стезю, став заместителем гендиректора («управляющим директором») потанинского холдинга «Интеррос» по стратегическому планированию. По некоторым сообщениям, его достижения на этом посту за довольно длительный период – с октября 2000 по 30 июня 2004 года – ограничились срывом нескольких важных сделок из-за высоких амбиций, что испортило отношения с акционерами.

Весьма громким оказался скандал, связанный с блокированием ФСБ попытки «Интерроса» погасить долг ОАО «Пермский моторный завод» перед Пенсионным фондом не деньгами, а 37 % акций ОАО «Пермские моторы». А чтобы повысить стоимость этого пакета акций (так как все активы «Пермских моторов» стоили вчетверо меньше погашаемого долга), «Пермским моторам» предполагалось передать весьма ценные активы: 51 % акций НПО «Искра» и исключительные права на «результаты интеллектуальной деятельности» «Пермского моторного завода», то есть на его двигатели, приносившие, по оценкам, миллионы долларов в год.

Эта сделка, одобренная Российским авиационно-космическим агентством и тогдашним вице-премьером Клебановым, могла привести к потере государством значимых активов. Ведь Пенсионному фонду нужны деньги, а не имущество, – и он, скорее всего, продал бы их и, вероятно, дешевле реальной стоимости. Не исключено, что тому самому «Интерросу», который продвигал эту сделку и заместителем гендиректора которого был Алексашенко. «Коммерсант» назвал сорванную ФСБ операцию «залоговым аукционом наоборот».

Руководство стратегическим планированием «Интерроса» способствовало глубокой интеграции Алексашенко в структуры бизнес-империи Потанина: с февраля 2001 по июнь 2003 он был членом совета директоров «Норникеля», с марта 2002 по июнь 2004 – «РуСИА Петролеум», с июня 2002 по январь 2004 года – «Росбанка». С июня 2002 по июнь 2004 года Алексашенко возглавлял советы директоров ОАО «Силовые машины» и девелоперской компании «Открытые инвестиции», с сентября 2003 по июнь 2004 – ЗАО «Новая городская инфраструктура».

Понятно, что с уходом из «Интерроса» все эти позиции были потеряны разом.

В 2004 году Алексашенко возглавил инвесткомпанию «Антанта-капитал», нацеленную на рискованный, но при этом высокодоходный бизнес: спекуляции с низколиквидными акциями «второго эшелона». Это было теоретически правильно, но в неудачное время: шли либерализация рынка акций «Газпрома» и реформа электроэнергетики, дававшие инвестору почти гарантированные возможности высоких доходов.

Вероятно, поэтому через два года Алексашенко расстался с бенефициаром «Антанта-капитал» скандально известным «франко-израильским» бизнесменом Гайдамаком и в апреле 2006 года возглавил московское представительство «Меррил Линч», входящего в пятерку инвестиционных банков США. После открытия им в России дочернего банка «Меррил Линч Россия» стал его президентом. Но и этот инвестиционный бизнес он тихо покинул (по его словам, в связи с изменением стратегии банка) тоже через два года, в апреле 2008, – и больше его в эту сферу уже не приглашали.

«Свадебный член совета директоров»?

В октябре 2008 года, в разгар кризиса Алексашенко был выдвинут А.Е. Лебедевым в совет директоров «Аэрофлота» (затем либеральный олигарх введет туда Навального, а потом выдвинет вместо него годовалого младенца – своего сына), где возглавил комитет по стратегии, и был его членом по 2013 год.

Вероятно, кризис 2008 года развеял надежды Алексашенко вернуться в большой бизнес, и он вернулся в аналитику, став директором Центра макроэкономических исследований ясинской Высшей школы экономики (в просторечии «вшэ», или «вши»), – форпоста воинствующего либерализма в России. В качестве «директора по макроэкономическим исследованиям» работал там до сентября 2014 года.

В сентябре 2009 стал членом научного совета Московского центра Карнеги, эффективно и последовательно проводившего американскую точку зрения в российское аналитическое и информационное сообщество.

Но в аналитике кипучей энергии Алексашенко было тесно, и вместе с председателем Московской Хельсинкской группы гражданкой США Алексеевой и бывшей судьей Конституционного суда Морщаковой он создал Независимый совет по правам человека, – правда, так ничем и не запомнившийся.

В 2010 году стал членом Совета директоров ОАО «Объединенная авиастроительная корпорация» (ОАК), в которой проработал год. Это было не простое время: в феврале 2011 года тогдашний президент Медведев уволил главу компании Федорова. ОАК предстояло выполнять гособоронзаказ и обеспечивать потребность гражданских авиакомпаний. Ни с той, ни с другой задачей ОАК во время пребывания эффективного менеджера Алексашенко в совете директоров не справлялась.

В гражданской авиации разрекламированный самолет Sukhoi Superjet 100 оказался почти на три тонны тяжелее, чем планировалось. И, несмотря на готовность гражданских авиаперевозчиков закупать отечественную технику, ОАК не мог обеспечить должного объема производства.

В военном авиастроении оказалось еще хуже. В сентябре 2011 года Министр обороны Сердюков, ставший притчей во языцех, официально признал невозможность выполнить поручение В.В. Путина, возглавлявшего тогда правительство, о закупке 24 корабельных истребителей МиГ-29К и 65 учебно-тренировочных Як-130 на 3 млрд, долл.: не удалось договориться с ОАК.

Член совета директоров ОАК Алексашенко, активно комментировавший самый широкий круг вопросов, в том числе и не связанных с его работой, здесь вдруг проявил завидную сдержанность: следов разоблачительных заявлений, протестов и даже просто выражения позиции по этим проблемам найти не удалось. Возможно, подрыв российского гражданского авиастроения и разрушение обороноспособности просто соответствовали его «представлению о прекрасном» – либеральным ценностям, заключающимся в обслуживании внешних по отношению к России интересов?

В июле 2011 он сменил на посту председателя совета директоров «Объединенной зерновой компании» бывшего Министра сельского хозяйства Елену Скрынник (вскоре ставшую фигуранткой громкого коррупционного скандала), но вновь удержался на должности лишь год. Похоже, он был приглашен для проведения приватизации, о сомнительности которой свидетельствует разгоревшийся вокруг нее скандал: к тендеру на продажу 50 % минус 1 акции не был допущен агрохолдинг «Кубань», входящий в «Базэл» Дерипаски. В связи с этим высказывались предположения, что он мог предложить более высокую сумму, чем победитель – непрофильная группа «Сумма», подконтрольная бизнесмену 3.Магомедову, имевшему, как сообщалось, тесные неформальные связи с правительственными либералами (в первую очередь с вице-премьером Дворковичем; был арестован с уходом Дворковича из правительства весной 2018 года).

В начале 2012 года совет директоров «Аэрофлота» обсуждал подозрения в отношении коммерческого директора компании Калмыкова. Ему ставилось в вину лоббирование интересов компаний, аффилированных с его близкими родственниками, – вплоть до необоснованных преференций, приведших к банкротству крупных туроператоров, внезапно лишенных возможности сотрудничать с «Аэрофлотом». Алексашенко вместе с Навальным как членам комитета по аудиту было поручено провести внутреннюю проверку, – и два ярых борца с коррупцией не нашли никаких нарушений.

Но затем Калмыков лишился своей должности, а Следственный комитет возбудил против него уголовное дело. Алексашенко последовательно и публично отстаивал правоту Калмыкова, – и, возможно, это стало одной из причин того, что летом 2013 года он перестал быть членом совета директоров «Аэрофлота».

Из-за невостребованности в конце октября Алексашенко уехал в США, – как он сообщил, на стажировку в Джорджтаунский университет в Вашингтоне, «поработать над парой исследовательских проектов». «Это не контракт, денег мне не платят», – подчеркнул он. Но тогдашний сопредседатель партии РПР-ПАРНАС осведомленный и обычно точный в деталях В. Рыжков расставил акценты по-другому, сказав, что «его пригласили».

По первоначальным заявлениям, Алексашенко намеревался вернуться в Россию в мае 2014 года, но полная поддержка позиции Запада и категорическое неприятие позиции народа и государства России в украинском кризисе сделало это невозможным для него.

2 марта 2014 года он написал в своем «живом журнале»: «Когда я прочитал, что "каждый четвертый респондент (25 %) считает, что в Украине произошел государственный переворот и силовой захват власти, 29 %…отмечают разгул анархии и бандитизма, а 27 %…называют нынешние события началом гражданской войны", я понял, что российская власть…воспитала поколение манкуртов… Господи! Как же мне стыдно быть гражданином этой страны….»

Вероятно, когда Алексашенко ознакомился с неприятием российскими гражданами сожжения заживо людей в Одессе, массовых убийств женщин и детей на Донбассе, оголтелой русофобии как основы политики нового украинского государства и прочих проявлений украинского фашизма, он испытал еще большее неприятие России и отвращение к ее народу.

Но ненависть к своей Родине, к своему народу – нормальная черта для либералов, служащих интересам глобального бизнеса.

Мы видим, что основная их масса благоденствует и в сегодняшней России, не только не имея никаких проблем с трудоустройством и самореализацией, но и попросту не имея никаких проблем, – кроме, разумеется, «86 % населения», как было искренне написано на одном из либеральных плакатов.

Конечно, Алексашенко мог просто соскучиться по детям: как он сам пишет, его старший сын работает оператором в Голливуде, а средний учится в университете в США (младший еще совсем мал). Но в его заявлениях этой темы нет вообще, – а он человек искренний.

Что же лишило Алексашенко возможности «найти себя» в нынешней либеральной тусовке, в России Кудрина, Медведева, Набиуллиной, Шувалова, Дворковича, Навального и Яшина?

Непогрешимый гуру?

Похоже, Алексашенко выкинуло из нынешнего либерального клана сочетание убежденности в своей непогрешимости (порой напоминающее манию административно-интеллектуального величия) с принципиальностью, искренностью и категоричностью.

Конечно, он не мог не задыхаться в современной сгнивающей заживо либеральной тусовке, представители которой ради денег и власти готовы творить и говорить в прямом смысле слова все, что угодно. А, с другой стороны, эта тусовка не приемлет никакой верности каким бы то ни было принципам (особенно провозглашаемым ею самой): даже молчаливая, такая верность выглядит прямым оскорблением и обвинением сегодняшних либералов, – а Алексашенко молчалив редко.

Но, помимо этого, сыграла свою роль и его некоторая неадекватность, проявляющаяся в странном преувеличении его действительно большой роли в истории нашей страны и нелепо для взрослого человека трепетном отношении к собственной персоне.

Чего стоит его заявление в анкете на snob.ru: мол, это-де именно он «впервые использовал слово «налог» в советском экономическом журнале в 1989 году».

Конечно, для Лесь Рябцевых с «Эха Москвы», чистосердечно полагающих, что население России составляет 8 млн. чел., сойдет и не такое, – но у Алексашенко чуть другая целевая аудитория.

В которой точно есть люди, еще просто помнящие, что при советской власти налоги были (хотя бы подоходные и «за бездетность»), и что они обсуждались в том числе и в экономических журналах. А многие помнят даже про почти ветхозаветную «замену продразверстки продналогом», который тоже был «налогом», пусть даже и «продовольственным», и о котором тоже писалось в «советских экономических журналах».

В той же анкете, рассказывая о своих удачных, по его мнению, проектах, Алексашенко назвал компанию «Открытые инвестиции» (учрежденную «Интерросом» в 2002 году) «первой девелоперской компанией в России».

На кого, на что рассчитано подобное заявление, понять трудно; может быть, Алексашенко вкладывает в смысл слова «девелопер» какой-то свой таинственный смысл, носителей которого действительно не было в нашей стране до 2002 года? – но тогда это надо было объяснить прямо.

И тут же, описывая свою неспособность к бизнесу, Алексашенко чистосердечно заявляет: «просчитать что-либо в российских условиях невозможно». Понятно, что плохой деловой климат во многом вызван деятельностью самих либералов и в том числе лично Алексашенко (перед дефолтом, напомню, настойчиво продвигавшего схему упрощенного банкротства); понятно, что огромное число успешных бизнесменов прекрасно «просчитывает» свой бизнес и в этих условиях, – но здесь потрясает само течение мысли.

Заслуженный человек, бывший высокопоставленный чиновник в государственной и корпоративной сфере, многими уважаемый аналитик и комментатор спокойно, с достоинством и легкой самоиронией признает, что у него нет способностей к предпринимательству: это нормально, никто не может быть гением во всем, а его таланты общеизвестны и в его кругу общепризнанны. Но, признав это, он не может удержаться на уровне только что продемонстрированного им понимания и тут же соскальзывает с него в совершенно детскую и самовлюбленную беспомощность: мол, раз у меня не получилось «просчитать что-либо», – значит, это вообще «невозможно», ни для кого и никогда.

Такой подход к собственной персоне вынудил Алексашенко броситься защищать свою репутацию в судах, – вероятно, когда он счел забывшимися свои финансовые спекуляции на посту первого зампреда Центробанка, которые, насколько можно судить, во многом приблизили и усугубили дефолт.

И сначала ему действительно улыбнулась удача: в феврале 2009 года вместе со своим бывшим патроном Дубининым он выиграл суд у бывшего помощника президента либерала Илларионова и журнала «Континент», оспорив следующее заявление: «Деятельностью Дубинина и его друзей заинтересовалась прокуратура. Выяснилось, что некоторые сотрудники Центрального банка, включая Дубинина и Алексашенко, активно участвовали в покупках ГКО и валютных операциях на Чикагской бирже».

Вероятно, Алексашенко с Дубининым «прицепились» к фразе о валютных операциях на Чикагской бирже, так как все остальное представляется самоочевидным и общеизвестным фактом. Хотя нельзя не отметить, что Илларионов, теснейшим образом связанный с США, возможно, был в этом вопросе и прав.

Победа Алексашенко и Дубинина была издевательски символической: сочтя их правыми, суд оценил их репутацию лишь в 10 тыс. руб. – при запрошенных ими 10 млн..

А в 2013 году Алексашенко проиграл суд тому же Илларионову и «Комсомольской правде». Он оценил в 1,1 млн. руб. его фразу «совершенно ненормально, когда на рынке ГКО играли Гайдар, Алексашенко, Кох и другие инсайдеры – лица, работавшие непосредственно во власти и с властью», но суд, похоже, просто не понял, чем же недоволен в этой констатации факта высокопоставленный инсайдер.

Таким же пшиком закончился его иск на ту же сумму, предъявленный экономисту Кричевскому и той же «Комсомольской правде» за статью «Крест vs трусы». Алексашенко счел оскорбительной для себя констатацию того общеизвестного факта, что он занимался «игрой в ГКО» в 1995–1998 годах и что прокурорская проверка выявила его валютные и рублевые счета, на которые поступали средства от торговли ГКО.

А затем наступил удар: суд обязал Алексашенко возместить ответчикам по его иску судебные издержки в размере 70 тыс. руб.

И на этом, похоже, сутяжничество видного либерала закончилось: как отрезало. «Деньги имеют значение», – как сказал чуть по другому поводу икона либерального монетаризма Милтон Фридман.

Но, к сожалению, адекватности у Алексашенко прибавилось лишь в отношении его попыток переписать историю. Это становится ясным даже из самого беглого просмотра того, что предлагает России этот – без всяких кавычек – лучший либерал.

«Кто старое помянет, тому глаз вон»?

Неутомимо обличая коррупцию, Алексашенко твердо считает недопустимым наказывать за коррупционные преступления прошлого: «Не вина чиновников, что начальство десять лет им позволяло и их поощряло жить не по закону». Эта оригинальная позиция, вероятно, связана с общеизвестными и приведенными выше фактами биографии самого Алексашенко.

Он с гордостью пишет, что никто и никогда не предъявлял ему, первому зампреду Центробанка, обвинений в инсайдерской торговле, – тактично умалчивая, что стараниями заинтересованных в личном обогащении либералов она просто не считалась в то время в нашей стране преступлением. Не было в 1998 году и понятия «конфликт интересов»: реформаторы по понятным причинам делали все, чтобы эти термины даже не появлялись в нормативных документах.

О том же, какую роль в обрушении страны в дефолт сыграла личная заинтересованность ключевых реформаторов в продолжении спекуляций с, по сути дела, государственными деньгами, читатель легко может подумать сам.

Главное же в антикоррупционной позиции бывшего зампреда Центробанка – в отделении несчастных «чиновников», которые всего лишь пользуются возможностями, предоставляемыми им неведомым «начальством», и потому не должны преследоваться за предосудительные поступки, от самого этого «начальства», концентрирующегося в невидимых горних высях и эмпиреях политики.

При этом сам Алексашенко, занимавший одну из высших должностей в хозяйственной чиновничьей иерархии, похоже, относит себя отнюдь не к определяющему «правила игры» «начальству», а к беспомощным и вынужденным подчиняться им рядовым «чиновникам».

Человек с такой историей и взглядами может, конечно, считать себя лидером экономической мысли, – но присоединяться к нему в этом после его «достижений» странно.

Практика: ВТО и дефицит бюджета как символ веры

Если надо, Алексашенко может вспомнить и о людях: «от вступления в ВТО выиграют российские потребители, потому что вступление в эту организацию означает снижение таможенных пошлин…увеличение конкуренции…, а все это должно приводить к снижению цен и повышению качества товаров». Это один в один заявления начала 90-х о том, что дешевый импорт поможет российским потребителям. Все помнят, что было потом: дешевый импорт убил российскую промышленность, лишил потребителей денег, и купить даже самый дешевый импорт стало просто не на что.

Но глобальному бизнесу было нужно затаскивание России в ВТО на кабальных условиях – и в ход шли речевки 20-летней давности, благо выросло поколение, которое их просто не помнило.

А ведь даже директор-распорядитель МВФ Лагард прямо говорила накануне присоединения России к ВТО на заведомо кабальных, по сути дела колониальных условиях: «Экономических выгод для России (от вступления в ВТО) никаких нет. Ведь ваша страна экспортирует нефть и газ, а ввозит готовые товары».

Ну и что? – женщина, что с нее взять!

«Бюджет…, похоже, разбалансировался весьма серьезно», – «с ученым видом знатока» отметил Алексашенко в октябре 2011 года, когда бюджет был профицитен и буквально захлебывался от денег. Правда, либералы старались не замечать этого профицита, так как тогда стандартная отговорка от развития страны – мол, «нет денег» – перестала бы работать, и взамен ей пришлось бы искать новую.

Но и в 2012 году Алексашенко продолжал указывать на то, что «у бюджета нет никакой подушки безопасности» – полностью игнорируя его тогда более чем 5-триллионные резервы (так же, как сейчас игнорирует бюджетные резервы, превышающие уже 10 трлн. руб.). Он настойчиво требовал сокращения военных расходов и «демилитаризации» именно в ситуации, когда международное право очевидным образом исчезло, и способность защитить свою экономику военной силой впервые за 20 лет становилась не менее важной, чем способность развивать ее.

Чего же жаждет этот либерал, к чему, кроме разоружения и беспомощности, хочет он привести страну?

Правильная политика в России должна быть непопулярной!

В начале 90-х Алексашенко совместно с Ясиным опубликовал серию статей о том, что все беды – от бюджетного дефицита, и его сокращение (то есть сокращение расходов государства, в первую очередь социальных) – ключ к успеху. Превращенная в абсолют, оторванная от необходимости развития институтов, инфраструктуры и хозяйства в целом, эта позиция легла в основу всей политики либерального уничтожения России.

Алексашенко прежде всего демонстрирует по-гайдаровски ясное понимание того, что правильные действия государства обязательно должны быть «непопулярными» у населения. Дело не в каком-то негативном отношении к людям – дело в фундаментальной ориентации либерального сознания на интересы в первую очередь глобального бизнеса.

Это для национально ориентированного бизнеса зарплата рабочих – спрос на его продукцию. Для глобального же бизнеса зарплаты, как и в целом социальные расходы – чистые издержки, которые должны быть минимизированы. А откуда возьмутся инженеры и потребители, это не его дело. Поэтому современный Карфаген – система социального обеспечения – должна быть разрушена повсеместно.

В частности, по мнению Алексашенко, «придется принимать болезненные решения по реформированию пенсионной системы. Я не знаю, в каком сочетании придется объединить повышение пенсионного возраста, отмену льгот, ограничения на рост пенсий, повышение налогов». При этом главные, фатальные пороки российской пенсионной системы – отсутствие должного контроля за Пенсионным фондом, запретительно высокие ставки обязательных социальных взносов и их регрессивный характер (при котором, чем богаче человек, тем меньше он платит) – полностью игнорируются. Более того: в этой сфере налоги надо поднимать еще больше! Потому что выход из пенсионного кризиса за счет ликвидации «налогового рая для богатых», созданного в России, для либералов неприемлем.

Служа глобальному бизнесу «штурмовой пехотой», либералы склонны вообще игнорировать нужды людей. У Алексашенко это видно и в высказываниях о СССР, в которых он поразительным образом забывает обо всем, связанном с социальной защитой и уверенностью людей в завтрашнем дне, и в настойчивых рекомендациях Греции выйти из еврозоны. Это «может сделать Грецию гораздо более конкурентоспособной на внешних рынках», – а цена этого для населения волнует либералов не сильнее, чем в 1992 году.

Либеральный подход проявляется не только в экономике. Во время «белоленточных» протестов Алексашенко честно писал: «Задача политиков состоит в том, чтобы конвертировать энергию тысяч людей, которые вышли на улицы Москвы, в политические дивиденды». Не в улучшение жизни людей, не в совместном с ними создании лучшего будущего, а в политические дивиденды для себя!

Спасибо за искренность: это подлинная квинтэссенция российского либерализма.

* * *

И на закуску – еще несколько цитат. Показывающих, что делает либеральная чума с мозгами даже лучших своих носителей.

Выражая негодование плохой работой российских пограничников, Алексашенко на голубом глазу писал: «Прошло двадцать лет с момента принятия закона о въезде-выезде, который гарантирует гражданам России и то, и другое. Но и двадцать лет спустя визы на въезд и выезд (!) получать надо». Выездных виз не существовало уже более 20 лет, но либерал Алексашенко, регулярно пересекающий границу, не имел об этом представления, живо напоминая своим знакомством с российскими реалиями телеведущего Познера. Тот, помнится, на одной из конференций с пеной у рта объяснял, что все беды России от православия (сам Познер, насколько можно судить, католик) и того, что в паспорте граждан есть графа «национальность» (тоже отмененная в незапамятные времена).

После Фукусимы Алексашенко призвал отдать Японии Курильские острова: «Надо просто…отдать им острова, и заключить с ними мировой [так в оригинале – М.Д.] договор, надо войну заканчивать, потому что… мы уже живём 65 лет в состоянии войны с Японией… Россия, как страна-победитель…, должна проявить некое великодушие…, чтобы результаты войны ни у кого не вызывали сомнений… Глядишь, японцы разместят какие-то свои заказы на наших экономических предприятиях металлургических, в нашу экономику японские инвестиции пойдут. Выиграем же от этого, это точно».

И, наконец, он искренне верит в то, что сегодняшней России нужен новый Горбачев – со всеми вытекающими последствиями.

Таким образом, даже лучшие либералы железной рукой ведут Россию в ад новых социальных потрясений, по-настоящему грозящих ей уничтожением.

Ведь для глобального бизнеса наша судьба не важна.

Конечно, для нормального развития экономики экспертное сообщество необходимо. И люди с богатой и неоднозначной биографией ценны сами по себе: «за одного битого двух небитых дают». Но за такими экспертами должны стоять сбывшиеся прогнозы или реальные дела, показывающие их способность предвидеть ситуацию в экономике, и они должен способствовать развитию страны, а не ее уничтожению, что слишком характерно для либералов. Если эти условия не выполняются, то такие эксперты не помогает стране, а, скорее, мешают.

И потому они в этой стране, – что и продемонстрировал Алексашенко своим отъездом, – попросту никому не нужны.

Кудрин

Изготовитель эффективной петли для России

Карьера «эффективного менеджера»

Сын служившего в Латвии (где Кудрин родился) и Архангельске военного после школы два года работал автомехаником и инструктором в лаборатории военной Академии тыла и транспорта в Ленинграде. Вероятно, это позволило ему избежать армии и поступить в Ленинградский госуниверситет. В отличие от Набиуллиной, которая, будучи аспиранткой, так, насколько можно судить, и не смогла защитить кандидатскую, Кудрин справился с этой задачей в 1988 году. Войдя в круг реформаторов (в 1989 году Гайдар познакомил его с Чубайсом), в октябре 1990 он стал зампредом в Комитете по экономической реформе исполкома Ленсовета.

Он быстро взобрался по аппаратной лестнице, добившись управления финансами города, и стал одной из ключевых фигур команды Собчака, доведшей, насколько можно судить, богатый и развитый Ленинград до едва не блокадного состояния (в ярком контрасте с Москвой Лужкова) и с треском проигравшей выборы 1996 года.

Уголовные дела, связанные с руководством финансами Санкт-Петербурга, были закрыты в основном уже в 2000 году: похоже, Кудрин спрятался за спину ставшего президентом В.В. Путина.

А в 1996 году он нашел пристанище в Москве: возглавив администрацию президента, Чубайс назначил его руководителем Контрольного управления, а возглавив Минфин – своим первым заместителем. Кудрин был верным членом «команды молодых реформаторов», доведших страну до катастрофического дефолта 1998 года, – и, похоже, извлек урок из безнаказанности его организаторов.

Он был уволен лишь в середине января 1999 года, причем с предельным аппаратным гуманизмом – «в связи с переходом на другую работу»: заместителем Чубайса в тогда еще не уничтоженное тем РАО «ЕЭС России». После изгнания Е.М. Примакова, стабилизировавшего Россию и ставшего после этого опасным для либеральной камарильи, Кудрин сразу вернулся на «свой» пост в Минфине, а после инаугурации В.В. Путина возглавил Минфин, став еще и первым вице-премьером.

Был Министром финансов более 11 лет; тесные связи с В.В. Путиным обеспечили ему исключительное влияние.

Личная некомпетентность (помнится, В.В. Путин как-то в прямом эфире «поймал» его на незнании величины дефицита бюджета) не играла роли: Кудрин был лоялен, входил в команду и, похоже, стал для В.В. Путина главным экономистом, чье мнение было окончательным. Насколько можно вспомнить, это про него впервые была сказана фраза «единственная должность, с которой нельзя уволить, – друг президента» (хотя либеральная пропаганда, конечно, сделала все для забвения этого).

Кудрин укрепил традицию Чубайса, при котором Минфин был «правительством в правительстве» – и во многом более влиятельным, чем само правительство, так как мог заблокировать любое начинание.

Несмотря на отсутствие скандалов вроде связанных с Шуваловым, Кудрин представляется одним из богатейших чиновников России. Когда в середине «нулевых» фотографии его жены опубликовал французский гламурный журнал L'Officiel, – «самое авторитетное издание в мире, отражающее модные тенденции», как скромно значится на его сайте, – торговцы оценили только надетое на жену Кудрина в его годовой официальный доход. А она скромно подчеркнула, что фотографируется только в своих вещах.

Кудрина обвиняли в лоббировании «КИТ Финанс» в кризис 2008–2009 годов и расшифровывали это название как «Кудрин и Тинтякова» (его вторая жена). Даже верный либерал Милов недоумевал: «Много непрозрачности в определенных действиях министра (Кудрина). Это, например, беспрецедентные траты на спасение… «КИТ Финанс» – 130 млрд, руб…Он ни дня не работал нигде, кроме государственной службы. Несколько месяцев провел в РАО ЕЭС, но это тоже государственная корпорация. Но живет он хорошо, и его личные финансовые возможности большие…Я его ни в чем обвинять не хочу, но объясниться нужно». И Кудрин «объяснялся» – издевательски бессодержательно.

А в сентябре 2011 года, через день после публичного отказа Медведева бороться за власть со своим благодетелем Путиным, Кудрин отказался от места в будущем правительстве и был с треском уволен Медведевым. Формальной причиной отставки стало нежелание финансировать обороноспособность России, естественное для либерала; реальными, похоже, были отказ подчиняться явному ничтожеству и стремление к своей политической игре.

Вероятно, принимая эти мотивы и оставаясь благодарным за прошлые заслуги, В.В. Путин объявил, что Кудрин «остается в команде». Для президента Кудрин, как главный экономический авторитет (своего рода Гайдар для Ельцина), – готовый «запасной премьер», а сам Кудрин, похоже, мечтает в случае удачи сам проскользнуть к реальной власти от имени Запада и либерального клана.

Надо отдать Кудрину должное: ему удается сочетать эти противоречивые позиции. Усугубление кризиса, вызванное в первую очередь реализацией его политики и рекомендаций, ведет его к власти, – сначала руками В.В.Путина, а затем, возможно, и его могильщиков.

Стержень либерального клана

Почетный профессор Высшей школы экономики, Бурятского и Дагестанского госуниверситетов, Кудрин важен как человек, ставший после публичного фиаско Медведева «лицом» либерального клана.

Кудрин – наиболее последовательный, респектабельный и влиятельный либерал, занявший идеальную политическую позицию: находясь вне власти, он публично критикует ее и зарабатывает популярность. В то же время он во многом по-прежнему определяет политику этой власти – как через идеологическое влияние, так, вероятно, и через прямых ставленников, обязанных своими постами и благополучием лично ему.

И никого в политическом руководстве России не волнует, что либералы давно высмеяны даже Соросом как «рыночные фундаменталисты», а либерализм прямо противоречит интересам России.

России нужно энергичное и активное государство, – а либерализм оправдывает лень и некомпетентность чиновников стремлением к минимизации госвмешательства в экономику.

Либералы рассматривают государство в качестве не ключевого организатора развития и структурообразующего элемента рынка, а как непримиримую противоположность последнего. Они не признают, что госрегулирование – единственный инструмент обеспечения развития, технологического прогресса и свободы, в том числе экономической.

России нужно восстанавливать систему соцзащиты, чтобы повышать емкость внутреннего рынка и восстанавливать человеческий капитал, а либерализм уничтожает ее, даже захлебываясь от денег. Ведь он – единственная религия, снимающая с сильных ответственность за слабых и этим узаконивающая их безответственность.

России надо модернизировать реальный сектор, развивать высокие технологии, – а либерализм требует уничтожения необходимого для этого протекционизма, чтобы превратить страну в колонию глобального бизнеса и не дать возникнуть его конкурентам.

Либерализм – это пропаганда государства как «ночного сторожа», с соответствующими уровнями ответственности, активности и эффективности, но почему-то с головокружительными доходами и богатствами. Это «приватизация для своих» с тотальными нарушениями закона и продажей по бросовым ценам, это инсайдерская игра чиновников на регулируемых ими же рынках и безнаказанность самого наглого воровства.

Вся деятельность Кудрина в той степени, в которой она не вызвана некомпетентностью, подчинена, насколько можно судить, интересам либерального клана, то есть глобального бизнеса. Поэтому речь о нем идет не об отдельных ошибках и даже не о неверной стратегии, но, вероятно, о принципиально враждебных России целеполагании и системе ценностей, несовместимых с самим ее существованием.

«Петля Кудрина»

Главный результат его работы во главе Минфина – создание уникального механизма, при котором деньги налогоплательщиков не направляются бюджетом на нужды страны, а выводятся за рубеж и вкладываются в ценные бумаги стратегических конкурентов России.

При этом расходы бюджета беспощадно урезаются (вплоть до систематической гибели больных детей «из-за нехватки бюджетных средств»), а Россия продолжает занимать под более высокие проценты как на внутреннем, так и на внешнем рынке, что с коммерческой точки зрения представляется откровенным грабежом.

Вице-премьер Дворкович выразил суть этой политики в чеканной формуле: «Россия должна платить за финансовую стабильность США», – и Кудрин заслужил восторг Запада.

В 2003 и 2006 годах английский журнал Emerging Markets назвал его лучшим Министром финансов года: сначала в Центральной и Восточной Европе, а затем и на всех развивающихся рынках (в 2006 году Кудрин добился досрочной выплаты 22 млрд. долл, внешнего долга России – и миллиардного штрафа за это). В 2004 году он получил от журнала The Banker титулы «Мирового министра финансов года» и «Министра финансов стран Европы», а в 2010 лучшим Министром финансов года назвал его журнал Еиготопеу.

Но «петля Кудрина» не сводится к простому выводу денег России на службу ее стратегическим конкурентам.

Этот вывод стал важным фактором искусственного создания в России жестокого «денежного голода», приведшего даже в «тучные» для бизнеса «нулевые» годы к запретительной дороговизне кредитов. В итоге успешным корпорациям пришлось кредитоваться не в стране, а за рубежом, принимая на себя валютные риски (что стало важным фактором зависимости России от Запада и нанесло нам огромный ущерб в нынешнем кризиса и кризисе 2008–2009 годов).

Удивительно, но внешний долг корпоративного сектора России (с учетом, разумеется, банковского мультипликатора) примерно соответствовал средствам, выведенным за границу возглавляемым Кудриным Минфином!

Таким образом, либералы вынудили российский бизнес заимствовать за границей свои же деньги, уплаченные им государству в виде налогов.

Это действительно петля, душащая Россию и сейчас, и Кудрин не просто затянул ее на горле нашей Родины, но и обосновал ее необходимость своим друзьям из высшего руководства.

Бюджет против развития

Бюджетная стратегия Кудрина на деле сводилась к сокращению непроцентных расходов бюджета. Самоустранение государства из жизни общества и снятие с него ответственности рассматривались как высшая цель.

Главными приоритетами бюджета, как показывает опыт его исполнения, при Кудрине стали (и остаются сейчас) «замораживание» денег налогоплательщиков и спекуляции с госдолгом.

Расходы бюджета, несмотря на избыток средств, планировались по печально известному «остаточному принципу» (после выплат по сделанным займам, в первую очередь внешним), без интереса к реальным нуждам общества, которые могли быть выше или ниже предусмотренных сумм.

Попытка перейти к расчету потребности экономики в деньгах была сделана еще в Бюджетном кодексе, предусматривающем разработку минимальных социальных стандартов, но правительство и не пыталось выполнить его требования.

Это значит нереалистичность бюджета: никто не то что не знает, но даже и не интересуется реальными потребностями страны в деньгах. Соответственно, непонятно, являются ли расходы государства избыточными, адекватными или недостаточными.

Предоставление регионам финансовой помощи ориентировано на мифический показатель «среднероссийской бюджетной обеспеченности», а не на потребности регионов и их населения, а также на текущее выравнивание их обеспеченности, но не на преодоление диспропорций в их развитии. Поэтому разрыв между регионами лишь растет, и увеличивается потребность в финансовой помощи.

Это подрывает возможности развития: фискальная нагрузка на успешные регионы возрастает, убеждая их в бессмысленности работы, «так как все равно все отберут», а аутсайдеры приучаются к иждивенчеству.

Вся тяжесть реформ перекладывается либералами на регионы. Правительство не заботится их состоянием, что погружает их в бюджетный кризис и ведет к уничтожению не только социальной сферы, но в ряде случаев уже и транспортного сообщения.

Налоговое подавление России

Превращение бюджета в инструмент разрушения нашей страны не должно заслонять других достижений Кудрина.

Именно при нем прошла налоговая реформа, ставшая важным фактором блокирования развития силившейся «подняться с колен» страны.

Вопреки мировой практике, введена плоская шкала подоходного налога в 13 %. То, что он ниже налога на прибыль, стимулирует потребление в ущерб инвестициям.

В мире от прогрессивной шкалы подоходного налога отказались лишь Боливия и Эстония. Похоже, именно они служили либералам идеалом российского будущего.

Единая ставка налога для бедных и богатых игнорирует то, что богатые имеют больше возможностей влиять на государство, чем бедные. Большие возможности означают и большую ответственность, которая должна выражаться и в налоговой сфере.

Но оплата труда облагается не только подоходным налогом, но и обязательными социальными выплатами, которые носят омерзительный классовый характер. Они регрессивны: чем меньше зарабатывает человек, тем больше он платит. В результате «выводить из тени» имеет смысл лишь высокие доходы: налогообложение остальных запретительно высоко.

Это делает саму честность привилегией имущих. Бедные же (в том числе и значительная часть т. н. «среднего класса») выталкиваются либералами в «теневую», криминогенную экономику и обрекаются на жизнь в страхе уже по самому факту низкого дохода. Это тоталитарный подход, который закрепляет бесчеловечность либерального государства.

Благодаря Кудрину Россия превращена в налоговый рай для миллиардеров (включая самих либеральных реформаторов) и налоговый ад для остальных.

Снижение налога на прибыль в 2002 году, которым до сих пор гордятся либералы, сопровождалось отменой льготы на инвестиции и потому стимулировало переориентацию денег с инвестиций на потребление и бегство за рубеж.

Отказ от учета горно-геологических условий при налогообложении недропользования принесло гибель мелким и средним компаниям, работающим в худших условиях, и сверхприбыли крупным корпорациям, контролирующим «лакомые» куски.

Вперёд, к власти!

Наблюдатели шутили, что для прошлого руководства Банка России «нет бога, кроме Чубайса, и Кудрин пророк его». При нынешнем руководстве призыв Кудрина к освобождению курса рубля осенью 2014 года прямо предшествовал его катастрофическому краху, – вероятно, потому, что был воспринят руководством Банка России как подлежащий беспрекословному исполнению приказ.

Вся либеральная информационная политика нацелена на подготовку общества к приходу Кудрина во власть.

После триумфальных для В.В. Путина президентских выборов 2018 года Кудрин был назначен главой Счетной палаты. По некоторым оценкам, это было вызвано управленческим хаосом, возникшим после внезапного категорического отказа Медведева принять в качестве своего первого заместителя крупного макроэкономиста и добросовестного чиновника помощника президента А.Р. Белоусова, политически давно капитулировавшего перед либералами. Тем не менее его профессионализм и знания, насколько можно судить, оказались неприемлемы для Медведева (ибо он выглядел бы на их фоне особенно жалко), – и, он, убедившись в своем сохранении на посту премьера, немедленно заблокировал назначение профессионала.

В результате первым вице-премьером стал Силуанов, что в силу специфики возглавляемого им Минфина надежно заблокировало развитие реального сектора (которым должен заниматься первый вице-премьер), глава Счетной палаты «идеальный бухгалтер» Голикова неожиданно оказалась вице-премьером по социальной сфере (отодвинув Голодец, проникнувшуюся было сочувствием к людям), а Кудрин, которого собрались интегрировать в администрацию президента, оказался во главе Счетной палаты.

Эта позиция при всей аппаратной беспомощности (ибо, выявив нарушения, Счетная палата может лишь просить – и часто тщетно – возбудить по ним уголовные дела) идеальна с точки зрения политики, так как позволяет Кудрину значительно более энергично и обоснованно критиковать последствия реализацией государством его собственной политики, укрепляя его авторитет. При этом идеологически враждебные ему сферы (например, ВПК или космос) могут быть с легкостью парализованы проверками.

Первый этап либерального государственного переворота, уже к осени 2018 года обеспечивший делегитимацию власти и разрушивший «крымский консенсус» при помощи оскорбительных социально-экономических мер (пенсионная кража у «дарагих расеян» пяти лет жизни, удорожание бензина из-за «налогового маневра», повышение ставки НДС для поддержки оргпреступности, обеспечивающей уклонение от него, и многое другое), объективно ведет Кудрина к власти как наиболее авторитетного представителя либерального клана.

Зурабов

Отличный троечник

Михаил Зурабов оказал колоссальное влияние на жизнь нынешнего поколения россиян. Он стоял у истоков таких грандиозных кризисов, как пенсионная реформа, начало ликвидации социальной защиты людоедской «монетизацией льгот» и затронувшего большинство семей нашей страны обрушения Украины в нацистскую катастрофу, – и при этом сумел остаться в тени, невнятно скользнув размытой фигурой по периферии общественного сознания.

Между тем этот удачливый либерал, ставший идеальным исполнителем реформ, перед замыслами которых замирали в растерянности даже самые оголтелые разрушители России, заслуживает чего угодно, но не забвения.

Связи – залог успеха

Зурабов родился в 1953 году в Ленинграде в успешной семье.

Отец, Юрий Григорьевич, в Минморфлоте СССР разрабатывал международную космическую систему аварийного спасения судов и самолетов «КОСПАС – САРСАТ», имел связи в Совете министров.

Мать, Энгелина Робертовна, доктор биологических наук (что тогда значило намного больше, чем сейчас), специализировалась на крайне востребованной защите растений от насекомых-вредителей микробиологическими методами. Она не столько разрабатывала новые препараты, сколько обосновывала необходимость проектов своих коллег и добивалась их финансирования. Это было важное и редкое в Советском Союзе умение, делающее ее носителя незаменимым, – и соприкосновение с ним, безусловно, повлияло на Зурабова.

Ее отец, дед Зурабова, руководил одним из крупных предприятий Министерства среднего машиностроения СССР – будущей части Минатома России.

В 1970 году Зурабов окончил знаменитую физматшколу (при ленинградском филиале Математического института имени Стеклова), из которой вышло много всемирно известных ученых, чемпион мира по шахматам по версии ФИДЕ Халифман, Борис Гребенщиков и актриса Алиса Фрейндлих. Но наш герой был тихим троечником с примерным поведением: получил «хорошо» лишь по астрономии, биологии и военному делу, а «отлично» – по физкультуре и, что важно для понимания его приоритетов, английскому языку.

Поступил в ничем не блещущий Ленинградский институт водного транспорта, но через полгода перевелся в относительно престижный московский Институт управления имени Орджоникидзе (сейчас Госуниверситет управления) – на редкую и перспективную тогда специальность экономиста-кибернетика. За ним на той же кафедре экономической кибернетики учился его брат Александр.

Три года после окончания вуза Михаил Зурабов провел ассистентом на кафедре, и лишь потом поступил в аспирантуру, оказавшись благодаря этому в ключевом для последующей истории страны месте – во Всесоюзном научно-исследовательском институте системных исследований (ВНИИСИ), причем в лаборатории будущего академика, а тогда блистательного молодого члена-корреспондента АН СССР и замдиректора института Станислава Шаталина. В то время в этой же лаборатории работали Гайдар, Авен, Виктор Данилов-Данильян (в 1991–1996 министр охраны окружающей среды и природных ресурсов) и Лопухин (министр топлива и энергетики в правительстве Гайдара). Во ВНИИСИ также работали близкий друг Березовского, бизнесмен и писатель Юлий Дубов, и, по некоторым данным, сам Березовский и тележурналист Сванидзе.

Но Зурабов и во ВНИИСИ себя никак не зарекомендовал; воспоминания о нем уничижительны: «Серая мышка. Любил теоретизировать, писал смутно, говорил еще смутнее. Никакого таланта», – кроме умения стать душой любой компании. Младший научный сотрудник Зурабов, окончив аспирантуру, не защитился (похоже, просто не смог написать диссертацию) и продержался в лаборатории Шаталина лишь полгода, после чего всю жизнь сторонился науки.

В 1981 году ушел преподавать в монтажный техникум, а на следующий год устроился инженером в московский институт «Оргтехстрой-11», где в том же 1982 году защитил наконец диссертацию. На следующий год (вероятно, при поддержке деда) стал старшим научным сотрудником Всесоюзного научно-исследовательского и конструкторского института монтажной технологии, где проработал до 1988 года и вырос в начальника лаборатории.

В 1986 году в Чернобыле, куда Зурабов приехал как представитель одного из проектных институтов Минатома, он познакомился с будущим министром_по атомной энергетике, а тогда заместителем директора Курчатовского института Е.О. Адамовым, участвовавшим в ликвидации последствий катастрофы.

Возможно, благодаря авторитету и связям деда, а возможно, и благодаря знакомству с Е.О. Адамовым Зурабов в 1988 году стал заместителем по экономическим вопросам директора треста «Моспромтехмонтаж», входившего в систему Минатома.

С перестройкой и развитием рынка экономическое образование Зурабова оказалось востребованным. В 1990 году он возглавил совет директоров «Конверсбанка», созданного руководителями атомной промышленности для кредитования советских конверсионных программ, а также, вероятно, для обеспечения участия этих руководителей в прибыли отрасли. На следующий год младший брат Зурабова, Александр, стал в этом банке начальником управления валютно-финансовых операций (профессиональный и добросовестный управленец, в 1996-99 годах был председателем совета директоров банка «МЕНАТЕП», в 1999–2004 годах – заместитель гендиректора, председатель совета директоров, президент ОАО «Аэрофлот»).

В 1992 году Зурабов создал страховую компанию «МАКС», (среди ее учредителей был и Е.О. Адамов), в которой до 1998 года был генеральным директором.

Компания работала эффективно; к середине 90-х стала одной из крупнейших в России, а Зурабов – исключительно богатым человеком. Он добился визита мэра Москвы Лужковым и произвел на него столь приятное впечатление, что «МАКС» получила ряд государственных подрядов, включая льготное страхование жилья. Но главным достижением Зурабова стало подписание в феврале 1997 года договора о превращении компании в генерального страховщика Минатома, обеспечивающего любые страховые интересы всех предприятий колоссальной системы этого богатейшего министерства.

В 1998–2000 годах, уже после ухода Зурабова с должности генерального директора, «МАКС» в силу наработанной инерции (и, вероятно, поддержки резко расширившего свои связи Зурабова) стал основным страховщиком «Росэнергоатома», «Русского алюминия», «Аэрофлота» и Государственного таможенного комитета.

Вхождение во власть: как один месяц; больше чем на 17 лет затянулся

В круг ельцинской «семьи» Зурабова, по тогдашним оценкам, ввел Березовский, – и цепкий и безжалостный бизнесмен, фонтанировавший идеями, очаровал всех, от кого могла зависеть его карьера. Уже в 1998 году Дьяченко дважды пыталась назначить Зурабова Министром здравоохранения, но удалось сделать его лишь первым заместителем Министра здравоохранения Рутковского в правительстве Кириенко. На этом посту Зурабов курировал обязательное медицинское страхование, которое было специализацией «МАКСа».

Поскольку правительство Кириенко формировалось под определяющим влиянием реформаторов клана Чубайса, они сдерживали представителей «семьи» и тем более Березовского; назначение Зурабова было временным, и вице-премьер Сысуев, сообщая о нем, специально подчеркнул, что должность вводится лишь на один месяц. Но Зурабов пережил в своем кресле не только этот срок, но и самого вице-премьера, и все правительство Кириенко: он покинул должность лишь в октябре 1998 года, уже при формировании правительства Е.М. Примакова – Ю.Д. Маслюкова.

С «введенной на один месяц» должности первого замминистра здравоохранения Зурабов сделал потрясающий шаг наверх, став в 1998 году советником президента Ельцина по социальным вопросам. Тогда это было возможно лишь по протекции кого-то из «семьи», – скорее всего, Дьяченко, ставшей в ходе избирательной кампании 1996 года реальной управляющей делами Ельцина. Когда через несколько месяцев администрация президента была реорганизована, увольнения из всех его советников избежали лишь сама Дьяченко и Зурабов. Значит, к тому времени Зурабов уже был членом «семьи».

Он благополучно пересидел премьерство Е.М. Примакова на посту советника Ельцина по социальным вопросам. В организации дефолта 1998 года он не участвовал, аферы масштаба Чубайса, Березовского и других олигархов не осуществлял и потому тревог, несмотря на душераздирающие домыслы певцов либерального олигархата, избежал. А сразу после отставки спасшего Россию после дефолта правительства Е.М.Примакова, уже в мае 1999 года, Зурабов стал председателем правления Пенсионного фонда России, бюджет которого тогда составлял 224,5 млрд. руб. Почти одновременно его младший брат стал заместителем по финансово-экономическим вопросам гендиректора «Аэрофлота».

По рассказам, бытовавшим в госаппарате, на подготовленной Дьяченко аудиенции у Ельцина тот не хотел назначать Зурабова, сомневаясь в его деловых и человеческих качествах. Тогда Зурабов упал перед Ельциным на колени и, буквально целуя ему руки, стал умолять назначить его главой Пенсионного фонда, бессвязно обещая вечную верность. Это вызвало шок даже у все повидавшей и ко всему привыкшей Дьяченко; Ельцин же, похоже, не выдержал и назначил Зурабова, просто чтобы прекратить отвратительную сцену.

С приходом Путина в Кремль Зурабов сохранил позиции, сумев произвести впечатление и на новую власть (а может, просто вступив с ее представителями в деловые отношения). Ведь, хотя наиболее одиозные представители «семьи» – «Таня» Дьяченко и «Валя» Юмашев – и были удалены из руководства страной, ключевой ее представитель Волошин остался главой администрации президента, а считавшийся, как и Волошин, ставленником Березовского Касьянов стал премьером. Новая власть формировалась под решающим влиянием Чубайса и Березовского, и ориентировавшиеся на второго чувствовали себя прекрасно вплоть до начала его опалы.

В марте 2001 года глава Минатома Е.О. Адамов был отправлен в отставку, но «МАКС» остался генеральным страховщиком всей системы Министерства. Вероятно, положение Зурабова уже носило системный характер, а не было основано на личных связях.

«Лучший друг пенсионеров»

В конце 2001 года Зурабов представил проект реформирования пенсионной системы для сокращения госрасходов и перехода от государственной распределительной к частной накопительной пенсионной системе. Средства пенсионеров управлялись бы частными компаниями и использовались ими для спекуляций на фондовом рынке, повышая (за счет прироста спроса) его котировки.

Первую серьезную попытку в этом духе либералы предприняли еще в конце 1996 – начале 1997 года, после сохранения Ельцина президентом на второй срок, при подготовке его ежегодного послания Федеральному Собранию. Документы, подготовленные либералом еще «первой волны» М.Э. Дмитриевым, уже тогда содержали все принципы пенсионной реформы, но бдительность помощника Ельцина по экономике Игнатьева (затем председателя Банка России), пресекла эту попытку. Была выявлена вульгарная подтасовка: показав в расчетах, что демографически благоприятное для сохранения распределительной пенсионной системы время продлится еще десять лет, то есть до начала 2007 года, что свидетельствовало о наличии более чем достаточного времени, во всех выводах (которые обычно только и читают руководители и спичрайтеры) либералы писали, что времени осталось «до конца десятилетия», то есть до конца 1999 года, что требовало немедленной реформы.

Вторая попытка уничтожения пенсионной системы была предпринята либеральным Центром стратегических разработок под руководством Грефа в конце 1999 – начале 2000 года при подготовке Стратегии социально-экономического развития на период до 2010 года. Одной из фундаментальных идей была ликвидация социальной сферы: чтобы снизить налоговое давление на бизнес (и, вероятно, расширить возможности коррупционного давления на него) и создать новые бизнесы, заставив людей платить за те услуги, которые они раньше получали от государства бесплатно, за счет налогов на экспорт сырья, богатейших людей и корпораций. Подразумевалось, что те граждане России, которым не хватит денег на оплату этих услуг (включая здравоохранение и образование), лишатся доступа к ним, а контроля за качеством этих услуг не будет.

В проекте Стратегии-2010 под редакцией Грефа прямо указывалось на необходимость искоренить в России социальное государство, заменив его «субсидиарным», представляющим лишь минимальную помощь и лишь нищим. Когда обнаружилось, что либералы решили отменить Конституцию (провозглашающую Россию «социальным», а не «субсидиарным» государством), соответствующий абзац просто убрали из текста, – оставив без изменения содержание Стратегии, нацеленной на его воплощение в жизнь.

Но Стратегия забуксовала; низкое качество и откровенно античеловеческий характер не позволили одобрить ее (хотя предусмотренные ею меры и были реализованы порознь в последующие годы), так что правительство после ряда переделок и доработок лишь приняло ее «к сведению».

Проект Зурабова конца 2001 года был уже третьим подходом либералов к пенсионной реформе. По нему пенсионные взносы граждан до 48 лет (с 1953 года рождения) должны была делиться на распределительную и накопительную части. Распределительная пенсия не была постоянной и зависела от текущего состояния бюджета. Накопительная же пенсия зависела от средств на индивидуальном счете, формируемом из зарплаты, и от успешности управления ими. Ключевая идея Зурабова, реализованная лишь в 2014 году, – отказ от гарантий величины пенсий: пенсионные средства даже храниться должны были не в деньгах, а условных «пенсионных правах» (сейчас – «пенсионных баллах», значение которых в рублях на каждый год устанавливается отдельно, в зависимости в том числе от состояния бюджета, и может определяться произвольно – как с 2004 года либералы говорят о «нехватке средств» федерального бюджета, захлебывающегося от денег и имеющего многотриллионные резервы).

Эта идея была реализована лишь частично, но пенсионная реформа после болезненных обсуждений началась с осени 2003 года. Не считая реформы электроэнергетики, принятия Земельного и Трудового кодексов (первый открыл «зеленый свет» созданию латифундий, второй, по сути, запрещал забастовки без разрешения работодателя), это была единственная разрушительная либеральная реформа, на которую пошел премьер Касьянов.

Инициировав пенсионную реформу, Зурабов сначала предусмотрел в бюджете Пенсионного фонда 300 млн. руб. на информирование населения, а затем отказался их использовать: мол, нельзя на госсредства рекламировать частные компании.

Эта подтасовка соответствовала его стилю: речь шла не о рекламе конкретных частных компаний, а о разъяснении населению его прав. Если бы средства на это не были зарезервированы Зурабовым в бюджете Пенсионного фонда, они были бы предусмотрены в федеральном бюджете, – и многие переложили бы свои пенсионные накопления из Пенсионного фонда в частные компании. Не допустив этого, Зурабов продемонстрировал классический прием недобросовестной конкуренции: для него как главы Пенсионного фонда частные компании были конкурентами, и он провел пенсионную реформу так, чтобы ущемить их интересы.

К разосланным гражданам «письмам счастья» прилагались бланки заявлений о переводе средств накопительной части пенсии. Но его надо было заполнять лишь при переходе в частную управляющую компанию. Если же заявление не было заполнено (в том числе если его забыли, потеряли, не поняли или вовсе не получили из-за сверхэффективной работы специально закупленной Зурабовым машины для отправки этих писем), деньги автоматически переводились под управление Внешэкономбанка, который выступал государственной управляющей компанией Пенсионного фонда.

В результате свои накопительные пенсионные средства в частные управляющие компании (включая принадлежащие крупным корпорациям) перевело менее 10 % россиян; более 90 % по инерции оставило свои средства под управлением государства.

И через несколько лет, в начале февраля 2007 года СМИ опубликовали предложение Зурабова правительству об исключении из обязательного пенсионного страхования средств «молчунов», которые не выбрали частную управляющую компанию и чьи взносы попали в управление государственному «Внешэкономбанку». Зурабов предлагал, по сути, конфисковать их деньги и направить их на покрытие дефицита Пенсионного фонда. Мол, доходность средств под управлением Внешэкономбанка все равно ниже инфляции, – и потому людей, доверившихся государству, надо оставить без накопительных пенсий. Это классический пример зурабовской логики – слишком людоедской даже для многих либералов. Даже видный либерал, президент Центра стратегических разработок (ЦСР) и бывший замминистра экономики, пытавшийся протащить пенсионную реформу еще в конце 1996 года, М.Э. Дмитриев назвал эту идею «ограблением»: «речь идет об открытом присвоении чужого имущества». Представитель Минздравсоцразвития заявил, что подписанный Зурабовым и направленный им в правительство документ якобы являлся предварительным и «сырым».

Но через несколько лет эта идея, само обсуждение которой окончательно дискредитировало пенсионную реформу, была реализована либералами, – разве что накопительные пенсионные взносы отобрали не полностью, а лишь на неопределенное время.

Таким образом, ужасающий бесчеловечием хаос, известный под псевдонимом «пенсионной реформы», был подготовлен именно Зурабовым, а не его многочисленным эпигонам.

Бели можно обманывать народ, почему не обмануть премьера?

Осенью 2003 года Зурабов с помпой продемонстрировал Касьянову потрясающую новинку: работающую огромную машину, распечатывавшую «письма счастья» будущим пенсионерам (с указанием сумм на их пенсионных счета и их доходности), раскладывающую их по конвертам и распечатывающую на последних почтовые адреса и фамилии, после чего их было достаточно отвезти на почту.

Стоившая огромных денег машина занимала несколько больших комнат и стремительно выдавала горы готовых к отправке конвертов. Премьер Касьянов был впечатлен столь передовой организацией работы и очень хвалил Зурабова, к которому до того относился, похоже, с подозрением и пренебрежением.

Но вскоре выяснилось, что рассылка «писем счастья» на момент визита премьера уже была сорвана. Оказалось, что сверхдорогая машина работала лишь с импортной бумагой, – столь дорогой, что использование ее в масштабах страны было невозможно. Показанное же Касьянову было прямым и наглым обманом руководства: машина работала на небольшом объеме расходных материалов, входящим в комплект поставки в демонстрационных целях. То, что Касьянов стерпел эту наглую ложь, превратившую его в посмешище для всего госаппарата, характеризует не только его как, но и влиятельность Зурабова в то время.

Пользуясь сначала поддержкой Березовского и «Тани» Дьяченко, по мере ослабления их влияния он установил отношения с быстро ставшим всесильным Волошиным и, по данным СМИ, регулярно отдыхал вместе с ним в Приэльбрусье и после его отставки, в его бытность председателем Совета директоров РАО «ЕЭС России».

3 октября 2003 года Зурабов был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени с формулировкой, которую в другом государстве сочли бы проявлением аппаратного «черного юмора»: «За большой вклад в проведение социальной политики государства и многолетнюю добросовестную работу».

Ликвидатор льгот

После панической отставки Касьянова в феврале 2004 года Зурабов с 9 марта был назначен главой объединенных специально «под него» министерств здравоохранения и социального развития, – отнюдь не только в качестве награды за пенсионную реформу, проведение которой было признано успешным.

На этом посту он стал одним из главных инициаторов людоедской «монетизации льгот», представленной обществу как якобы побочное следствие разграничения полномочий между уровнями власти, проведенного под руководством Д. Козака. Закон о ней был принят 22 августа, проведение началось с 1 января 2005 года и сразу вызвало массовые протесты пенсионеров, сопровождавшиеся массовым перекрытием федеральных дорог (начало было положено в городе-спутнике Москвы Химки, где пенсионеры еще во время новогодних каникул перекрыли трассу, ведущую в Санкт-Петербург и к аэропорту Шереметьево); в сахалинском райцентре Холмске дошло до захвата участниками митинга местной администрации.

В протестах, шедших по всей стране, несмотря на зиму, в течение 2,5 месяцев, приняло участие не мене двух с четвертью миллионов человек; поскольку это были в основном пенсионеры, волнения были названы «седой революцией». Причиной равно внезапного для общества и государства взрыва негодования стала отмена права пенсионеров на бесплатный проезд в их населенном пункте с заведомо недостаточной денежной компенсацией (которая еще и не должна была расти по мере удорожания проезда). Учитывая бедность пенсионеров, отмена этой льготы означала запрет на перемещение их большинства в пределах своего населенного пункта.

Попытка лишить пенсионеров права даже на передвижение не была случайностью, но вытекала из основного принципа и, как представляется, тщательно маскируемой реальной задачи «монетизации льгот» и в целом всей социальной реформы.

Ее провозглашаемый принцип заключался в копируемом у Запада адресном предоставлении льгот, при котором они достаются лишь наиболее бедным. Прекращение поддержки обеспеченной части льготируемого населения должно было сократить бюджетные расходы и снизить налоговое давление на бизнес, что, если верить либералам, непременно привело бы к расцвету экономики и росту уровня жизни.

Каждый тезис этой пропагандистской конструкции – логический провал. Прежде всего, сокращение налогов (как показал опыт «нулевых») не могло активизировать бизнес, подавляемый неналоговыми факторами – почти тотальной коррупцией, произволом монополий, недоступностью правосудия, открытостью экономики перед недобросовестной конкуренцией более развитых стран, недоступностью кредитов (из-за чрезмерно жесткой финансовой политики государства) и вызванной принципиальным отказом либералов от развития неопределенностью даже среднесрочных перспектив.

Сокращение бюджетных расходов в условиях, когда главным приоритетом федерального бюджета был вывод средств в госбумаги США и еврозоны по «максиме Дворковича» («Россия должна платить за финансовую стабильность США!»), отнюдь не обязательно и тем более не автоматически снижает налоговое давление. Так, усиление этого давления в десятые годы при интенсивном запугивании общества нехваткой средств в федеральном бюджете шло при росте неиспользуемых остатков средств этого бюджета, в основном вкладываемых в иностранные ценные бумаги (на 1 июля 2015 года неиспользуемые остатки составляли 9,2 трлн, руб., что позволяло полностью финансировать расходы бюджета на протяжении семи месяцев), а порой и вовсе при профиците бюджета (как в 2018 году, за первые 10 месяцев которого остатки выросли на 3 трлн. руб. и превысили 10 трлн.)!

Главное же заключается в том, что адресность социальной поддержки имеет смысл лишь при доле нуждающегося в ней населения, не превышающей 30 %. Иначе дополнительные расходы на проверку нуждаемости существенно превысят экономию от сокращения расходов на социальную помощь. Попытки же удержать расходы хотя бы на прежнем уровне, не допустив их скачка, приведут к сократят социальную помощь тем, кто в ней нуждается.

В России доля бедных составляла в то время (как и сейчас) не 30, а около 75 %, – если, конечно, не уподобляться либералам и не понимать под «бедными» нищих, то есть людей с доходами ниже прожиточного минимума, или чиновникам развитых стран, считающих бедными всех с доходом ниже половины среднего уровня вне зависимости от того, насколько он велик или мал. Объективный критерий бедности – неспособность семьи покупать товары длительного пользования из текущих доходов (как объективный критерий нищеты – недостаточность текущих доходов для приобретения еды): это содержательная граница, отделяющая бедняков от семей с доходами уровня среднего класса.

Поскольку бедность и нищета составляли не менее 75 %, перевод социальной поддержки на адресный характер был нерентабельным, – и для игнорирования этого нужно было быть либералами, привыкшими не считать деньги и полагать безграмотность залогом своей административно-политической конкурентоспособности.

По изложенным причинам все попытки перейти к адресной социальной поддержке провалились и свелись к произвольному сокращению числа людей, получающих помощь от государства.

«Монетизация льгот» шла под прикрытием другой реформы – разграничения полномочий между различными уровнями госвласти, осуществленной под руководством вице-премьера Козака в 2003 году во исполнение идей Центра стратегических разработок Грефа. Огромная часть гособязательств перед населением находилась «в совместном ведении» властей разного уровня, прежде всего федерального центра и регионов. В силу нехватки денег они занимались «спихотехникой», перекладывая ответственность друг на друга, а формально признанные обязательства государства не выполнялись.

Либералы посчитали, что «неисполняемые мандаты» государства стоят несколько триллионов рублей в год, – и, раз их в силу этого невозможно выполнить, то их и не надо исполнять вообще, и государство должно от них отказаться. А люди ничего не заметят, потому что, мол, и так ничего не получали.

При этом никто даже не пытался разобраться, какая часть неисполнимых обязательств государства действительно не нужна, так как является плодом случайного лоббизма, а какая необходима для нормальной человеческой жизни. То, что стоимость многих мандатов завышалась из-за игнорирования возможности ограничить произвол монополий, а также для укрепления ощущения их неисполнимости, не принималось в расчет, – как и то, что часть не исполняемых в целом мандатов все-таки реализовывалась в отдельных регионах (и там жизнь людей из-за их отмены резко ухудшилась).

«Разграничение полномочий» стало для либеральных реформаторов всего лишь инструментом отказа государства от обязательств, на которые у него не было денег (и отмена которых поэтому, вопреки декларациям, не могла улучшить положение бизнеса).

Наиболее значимые обязанности государства, прямая отмена которых могла вызвать возмущение, формально сохранялись, но передавались без денежной поддержки регионам, у которых заведомо не было денег для их финансирования. Те часто передавали их, «как горячую картофелину», дальше, местным властям. Поскольку общий объем финансирования социальной помощи в 2005 году поначалу также был сокращен, многие города просто не могли сохранить пенсионерам необходимую тем социальную помощь.

Основным содержанием социальной реформы было, как следовало из ее названия, замена деньгами помощи, оказываемой в «натуральной форме», предоставлением льгот. Либералы много говорили о пользовании льготами относительно обеспеченных категорий населения (сознательно игнорируя, что большинство из них все равно бедны), об отсутствии должного контроля за теми, кто оказывает эти льготы, и завышении ими цен в связи с этим.

Многочисленные указания специалистов на то, что в бедном обществе, где социальная помощь должна оказываться основной части населения, натуральные льготы наиболее экономны и эффективны, так как ими пользуются только те, кому они действительно нужны, и только по мере реальной потребности (а деньги-то нужны всем и без ограничений), как обычно при либеральных реформах, принципиально и агрессивно игнорировались.

В результате при «монетизации льгот» деньги получили и те, кто не пользовался льготами или пользовался ими мало (например, сравнительно здоровые пенсионеры), а те, кто нуждался в льготах в большей степени, получили заведомо недостаточную денежную компенсацию и, таким образом, были ограблены.

Организаторы людоедской «монетизации льгот» искренне собирались добиться существенной экономии, но массовые протесты вынудили государство, вопреки первоначальным планам, резко увеличить расходы. В результате монетизация льгот вместо экономии, по словам Дворковича, принесла дополнительные расходы на 300 млрд, руб., – и при этом еще и падение уровня жизни, и массовое недовольство. Правда, затем экономия все же, по-видимому, была достигнута, так как прибавка к пенсии не индексировалась по мере удорожания тех товаров и услуг, которые они раньше получали бесплатно (прежде всего лекарств и проезда в городском транспорте), и цены на которые росли быстрее официально признаваемой инфляции. Но ограбление «льготников» принесло бюджету значительно меньше, чем хотели либералами.

При разработке реформ Зурабов оказался не в состоянии оценить их изложенные выше пороки и последствия. Это характеризует не только его персональный интеллект и требования либерального клана к эффективности своих членов, но и то, что действительные цели социальных реформ имели мало общего с прокламируемыми.

Помимо отмены значительной части обязательств государства перед обществом, помимо окончательного искоренения памяти о социалистических «общественных фондах потребления» (обеспечивавших более половины его объема в натуральной форме, бесплатно и по возможности поровну, – по аналогии с природными благами), помимо сокращения расходов бюджета реформы обеспечивали концентрацию финансовых потоков в социальной сфере на более высоком управленческом уровне.

Предоставление натуральных льгот финансировалось на самых разных уровнях, вплоть до местных бюджетов, и было раздроблено. Каждый вид льготы финансировался отдельно, из собственного источника, по особым правилам, которые разрабатывали разные органы власти.

Замена натуральных льгот выдачей денег консолидировала разрозненные многоуровневые денежные ручейки в мощные финансовые потоки, значимые на федеральном уровне. Они стали слишком масштабны, чтобы учитывать реальных людей с их нуждами и спецификой, но зато стали представлять интерес с точки зрения управления ими, направления их на те или иные рынки (как накопительные пенсионные взносы стали новым источником прибыли для операторов фондового рынка и ресурсом повышения его котировок), политического влияния и, по всей видимости, коррупции.

Коммерционализация социальной сферы (то есть превращения ее из сферы помощи людям в сферу извлечения прибыли из их несчастий) в сочетании с концентрацией финансовых ресурсов, вероятно, и была настоящей, упорно не признаваемой либералами целью социальных реформ, – и ее Зурабов, недавний (а возможно, и нынешний) крупный участник соответствующих рынков, достиг.

Судьбы же десятков миллионов людей не имели для либеральных реформаторов ни малейшего значения.

Провести эти реформы в 2000 году, когда началась реализация второго витка гайдаровских реформ, подготовленных для В.В. Путина грефовским Центром стратегических разработок, было нельзя из-за слабости власти, в том числе ее зависимости от народа. Но сразу после того, как правящая бюрократия окрепла и, в частности, вышла из-под контроля олигархов (что было ознаменовано «делом "ЮКОСа"» во второй половине 2003 года и отставкой Касьянова в феврале 2004), подготовка социальной реформы пошла полным ходом. Она была облегчена и бюрократическим параличом, в который погрузило правительство до конца 2004 года административная реформа (искусственно разделившая исполнение единых функций госуправления между новыми и часто даже не взаимодействовавшими друг с другом ведомствами). Из этого паралича правительство окончательно вышло лишь в ходе преодоления социально-политического кризиса, вызванного людоедской «монетизацией льгот»; ее подготовка велась силами самих реформаторов во главе с Зурабовым, в обход аппарата правительства, который без административной реформы оказал бы сопротивление этому безумию.

Искоренение здравоохранения

Похоже, пенсионная реформа была лишь разминкой, а людоедская «монетизация льгот», – прикрытием для главного дела Зурабова: коммерционализации здравоохранения и превращения его из способа избавления людей от страданий в бессовестный и беспощадный бизнес на страданиях, кровно заинтересованный в их максимальном продлении.

Использовав бурное обсуждение предстоящей людоедской «монетизации льгот» в качестве прикрытия, Зурабов объявил в ноябре 2004 года о реформе здравоохранения. Его по примеру США (где медицинской помощи даже после реформы Обамы лишены десятки миллионов людей) предполагалось полностью перевести на страховые принципы, оказавшись от советской государственной системы, которая без каких бы то ни было внятных обоснований была объявлена нежизнеспособной и, более того, в принципе невозможной. Разумеется, для роста эффективности бюджетных лечебных учреждений им предполагалось дать возможность приватизироваться.

Об уровне профессионализма (не говоря о гуманизме) Зурабова свидетельствовало предложение «сократить сроки бесплатного пребывания пациентов в больницах до пяти дней»: мол, это позволило бы сэкономить деньги. Ужас и паника, вызванные в обществе намерением убить значительную часть болеющих, отвлекли внимание от остальных его инициатив и помогли воплотить их в жизнь.

В марте 2005 года Зурабов сообщил о начале реализации масштабной программы по замене на местном и районном уровнях врачей-специалистов (педиатров, терапевтов, офтальмологов и других) на врачей общей практики. Это вызвало негодование, так как «врач общей практики» все равно отправлял больного к специалисту: новация заключалась в замене обычной медсестры в регистратуре получившим полноценное образование врачом, существенном удорожании за счет этого медицинской помощи, ростом врачебных ошибок (так как врач «общей практики», да и врач-специалист, занятый прежде всего оформлением бессмысленных форм бюрократической отчетности, лишался времени вдумываться в жалобы больного) и резком увеличении времени от обращения пациента за медицинской помощью до постановки диагноза (что в ряде случаев, например, в онкологии ведет к смерти пациента).

Поскольку «врач общей практики», не имея специализации и будучи практически диспетчером, тем не менее получал больше врачей-профессионалов, возникла нехватка последних, так как они стали переквалифицироваться во «врачей общей практики».

Реализация этой идеи существенно снизила доступность здравоохранения и сдержала позитивный демографический эффект второй половины «нулевых» и начала десятых годов, вызванный ростом уровня жизни и повышательный фазой демографического цикла, а затем способствовала ухудшению демографической ситуации.

Но со схоластически-менеджерской точки зрения реформа была правильной: рост объема отчетности создавал иллюзию управляемости, красивые термины создали ощущение заимствования западной практики (и она действительно была заимствована – в худших ее аспектах), а дело укрепления здоровья нации на глазах превращалась в дело извлечения из болезней нации частных прибылей (врач, превращенный в бизнесмена, заинтересовывался в как можно более долгом, как можно более дорогом и как можно менее результативном лечении, – вплоть до широкого навязывания сложных и рискованных, но ненужных операций ради финансирования из бюджета).

Поэтому уже в октябре 2005 года Зурабов стал членом президентского совета по реализации приоритетных национальных проектов (придуманных для придания Медведеву авторитета, достаточного для превращения его в преемника В.В. Путина), а с января следующего года возглавил межведомственную рабочую группу по нацпроекту «Здоровье» и демографической политике.

Высокотехнологичный медицинский бред

Возможно, возвышение Зурабова осенью 2005 года было вызвано не только проведением им людоедской «монетизации льгот», но и новой красивой идеей, которой он сумел очаровать руководство. В сентябре 2005 президент В.В. Путин объявил, – скорее всего, с подачи Зурабова, – о намерении создать ряд высокотехнологичных медицинских центров, чтобы сделать общедоступными сложные дорогие операции. То, что общественное здоровье прежде всего зависит от профилактики заболеваний и их лечении на ранних стадиях, никого, похоже, не интересовало: благодаря Зурабову на горизонте замаячил новый грандиозный «распил».

Зурабов, как он умеет это делать, публично дал торжественное обещание построить первые шесть таких центров уже в следующем, 2006 году. Это было невозможно (проект сложного сооружения только разрабатывается, даже без учета согласований, не менее года), – но какое это имело значение, если под заявление Зурабова в федеральном бюджете было заложено 12,6 млрд, руб.?

Дав обещание, Зурабов и не думал торопиться, чтобы выполнить его: конкурс на проектирование и строительство медицинских центров Минздравсоц-развития провел лишь в сентябре 2006 – через год после поручения В.В. Путина, причем на начало 2007 ни по одному из этих центров еще не было разработано даже проектно-сметной документации.

Возможно, это было связано с тем, что в условиях развития резонансного уголовного дела руководства ФОМС (о нем будет сказано ниже) Зурабов не смог передать заказы на строительство этих центров аффилированным структурам.

Вероятно, для решения этой проблемы (а заодно для объяснения неисполнения своих обязательств) Зурабов выдвинул гениальную идею: объявил, что медцентры будут строиться специальным, уникальным, никому доселе не известным и не понятным способом – собираться из неких «медицинских модульных блоков» с уже установленным в них оборудованием. Как можно установить высокоточное, требующее тонкой настройки оборудование в конструктивные блоки здания до их сборки, равно как и чем являются эти «медицинские блоки» на самом деле, специалисты не могли даже представить. Зато было четко указано, что поставлять эти блоки будут в основном из Германии, стоимость их составит 80 % от всей стоимости медцентров (18 % приходились на все строительные работы, а о расходных материалах и комплектующих порой забывали, что в значительной степени обесценивало даже построенные центры), а проверить адекватность цен в силу уникальности оборудование и метода строительства нельзя в принципе. И.о. главы Росздрава Хасанов, вероятно, с гордостью указал в официальном документе: «…не представляется возможным определить стоимость объектов по существующим федеральным расценкам».

В результате строительство первого из 15 обещанных центров высокотехнологичной медицины (Центра сердечно-сосудистой медицины в Пензе) закончилось лишь в 2008 году, уже после отставки Зурабова.

Единственный провал: коррупционный скандал в ФОМС

Несмотря на множество обвинений в адрес Зурабова, он оставался неуязвимым. Даже в его окружении произошло единственное крупное раскрытие коррупционной деятельности, – правда, до приговора руководителю «Рособоронсервиса» Васильевой в мае 2015 года это был едва ли не единственный случай реального наказания высокопоставленных коррупционеров в России за все постсоветское время. Что же касается массового наказания членов высокопоставленной коррупционной группы, этот случай так и остается единственным.

Летом 2006 года группа Счетной палаты во главе с аудитором Валерием Гореглядом обнаружила в документах Фонда обязательного медицинского страхования (ФОМС) «нарушения финансовой дисциплины». По итогам проверки представления о необходимости устранить их были отправлены в ФОМС и Зурабову, курирующему его работу, а Генпрокуратура возбудила уголовные дела – сначала в связи с нецелевым использованием бюджетных средств, а затем в связи с дачей взятки и получением взятки организованной группой.

Проверка Счетной палаты завершилась 8 сентября, а уже через два с небольшим месяца, 16 ноября были арестованы директор ФОМС, трое его заместителей и главный бухгалтер, – практически все руководство Фонда. В дистрибьюторских компаниях, являвшихся партнерами ФОМС по реализации программы дополнительного лекарственного обеспечения, одной из основных программ Зурабова на посту Министра, прошли обыски.

Директор ФОМСа Таранов был деловым партнером Зурабова и вместе с ним (а также со своим первым заместителем в ФОМС) входил в число учредителей компании «МАКС», в которой в 1994–1998 годах был заместителем Зурабова. По некоторым данным, назначение Таранова на пост главы ФОМС в 1998 было пролоббировано Зурабовым, перешедшим тогда на госслужбу первым «профильным» заместителем Министра здравоохранения.

20 ноября, менее чем через неделю после ареста руководства ФОМС, депутаты Госдумы от «Единой России» потребовали от Зурабова взять отпуск на время расследования и предложили провести специальный «правительственный час» для обзора его деятельности. Но уже через день фракция «Единой России» проголосовала за его перенос на весеннюю сессию – якобы из-за большой загруженности.

Руководство ФОМС было обвинено в вымогательстве взяток у фармацевтических компаний и региональных фондов обязательного медицинского страхования: оно выделяло регионам деньги на лекарства и само закупало лекарства только при крупных «откатах».

За доказанные взятки в 28 млн. руб. председатель ФОМС Таранов был в августе 2009 года осужден на 7 лет колонии строгого режима и штрафу в 1 млн. руб., его первый заместитель Яковлев – на 9 лет колонии строгого режима и штраф в 1 млн. руб., его заместитель Климова – на 9 лет колонии общего режима и штраф в 1 млн. руб., его заместитель Усенко – на 7 лет колонии строгого режима и штраф в 700 тыс. руб., его заместитель Шиляев – на 7 лет колонии строгого режима, начальники контрольно-ревизионного управления Марченко и финансово-экономического управления Фролова – на 4 года колонии общего режима, главный бухгалтер Быкова – на три года колонии общего режима.

Депутат Госдумы Александр Хинштейн отметил в «Московском комсомольце»: «Это…не первый случай, когда министр здравоохранения приносит своих людей в жертву… Так же с позором был изгнан глава Росздрава Вячеслав Прохоров; глава Росздравнадзора Рамил Хабриев… Всякий раз Зурабов, как пономарь, твердит одно…: он, дескать, не знал; его подставили». Между тем тот же Хинштейн подчеркивал: «Мне доводилось общаться с Зурабовым… не раз, и я имел возможность воочию наблюдать, сколь жестким и авторитарным руководителем является министр здравоохранения: без его ведома не пролетит и муха.»

Но следствие по делу руководства ФОМС пришло к иному выводу, – и Зурабов продолжил свою блистательную и, вероятно, смертельную для многих россиян карьеру.

Дополнительное лекарственное обеспечение: личный Клондайк?

Руководство ФОМС попалось на массовых злоупотреблениях в рамках так называемого «дополнительного лекарственного обеспечения». Оно было связано с тем, что часть пенсионеров и других льготных категорий, нуждающаяся в дорогих лекарствах, отказалась менять их на незначительные денежные подачки и сохранила права на льготы. Но эти лекарства поставлялись не только по завышенным ценам, но и в недостаточных масштабах, что создавало периодические дефициты и вело к постоянному социальному напряжению, а в ряде случаев, насколько можно судить, – и к гибели людей.

Это представляется результатом не отдельных случайных ошибок, а системных пороков механизма, сознательно сконструированного Зурабовым.

При его разработке заявлялось, что компании, поставляющие лекарства «льготникам», будут отбираться на конкурсной основе. Казалось, как же еще? – но, насколько можно судить, этого сделано не было: директива Зурабова навязывала регионам пять компаний, которые должны были снабжать льготными лекарствами всех федеральных «льготников» и которые были отобраны по не то что произвольным, но и вовсе никому не известным критериям.

Обеспечением лекарствами региональных «льготников», которых было намного больше, должны были заняться страховые компании. Их должны были отбирать по своему усмотрению региональные чиновники, но Министерство ввело для них специальную дополнительную лицензию. В результате, как минимум, в ряде регионов работу с «льготниками» на первом же этапе монополизировали страховая компания «МАКС» или ее дочерние структуры. Цены льготных лекарств (оплачиваемых государством), несмотря на все скандалы и разоблачения, уверенно превышали рыночные.

После ареста руководства ФОМС проблемы дополнительного лекарственного обеспечения усугубились (это могло быть как естественным результатом дезорганизации работавшей, пусть и коррупционной, системы, так и давлением на следствие). В январе-феврале 2007 льготники по программе дополнительного лекарственного обеспечения получили в 2–3 раза меньше лекарств, чем за то же время 2006 года. В ряде регионов выписка лекарств, – в том числе против тяжелых заболеваний, – была сокращена вчетверо или прекращена вообще. По сообщениям СМИ, причиной кризиса стали непонятно кем и как допущенные «ошибки» в планировании, из-за чего долг государства перед продавцами лекарств (в том числе и из-за завышения ими цен) достиг 40 млрд, руб., и те прекратили их поставку.

В начале марта представитель «Единой России» в Госдуме пригрозил Зурабову отставкой, если тот за две недели не преодолеет острый дефицит лекарств. В установленный срок тот встретился с председателем Госдумы Грызловым и сообщил о намерении создать особую программу для льготников, страдающих наиболее тяжелыми заболеваниями и нуждающихся в наиболее дорогих медикаментах, – для 300 тыс. чел. из 9 млн. Программа должна была обеспечить лекарствами больных диабетом, гемофилией, рассеянным склерозом и раком. Основная часть денег тратилась на их обеспечение; остальные выдавливались из программы дополнительного лекарственного обеспечения, так как, не имея возможности гарантированно получать лекарства, предпочитали брать деньги и покидать ее.

Через две недели после встречи Зурабова с Грызловым, 4 апреля 2007 года, в преддверии парламентских выборов, Госдума направила премьеру Фрадкову обращение «О кризисной ситуации, сложившейся в сфере обеспечения населения лекарственными средствами». Парламент признал деятельность Зурабова неудовлетворительной и предложил отказаться от искусственного объединения разнородных функций в одном ведомстве, вернувшись к традиционным Министерствам здравоохранения и социального развития. Но от требования отставки Зурабова «Единая Россия», доминировавшая в Госдуму, отказалась, – и Фрадков, похоже, попросту не обратил внимание на трепыхания парламентариев: вероятно, Госдума обладала меньшим влиянием, чем оказывавшие Зурабову протекцию (среди них, по всей видимости, оставался Волошин).

Между тем Зурабов консолидировал ненавистью к себе почти все общество и почти все политические силы, включая «Единую Россию», представители которой как члены правящей партии были вынуждены в ущерб своей личной репутации поддерживать людоедскую «монетизацию льгот», даже видя ее пороки.

С заменой Фрадкова Зубковым в конце сентября 2007 года Зурабов потерял должность Министра. Но уже в октябре он стал советником президента В.В. Путина по вопросам социальной политики, – причем, если о его отставке было объявлено публично (что поначалу, до активных действий его преемницы Голиковой, вызвало подлинное ликование), то о назначении долго не сообщалось вообще. Его имени не было в справочнике администрации президента и на официальных сайтах, Указ президента о его назначении не публиковался, информационные агентства не сообщали о назначении, – и общество ошибочно полагало, что Зурабов наказан на свою разрушительную деятельность хотя бы изгнанием с административных высот. Лишь в январе 2008 года российские СМИ заговорили о назначении Зурабова советником президента, – но не добились от власти ни подтверждения, ни отрицания, ни комментариев.

Медведев, став президентом, в мае 2008 года переназначил Зурабова своим советником, несмотря на смену значительной части команд (точнее, обмен ими между Кремлем и Белым домом), а в августе 2009 назначил его взамен Черномырдина послом на Украине.

Могильщик российских интересов

Путаница, сопутствовавшая назначению Зурабова послом на Украине, ярко характеризует профессионализм и в целом дееспособность Медведева. По официальной версии, он подписал Указ о назначении Зурабова послом 5 августа, не дожидаясь согласия украинской стороны (нота об этом была вручена только на следующий день), что было бы беспрецедентной демонстрацией пренебрежения украинским суверенитетом, если бы не было столь же беспрецедентной демонстрацией собственного невежества и неорганизованности. Правда, если судить по номеру Указа, он был подписан самое раннее 12 августа, «задним числом», чтобы Медведев не попал в неловкую ситуацию после своего письма Ющенко 11 августа.

В этот день президент Медведев направил президенту Ющенко, занимавшему последовательно антироссийскую позицию, открытое послание, обвинившее его в «отходе от принципов дружбы и партнерства». Свою позицию Ющенко на деле проявил за год до этого, когда режим Саакашвили при информационно-политической поддержке США и их сателлитов по НАТО напал на Южную Осетию, предпринял повторную после 1992 года попытку геноцида южных осетин, расстреливал «Градами» мирный город и убивал российских миротворцев: тогда с российской армией воевали и украинские военные, сбившие все четыре российские самолета (военные заранее, перед нападением Грузии на Южную Осетию, были предоставлены ее властям вместе с установками ПВО).

Отправив послание, Медведев отложил приезд посла России на Украину на неопределенный срок; Зурабов приступил к исполнению своих обязанностей только в январе 2010 года, после первого тура выборов, когда стало ясно, что Ющенко не будет переизбран (он занял лишь пятое место, получив немногим более 5 % голосов). Зурабов был назначен не только послом, но и спецпредставителем президента по развитию торгово-экономических связей с Украиной.

Зурабов прибыл на Украину до второго тура выборов и вручил копии верительных грамот не формально остававшемуся президентом Ющенко (хотя грамоты были выписаны на его имя), а Министру иностранных дел Порошенко. 2 марта он вручил оригиналы этих грамот свежеизбранному президенту Януковичу, – и на несовпадение фамилий адресатов никто предпочел не обращать внимание.

В одной из депеш Госдепартамента США, опубликованных WikiLeaks, говорилось, что именно в 2010 году Порошенко называл Зурабова человеком, который может обеспечить «перезагрузку» российско-украинских отношений.

Лояльность Зурабова Порошенко породила предположения, что он стал его младшим партнером по некоторым коммерческим проектам на Украине.

Под его руководством российское посольство не только продолжило, но и кардинально усугубило внешнеполитический курс России, направленный на взаимодействие на уровне крупных корпораций и в лучшем случае олигархов, но не политиков, не экспертов, не молодежи и тем более не широкой общественности.

Попытки углубления социально-экономической интеграции, предпринимавшиеся Россией в президентство Януковича, в лучшем случае не получали поддержки Зурабова, а то и прямо саботировались им, что стало одной из ключевых причин их провала.

По свидетельству директора Института стран СНГ Затулина, «…личные качества Зурабова, его уверенность в себе, переходящая в самоуверенность…не дали возможность послу РФ войти в круг людей, которые могли бы оказывать влияние на Януковича. Своим покровительственным тоном Зурабов резко выделялся на фоне дипломатов западных стран, которые с удовольствием пользовались его промахами. У украинских элит складывалось ощущение, что Зурабов считал себя не просто послом на Украине, но представителем президента РФ в "Украинском федеральном округе", что было глубокой ошибкой».

При нем посольство заняло еще более пассивную позицию, чем при Черномырдине и его предшественниках, и даже не пыталось остановить нарастание антироссийских настроений. Именно пассивность Зурабова (по крайней мере, в отношении его прямых служебных обязанностей) привела, по замечанию депутатов Госдумы от КПРФ Обухова и Рашкина, «к исчезновению…отстаивания интересов России и русских на Украине, в то время как с послом США на Украине считались».

С развитием с ноября 2013 года Майдана Зурабов продолжил политику фактического самоустранения от исполнения своих обязанностей. Не случайно в середине января 2014 американские аналитики с восторгом отзывались о его бездеятельности, буквально воспевая ему осанну за полное отсутствие каких бы то ни было следов его деятельности или влияния, за то, что в те дни, когда решалась судьба Украины, а американские политики прямо и публично вмешивались в ее внутренние дела, «его не было ни видно, ни слышно».

Зурабов был отозван из Киева после бегства Януковича 23 февраля 2014 года в результате нацистского госпереворота, организованного, насколько можно судить, США при непосредственном соучастии Министров иностранных дел Германии, Франции и Польши. После избрания Порошенко президентом он был возвращен в Киев и даже принимал участие в минских переговорах. Его позиция настолько соответствовала позиции киевской хунты, что, как сообщалось, один из представителей Новороссии по простоте душевной назвал его «представителем Украины».

Хотя 22 апреля 2015 года Лавров не исключил возможности его отставки, он остался послом и всего лишь был заменен (27 апреля) на посту спецпредставителя РФ в контактной группе по урегулированию ситуации на Украине Азаматом Кульмухаметовым. Это вызвало буквально стон в Киеве; украинская пресса отмечала, что он «был одним из тех представителей России, который принципиально представлял "партию мира"… Плюс он считает, что Донбасс в будущем должен находиться в составе Украины». Уволен с постов посла и спецпредставителя он был лишь летом 2016.

* * *

Татьяна Любченко, директор музея школы, которую закончило множество достойных людей, искренне удивилась, когда ее спросили о выпускнике Зурабове: «Чем гордиться? Как учился, так и работает – на тройки». Эта оценка предельно лояльна и корректна. Зурабов производит впечатление сверхэффективного «практического менеджера» (как он себя как-то назвал, открестившись от статуса «чиновника»), – просто его реальные цели, как и у большинства других либералов, не подлежат публичному оглашению.

Директор Института стран СНГ Затулин отметил: «…этот человек имеет имидж законченного неудачника, способного провалить любое… дело, и везде является…«мальчиком для битья»…Его всегда назначали на должности, где необходимо…принять на себя гнев народа… Однако, несмотря на то, что в России Зурабова не пинает только ленивый, над ним всё время ощущается наличие президентского зонтика, защищающего его от нападок…»

Зурабов филигранно разрушал все сферы, которые ему доверяли: пенсионную систему, соцобеспечение, здравоохранение, отношения с Украиной. Причина, как представляется, – не какая-то сверхъестественная тупость, а нацеленность на личное обогащение и сохранение должности любой ценой. И потому он действительно незаменим для либерального клана – как специалист по разрушению.

Ведь для глобального бизнеса, которому служат либералы, в том числе и правящие Россией, социальные расходы бюджета – простое разбазаривание средств, которые иначе могли бы быть украдены, выведены в фешенебельные страны и там стать финансовыми ресурсами этого глобального бизнеса. А реинтеграция постсоветского пространства с участием России недопустима, так как может привести к созданию конкурента глобальному бизнесу.

Поэтому перспективы Зурабова безоблачны: в России еще есть что уничтожать в интересах наших стратегических конкурентов.

Шувалов

Успешный либерал, у которого все впереди

Обслуживая правильных людей

Игорь Иванович Шувалов родился в 1967 году в чукотском поселке Билибино (где добывают золото и работает единственная в мире заполярная АЭС) в семье приехавших на заработки москвичей.

Закончив школу в Москве в 1984 году, не смог поступить в институт и до армии был лаборантом в НИИ экономики и комплексных проблем связи: составлял картотеку личных дел сотрудников, подклеивал и надписывал папки. После армии «взялся за ум» и через рабфак поступил на юридический факультет МГУ. Учился отлично, был именным стипендиатом и получил в качестве награды полугодовую стажировку в США, в которую уехал, оставив беременную жену-однокурсницу (правда, успел вернуться к родам).

Окончив учебу в 1993 году по специальности «правоведение», по распределению попал в правовой департамент МИДа, где должен был отслеживать изменения в международном праве. Работа была скучной, бесперспективной и безденежной, особенно тогда, когда вокруг рушился старый и строился новый мир – и по протекции однокурсника Шувалов попал в юридическую компанию, только созданную еще не олигархом Мамутом.

По воспоминаниям жены Шувалова, «это была совместная консалтинговая фирма, поначалу в его подчинении были только секретарь и два юриста». Но она была создана для обслуживания интересов, в том числе приватизационных, либеральной элиты и входила в британскую юридическую ассоциацию Eversheds, услугами которой пользовались, среди других, Березовский и Абрамович.

Шувалов, которого позже, уже в правительстве признают «специалистом по процедуре», работал хорошо, и в 1995 году из старшего юрисконсульта стал директором фирмы. В 1995–1996 он энергично занялся бизнесом: вошел в состав учредителей фирм, занимавшихся оптовой торговлей, риэлтерской деятельностью, производством и реализацией потребительских товаров, а главное – фирмы, объединившей банки, владевшие акциями контролировавшегося Березовским Общественного российского телевидения (ОРТ).

Последнее не просто расширило его связи, но было уже вхождением в высокую политику, – и в 1997 (как сообщалось в медиа, по протекции Мамута, нуждавшегося в расширении своего влияния на государство), Шувалов был продвинут на должность начальника департамента государственного реестра федеральной собственности Госкомимущества, возглавлявшегося в то время ставленником Чубайса Кохом. На деле Шувалов отвечал за сотрудничество ведомства с «финансовыми институтами», насколько можно судить, – в первую очередь с олигархическими банками, захватывавшими госимущество. Уже в качестве начальника департамента он стал членом совета директоров «Росгосстраха», «Совкомфлота». Наладив по долгу службы дружеские отношения с окружением Чубайса, он тем не менее не вошел в него, сохранив свою ориентацию на стратегически более влиятельных «семейных».

В ноябре 1997 года грянуло «дело писателей», нанесшее сильнейший удар по «команде Чубайса»: выплата головокружительных не только по тем временам авансов (по 90 тыс. долл.) за еще не написанную книгу «История российской приватизации» высокопоставленным приватизаторам был расценен журналистами как небрежно замаскированная взятка. К тому же издательство, проявившее такую щедрость, контролировалось группой «ОНЭКСИМ», глава которой Потанин был союзником Чубайса.

Приписываемая Чубайсу фраза «Наглость города берет» тогда не сработала, и свои должности потеряли вице-премьер – глава Госкомимущества Кох и его преемник на обоих этих постах Бойко, глава Федеральной службы по делам о несостоятельности П. Мостовой, первый заместитель главы администрации президента А.И. Казаков. Даже сам Чубайс лишился поста Министра финансов, хотя на время и сохранил вице-премьерство.

Возникший у реформаторов «кадровый голод» помог Шувалову: в январе 1998 года он стал замминистра госимущества, а в феврале – членом совета директоров ОРТ, важнейшего политического инструмента того времени.

При формировании правительства Кириенко, который был давним и хорошим знакомым Мамута, 31-летний Шувалов сделал следующий шаг, возглавив Российский фонд федерального имущества (РФФИ). Именно он вывел в элиту реформаторов скромного юриста Зумруд Рустамову: она стала его заместителем, а через год вернулась на должность замминистра в Минимущество, где и познакомилась со своим будущим мужем Дворковичем.

Правда, тогда Шувалов стал лишь и.о. руководителя РФФИ в связи с болезнью его председателя Липкина, – но все знали, что тот на работу уже не вернется. Интересно, что окончательное назначение Шувалова состоялось в начале сентября, перед утверждением Е.М. Примакова премьером, – и под влиянием уже иных сил.

После дефолта в августе 1998 года Шувалов вместе с Мамутом вошел в состав антикризисной рабочей группы, где познакомился с главой администрации президента Волошиным. После этого, по сообщениям журналистов, он прекратил сотрудничество с Мамутом: новый покровитель был на порядок более перспективным.

Поскольку Шувалов являлся не организатором, но лишь дисциплинированным исполнителем либеральных преобразований, он сохранил свой пост при Е.М.Примакове и даже курировал от лица РФФИ создание Агентства по реструктуризации кредитных организаций (ныне Агентство страхования вкладов).

Поскольку в условиях кризиса руки до приватизации и в целом до госимущества ни у кого не доходили, Шувалов сохранил должность в правительствах и Степашина, и В.В. Путина, тихонько расширяя влияние за счет вхождения в качестве представителя государства в советы директоров все большего числа корпораций.

А при формировании правительства Касьянова Шувалов возглавил его аппарат, став по совместительству Министром. Будучи в силу жизненного пути представителем «семейного» клана (к которому относились и Мамут, и Волошин), Шувалов поддерживался Волошиным и Касьяновым, ставшим премьером, насколько можно судить, благодаря поддержке Березовского.

В обмен на его назначение «питерские» ввели на ключевые позиции в правительстве сразу двух своих представителей – Кудрина и Грефа. Тогда, в отсутствие стратегической альтернативы либерализму, они еще принадлежали к двум враждующим командам, объединенным лишь ужасом перед угрозой падения в катастрофу – и фигурой совместно выдвинутого ими президента.

«Калиф на три года»: временный хозяин Белого дома

Аппарат правительства был одним из важнейших элементов госуправления: он координировал и контролировал работу ведомств, а также выступал арбитром в конфликтах между ними. Политический кризис и управленческая чехарда, начавшиеся с отставкой Черномырдина в марте 1998 года, привели к его дезорганизации. К приходу Шувалова он на глазах утрачивал даже минимальный профессионализм, будучи открытым разного рода случайным (в том числе, вероятно, и коррупционным) воздействиям извне.

Восстановление его дисциплинированности и профессионализма было необходимо.

Не имея своей «команды» и будучи стеснен в кадровых изменениях (большинство серьезных сотрудников аппарата имело политическую поддержку), Шувалов, подобно многим великим, превратил свою слабость в источник силы, провозгласив проведение коренных изменений за счет четких правил, а не смены людей, введя строгий регламент деятельности и жестко формализовав процедуры работы. Он даже заставил всех сотрудников аппарата сдать экзамен на знание собственных прав и обязанностей (нечто подобное сделал Чубайс, возглавив в 1996 году администрацию президента).

Жесткость Шувалова, по рассказам аппаратчиков, часто переходившая в обыкновенное хамство, породила множество легенд.

Так, заверения, что он создал в Белом доме единую компьютерную базу, странны, так как электронная система работы с документами существовала уже в 1998 году (и эффективно использовалась лоббистами «Газпрома» для борьбы с направленными против него инициативами). Нормальная же электронная почта и доступ в Интернет отсутствовали у ряда сотрудников (включая секретариат премьера) и после ухода Шувалова из Белого дома.

Вероятно, что в пропагандистских целях он действительно лично отлавливал на проходной опоздавших чиновников, – но это имело место едва ли не один раз. Заверения же, что он заставлял опоздавших цитировать Конституцию, смехотворны, так как даже сейчас (и тем более тогда) большинство чиновников не сможет сделать этого даже под страхом смерти.

Шувалов отнюдь не был «лютым зверем» и, наводя порядок, старался улучшить быт сотрудников: так, добился открытия во внутреннем дворе здания правительства комфортабельного кафе «Восточный дворик». Но, поскольку жесткий контроль за рабочим временем и общее психологическое давление никто не отменял, сотрудники сочли это провокацией для выявления недисциплинированных. В результате они предпочли ходить в обычные буфеты, а кафе угасло без посетителей.

Заслуга Шувалова – повышение дисциплинированности и эффективности аппарата правительства, который стал под его руководством самостоятельной силой, противостоящей не только министрам, но и премьеру. В итоге, не имея возможности самому стать премьером, он после жесткого конфликта с Касьяновым был вынужден уйти, уступив свой пост руководителю секретариата премьера.

Незаменимый теневой руководитель

В июне 2003 года Шувалов стал помощником президента В.В. Путина, а в октябре – заместителем руководителя его администрации.

Он сформулировал «презумпцию избыточности государственного вмешательства», ставшую идеологическим обоснованием отказа государства от целого ряда своих неотъемлемых обязательств.

Помимо «курирования проблематики удвоения ВВП», борьбы с бедностью и военной реформы, он готовил административную реформу, которая должна была стать реформой прежде всего правительства и, вероятно, позволила бы ему вернуться в Белый дом «на белом коне».

Обеспечив дисциплину и наведя минимальный порядок в аппарате правительств, Шувалов демонстрировал, тем не менее, феноменальную управленческую безграмотность, пытаясь, например, создать формализованный механизм количественной оценки эффективности деятельности каждого чиновника «по личному вкладу в общий результат». Этот менеджерский аналог создания «вечного двигателя» отвлек на себя колоссальные силы и способствовал управленческой катастрофе 2004 года, когда безграмотная административная реформа была реализована после отставки Касьянова и парализовала правительство (сорвав среди прочего введение общей валюты с Белоруссией и переориентировав ее на вынужденное пестование собственного патриотизма).

После панического увольнения Касьянова в феврале 2004 года в результате разоблачения «заговора Березовского» Шувалов рассматривался в качестве кандидата в премьеры, но на фоне Фрадкова показался неприемлемо самостоятельным и способным создать свой политический ресурс. В конце 2004 Шувалов сменил Илларионова на посту представителя президента в «большой восьмерке».

Шувалов рассматривался как возможный преемник Путина в 2008 году, но окончательный выбор делался между Медведевым и С. Ивановым, которые, как отмечали СМИ, не выдвигали условий выдвижения в президенты, – похоже, в отличие от Шувалова, что показывает как его амбициозность, так и неадекватность.

Медведев хотел назначить Шувалова главой своей администрации, но тот прозорливо предпочел стать первым заместителем Путина в правительстве. Он курировал широкий ряд вопросов экономической политики, в которой разбирался как предельно идеологизированный юрист либеральных взглядов. Именно он в апреле 2010 года заявил об отказе России присоединяться к ВТО в составе Таможенного союза и указал на необходимость этого присоединения до создания общего рынка с Белоруссией и Казахстаном; именно он, когда для Запада возникла угроза реинтеграции постсоветского пространства вокруг России с ее отказом от ВТО, форсировал ее присоединение к ВТО. В результате кабальных условий этого присоединения рост ВВП резко затормозился, инвестиционный рост сменился спадом, но зато неприемлемая для Запада интеграция постсоветского пространства вокруг России столкнулась с новыми трудностями.

В сентябре 2011 года после отставки Кудрина (с которым Шувалов конфликтовал с 2006 и которого в 2007 обвинил в неисполнении обязательств по стабильности налоговой системы) Шувалов стал полностью курировать весь экономический блок правительства.

На выборах в Госдуму он возглавлял список «Единой России» по Приморью (так как с 2008 года возглавлял правительственную комиссию по развитию Дальнего Востока, Забайкальского края, Бурятии и Иркутской области), но затем отказался от поста спикера Госдумы, предпочтя сохранить дающий реальную власть пост вице-премьера и в правительстве Медведева.

В 2012 году выступил с идеей регулирования единым органом всех финансовых рынков. Идея «мегарегулятора» была реализована в июле 2013 управленчески наихудшим образом – включением Федеральной службы по финансовым рынкам в Банк России, что лишило правительство возможности влиять на финансовую систему.

Скандальное богатство

В декабре 2011 года разразился скандал, который менее умелому и хладнокровному управленцу стоил бы должности, а возможно – и свободы.

Комиссия по ценным бумагам и биржам США обнародовала сведения об участии Шувалова «в сделках по приобретению активов на территории США на 319 млн. долл., а также о предоставлении Шуваловым кредита на эти цели в размере 119 млн. долл, под астрономические 40 % годовых».

В марте 2012 года Financial Times и Wall Street Journal сообщили о покупке семьей Шувалова через багамский офшор акций «Газпрома» на 18 млн. долл., а через два дня находившийся тогда «на взлете» Навальный опубликовал копии документов о переводе на счет компании Шувалова десятков миллионов долларов от компаний, принадлежавших, по его словам, Абрамовичу и Усманову.

Это соответствовало вздымавшейся в то время волне как протеста «рассерженных горожан», так и инициированных властью для запугивания зажравшихся коррупционеров «антикоррупционных скандалов». Шувалов отреагировал блистательно, заявив о своей крайней аккуратности в подаче налоговых деклараций, о том, что его состояние заработано во время его предпринимательской деятельности и о том, что оно гарантирует его от давления различных групп влияния.

В то же время сам Шувалов якобы не имеет отношения к управлению своими активами (переписанными на жену, доход которой в 2009 году превысил 641 млн. руб.), а их высокие рост и доходность – лишь результат успешной деятельности управляющей компании, к которой он не имеет ни малейшего отношения.

Генпрокуратура заявила об отсутствии выявленных нарушений, после чего Шувалов встретился с главными редакторами ведущих изданий и, продемонстрировав им декларацию о доходах за 2011 год, убедительно доказал ее соответствие закону.

В конце декабря 2013 Шувалов сообщил о выполнении им новых требований российского закона, запрещающего чиновникам иметь зарубежные активы, и о переводе их в российское юридическое лицо. Он обосновал наличие иностранных активов нежеланием, чтобы в случае смерти его и жены дети наследовали бы их имущество и лишились стимула к самостоятельной работе. (Шуваловы действительно следят за воспитанием у детей бойцовских качеств; их старший сын отслужил год в спецназе Тихоокеанского флота).

Вскоре Немцов обвинил Шувалова в долге по транспортному налогу в 300 тыс. руб., но это была уже агония. Шувалов назвал обвинения «смешными» (что на фоне его богатств выглядело справедливо), а его пресс-секретарь обвинил Немцова в «клоунаде», так как использованный тем публичный сервис ФНС отражает часть недавно уплаченных налогов с опозданием, и скандал сошел на нет.

Хотя Шувалов и оказался так неаккуратен, что сведения о его активах (в отличие от многих других либералов) стали достоянием гласности, в кризисе он действовал четко и эффективно.

Главным успехом его защиты стала концентрация обсуждения на не морально-этической проблематике (в которой у него, скорее всего, не было бы шансов), а на сугубо формальных аспектах претензий. Шувалов сумел исключить из рассмотрения подозрения в своем участии в работе компаний, управлявших активами его семьи, и сузил проблему до формальной законности его деклараций.

Переведя проблему из содержательной в процедурную плоскость, он одержал блистательную победу, на фоне которой откровения итальянского подрядчика о чудовищных роскоши и дороговизне дворца Шувалова, разместившегося на месте бывшей дачи Суслова (по соседству, например, с С. Керимовым и Абрамовичем), уже не имели политического значения.

Шувалов никогда не скрывал богатства и по западным стандартам обеспечивал его прозрачность. Так, когда в 2007 году у его супруги украли кольцо за 100 тыс. евро, это не вызвало удивления. В декларации за 2012 год он указал в качестве арендуемой зарубежную недвижимость, которая за год до этого числилась в собственности его и жены – жилые дома в Австрии и ОАЭ (площадью 1,48 тыс. кв. м. и 753,3 кв. м.) и квартиру в Англии (424 кв. м.); скорее всего, он арендовал эту недвижимость у собственных же компаний, но формально это уже не было нарушением закона.

Важную роль в незыблемости позиций Шувалова сыграло, вероятно, то, что в конфликтах государства с бизнесом (например, дела «ЮКОСа» и Чичваркина) он защищал официальную точку зрения, – хотя, например, в деле «ЮКОСа» под удар попали и его сокурсники (Василий Алексанян умер после заключения, Светлана Бахмина долго была лишена свободы, многие и по сей день лишены возможности вернуться в Россию).

* * *

После переформирования правительства Медведева в 2018 году Шувалов возглавил Внешэкономбанк, в 2007 году превращенный в банк развития и широко использовавшийся для финансирования имиджевых и просто сомнительных с экономической точки зрения проектов. В результате его финансовое положение и неэффективность его деятельности стало притчей во языцех, а низкое качество управления начало создавать политические проблемы.

Шувалов был поставлен руководить им для коренного оздоровления и обеспечения эффективности ВЭБа, – но для него лично это означало не только рост личных доходов и увеличение степеней личной свободы, но и качественное по сравнению даже с его работой первым вице-премьером увеличение потенциального политического веса и расширение сферы влияния. Это назначение позволило ему стать полностью самостоятельным политическим фактором высшего для России уровня, при этом еще и крайне слабо наблюдаемым со стороны.

Пользуясь доверием Путина, Шувалов остается одним из наиболее перспективных политиков России; вероятность его дальнейшего политического роста весьма велика.

Его жесткость, умелость, склонность к формализованным процедурам при абсолютной верности либеральной идеологии и либеральному клану (и глобальному бизнесу, интересы которого они обслуживают) будут востребованы, пока будет востребован либеральный клан – и, вероятно, еще нанесут России колоссальный вред.

Набиуллина

Старательная могилыцица России

Грызя гранит карьеры

Набиуллина родилась в Уфе в рабочей семье: отец, Сахибзада Саитзадаевич, был водителем на автобазе, мать, Зулейха Хаматнуровна, – аппаратчицей на приборостроительном заводе. Но район, где она жила (улица Зорге) считался элитным.

Круглая отличница не получила золотую медаль, – похоже, из-за негласных квот на их выдачу, по которым татарам в Башкирии их давали скупо.

По ее словам, поступила на экономический факультет МГУ «наугад», но признала верными слова сокурсника о себе: «стипендиантка Карла Маркса, любившая марксистско-ленинскую политэкономию, свято верившая в идеалы коммунизма, один из первых студентов, принятых в партию на курсе (это на идеологическом тогда факультете!)…Образцово-показательный советский человек».

Закончив МГУ с отличием, Набиуллина поступила в аспирантуру и вышла замуж за преподавателя кафедры, на которой училась, – Кузьминова, оставившего жену с двумя детьми (после неприятностей из-за этого по партийной линии он перешел из МГУ в МФТИ). Это позволило Набиуллиной остаться в Москве.

Но «жар-птицу» она поймала, став аспиранткой будущего гуру либералов Ясина, – хотя диссертацию, вопреки ряду сообщений, так и не защитила: реформы лишили науку роли «социального лифта».

Близость к Ясину (в том числе через мужа, который считался его «паладином») позволила ей в 1991 году стать сотрудником аппарата Научнопромышленного Союза СССР – предшественника РСПП. С Ясиным она перешла в возглавленное им Министерство экономики России.

С его подачи в 1995 году стала секретарем комиссии по экономическим реформам, возглавлявшейся Чубайсом, но карьера шла туго: Набиуллина была исполнителем. Только в 1997 году из-за жесточайшего дефицита кадров у либералов она стала замминистра, – и в следующем же году вылетела с госслужбы после дефолта, вызванного воровством реформаторов.

Важным фактором ее ухода стало нескрываемое равнодушие к нуждам страны. Когда после дефолта оказалось, что Россия платит десятки миллионов долларов штрафов за неиспользуемые из-за лени реформаторов международные кредиты, возглавлявшая аппарат соответствующей правительственной комиссии Набиуллина, помнится, назвала эти штрафы не заслуживающими внимания «копейками». И это тогда, когда Россия на грани банкротства вымаливала у кредиторов те же десятки миллионов! Такая простота была чрезмерна даже для «политических вегетарианцев» правительства Примакова.

Набиуллина «приземлилась» в «Промторгбанке» олигарха Бендукидзе. В отличие от ярких либералов, ее не вернули во власть после отставки Е.М. Примакова.

Трудный путь на административный Олимп

Звездный час настал в конце 1999 года: похоже, с подачи Ясина она стала заместителем Грефа в созданном «под Путина» Центре стратегических разработок. Когда Греф стал Министром экономического развития и торговли, никогда не возражавшая ему Набиуллина стала его первым заместителем, – но вновь не удержалась.

В 2003 году в подготовленном ею проекте рутинной программы социально-экономического развития премьер Касьянов с изумлением обнаружил одностраничный раздел, предлагавший уничтожить аппарат правительства в его тогдашнем виде – как инструмента согласования позиций ведомств и контроля за ними в интересах правительства как целого. Указывалось, что министерства должны нести ответственность не перед аппаратом, а перед «всем обществом в целом», то есть ни перед кем.

Смыслом новации (частично реализованной в катастрофической административной реформе 2004 года, последствия которой аукаются нам по сей день) был выход министерств из-под контроля правительства и его превращение в конгломерат независимых ни от чего ведомств, творящих без связи друг с другом все, что взбредет им в голову.

Премьер лишался власти, и Касьянов среди других замечаний тактично указал на недопустимость этого, – после чего, доработав программу, Министерство оставило неприемлемый раздел без изменений.

Касьянов встретился с руководством мятежного ведомства – Грефом и готовившими проект программы Набиуллиной и Дворковичем. Он вновь обосновал свою позицию и вместо ожидавшихся возражений вновь получил заверения в лояльности и изъятии из проекта соответствующего раздела.

Когда в представленном в правительство третьем варианте программы он вновь сохранился в полной неприкосновенности, Набиуллина вторично с треском вылетела из органов исполнительной власти (уволить Грефа мог лишь президент).

Из-за вежливости Касьянова «волчий билет» ей вновь не был выписан, и она возглавила захиревший Центр стратегического развития. Сидела в нем тихо, внимания не привлекала, старательно выполняя «черную работу» для либерального клана.

Она могла стать соавтором грузинских реформ: когда после захвата Саакашвили власти Грузию посетили либералы во главе с Грефом, с ними была и Набиуллина. Они хотели вместе с Бендукидзе написать программу, но, похоже, тот решил не делиться лаврами.

С 2005 года Набиуллина возглавляла экспертный Совет по реализации нацпроектов, с помпой провозглашенных Медведевым (наиболее запомнился проект «Доступное жилье», прозванный по его результату «Недоступное жулье», что не мешает Медведеву, – а вероятно, и Набиуллиной, – публично гордиться им до сих пор).

В 2007, когда Греф переместился в Сбербанк, Набиуллина по его совету (после прохождения программы госдепартамента США по обучению лидерству иностранных кадров) заняла его место.

Стиль ее управления вызвал шок даже у жертв грефовской неуравновешенности. Фаворитизм и институт «любимчиков» стал фирменным знаком Минэкономразвития. Ее человеческие качества исчерпывающе характеризует то, что, по ряду сообщений, после ее увольнения в 2003 подчиненные на радостях закатили банкет.

Набиуллина проводила предельно либеральную политику, – возможно, из-за отсутствия интеллигентской привычки обращать внимание на реальность, расходящуюся с обеспечивающей карьеру идеологией. Либерализм заменил ей марксизм-ленинизм, – похоже, как средство продвижения «наверх», смысл которого не важен.

Высшая школа экономики, и так получавшая львиную долю бюджетных денег на разработку реформ, с возвышением Набиуллиной упрочила свое положение. Не только потому, что ее ректор был мужем Министра: она исходно создавалась как центр подготовки либеральных кадров и исследований, обосновывающих уничтожающие Россию либеральные реформы.

Министерство Набиуллиной породило ряд скандалов. Так, с 2008 по 2011 годы она вместе с Министром образования Фурсенко и гражданином Израиля Эрлихом входила в совет директоров «Российской венчурной компании», создававшей «национальную инвестиционную систему». Эффективность использования 30 млрд. руб. денег бюджета довела до проверки Генпрокуратуры, которая выявила вывод средств в США, в том числе и в фиктивные компании.

Расходы на собственные нужды РБК за 2007 год составили 107 млн. руб., из них на зарплату 35 сотрудникам – 36 млн. В 2008 они выросли до 290 млн., вдвое превысив расходы Роснауки на реализацию федеральной целевой программы «Исследования и разработки по приоритетным направлениям развития научно-технологического комплекса РФ на 2007–2012 гг.».

Генпрокуратура убедилась, что РБК не была заинтересовано в реализации венчурных проектов: размещение средств бюджета на депозитах давало ей (как и «Роснано») гарантированную более высокую прибыль. «Государство не получило от этих проектов прибыли и инноваций» в том числе «в связи с отсутствием должного контроля» Набиуллиной, – но для нее последствий не наступило.

А ведь, помимо РБК, Набиуллина входила в советы директоров «Газпрома» и РАО «ЕЭС России» и в попечительский совет пресловутого фонда «Сколково», о котором сейчас стараются не вспоминать.

Впрочем, оставались без последствий и сообщения о безобразиях, творимых в самой системе Минэкономразвития.

Характерна жалоба сотрудников подведомственного Росреестру (подчиненного Минэкономразвития)) ФГуП «Земля» на нецелевое использование 19 млрд. руб. (около половины бюджета Росреестра), проходящих через организуемые им конкурсы по госзакупкам. В жалобе указывалось: «руководители ФКЦ «Земля» выписали себе за создание неработающего сайта премии по 1150 000 рублей, а рядовым сотрудникам – по 1 тысяче рублей».

Жалоба осталась без внимания, и воровство, похоже, успешно продолжалось.

Создавая миф о скромном образе жизни, Набиуллина умудрилась прославиться феерическими требованиями к служебной мебели. Она возжелала иметь стол с художественной инкрустацией, а кресло – с золотыми гвоздиками. Получившее огласку техзадание предусматривало: «стол… цвета «мраморная вишня» должен быть изготовлен из массива итальянского ореха, иметь вставки шпона и кожи ручной работы. Он должен быть инструктирован способом маркетри Луи XIV (техника, предполагающая создание мозаики из разноцветного дерева), а также украшен его фурнитурой, ручками и декоративными элементами из состаренной бронзы с позолотой…Каркас кресла должен быть выполнен из массива бука, а само кресло – из кожи Nappa-Lux (особый вид замши). Подлокотники…кресла должны быть также из массива бука, с кожаными накладками и окантовкой золотыми гвоздиками».

Самый серьезный скандал чуть не разразился вскоре после назначения Набиуллиной. 31 октября в Москве ее служебная «Ауди А8» протаранила «Жигули», отлетевшие на 30 метров. Пассажиры «Ауди» – женщина и мужчина – уехали с места трагедии. Вдова погибшего водителя «Жигулей» изумилась пропаже из дела фотографий и подписанной участниками схемы происшествия, которую заменили на противоположную, а водитель «Ауди» заявил, что ехал со скоростью 20 км/ч. «Новая газета» обещала расследовать дело, но скандал сошел на нет, – возможно, потому, что потенциальным фигурантом был не сын С.Б. Иванова, а член либерального клана.

Самая дорогая женщина России

Готовность Набиуллиной «тихо тянуть лямку» понравились Путину и, перейдя из премьеров в президенты, он забрал ее с собой: в мае 2012 она стала его помощником, а весной 2013 года возглавила Банк России. Ее банковский опыт сводился к году пребывания в банке Бендукидзе.

Ее предшественник Игнатьев тоже не был банкиром, но он старательно учился у команды профессионалов, собранных В.В. Геращенко. Набиуллина не показывала склонности к учебе, да и из команды Геращенко остались немногие.

Жесткое закрытие неплатежеспособных банков оправдано, в том числе и в кризисе, но при ней оно напоминало не только оздоровление банковской системы, но и рейдерство.

После назначения Набиуллиной главой Банка России основой банковских новостей стали отзывы лицензий. «Санация», по степени обоснованности и адекватности обвинений более напомнившая банковскому сообществу сталинский Большой террор (длившийся, впрочем, втрое меньше времени), привела к почти двукратному сокращению числа кредитных организаций: с 956 до 499 к ноябрю 2018. Либеральные борцы с огосударствлением экономики парадоксально добились огосударствления 10 из 11 крупнейших банков страны и подлинной паники граждан, лишенных триллионов рублей.

При этом «комиссары» Банка России, десятилетия сидящие во всех мало-мальски значимых банках и полностью контролирующих их, оказались не в состоянии защитить страну от обвального потока мошенничеств и банкротств, – если, конечно, не выполняли какой-то тайной разрушительной миссии. «Банковская санация» Набиуллиной показа фиктивность, недееспособность огромного аппарата банковского надзора, – и неспособность (или нежелание) Банка России выполнять одну из своих ключевых функций.

Для страны Банк России значительно важнее даже правительства: определяя всю финансовую политику, он оказывает тем самым решающее воздействие на весь оборот в жилах экономики ее «денежной крови». И то, как именно и с какими результатами он выполняет свою – объективно важнейшую – экономическую функцию, вызывает растущий шок.

В конце 2013 года руководство Банка России объявило об уходе с валютного рынка и снятии с себя ответственности за стабильность рубля. Эти идеологически верные заявления (с точки зрения глобального бизнеса, которому служат либералы, государство должно дать свободу его спекуляциям) уже в январе 2014 привели к девальвации рубля и паническому бегству капиталов (20 млрд. долл, за месяц – и это при цене нефти свыше 105 долл./барр.!) Ведь неадекватность регулятора – угроза нормальному бизнесу.

Вынужденно вернувшись к своим конституционным обязанностям по поддержке рубля, Набиуллина сделала работу Банка России на валютном рынке полностью прозрачной. Доведя до абсурда принцип «транспарентности», она формализовала деятельность Банка России и опубликовала ее правила. В итоге валютные спекулянты, заранее зная все его шаги, вели беспроигрышную игру, перекачивая в свои карманы международные резервы, сжимавшиеся, как шагреневая кожа.

В начале ноября из-за короткой недели (одним из рабочих дней которой было праздничное для половины страны 7 ноября) активность обычных участников валютного рынка резко упала, создав идеальные возможности спекулятивной атаки. Поскольку Банк России действовал по инструкции, спекулянты обвалили рубль.

Либералы воспользовались паникой и объявили об уходе Банка России с валютного рынка: курс рубля-де должен определяться свободной игрой рыночных сил, балансом спроса и предложения. Винить одну Набиуллину не стоит: похоже, она дисциплинированно исполнила команду Кудрина, призвавшего именно к этим мерам.

По степени разумности они напоминали утверждение, что единственным путем спасения капусты является запуск в огород голодных козлов, – но Набиуллина, производящая впечатление бессмысленно зазубривающей слова доцентов аспирантки, вряд ли способна на самостоятельные шаги.

А либеральный клан к тому времени уже, похоже, начал сознательно дестабилизировать положение в России, чтобы довести людей до отчаяния и обеспечить свержение Путина в интересах глобального бизнеса, – и Набиуллина стала его инструментом.

Как и на Украине, главный инструмент разрушения хозяйственной жизни (после присоединения к ВТО на колониальных условиях) – запредельное повышение ставки рефинансирования.

В ночь с 15 на 16 декабря, не в силах бороться против стимулируемых им же валютных спекулянтов, Банк России поднял ставку с 10,5 до 17,0 %. Само принятие решения ночью – признак паники.

Скачок процентной ставки, как и в прошлые разы в 2014 году, стал для спекулянтов сигналом к атаке, – а Банк России подыграл им, сократив свое присутствие на рынке. Серия «технических ошибок» на ММВБ (ответственный за это позже уволился после появления в соцсетях его фотографий в обнимку с Маккейном на киевском Евромайдане) усилила падение рубля, которое стало катастрофическим: рубль упал вдвое за 3 часа. Курс евро превысил 100 рублей, ряд обменных пунктов прекратили продажу валюты.

Эта вакханалия сопровождалась издевательскими призывами к россиянам держать деньги в рублях. Высокопоставленные либералы грозили, что купившие доллар по 35 рублей пожалеют об этом, – и некоторые им верили!

Сверхжесткая финансовая политика поддержала рубль, но (как и рост процентной ставки Банка России) ударила по экономике: кредит, как и в 90-е годы, стал запретительно дорогим для всех, кроме валютных спекулянтов. Легальный бизнес был подорван, возникла угроза хозяйственного коллапса вроде грозившего России между дефолтом 1998 года и созданием правительства Е.М. Примакова.

Вышедшие из кровавых 90-х либералы мечтают ввергнуть Россию обратно в это время, когда им принадлежала полнота власти, спекуляций и грабежа нашей Родины. В области, контролируемой Банком России, они это сделали.

Банк России отказывается от современных технологий стабилизации валюты. В начале 2010-х безупречно рыночная Великобритания с конвертируемым фунтом стерлингов предупредила, что при дестабилизации еврозоны может ограничить движение спекулятивных капиталов, – но либералы считают это недопустимым для России.

Все развитые страны на нашем этапе развития финансовой системы разделяли инвестиционные и спекулятивные деньги (не давая им уходить из реального сектора на фондовые и валютные спекуляции): благодаря этому они и стали развитыми! США отменили это в 1999, а Япония – в 2000 году. Но для российских либералов ограничение финансовых спекуляций – табу: «что позволено Юпитеру, не позволено быку».

А Набиуллина бесстыдно сняла с себя ответственность за стабильность валюты, безнаказанно поправ и Конституцию, и закон о Банке России.

Не желая признавать ответственность Банка России за экономическое развитие, Набиуллина намерена отвечать на инфляцию, не подозревая, похоже, что в России она определяется произволом монополий, а не денежной массой.

Еще бы! – ведь об этом вряд ли написано в «Экономиксе» для американских первокурсников.

Между тем в 2014 году финансовая политика ужесточилась втрое, – а инфляция выросла почти вдвое.

Намерение Набиуллиной отвечать не за определяемый ею курс рубля, а за инфляцию, к которой она не имеет отношения, напоминает намерение гинеколога лечить головную боль.

Не понимая, что валютный курс – не столько индикатор состояния экономики, сколько инструмент, определяющий это состояние, руководство Банка России порождает ощущение своей невменяемости. Недаром В.В. Геращенко на вопрос, что бы он сделал на месте Набиуллиной, ответил: «Застрелился».

Но эта невменяемость, похоже, не бескорыстна.

В конце октября 2014 года никто не мог представить повышение Банком России ставки на 1,5 процентных пункта: в марте оно вызвала атаку спекулянтов, провал рубля и валютные потери.

Но перед принятием решения рубль резко укрепился: похоже, какой-то крупный спекулянт узнал о нем заранее и сыграл на опережение, ошибшись вместе с Банком России.

Признак преступления налицо. В любой развитой стране это вызвало бы шок, и нацбанк первым инициировал бы расследование, чтобы обезвредить инсайдера. Но Набиуллина не проявила активности, – а нарушение закона, которое не преследуется, есть норма.

Возглавляемый Набиуллиной Банк России производит впечатление последовательного врага и разрушителя России, несовместимого с сохранением нашей страны и общества. Не случайно Набиуллина прямо (и, похоже, с гордостью) говорила, что ее политика по «таргетированию инфляции» ведет к обеднению населения, а экономический рост даже при цене нефти в 100 долл./барр. не превысит 1.5 %, так как либералы во власти при помощи «бюджетного правила» не позволят использовать дополнительные доходы на нужды России.

Копирующая политику не только 90-х годов, но и украинских властей, доведшую страну до Майдана и прихода к власти нацистов, Набиуллина стала самой дорогой женщиной в истории: в 2014 году она обошлась России в 124 млрд. долл, сокращения международных резервов, за январь-февраль 2015 года – еще в 25 млрд. За это она получила титул «лучшего главы национального банка», – и для Запада она действительно стала лучшей!

При этом даже на минимуме резервы намного превышали уровень, гарантирующий (по международно признанному критерию Редди: сумме квартального импорта и годовых выплат по внешнему долгу) стабильность национальной валюты практически при любых обстоятельствах. В 2018 году с его двумя болезненными девальвациями этот уровень был превышен вдвое; это убедительно доказывает рукотворный, искусственный характер девальваций, буквально потрясающих России и разрушающих ее экономику.

С таким уровнем то ли ответственности, то ли компетентности (а скорее всего, и того, и другого вместе) она и ее коллеги действительно могут работать в любом национальном банке мира, – но вне стран, приговоренных Западом к уничтожению, им вряд ли удастся занять должность выше старшего инженера по уборке помещений.

Либералы, обслуживая интересы глобальных финансовых спекулянтов против интересов народов своих стран, превратили в фетиш идею независимости национальных банков.

Но эта идея сродни «независимости» либеральных медиа, под которой понимается независимость только от интересов страны базирования и ее народа, – в сочетании с абсолютной зависимостью от капитала, финансирующего медиа прямо или через рекламу, – как правило, капитала спекулятивного (у него просто больше денег).

«Независимость» нацбанков означает их свободу от интересов своих стран и народов, финансы которых они регулируют и конъюнктуру экономик которых они во многом определяют. Но они оперируют не в безвоздушном пространстве, а на глобальных рынках, – и освобождаются от своих стран и народов, лишь чтобы полнее выражать интересы ключевых участников этих рынков, то есть глобальных финансовых монополий.

Таким образом, «независимость» Банка России от российского государства, а в его лице и народа, означает не более чем его служение глобальным спекулянтам – против России и ее народа!

Для исправления этой нелепости не обязательно менять Конституцию: достаточно перестать ее отрицать. Пункт 2 ее ст.75 устанавливает: «обеспечение устойчивости рубля – основная функция Центрального банка… которую он осуществляет независимо от других органов государственной власти». Шок от открытого игнорирования руководством Банка России своей конституционной обязанности затмевает то, что указание на «другие» органы госвласти означает признание Банка России одним из этих органов. Сам же он прямо отрицает Конституцию, утверждая на своем сайте, что-де «не является органом государственной власти».

С учетом несовершенства реальной системы госуправления разумно прямо и полностью подчинить Банк России правительству. Ведь оно, осуществляя социально-экономическую политику, объективно нуждается в контроле за органом, оказывающим решающее воздействие на всю экономическую конъюнктуру. Стоит вспомнить, что одной из институциональных причин эффективности правительства Примакова-Маслюкова, спасшего страну из катастрофы дефолта, было именно прямое включение председателя Центробанка Геращенко в правительство на правах первого вице-премьера.

Правда, вспоминать на фоне этих фигур о Медведеве или Набиуллиной как-то не прилично…

* * *

Следует особо оговорить, что появившиеся в последние годы спекуляции, что ее настоящая фамилия «Наибуллина», ложны: это экстраполяция в прошлое последствий ее политики.

Но дело не в фамилии, а в цене, в которую обходится России безнаказанность ее носительницы.

Греф

Бессмысленный и беспощадный исполнитель либерального приговора России

Греф родился в 1964 году в селе Панфилово на севере Казахстана в семье немцев, высланных из Донбасса в 1941 (так что возникший во время его реформаторства ярлык «немецко-чеченский фашист» неверен). Когда ему было полтора года, отец погиб, мальчика воспитывали мать с бабушкой. Учился средне, на тройки и четверки, но отличался настойчивостью и сумел поступить в МГИМО, бывший тогда главным гуманитарным вузом огромной страны (в СССР это было возможно), но был отчислен после первого курса. По официальной биографии 17-летний юноша стал юрисконсультом районного сельхозуправления.

Служил в спецназе внутренних войск, среди функций которого – конвоирование опасных заключенных, поиск беглых, подавление бунтов. Как отслуживший в армии, без экзаменов попал на рабфак Омского университета и поступил на юридический факультет, где стал комсоргом и начальником студенческого оперотряда. Окончив вуз в 1990 году, Греф поступил в аспирантуру Ленинградского госуниверситета, но диссертацию не защитил: для карьеры в новые времена она была уже не нужна.

Научным руководителем Грефа оказался Собчак, и в 1991 аспирант стал юрисконсультом Комитета экономического развития и имущества администрации Петродворцового района Санкт-Петербурга, а в 1992 возглавил Комитет по управлению имуществом этого района. В 1994 году стал заместителем председателя Комитета по управлению городским имуществом (КуГИ) «северной столицы», управлял всей недвижимостью города.

После победы Яковлева над Собчаком Греф проявил инициативу и как один из идеологов реформы ЖКХ поднялся на новую ступеньку карьерной лестницы, став первым зампредом КуГИ, хотя либеральная реформа привела к обычным результатам (квартплата выросла вдвое без улучшения обслуживания). После убийства руководителя КуГИ Маневича Греф занял его пост, став вице-губернатором.

Многочисленные обвинения Грефа в преступлениях, характерных для либеральных реформ, не имели последствий; так, дело о незаконной передаче за взятку Сенного рынка в центре Санкт-Петербурга было закрыто после убийства единственного свидетеля.

За пять дней до дефолта 1998 года по рекомендации Чубайса был назначен первым заместителем Министра госимущества России.

После отставки Примакова Греф вышел на новый уровень: стал членом коллегии представителей государства в «Росгосстрахе» и «Транснефти», коллегии Федеральной комиссии по рынку ценных бумаг, советов директоров «Аэрофлота» и «Газпрома», председателем совета директоров аэропорта «Шереметьево».

В декабре 1999 года он возглавил Центр стратегических разработок, которому Путин поручил разработать стратегию на 10 лет. Титулованные реформаторы, похоже, уклонились от этой чести как от хлопотной и не связанной с материальными выгодами, – а Греф ухватился за шанс выйти на первый план. И, как программа «500 дней» внесла Явлинского в политику, стратегия-2010 внесла Грефа в правительство: в мае 2000 года он возглавил созданное для него Министерство экономического развития и торговли.

Властелин реформ

ЦСР собрал большинство квалифицированных экспертов России, но их труд пропал впустую.

Пример – работа над банковской реформой. Почти все специалисты страны представили аргументированные предложения, которые были отброшены, и текст писался «с чистого листа» одним человеком, не знавшим даже, какие в России есть виды банковских лицензий. Абсурдность результата вызвала протест руководства Центробанка, и этот раздел был исключен из стратегии.

Она была непроработанным, бессвязным, не структурированным набором необоснованных требований. Приписанное «Коммерсантом» премьеру Касьянову резюме «Гора родила мышь. Хорошо, что не таракана» воспринималось как мягкая и взвешенная оценка.

Правительство так никогда и не утвердило ее.

Но большинство ее положений затем было продавлен либералами в виде отдельных реформ, нанесших России огромный ущерб.

Ключевой механизм стратегии – прекращение оттока капитала за счет улучшения инвестиционного климата, хотя при сильном оттоке капитала такое улучшение либеральными мерами невозможно (оно напоминает лечение таблетками головокружения, вызванного потерей крови из-за разрыва артерии). Оздоровить инвестиционный климат можно лишь мерами госрегулирования, в первую очередь модернизацией инфраструктуры, что противоречит интересам глобального бизнеса и потому отвергается либералами.

Беспомощный лепет о снижении по непонятным причинам оттока капитала служил прикрытием единственного проработанным инструментом обеспечения роста ВВП: сокращения на четверть госрасходов – прежде всего за счет социальных расходов регионов.

Отказ государства от обязательств, «социальный дефолт» в качестве стержня стратегии придавал ей характер социального геноцида и делал необходимым ее условием либеральную диктатуру.

Стратегия требовала отказа от нетарифного регулирования внешнеэкономической деятельности, что вскоре привело к уничтожению системы стандартизации, разрушению системы контроля качества продукции. Присоединение к ВТО, главным лоббистом которого был Греф, на вполне колониальных условиях резко затормозило экономику, сменив уверенный инвестиционный рост спадом.

Обещание «устранить препятствия для банкротства неэффективных предприятий» вылилось наряду с «дебюрократизацией», мотором которой также был Греф, в создание идеальных условий для безнаказанного рейдерства, разгул которого уничтожил само представление о праве собственности.

«Легализация экспорта капитала» обернулась отменой валютного регулирования, сделавшей Россию беззащитной перед колебаниями мировой конъюнктуры. Как не вспомнить олигарха Бендукидзе, для которого главным правом человека и критерием демократии было право свободного вывоза миллиона долларов!

Реформа естественных монополий, намеченная в стратегии Грефа, была реализована в катастрофе электроэнергетики и менее известной дезорганизации железнодорожных перевозок.

Реформа ЖКХ привела к ужасающему росту тарифов при дезорганизации отрасли.

Реформа трудовых отношений лишила трудящихся возможностей защиты своих неотъемлемых прав.

Урезание социальной помощи было реализовано в виде людоедской монетизации льгот, пенсионной реформы, разрушения образования и здравоохранения.

В первых вариантах проекта стратегии Греф прямо указывал на необходимость преодолеть социальный характер государства. Попытка отмены Конституции, закрепляющей социальный характер государства, провалилась: прямые саморазоблачительные формулировки были изъяты из текста, но идеология была реализована.

Наконец, судебная реформа, насколько можно судить, сформировала административный контроль за судами и привела к разложению последних, по сути лишив россиян доступа к правосудию.

Греф был мотором почти всех либеральных реформ и по должности, и в силу личных предпочтений.

При создании Министерства экономического развития и торговли (МЭРТ) он старался нахватать как можно больше функций, чтобы нарастить свое влияние. В результате оно оказалось громоздким неуправляемым монстром (только в начале у него было 159 функций, а число департаментов превышало 50).

Неуправляемость МЭРТа была вызвана и объединением разнородных функций (например, регулированием внешней торговли и обеспечением северного завоза), а также объединением задач, требовавших разных типов управленческой организации. Их объединение обеспечило организационную несовместимость контуров управления, перманентный внутренний конфликт и как следствие – утрату управляемости. МЭРТ напоминало Курчатова, которому поручили бы сделать атомную бомбу за три года… при условии одновременной работы регулировщиком уличного движения.

Неработоспособность усугублял непрофессионализм, ставший визитной карточкой «грефства»: сам Греф был юристом, пенсионными делами ведал М.Э. Дмитриев, до 1997 года изучавший банки, естественными монополиями – Шаронов, занимавшийся социальной политикой, а стратегией – Дворкович, изучавший бюджет.

Вероятно, это не случайно: разрушительная суть либеральных реформ в России исключает их проведение специалистами.

Хозяин народных денег

В 2007 году Греф внезапно возглавил Сбербанк, уйдя по примеру Чубайса из правительства в крупную госкомпанию. Вероятно, ему наскучила аппаратная борьба, и он решил стать полновластным хозяином структуры, обеспечивающей ему легальное богатство и не административное, но социально-политическое влияние.

Сбербанк, пронизывавший повседневную жизнь большинства россиян и имеющий отделения во всех значимых населенных пунктах, соответствовал этой цели не меньше, чем РАО «ЕЭС России».

Его реформа вызвала многочисленные скандалы; так, проведенный в условиях кризиса, ничем толком не обоснованный и мало кем замеченный ребрендинг стоил 20 млрд. руб.

Греф резко повысил оплату топ-менеджмента и в 2013 году стал пятым по версии Forbes по уровню оплаты менеджером России.

При жесточайшем урезании издержек заметная часть старых сотрудников была уволена, а их место заняла молодежь (вероятно, согласная на меньшие зарплаты), старание которой, помнится, не часто подкреплялось знаниями. Результатом стало, насколько можно судить, падение сервиса и репутации банка, – но и рост прибыли.

Сотрудница, написавшая в соцсети «Если в поле воткнуть табличку «Сбербанк», у нее соберется очередь пенсионеров», была уволена: эта шутка отразила состояние Сбербанка в ходе реформы.

Повышение комиссий за платежи населения при широком внедрении оплаты в автоматах и Интернет-банкинга и закрытии множества отделений сократило расходы. Возникло ощущение, что Сбербанк, зарабатывая на корпоративных клиентах и финансовых операциях, стремится под сурдинку разговоров о «клиентоориентированности» максимально сократить живое общение с населением, рассматривая его как источник подлежащих сокращению издержек.

В кризис 2008–2009 годов кредиты Сбербанка стали роковыми для ряда бизнесменов. Классический пример – «МАИР», от которого структуры Сбербанка, насколько можно понять, потребовали досрочного возврата кредита; дело кончилось уничтожением бизнеса, ликвидацией массы рабочих мест и уголовным преследованием создателя «МАИР» Макушина (входившего в топ-50 богатейших бизнесменов России), вынужденного бежать из страны. О степени нелепости обвинений свидетельствует отказ Кипра выдать его России – второй за всю историю отношений наших стран.

В результате прибыльность Сбербанка выросла, но отношение к нему, насколько можно судить, ухудшилось. Ситуацию усугубили истории о частых «технических сбоях» в автоматах оплаты Сбербанка и даже в его Интернет-банкинге, ведущих к финансовым потерям клиентов. Возможно, это связано с большим объемом операций, – однако про другие банки подобного слышать не приходилось. Правда, через несколько лет ситуация нормализовалась.

Памятная либеральная инициатива о загоне всей России в 28 огромных мегаполисов, дошедшая до правительства, была вызвана, похоже, стремлением Сбербанка к сокращению издержек. Ведь чем меньше населенный пункт, тем ниже рентабельность отделения Сбербанка (в малых поселениях они могут быть и убыточны). А лишить население Сбербанка нельзя. Значит, для эффективности Сбербанка все население должно быть собрано в мегаполисы.

Рассмотрение этой идеи дискредитировало аппарат правительства, но она была рождена, вероятно, не злым умыслом, а лишь стремлением Грефа минимизировать издержки Сбербанка, – без оглядки на чьи бы то ни было интересы и ценности.

Человек либеральной идеи

Греф имеет репутацию твердого рыночника, даже на фоне Кудрина производящего впечатление человека, не отягощенного знаниями, – что, безусловно, укрепляет его либеральные убеждения.

Так, когда он взялся было за стимулирование инвестиций, для него оказалось неожиданностью как отсутствие уже готовых крупных инвестиционных проектов (в 2006 году им просто неоткуда было взяться), так и то, что на их подготовку нужен минимум год.

А в июле 2013, когда коррупция, монополизм, отказ правительства Медведева от развития и колониальные нормы ВТО доламывали хребет российской экономики, когда промышленное производство снижалось, а торможение роста ВВП обещало перейти в его спад, Греф заявил: «У России одна из самых лучших в мире среди всех стран макроэкономических ситуаций».

Как сообщают знающие его, не имея экономического образования, Греф не любит и не может вести аргументированный спор. Слепая вера в абсолютную самоценность частной собственности, необходимость ухода государства из экономики, избыточность социальной помощи населению и нетерпимость к возражениям весьма успешно заменяют ему знания.

Греф вспыльчив; на заседании правительства он требовал покарать за экстремизм сжегших его чучело людей, протестовавших против преступного запихивания России в ВТО на заведомо кабальных условиях. Во время визита в Брюссель он при подчиненных устроил выволочку главе российской делегации при Еврокомиссии Фрадкову, что «аукнулось» ему в премьерство последнего. Правда, рассказы об обещаниях Грефа «повесить на веревке» подчиненных сопровождаются ритуальными заверениями в его вежливости.

Когда Путин в 2003 вместе с ним встречался с Папой Римским, одни медиа называли Грефа протестантом, а другие – католиком.

Одержимость технологиями и менеджерской эффективностью сопровождаются у Грефа полным непониманием сути того, что он с одержимостью пропагандирует и напоминает карго-культ. В целом весьма характерный для отношения российских либералов к Западу.

На Петербургском экономическом форуме 2012 года невинный вопрос внезапно спровоцировал Грефа на скандальную откровенность, раскрывшую категорическую неприемлемость демократии не только для российских реформаторов, но и для современных либералов в целом.

«Вы говорите страшные вещи, – ответил Греф, – Вы предлагаете передать власть в руки населения… Как только люди поймут основу своего «я» и самоидентифицируются – управлять ими, манипулировать станет чрезвычайно тяжело. Люди не хотят быть манипулируемы, когда они имеют знания. Как жить, как управлять таким обществом, где все имеют равный доступ к информации, все имеют возможность судить напрямую, получать не препарированную информацию через обученных правительством аналитиков, политологов и огромные машины СМИ, занятых построением и сохранением (социальных) страт? Как в таком обществе жить? Мне от Ваших рассуждений становится страшновато; честно говоря, мне кажется, Вы не вполне понимаете, что говорите».

Тогда некоторым казалось, что слова Грефа – недоразумение или просто проявление его личной, как говорят американцы, «альтернативной одаренности» (недаром в возглавляемых им структурах одним из тяжких личных оскорблений вскоре, как говорят, становится слово «грефанутый»).

Но теперь, после украинской катастрофы, нет сомнений: это не случайность, а честное выражение либеральных, демократических, европейских ценностей в их нынешнем виде.

И новые «хозяева жизни» так самодовольны и так презирают людей, что не считают нужным скрывать свое отношение к нам.

Греф легко может сменить Набиуллину на посту руководителя Банка России, – и тогда ее правление покажется «золотым веком».

Дворкович

Талант, зарытый в доллары

Вице-премьер Аркадий Дворкович, сосредоточив в своих руках колоссальную власть (с 2012 по 2018 годы он курировал весь бесконечно разнородный и разнообразный реальный сектор, кроме «оборонки»!), быстро стал «ахиллесовой пятой» не только правительства Медведева, но и всей федеральной власти.

Многочисленные феноменальные высказывания – о лишении студентов даже нищенских стипендий (особенно циничные на фоне его бравирования своей недобросовестной учебой в МГУ), о готовности населения к повышению пенсионного возраста, о гольф-полях, ресторанах и концертных залах как средстве привлечения инвесторов, предпринимателей и ученых в «Сколково», – воспринимаются уже не как простительная эксцентричность юного дарования.

Значительная часть общества в ужасе отшатывается от образа очередного либерального монстра, погрязшего в связях с сомнительными бизнесменами и, похоже, не брезгующего даже рейдерством (в котором обвинил его не кто-нибудь, а экс-чемпион мира Анатолий Карпов). Не случайно официальная пропаганда всеми силами старается не привлекать к нему внимания, благодаря чему он признавался ВЦИОМ наименее известным членом правительства Медведева (его пост верно указал лишь 1 % опрошенных).

А ведь Дворкович – отнюдь не рядовой «эффективный манагер», не бессмысленное исчадие либерального вуза: не обычный «креативный вор», которого и не жалко.

Московский мажор?

В отличие от большинства более старших либералов, Дворкович родился и вырос в Москве. Мать – инженер-проектировщик, отец – известный международный шахматный арбитр; в стране, где шахматы были культовым видом спорта, а для многих и образом жизни, это значило много. Дворкович окончил школу с углубленным изучением математики, но предпочитал играть в футбол, а не в шахматы (правда, вспоминающие об этом политкорректно уточняют: школьник «всегда говорил, что тренировать ум и логику важнее, чем ноги»).

По собственным воспоминаниям, поступил на экономический факультет МГУ «чудом»: «Слегка напутал на математике и поставил десяток лишних запятых в сочинении. А потом пришел на экзамен по истории без права получить ниже пяти баллов, но совершенно не зная ни культуры средневековой Европы, ни последовательности российских императоров». Между тем специальность «экономическая кибернетика», на которой учился Дворкович, славилась тщательным изучением математики, – и, соответственно, вступительные экзамены отличалась высокими требованиями именно по этой науке.

Избежав армии (куда тогда призывали из гуманитарных вузов), учебой себя не утруждал: безбожно прогуливал, занимался спортом, ездил в Питер глазеть на Собчака. Познавал реальную экономику, хоть и в форме блата: знакомый устроился продавцом в, по версии Дворковича, «самый красивый в мире ресторан быстрого питания» («Макдональдс», если кто не знает), «и выносил… наполненные яствами пакеты… к входу, где мы под ненавидящими взглядами из голодной очереди ждали очередного наслаждения». Похоже, преклонение перед цивилизацией, породившей, по его формулировке, «заветный бигмак», Дворкович пронес через всю жизнь.

Закончил МГУ он, если верить его словам, так же разгильдяйски, как и пребывал в нем: «Мое отсутствие в МГУ предопределило необходимость разделения рисков с друзьями… Дипломную работу мы писали одну на двоих с другом-театралом… Претензий избежать не удалось, но свои пятерки мы получили. С госэкзаменом история была похожая, но не уверен, что прошел срок давности по поводу наших небольших студенческих шалостей».

Вообще-то в наши дни за подобные вещи лишают научных степеней; если когда-нибудь МГУ наберется смелости, Дворкович вполне может лишиться диплома о высшем образовании.

Такой стиль жизни вкупе с уверенностью в «своих пятерках» был характерен для студентов, имевших железобетонный совковый блат далеко не только в «Макдональдсе». Как показали последующие высказывания Дворковича, мысль, что студенты получают знания, а не валяют дурака во время учебы, осталась для него чуждой.

Но решающее воздействие на судьбу «принца либерастии» («либераст» – сокращение от термина «либеральный фундаменталист», введенное в оборот М.Л. Хазиным) оказал диплом не МГУ, а Российской экономической школы (РЭШ), полученный в том же 1994 году. Основанная в 1992 в Москве профессором Иерусалимского университета Гуром Офером и академиком Макаровым (в 2004–2013 годах ее ректором был видный либерал Гуриев), РЭШ была призвана стать кузницей либеральных кадров, – но из-за административной слабости уступила Высшей школе экономики.

Похоже, именно в качестве магистра экономики по версии РЭШ Дворкович в 1994 году стал консультантом только что созданной Экономической экспертной группы (ЭЭГ) при Минфине России.

Под крылом Минфина: экспертное обеспечение

Группу возглавлял немецкий бизнесмен Йохан Вермут, почти ровесник Дворковича, не имевший среднего образования и окончивший университет Брауна в США, известный, по его словам, изобретением термина «политкорректность». Университет позиционирует себя как «самый либеральный» в США: только там студент вправе сам полностью определять список изучаемых предметов.

Метод назначения шокировал даже Вермута: «В марте 1993 я увидел объявление, что требуется специалист, который мог бы работать советником по экономике России в группе, возглавляемой Джеффри Саксом… Меня взяли. После трёх недель работы в этой группе я пошёл к послу и сообщил, что за всё это время так и не увидел ни одного русского… Мне намекнули, что от меня требуется просто делать вид, будто проекты реализуются, поскольку такой порядок… всех устраивает. Когда я попытался выразить недовольство, меня уволили. Но… я успел написать… премьер-министру Егору Гайдару [иностранцев не интересовала формальная должность их ключевого лоббиста: с должности и.о. премьера Гайдар слетел в декабре 1992, а и.о. первого вице-премьера был с сентября 1993 по январь 1994 года – М.Д.]…что, если бы Россия продавала нефть по мировым ценам [внутри страны – М.Д.], то могла бы удвоить ВВП. Я уже был по дороге в аэропорт, когда мне позвонили из приёмной Гайдара… Гайдар задал мне три вопроса: Сколько вам лет?.. – 23. Сколько времени вы пробыли в России? – Три недели. Говорите ли вы по-русски? – Ни слова. «Хорошо, вы нам нужны в экспертной группе при Минфине России»… Я удивлённо спросил, почему? Гайдар ответил: "Кто говорит по-русски? Шпионы и коммунисты. Ни те, ни другие нам не нужны"»…

О работе в Минфине Вермут с исчерпывающей откровенностью вспоминает: «Моим главным преимуществом было то, что я умел пользоваться компьютером…, в то время как многие сотрудники Минфина использовали счёты».

В 1994 году он возглавил созданную на деньги Евросоюза и Всемирного банка Экономическую экспертную группу (ЭЭГ) при Минфине, призванную «оказывать аналитическую помощь Департаменту макроэкономической политики Минфина».

Группа была создана в рамках многочисленных хаотических программ технической «помощи» России: в основном деньги давались в кредит, увеличивая и без того непосильный долг (гранты лишь прикрывали эту практику, создавая ощущение «помощи» Запада). Обычно они «осваивались» совместно представителями кредитора и российских реформаторов, а результат мало кого интересовал и носил фиктивно-демонстративный характер.

Иногда средства выделялись на значимые для Запада задачи (скажем, уничтожение промышленности Нижегородской области), – но тогда имел место и контроль (не случайно иностранные советники Немцова в бытность его губернатором, не до конца выполнившие задачу, в США попали под суд и частично даже в тюрьму, – формально за воровство американских денег). Но основной массив «помощи», выделяемых «на поддержку и углубление реформ», расходовался реформаторами и их партнерами по своему усмотрению, во многом на выплаты самим реформаторам и их помощникам. Контролировать было некому: кредиторы знали, что Россия вернет деньги с процентами, а либералы занимались обеспечением своего, а не общественного благосостояния.

Вермут в этом «празднике жизни» участвовал не как организатор, но лишь как менеджер по «освоению средств». Но группа давала и реальный аналитический продукт, значительную часть которого готовил Дворкович. Именно он снабжал госаппарат данными по исполнению бюджета, разделяя денежные и неденежные формы расчетов и тем показывая масштабы воровства на неплатежах.

Статус ЭЭГ не открывал возможности для карьерного роста. Хотя она и именовалась «обособленным подразделением Минфина», это была проектная группа, всецело зависящая от внешнего финансирования; ее положение было шатким.

В 1997 году Вермута на посту руководителя группы сменил первый заместитель Министра финансов Игнатьев: Минфин в силу аппаратной логики, стремясь к внутренней однородности, стал ликвидировать ее самостоятельность. Но места для нее в его структуре не оказалось: Департамент макроэкономической политики уже был, а включать группу, члены которой общались напрямую с заместителями министра, в департамент на правах отдела было нелогично.

Выходом стало оформление группы в виде ЗАО; функции расширились, а руководителем стал Дворкович. По данным Счетной палаты, девять членов ЭЭГ в 1997–1999 годах получили от Минфина 780 тыс. долл.; Дворковичу причиталось 3,75 тыс. долл, в месяц, остальным – от 1,25 до 2,5 тыс. Это было намного больше, чем получали чиновники на госслужбе, но не давало внятных перспектив, и в 1997 году, оставшись научным руководителем ЭЭГ, Дворкович поехал учиться в Университет Дьюка по программе для молодых реформаторов постсоциалистических стран. США предлагали такие возможности широко, но воспользоваться ими могли лишь те, кто не был загружен повседневной работой в госуправлении.

По возвращении в Россию тянул лямку в ЭЭГ, но перспектив у него не было; дошло до того, что в 1999 году вместе с младшим братом учредил ООО «Микоша», деятельностью которого было обозначено начальное и среднее профессиональное образование.

Но эпоха Ельцина закончилась; старые либералы были дискредитированы в глазах общества, и власти понадобились новые, не запятнанные приватизацией, «семибанкирщиной» и дефолтом, но по-прежнему готовые любой ценой служить глобальному бизнесу.

На гребне волны: власть и влияние

Подготовка к выборам Путина президентом включала разработку десятилетней стратегии социально-экономического развития. Дворкович сделал главный шаг в своей карьере, став экспертом Центра стратегических разработок, который возглавил Греф.

Тогда же Дворкович вошел в круг соавторов «Экономической стратегии России в первом десятилетии XXI века», подготовленной основанным двумя гуру либерального клана – Гайдаром и Ясиным – фондом «Либеральная миссия». Это было «знаком качества»: либеральный клан признал его своим.

После назначения Грефа Министром экономического развития и торговли Дворкович стал его советником, а с 2001 года – и заместителем. Злые языки объясняли столь стремительный взлет гомосексуальными отношениями, но цепкий ум Дворковича и его работоспособность делают подобные домыслы излишними. Греф нашел инициативного исполнителя, готового «закрыть» важный для него участок, – и повысил его, поставив на этот участок.

В Минэкономразвития Дворкович занимался макроэкономической политикой, финансами, инвестициями и банками, наращивая влияние и расширяя круг полезных знакомств. На деле он отвечал за широчайший круг стратегических вопросов и за проведение либеральных реформ в целом.

После провала «заговора Березовского», скоропалительной отставки Касьянова и паралича правительства в ходе панической административной реформы 2004 года Дворкович возглавил экспертное управление президента: в правительстве патриотично настроенного Зубкова отъявленному либералу было неуютно.

С началом выдвижения Медведева в качестве преемника Дворкович как один из наиболее последовательных либералов был привлечен к работе. Фигура Медведева вводилась в общественное сознание при помощи букета «национальных проектов», – и в июле 2006 года Дворкович стал членом президиума занимавшегося ими президентского совета.

Правда, летом 2007, когда шансы первого вице-премьера С.Б. Иванова начали казаться преобладающими, Дворкович вошел в состав правительственного совета по нанотехнологиям под его руководством.

Но последовательный либерализм объективно делал Дворковича сторонником Медведева, – и его ориентация была оценена: после инаугурации тот сделал Дворковича одним из шести помощников и своим представителем по связям с «Большой восьмеркой».

Отказ Медведева от власти и возвращение Путина на президентский пост стал шоком для Дворковича, как и для многих других поставивших на Медведева либералов. Негативно отозвавшись об этом в твиттере, Дворкович объяснил свое отсутствие на съезде «Единой России» в сентябре 2011 года, на котором было объявлено это решение, тем, что «на малой спортивной арене Лужников [месте проведения съезда – М.Д.] лучше играть в хоккей».

Справившись с разочарованием, в правительстве Медведева Дворкович стал его заместителем, курирующим весь реальный сектор, и занимался самым широким кругом вопросов – от освоения арктического шельфа до графика пригородных электричек.

Будучи неотъемлемой и исключительно влиятельной частью либерального клана, Дворкович участвовал в значимых для него мероприятиях.

Так, во время конфликта «Уралкалия» с «Белкалием» в августе 2013 года, являвшимся, вероятно, масштабной и во многом успешной провокацией против реинтеграции постсоветского пространства, Дворкович решительно высказался против белорусских властей, даже находясь в отпуске за границей, – хотя до этого не реагировал на события в России, в том числе на прямо затрагивающее его сферу ответственности чудовищное наводнение на Дальнем Востоке. По ряду сообщений оно было если и не вызвано, то, во всяком случае, кардинально усилено руководством гидроэлектростанций, действовавшим исходя из созданной реформой коммерческой логики вопреки общественной безопасности, – а энергетика курировалась именно Дворковичем, как и весь реальный сектор.

Покинув с инаугурацией президента В.В. Путина в 2018 году все посты, связанные с должностью вице-премьера (вероятно, потому, что его связи с бизнесом и общая вменяемость стали чрезмерными даже для либералов и дискредитировали даже правительство Медведева), Дворкович стал всего лишь сопредседателем фонда «Сколково», что свидетельствует его опале.

Но он высоко ценится либералами и наверняка будет использован в предстоящих действиях либерального клана.

Ведь именно он сформулировал его стратегическую цель: «Мы стремимся к тому, чтобы его [государство] минимизировать», – и в чеканной формуле, названной «максима Дворковича», выразил суть либеральной экономической политики: Россия должна платить за финансовую стабильность США.

Убийство профессионала: причины и следствия

Еще в ЭЭГ Дворкович демонстрировал бухгалтерский склад ума, что открывало ему перспективу в рамках Минфина.

Но либеральный клан не дал Дворковичу реализовать его задатки. Патологические организмы вообще используют ресурсы неэффективно, назначая Чикатило заведовать детскими садами вместо лесничеств и сажая поэтов за кассу.

У либералов было много бухгалтеров, но им катастрофически не хватало стратегических управленцев. Это вызвано самой сутью либерализма: стратег видит нелепость и противоестественность попыток поставить государство на службу глобальному бизнесу против своего народа и потому покидает либеральную клику. А потребность остается – и на вакансию был выдвинут молодой специалист, который поверил в свою звезду и сделал феноменальную карьеру.

Но с точки зрения профессии это было убийством: бухгалтер не может быть стратегом, как евнух – символом мужественности.

И Дворкович стал посмешищем, – по крайней мере, для очень многих. Предвестие кризиса ударило по России еще в сентябре 2007 года, – а в начале октября он пообещал: за несколько недель проблемы «уйдут в прошлое – и мы не увидим даже подобия финансового кризиса, а кризис ликвидности обойдет нас».

Накануне кризиса 2008 года он заявил: «акции российских компаний… недооценены, поэтому РТС и ММВБ вырастут в ближайшие недели и месяцы». Индексы упали в 3,5 и 2,9 раза.

Дворкович в сентябре 2008 отрицал наличие кредитного кризиса, в ноябре обещал, что «бюджету не угрожает дефицит в ближайшие месяцы, и даже в случае его появления экономика продолжит расти высокими темпами», а в декабре сулил 2-процентный рост ВВП в 2009 году. На деле дефицит федерального бюджета составил 6,0 % ВВП, а спад ВВП – 7,8 %.

А в феврале 2009 Дворкович официально объявил о полном преодолении кризиса буквально накануне его завершающего удара.

Список можно продлевать бесконечно, – но карьера Дворковича шла в гору: то ли в силу расположения Медведева, принадлежащего, похоже, к тому же психологическому типу, то ли потому, что, по оценкам, «зона ответственности вице-премьера четко пересекается с бизнес-интересами его друзей».

В 2009 году, по словам Навального, именно Дворкович пролоббировал спасение «Русала» Дерипаски силами государственных «Внешэкономбанка» (выкупил акций более чем на 600 млн. долл.) и «Сбербанка» (заявившего о готовности вместе с «Внешэкономбанком» рефинансировать долг «Русала» в 4,5 млрд. долл.).

С 2004 по 2008 Дворкович был членом совета директоров «Транснефти»; в это время компания многократно подвергалась обвинениям в коррупции и выводе средств. Счетная палата проверила работу компании в 2008 году и нашла нарушения на 4 млрд. долл… Эти данные стали известны только из-за утечки информации, но вскоре после проверки Дворкович покинул «Транснефть».

Многочисленные скандалы были связаны с взаимодействием Дворковича с братьями Билаловыми, бежавшими из России после срыва строительства объектов в предолимпийском Сочи (в 2016 году уголовное дело было закрыто), и группой «Сумма» их родственников братьев Магомедовых, арестованных с его уходом из правительства (возникает ощущение, что Дворкович был нужен как связующее авторитетных дагестанских бизнесменов и Медведева звено).

Супруга Дворковича Зумруд Рустамова, насколько можно судить, получала миллионы за членство в советах директоров «Росгосстраха», АЛРОСы, «Росагролизинга», ММК, аэропорта «Шереметьево» и иных компаний. Для либерала здесь нет коррупции: ведь в советах директоров не должны быть лишь сами чиновников, а их жены могут быть как «суперэффективными бизнесменами» (как жена Лужкова или осуществившего пенсионную реформу и монетизацию льгот Зурабова), так и «суперэффективными управленцами».

Как и положено либералу, Дворкович проталкивал форсирование даже заведомо бессмысленной приватизации. Классический пример – продажа 7,58 % акций «Сбербанка» в 2012 году дешевле заранее объявленных 100 рублей за акцию. 95 % проданного куплено иностранными фирмами, реальные покупатели не известны: это «суверенитет» и «деоффшоризация». А доходы не были заложены в бюджет и потому были обречены пойти на поддержку Запада через Резервный фонд и Фонд национального благосостояния.

С начала 2015 года из-за либеральной реформы железных дорог, искусственно создавшей ряд монополий, и кризиса региональных бюджетов в трех областях были полностью отменены пригородные электрички, а по стране было отменено 312 пригородных поездов. Узнав об этом, 4 февраля президент Путин обратился к Дворковичу: «По-моему, вы курируете эту отрасль. Что происходит?.. Вы…с ума сошли?..»

После этого Дворкович, ранее планировавший решить проблему в течение двух месяцев, пообещал за день представить финансовый план и за месяц решить проблему совместно с ОАО «РЖД».

Железнодорожники восстановили все маршруты почти мгновенно, но из 73 регионов, где ходят электрички, соглашения к концу марта были подписаны лишь с 52, причем все краткосрочные, только на 2015 год. В конце марта четыре области отказались от ряда восстановленных маршрутов: для удовлетворения аппетитов монополистов не было денег.

Характерно, что Дворкович, занимаясь этой проблемой, сосредоточил внимание на решение симптомов проблемы и занялся поиском средств, полностью игнорируя ее причины – монополизм. Это не только особенность бухгалтерского мышления, не воспринимающего структурные категории: это и зримое проявление либерального мировоззрения, по которому ограничение произвола монополий недопустимо, ибо грабеж потребителя, насколько можно судить, является высшей формой священной свободы предпринимательства.

* * *

Когда-то подававший надежды Дворкович сегодня, отравленный либерализмом, похоже, может приносить только вред.

Его пример наглядно показывает, что делает либерализм даже с толковыми и талантливыми специалистами.

Улюкаев

Безграмотный рифмоплет

Алексей Улюкаев родился в 1956 году в семье аспиранта Московского института инженеров землеустройства (МИИЗТ). Его отец, Валентин Хусайнович, сын дворника-татарина, стал уважаемым профессором, многолетним заведующим кафедрой земельного права этого института и автором нескольких учебников. Однако в школе Улюкаев не отличался ни прилежанием, ни хорошим поведением, перебиваясь едва ли не с двоек на тройки.

Провалив экзамены в МГУ, Улюкаев спасался от армии на должности лаборанта кафедры физики МИИЗТ, куда, вероятно, его устроил отец. Тем не менее он извлек уроки из неудачи и, взявшись за ум, сумел не только закончить экономический факультет МГУ, но и поступить в аспирантуру.

По ее завершению в 1983 году он защитил кандидатскую диссертацию на актуальную благодаря недавно принятой тогда Продовольственной программе тему «Объективные основы и пути развития научно-производственной интеграции в сельском хозяйстве». Но остаться в МГУ не удалось: Улюкаев смог устроиться лишь ассистентом кафедры политэкономии Московского инженерно-строительного института (МИСИ) и дослужиться до доцента.

Поскольку строительство было едва ли не наиболее рыночным элементом социалистического хозяйства (разумеется, из одновременно крупных и легальных его элементов), МИСИ выделялся среди не связанных с «оборонкой» вузов Москвы свободолюбием и равнодушием к формальным правилам.

Вскоре после этого Улюкаев подружился с научным сотрудником ВНИИ системных исследований при Госкомитете по науке и технике СССР Гайдаром. Тот происходил из номенклатурной семьи, учился на экономическом факультете МГУ на курс старше, и во время учебы они были лишь шапочно знакомы, – но во взрослой жизни Улюкаев стал его верным адъютантом и помощником. Правильный выбор старшего товарища стал для Улюкаева выигрышным лотерейным билетом, обеспечившим успешную карьеру.

Оруженосец Гайдара

Среди молодых экономистов, в круг которых ввел Улюкаева Гайдар, он не выделялся ничем, – кроме преданности Гайдару. Многие, вспоминая то время, попросту забывают о нем, а если и вспоминают, то при перечислении через запятую малозначимых людей.

Улюкаев энергично работал в созданном Чубайсом через Гайдара в Москве в 1987 году клубе «Перестройка» (вскоре переименованном в «Демократическую перестройку»). То, что он заслужил репутацию «одного из самых продвинутых теоретиков среди гайдаровцев», убедительно характеризует уровень Гайдара и его московского окружения (в отличие от ленинградского кружка с блистательным Найтшулем, этим Велемиром Хлебниковым российской либеральной мысли, пока она еще была мыслью), – ибо никогда на протяжении всей своей жизни Улюкаев не проявил не только способностей, но даже и склонностей к теоретическому мышлению.

Это не помешало Гайдару в 1988 году за личную преданность взять Улюкаева в главный теоретический журнал страны – орган ЦК КПСС «Коммунист»: сначала консультантом, а потом заместителем редактора отдела.

В 1991, когда «Коммунист» утратил свое значение, Гайдар продвинул Улюкаева в культовую тогда (наряду с «Аргументами и фактами» и журналом «Огонек») газету «Московские новости» политическим обозревателем.

В июле 1991 года Улюкаев стал заместителем видного, но не пошедшего с Гайдаром во власть реформатора Кагаловского, возглавившего (созданный, по некоторым оценкам, на английские деньги) Международный центр исследований экономических реформ.

Когда Гайдар стал вице-премьером (Ельцин возглавил правительство как президент, чтобы поддержать либеральных реформаторов своим еще непререкаемым в то время авторитетом), Улюкаев стал экономическим советником правительства. После назначения 15 июня 1992 года Гайдара исполняющим обязанности премьера Улюкаев возглавил его группу советников, формализовав обязанности, которые к тому времени, будучи его конфидентом, уже выполнял. Надо отдать ему должное: по всей видимости, не вникая особо в содержательные вопросы и не конкурируя в этой сфере с научным окружением Гайдара, он был ценным для него администратором, занимавшимся разного рода деликатными вопросами.

После отставки Гайдара Улюкаев вместе с ним организовывал Институт экономических проблем переходного периода (формально наследовавший созданному Гайдаром Институту экономических проблем при Академии народного хозяйства и АН СССР, а в реальности создававшийся «с нуля»). Когда перед расстрелом Дома Советов Ельцин вернул Гайдара на должность первого вице-премьера, Улюкаев стал его помощником в правительстве.

На всех этапах служения Гайдару (как и потом) Улюкаев деятельно и инициативно участвовал в разработке шоковых либеральных реформ, нацеленных на уничтожение советской экономики.

После того, как использованный Гайдар был по завершении конституционного кризиса выброшен Ельциным за ненадобностью, Улюкаев стал его заместителем в Институте экономических проблем переходного периода.

В 1994 году вступил в создаваемую Гайдаром партию «Демократический выбор России», в апреле 1995 возглавил ее московскую организацию, но в Госдуму в силу ее провала не попал. Лишь в 1996 на дополнительных выборах Улюкаев протиснулся, прибегнув к поддержке не только демократов, но и тогдашней «партии власти», – созданной премьером Черномырдиным «Наш дом Россия», – в Московскую городскую думу. Его кампанию вел прославленный и влиятельный тогда демократ «первой волны» Владимир Боксер, предложивший само название «Демократический выбор России», бывший в то время одним из лидеров партии и председателем исполкома московской организации.

Попытки Улюкаева реализовать на практике свои теоретические представления о привлечении инвестиций закончились крахом, как и борьба за власть с демократом Юшенковым, который, по-видимому, смог заручиться поддержкой всесильного тогда Березовского. Березовский был на порядок влиятельнее Гайдара, и Улюкаев в 1997 году уступил Юшенкову пост председателя московской организации «Демократического выбора».

На следующий год полномочия Улюкаева в Мосгордуме истекли, и он был вынужден вернуться на теплое место в гайдаровский институт, где защитил наконец докторскую диссертацию.

Жажда политического реванша толкала его вперед, и в 1999 году он заказал написание под своим именем политического манифеста, для которого смог дать лишь самые общие направления мысли, – брошюры «Правый поворот» с потрясающим заголовком, свидетельствовавшим о его адекватности (как и в целом об адекватности либералов): «Программа правильной жизни, здоровой экономики и честной политики» (хорошо хоть, не «вкусной и здоровой пищи»). Вероятно, именно ей, то ли вообще не замеченной, то ли забытой обществом уже в момент написания, ответил почти через десять лет из колонии своим «Левым поворотом» Ходорковский.

Брошюра, насколько можно понять, должна была стать стартом нового витка политической карьеры Улюкаева, – и на выборах 1999 года он, действительно, вошел в общефедеральный список Союза правых сил. Более того: выдвинувшись по Чертановскому избирательному округу (где он за три года до того избрался в Мосгордуму), Улюкаев добился отказа «Яблока» Явлинского от выдвижения по нему своего кандидата и стал «единым кандидатом от демократических сил». Он не учел только, что после дефолта 1998 года цена этих «демократических сил» для России была слишком очевидна избирателям: Улюкаев не попал в Госдуму ни по списку, ни по округу (где проиграл председателю Контрольно-Счетной палаты Москвы).

Протеже Чубайса: контроль за финансовой политикой

В мае 2000 года, после избрания президентом В.В.Путина и при формировании правительства Касьянова, старый знакомый Чубайс предложил Улюкаеву стать первым заместителем назначаемого Министром финансов Кудрина. Как представитель Гайдара и Чубайса одновременно, Улюкаев быстро стал считаться главным среди трех первых заместителей Кудрина, хотя занимался прежде всего непрофильной для Минфина денежно-кредитной политикой, по сути, неформальное руководя Банком России. Патриарх советской и российской банковской системы В.В. Геращенко недоумевал: «Я не…понимаю, почему за ЦБ все время говорит Улюкаев…, а не Игнатьев (председатель Банка России – М.Д.) или Вьюгин (тогда первый заместитель Игнатьева – М.Д.)».

На этой позиции Улюкаев пробыл все время правительства Касьянова, – до панического увольнения того в феврале 2004 года, когда (вероятно, и для его хоть какого-то официального обоснования) была запущена непроработанная и непродуманная административная реформа. Она была наскоро переписана с разрозненных обрывков западных документов, от которых даже окружение Ельцина отказалось в 1997 году в силу их заведомой неадекватности, и погрузила правительство в бюрократический паралич на весь год.

Одним из ее элементов стало сокращение числа заместителей гражданских Министров до двух (в Минфине их было 12); для Улюкаева, лично не связанного с Кудриным и не являющимся профессионалом в бюджетной сфере (как, по-видимому, и в остальных), в Минфине не стало места. В результате в апреле 2004 года он был передвинут «на усиление» Центробанка, возглавлявшегося мягким, интеллигентным и лично честным Игнатьевым, – младшим членом либерального клана, не имевшим, помнится, ни серьезных профессиональных знаний, ни политического веса и жившим по принципу «нет бога, кроме Чубайса, и Кудрин пророк его».

Назначение Улюкаева отчасти было вызвано его интересом к банкам: он был членом Национального банковского совета от правительства (наряду с членством в Федеральной антитеррористической комиссии и правительственной комиссии по нормализации общественно-политической ситуации на территории Чечни, где руководил комиссией по контролю за выделением и использованием средств на восстановление Чечни). Кроме того, в мае 2002 года он был назначен руководителем делегации России в совете Международного банка экономического сотрудничества и в совете Международного инвестиционного банка, а затем в наблюдательный совет Российского банка развития, в совет директоров Внешторгбанка (ВТБ) и госкорпорации «Агентство по реструктуризации кредитных организаций». После превращения последней в Агентство по страхованию вкладов в начале 2003 возглавил его совет директоров.

Но главную роль сыграло, по-видимому, то, что Улюкаев на посту первого заместителя Министра финансов, насколько можно судить, de facto уже осуществлял те функции, которые стали его обязанностями de jure после перехода в Банк России.

В Минфине он курировал денежно-кредитную политику, – в Банке России возглавил Комитет по ней, продолжив обеспечивать чрезмерное ужесточение финансовой политики и последовательное удушение экономики безденежьем в стиле Гайдара и в целом первой половины 90-х годов.

Как и многого другого в жизни, председатель Банка России Игнатьев побаивался журналистов, и его первый заместитель Улюкаев с удовольствием стал «говорящей головой» Банка России.

Смысл произносимого, похоже, был для него не важен. Рассказывают, что в середине «нулевых» Улюкаев зачитал в Совете Федерации свою прошлогоднюю речь, повергнув в ступор излишне внимательных сотрудников аппарата, которые долго не могли понять, откуда в его выступлении взялись столь странные показатели.

Но и вполне официально в 2006 году он заявлял о готовности Банка России сделать рубль конвертируемым, осенью 2008 успокаивал страну обещаниями скорого завершения кризиса, а в 2010 году «на голубом глазу» объяснял инфляцию «аномальными погодными условиями» (то есть засухой, спровоцировавшей массовые пожары).

В публичном размещении акций ВТБ в 2007 году поучаствовали родители Улюкаева, бывшего членом наблюдательного совета банка: в рамках лимитов, установленных для всех аффилированных лиц, они купили акций на 10 млн. руб. каждый.

С декабря 2008 по май 2011 Улюкаев возглавлял совет директоров Московской межбанковской валютной биржи.

В 2006 году был награжден орденом Почета, в 2010 – орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени.

Попутно с государственным управлением Улюкаев занимался преподаванием: с 2000 по 2006 годы был профессором кафедры общей экономики знаменитого Московского физико-технического института, а с 2007 по 2010 заведовал кафедрой финансов и кредита экономического факультета МГУ, возглавлявшегося в то время его бывшим парторгом Колесовым. Улюкаев читал спецкурс для магистрантов с характерно расплывчатым названием «Современная денежная политика и развитие банковской системы».

Экономический мозг правительства Медведева

Весной 2013 года он всерьез рассматривался в качестве кандидата на пост председателя Банка России, но незаметность и неспособность внятно формулировать какие бы то ни было мысли сыграли против него. Президент В.В. Путин выдвинул на этот пост Набиуллину, а Улюкаев заменил А.Р. Белоусова (ставшего помощником президента) на должности Министра экономического развития.

После этого Улюкаев вошел в наблюдательные советы Внешэкономбанка, Агентства стратегических инициатив, ВТБ и был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени.

Официально за 2014 год в должности Министра Улюкаев получил 51,5 млн. руб. (4,3 млн. руб. в месяц). В его личной собственности числилось 15 земельных участков общей площадью более 11 га, три жилых дома площадью более 940 кв.м., три квартиры площадью более 330 кв.м., три легковых автомобиля и автоприцеп.

Председатель РСПП и другой соратник Гайдара Шохин назвал Улюкаева «одним из самых либеральных российских экономистов и бюрократов», и спорить с этим нельзя: вся деятельность Улюкаева объективно направлена на последовательную и беспощадную реализацию в России интересов глобального бизнеса.

Президент России В.В. Путин назвал Улюкаева «уважаемым человеком с абсолютно рыночными мозгами, одним из лучших наших специалистов в области экономики». Это представляется весьма жестокой характеристикой указанных специалистов, так как заявления Улюкаева по вопросам его служебной ответственности либо поразительно бессодержательны, либо просто неверны, – при том, что в силу своей должности верный гайдаровец должен быть, по сути дела, «экономическим мозгом» правительства Медведева, а отнюдь не просто его членом.

Так, перед своим назначением Министром экономического развития Улюкаев указал, что ставки по кредитам соответствуют «исторически сложившимся» (что бы это ни значило), а стагнация вызвана уменьшением внешнего спроса (нефть еще стоила больше 105 долл./барр.) и исчерпанием неких «возможностей». Ключом к решению проблем он, в соответствии с либеральной мантрой образца, самое позднее, 1994 года, назвал «рост инвестиционной активности», которым он и собрался неизвестным (вероятно, и для него самого) способом заниматься. То, что после присоединения к ВТО на заведомо кабальных, по сути дела, колониальных условиях восстановление инвестиционного роста было уже невозможно, либерала Улюкаева, разумеется, не интересовало, – как, вероятно, и адекватность его многочисленных прогнозов, которые он давал, похоже, просто в надежде на короткую память общества и журналистов.

В октябре 2013 года он пообещал подать в отставку, если не добьется в 2014 году экономического роста на 3 %. И дело даже не в увеличении ВВП в том году на минимальные с 2009 года 0,6 %, а в том, что у Министра экономического развития в принципе нет полномочий, позволяющих переломить сложившуюся макроэкономическую тенденцию. Если Министр не знает этого, он вульгарно глуп, а если знает – патологически лжив.

Когда в конце ноября 2014 года валютный курс составлял 44,5 руб./долл., Улюкаев пообещал укрепление рубля до 42–43 руб./долл, уже в ближайшее время, – которого легковерные, похоже, ждут до сих пор: за этими заявлениями последовало стремительное падение курса рубля, а затем «черный вторник» с 67 руб./долл.

Тогда же Минэкономразвития, ответственное за прогнозирование, пообещало в 2015 году среднюю цену нефти в 80 долл./ барр., а средний курс рубля – в 49 руб./долл.; правда, Министр финансов Силуанов (также долго занимавшийся в своем Министерстве макроэкономикой и прогнозированием) счел прогнозы Улюкаева слишком мрачными.

В декабре 2014 президент подписал бюджет на 2015 год, сверстанный на основе спрогнозированных Минэкономразвития среднегодовой цены нефти в 100 долл./барр. и роста ВВП в 2015 году в 1,2 %. Невозможность этих показателей была очевидна всем, но Улюкаев как ответственный за прогноз не предпринял ничего для его исправления и пересмотра заведомо неадекватного и потому разрушительного, а как минимум опасного для общества бюджета.

В кризисе, когда страна была вынуждена жить по этому не имевшему отношения к реальности бюджету, Министр экономического развития не нашел более важного занятия, чем чтение лекции в миланском университете Боккони. 2 марта он заявил там, что «нынешняя рецессия не будет долгой», и сообщил о возможном возобновлении экономического роста уже в III–IV кварталах 2015 года.

В марте 2015 года Улюкаев спрогнозировал средний курс рубля на этот год уже в 61 руб., заявив о его укреплении (по причинам, которые, похоже, остались неизвестными и для него самого) до 52–53 руб./долл, к 2018 году. При этом он подчеркнул, что с августа-сентября 2015 года рубль, – опять-таки по неизвестным причинам, – должен начать укрепляться, причем независимо от мировых цен на нефть. При этом Улюкаев высоко оценил влияние западных санкций на российскую экономику: по его мнению, в случае их постепенной отмены рубль должен был укрепиться аж до 40 руб./долл.

В мае 2015 года Минэкономразвития, почти как в конце ноября, говорило о средней цене нефти в 2015 году в 50 долл./барр., но уже 22 июня прогноз на текущий год был повышен до 60 и более с последующим повышением до 70–75 долл./барр.: как раз накануне очередного удешевления нефти Улюкаев торжественно возгласил, что «нефтяной рынок нашел некую стабильность».

Подобные настроения позволили ему в середине июня, констатировав падение ВВП уже завершавшегося в то время II квартала в 3,5–4 % (на самом деле спад составил 4,6 %), указать, что в III квартале спад будем примерно таким же (то есть тенденция ухудшения ситуации по неизвестным причинам переломится), а уже в IV квартале сам собой начнется восстановительный рост, так что по итогам года экономический спад будет равен лишь 2,8 %. Улюкаев торжественно заверил, что «дно» кризиса уже пройдено, инфляция почти на нуле, рубль стабилизировался и падать больше не будет.

7 июля он заявил: «сейчас динамика рубля находится вблизи фундаментальных значений, это… 55 руб./долл, плюс-минус 2–3 рубля за доллар, это его естественное значение…». На следующий день он пообещал, что дефицит федерального бюджета составит в 2015 году лишь 2,5 % ВВП, – при том, что это не имело никакого отношения к его профессиональной компетенции, а скорректированный наконец федеральный бюджет предусматривал дефицит в 3,7 % ВВП.

10 июля он однозначно заявил об отсутствии каких-либо шансов того, что Минэкономразвития придется пересматривать прогноз мировых цен на нефть в сторону понижения.

20 августа при курсе уже 68 руб./долл. Улюкаев назвал этот уровень «справедливым значением» и вновь твердо пообещал скорый экономический рост, – но уже в 2016 году, а 24 августа после рекордного удешевления нефти отметил, что допускает краткосрочное снижение ее мировых цен и ниже 40 долл./ барр. Теперь он не допускал уже не снижения ее ниже 55 долл./барр., а всего лишь достижения ею уровня 30 долл./барр.

После чего сообщил, что российская экономика достигла «хрупкого дна», – вероятно, имея в виду, что, если он и подобные ему либеральные «специалисты» еще немного на ней «попрыгают», она провалится дальше.

Даже приведенный заведомо неполный перечень предсказаний (назвать это «прогнозами» просто не поворачивается язык) Улюкаева позволяет предположить, что его заявления сводятся к бездумному экстраполированию в будущее текущих позитивных колебаний рынков без каких бы то ни было попыток осмысления закономерностей и перспектив экономического развития. При этом он без тени стеснения (какое может быть стеснение у многолетней «правой руки» Гайдара!) демонстрирует оптимизм, похоже, нимало не задумываясь ни о его отношении к реальности, ни о судьбе несчастных, которых угораздило прислушаться к его заверениям.

Характерно его заявление о том, что россиянам, тратящим свои средства в рублях, «должно быть…все равно, какой там курс», – хотя даже неграмотному человеку вот уже более 20 лет известно (в том числе и на собственном кошельке), что девальвация рубля ведет к удорожанию импорта (в том числе товаров, которые невозможно заменить) и, соответственно, к обесценению средств россиян. Им осталось лишь выбирать, является демонстрирующий незнание этой азбучной истины Министр экономического развития полным безумцем, прожженным лжецом или же и тем и другим одновременно.

Его социально-экономические «прогнозы» сводятся к почти ничем не обоснованным ожиданиям тех или иных мировых цен нефти и описанию их последствий для экономики. Министр экономического развития, похоже, даже не подозревает, что государственный прогноз обязан не просто описывать различные варианты развития событий, но и предлагать государственную политику, разную для разных вариантов, и оценивать ее эффективность.

Специалисты, проанализировав предсказания Улюкаева, испытали шок: он чудовищно выделялся даже на общем фоне российских либералов. «Улюкаев не приводит ни одного макроэкономического… обоснования. Найдите хотя бы одно его заявление, которое сбылось…в течение полугода. Ни одного – я лично смотрел. Ни в 92-м, ни в 98-м, ни в 2008-м, ни в 2014–2015 годах ни одно заявление по курсу рубля, темпу экономики, ценам на нефть и инфляции не подтвердилось», – отмечает финансист группы «Риком» Жуковский.

Впрочем, безграмотность Улюкаева демонстрируется не только в исполнении (а точнее, похоже, злостном игнорировании) им своих служебных обязанностей, но и в административных отношениях с подчиненными. Так, в конце января 2015 года Улюкаев письменно жаловался премьеру Медведеву не только на своего заместителя Дергунову (которая назначается премьером и которую Министр поэтому не может уволить), добившись вынесения ей официального премьерского выговора, но и на департамент имущественных отношений Министерства, находящийся всецело в его власти.

По некоторым сообщениям, на одном из правительственных совещаний Улюкаев потряс даже видавших виды чиновников безапелляционным заявлением, что Крым является таким же регионом России, как и все остальные, не обладает никакой спецификой и потому не имеет права претендовать на какой-либо особый статус.

А в июне 2015 года в интервью ВВС констатировал отсутствие у России «серьезного плана, который изменил бы устройство» экономики, и меланхолически констатировал его нужность, – даже не подозревая, по-видимому, что разработка такого плана является его прямой служебной обязанностью.

350 бутылок непризнанного поэта

Наглядно демонстрируемая urbi et orbi безграмотность Улюкаева гармонично сочетается с чудовищным апломбом и категоричностью. Он не говорит, – он непререкаемо изрекает и рубит сплеча. По воспоминаниям, «с подчиненными не церемонится, за бранным словом в карман не лезет».

Это касается далеко не только подчиненных: в 2006 году достоянием общественности стала истерика, устроенная Улюкаевым при вылете в Москву после проводившегося в Сочи экономического форума. Войдя в самолет, он потребовал найти для своей жены место в салоне бизнес-класса, а когда места не оказалось, по свидетельствам очевидцев, устроил скандал, пошел «разбираться» к пилоту и «разобрался» с ним так, что тот наотрез отказался лететь. В результате три с половиной сотни пассажиров были вынуждены вернуться в аэропорт, а виновник этого кошмара с супругой гордо вылетели в Сочи персональным самолетом тогдашнего Министра экономического развития и торговли Грефа.

Потом Улюкаев заявил журналистам, что сменил борт потому, что самолет якобы был в аварийном состоянии, – мол, у него был неисправен один из двигателей. «Мне… должны за спасение 350 бутылок поставить», – с помпой утверждал он, тактично умалчивая, что якобы «аварийный» самолет через полчаса после устроенного им скандала благополучно вылетел в Москву и приземлился в «Шереметьево» без каких бы то ни было происшествий.

Впрочем, его отношение к людям вполне гармонично для либерала: в июне 2015 года, говоря о санкциях, Улюкаев сравнил россиян с мухами, которых «пытаются травить». А в начале года он советовал нам не тревожиться о судьбах страны и экономики, а «сохранять душевное здоровье… и думать о своем здоровье».

Помимо экономических предсказаний, Улюкаев пишет стихи. Вероятно, воспользовавшись кончиной в 1996 году известного пародиста Анатолия Иванова, в 2002 выпустил свой первый сборник тиражом 3 тыс. экз. (большим для современной поэзии), а второй – в 2012 году. Одно из стихотворений, опубликованное в журнале «Знамя», вызвало некоторый резонанс из-за своей откровенной антироссийской направленности и системно аргументированного в лучших либеральных традициях (вполне органичных для бывшей «правой руки» Гайдара и либерального политика, но не члена правительства России) призыва к своему сыну «валить из Рашки»:

Езжай, мой сын, езжай отсель

На шарике найдёшь теперь

Немало мест, где шаг вперёд

Необязательно пятьсот

Шагов назад, где, говорят,

Не всё всегда наоборот

Где не всегда конвойный взвод

На малых выгонят ребят

Где не всегда затычку в рот

Бывает – правду говорят

Бывает голова вверху

А ниже – ноги

Где в хлеб не сыпали труху

И не смеялись над убогим:

Ха-ха, хе-хе, хи-хи, ху-ху

О боги!

От последнего восклицания действительно трудно удержаться, – хотя за передачей «смеха над убогим» чувствуется богатый личный опыт, естественный для уровня Улюкаева, – причем не только как экономиста, политика или администратора, но и как поэта.

Трудно удержаться от цитирования этого слегка зарифмованного бреда стареющего либерала целыми страницами, – так ярко они характеризуют автора. Здесь все – и неспособность взрослого человека владеть русским языком, и позволяющая делать произвольные выводы разорванность сознания, и бессодержательная, бессмысленно пошлая многозначительность на заведомо пустом месте. При чтении возникает ощущение, что это пародия, что такое невозможно написать (и тем более опубликовать) всерьез, в здравом уме и твердой памяти, – но это, действительно, живое и наглядное подтверждение уровня Министра экономического развития правительства Медведева и уважаемого в своем кругу члена либерального клана:

Поскольку в плотской жизни я начальник,

В духовной полагается аскеза.

<…>

Знал: хлеб из теста, для любви невеста,

А прочее – каёмочка на блюде.

Теперь другое: хлебушек-то горек,

Невеста как-то очень повзрослела,

А строй имел меня вовсю – такое дело…

<…>

Какие мне куплеты насвистели,

Какие мне балеты танцевали…

Не за монету.

<…>

Я из вселенной Гуттенберга,

Где есть законы и причины,

Где из муки замесят тесто,

И хлебушка поест мужчина.

<…>

Брели в Москву, в Москву, в Москву,

Как грится, разгонять тоску,

А разогнали жизнь впустую.

<…>

Мчим с мужиками дергануть по банке.

Потом деньгу бы надо зашибить:

Стремимся в банк и матереем в банке.

Чины чинить, заборы городить,

Петлицу подставлять для ордена, медали…

И вдруг как по башке дубиной – хвать!

Да мы почти что все прос**ли!

Вот тут и начинаешь начинать.

Поражает даже не само убожество этих вирш (мы не в средневековом Китае, где чиновники обязаны были быть гармоничными личностями и писать хорошие стихи), сколько очевидное непонимание их уровня самим автором.

Улюкаев – это живой и дымящийся след Гайдара во власти, наглядно демонстрирующий всю пагубность и разрушительность либеральных реформ, каждый день личным примером подтверждающий безграмотность и безответственность как неотъемлемые признаки и высшие ценности либерального клана.

Когда в ноябре 2016 года Улюкаев был (после более чем годичной разработки ФСБ) арестован за вымогательство и получение взятки в 2 млн. долл., став первым арестованным действующим министром, это вызвало лишь сравнительно умеренный шок. Наглядное сочетание хамства с неадекватностью делало обвинения вполне правдоподобным. Пойманный с поличным Улюкаев так и не признал себя виновным, а с критикой приговора (8 лет колонии строгого режима и эквивалент 2 млн. долл, штрафа) выступили лишь такие дискредитирующие все и вся самой своей поддержкой либералы, как Алексеева, Касьянов, Кудрин, Собчак и Явлинский.

Христенко

Эффективный менеджер с «острова фантазий»

Виктор Христенко с конца 90-х и на протяжении всех «нулевых» годов был «коренником» правительства. Работая при всех премьерах, занимался одним из самых непривлекательных, муторных и тяжелых видов деятельности, – управлением в «ручном режиме» в сферах, в которых регулярное управление на основе процедур и регламентов было почему-то невозможным, и надо было постоянно, каждый день урегулировать склоки, дрязги, столкновения интересов и простую коммерческую алчность.

Борьба регионов за федеральную помощь (тактично именуемая «межбюджетными отношениями»), функционирование естественных монополий и их взаимодействие с подавляемыми их клиентами, доступ нефтяников к экспортным трубопроводам, отраслевое развитие… Перечень почти бесконечен, и почти везде Христенко, не вступая в лишние конфликты, тихо, незаметно и упорно делал необходимую, но не привлекательную для блестящих политиков и признанных «эффективных менеджеров» работу.

Он – незаменимый технический менеджер: игнорируя все политические вопросы, занимался своим делом, каким бы оно ни было, – и в этом отношении является уникальным среди либералов.

Челябинская школа

Христенко родился в 1957 году в Челябинске. Его мама, Людмила Никитична, вышла замуж после неудачного первого брака, с двумя детьми и больными стариками-родителями на руках. Главой семьи она стала в 14 лет, когда ее отец, коммунист, был репрессирован за «вредительство» (работал начальником заготконторы, когда на собранный урожай напал клещ), мать потеряла силы от горя, а сестры были малы.

Тогда же она с друзьями-подростками всерьез планировала взрыв здания НКВД в райцентре, где держали отца. Уже нашли взрывчатку (в промышленном районе это было возможно), когда кто-то из ребят проговорился матери. Спас ее дядя – сотрудник НКВД, работавший в соседнем районе.

Счастливо выйдя замуж, прославилась сочетанием пунктуальности и хлебосольства: по подсчетам любящего наблюдать и подсчитывать мужа, как-то за месяц она «приветила и накормила на своей кухне» 112 гостей. Более сорока лет она вела пунктуальную запись всех расходов семьи; отец Христенко уверял, что бросил пить пиво просто потому, что расходы на него жена заносила в графу «излишества». На ее тетрадках, наглядно отражавших долговременные изменения условий жизни обычной советской семьи, учились поколения студентов, их изучали ученые-экономисты.

Отец Христенко, Борис Николаевич, был в лагерях десятилетие: с 18 до 28 лет. Репрессированы были его мать и брат, а отец расстрелян в 1937 году: семья работала на Китайско-Восточной железной дороге, служащие которой попали «под каток» почти сплошных репрессий.

После освобождения он окончил инженерно-строительный институт, работал главным инженером на ряде предприятий, защитил кандидатскую диссертацию, был секретарем партбюро кафедры Челябинского политехнического института. Он был поразительно энергичным человеком, постоянно «горел» новыми идеями и, в частности, первым в Советском Союзе (и одним из первых, если не первым в мире) стал систематически применять деловые игры в гражданском образовательном процессе. Его метод борьбы с безграмотными преподавателями стоит применять и сейчас: он записывал их лекции на магнитофон и давал слушать коллегам.

Виктор Христенко в 1979 году окончил по специальности «экономика и организация строительства» Челябинский политехнический институт, где преподавал его отец. На курс младше его и на той же кафедре учился Александр Починок, руководитель налоговой службы в 1997–1998 годах, Министр по налогам и сборам в 1999–2000, Министр труда и социального развития в 2000–2004 годах.

Тогда же Христенко пытался вступить в партию, но неудачно. Сам он рассказывал, что на один партбилет было два кандидата, но у конкурента был «папа в райкоме». По другой версии, Христенко, будучи командиром стройотряда, отказался платить «дань», которую взимали с хорошо зарабатывавших стройотрядов комсомольцы-штабисты, – и этой строптивости ему не простили.

Окончив Челябинский политехнический институт, Христенко остался в нем работать – сначала инженером ЭВМ, потом старшим преподавателем, потом доцентом. Помогал отцу в использовании деновых игр для обучения. В 1983 году закончил аспирантуру при Московском институте управления, но последствий для карьеры это не имело.

Перестройка дала засидевшемуся на кафедре преподавателю шанс: в 1990 году Христенко избрался депутатом Челябинского горсовета (вот когда пригодилось, что он так и не стал членом партии!) и развил кипучую деятельность, став первым зампредом городского комитета по экономике и заместителем председателя горисполкома. Еще до принятия закона о приватизации создал и возглавил муниципальный комитет по управлению городским имуществом и на свой страх и риск начал приватизацию.

Его энергия была замечена: уже в 1991 году он был назначен первым заместителем главы администрации Челябинской области.

В 1993 году Христенко стал одним из основателей Союза промышленников и предпринимателей индустриальной Челябинской области, ставшего не только деловым, но и политическим объединением. Уже в следующем году он вошел в совет по промышленной политике и предпринимательству при правительстве.

Христенко не любил общение со СМИ, предпочитая (как и сейчас) концентрироваться на урегулировании отношений бизнес-элиты с органами госуправления.

Его неотъемлемая черта – лояльность: в 1994 году, когда против челябинского губернатора восстали два его ключевых заместителя, Христенко чуть не единственный из влиятельных членов областной администрации сохранил верность губернатору, – за что из обычных заместителей был переведен в первые.

В 1995 году, в преддверии выборов в Госдуму, Христенко вошел во всероссийский совет тогдашней «партии власти» – созданной Черномырдиным «Наш дом – Россия». Тогда же он «впрок», с дальним, впоследствии оправдавшимся прицелом закончил Академию народного хозяйства при правительстве России.

В 1996 году Христенко в качестве доверенного лица Ельцина возглавил его областной избирательный штаб, – и добился заметного в масштабах страны успеха. Дело не в результате (36 % за Ельцина в первом и 58 % во втором туре) – сегодня мы знаем о масштабах фальсификаций и о том, что на деле Ельцин проиграл те выборы.

Управленческим успехом Христенко стало то, что под его руководством «партия власти» впервые добилась перевеса в областных СМИ. Несмотря на демократические традиции Челябинской области, все районные и большинство городских газет были поставлены под жесткий контроль, было обеспечено благожелательное отношение к Ельцину всех коммерческих телестудий и радиостанций (кроме одной). Бесплатная газета выходила полумиллионным тиражом.

В результате выборы Ельцина стали первой в истории области успешной кампанией «партии власти»; именно тогда Христенко как творец этого успеха был замечен Чубайсом.

Достигнутый в медиасфере результат грех было не закрепить – и в сентябре 1996 года, в преддверии декабрьских губернаторских выборов Христенко был назначен председателем областной комиссии по телевидению и радиовещанию. Глава администрации области Соловьев был непопулярен, и его команда всерьез рассматривала возможность его замены на Христенко, которого уже начали было рекламировать как доверенное лицо Ельцина. Но Соловьев пошел на выборы сам, Христенко дисциплинированно стал его доверенным лицом и руководителем избирательной кампании, – и проиграл.

После этого занимался выборами в заксобрание области и помог пройти в него ряду представителей местной бизнес-элиты. По его словам, собрался уйти в бизнес, – но тут его вызвали в Москву.

Универсальный менеджер команды реформаторов

19 марта 1997 года, через день после формирования «правительства молодых реформаторов» (в котором первыми вице-премьерами стали Чубайс и Немцов, а Сысуев – обычным вице-премьером), Христенко Указом президента был назначен его представителем в Челябинской области. Через месяц съезд «Нашего дома – Россия» утвердил его членом политсовета, а 1 июля он стал заместителем Министра финансов Задорнова. Помимо контроля за использованием средств и издания «Финансовой газеты», ему поручили сложнейшую и запутанную сферу: межбюджетные отношения, то есть определение масштабов финансовой помощи регионам.

В этом качестве ему пришлось заниматься самыми неожиданными проблемами. Так, в сентябре 1997 года, через год после Хасавюртовского соглашения, он участвовал в переговорах о транзите каспийской нефти по территории Чечни и даже подписал договор правительства России с ее тогдашним руководством.

А в феврале 1998 был введен в комиссию по «северному завозу» – финансировавшемуся тогда государством завозу грузов в районы, доступные лишь летом.

В апреле 1998 года Христенко «перескочил через ступеньку»: из замминистра стал заместителем премьера Кириенко. Поскольку он показал себя хорошим управленцем и грамотным спокойным переговорщиком, вызывающим общее уважение, его полномочия были безбрежны. Христенко поручались экономические реформы, программы социально-экономического развития, развитие финансового сектора, промышленная политика, торговля, экономическая безопасность, льготное кредитование АПК. Должен он был заниматься также управлением госсобственностью, банкротствами, доходами бюджета, внешним и внутренним долгом, иностранными кредитами, федеративными и национальными отношениями, поддержкой развития регионов и местным самоуправлением.

Разумеется, заниматься всем этим было невозможно: и чисто физически, и потому, что говорить о «программах социально-экономического развития» в катастрофическом правительстве Кириенко было бессмысленно. А, скажем, формально порученным ему взаимодействием с международными финансовыми организациями на деле занимались Гайдар и Чубайс, – и Христенко в это не вмешивался, тем более, что там его никто не знал: передача ему полномочий была «операцией прикрытия» реальных переговорщиков.

Христенко в качестве вице-премьера правительства Кириенко стал образцом того, как в предельно неблагоприятных обстоятельствах, не имея возможности выполнить порученные функции, находясь в среде ополоумевших неудачников, ведущих страну к катастрофе, можно и должно, несмотря на все это, спокойно и хорошо делать свое дело, – и в конечном итоге быть за это вознагражденным.

Христенко сосредоточился на главном: помощи регионам и всем, что было с ними связано.

Хотя его менеджерские качества и формальная широта сферы ответственности (в реальности он отвечал в правительстве Кириенко за все сложные вопросы) постоянно заставляли его заниматься самыми разнообразными делами. Так, 25 мая 1998 года он был назначен главой спецкомиссии при Совбезе по урегулированию положения на Северном Кавказе и включен в Совет по местному самоуправлению. А на следующий день стал заместителем руководителя Временной чрезвычайной комиссии по пополнению бюджета…

После дефолта Христенко вместе с правительством Кириенко был отправлен в отставку, но уже через день (при Черномырдине как исполняющем обязанности премьера) вновь назначен исполняющим обязанности вице-премьера до формирования нового правительства. Окончательно ушел в отставку лишь 28 сентября, но она оказалась подобием отпуска, ибо ровно через месяц Е.М. Примаков назначил его на его старое место замминистра финансов. Правда, помимо привычных межбюджетных отношений, ему пришлось заниматься новой для себя разработкой проекта федерального бюджета.

В отчаянных, катастрофических постдефолтных условиях Христенко проявил хладнокровие, разумность и работоспособность, – и уже через месяц стал исполняющим обязанности статс-секретаря – первого заместителя Министра финансов. Повышение было не только наградой, но и естественным результатом его работы. Дело в том, что проект бюджета, подготовленный им и Министром финансов Задорновым, оказался хорошим. Несмотря на отчаянную критику либералов администрации президента (включая ее руководителя Волошина), в 1999 году он доказал свою реалистичность, – но в 1998 его проект надо было проводить через Госдуму и Совет Федерации. Заниматься этим должен статс-секретарь (по должности первый замминистра), и Христенко поставили на эту должность как разработчика бюджета, лучше всех ориентирующегося в нем.

В последние дни правительства Е.М. Примакова его эффективность вновь была вознаграждена расширением полномочий: 10 мая 1999 года он стал членом коллегии Министерства науки и технологий и, одновременно, членом коллегии представителей государства в «Росгосстрахе», а на следующий день, накануне отставки правительства, стал членом его комиссии по научно-инновационной политике.

После отставки правительства Е.М. Примакова его хотели сделать Министром финансов (об этом даже успел сообщить «Интерфакс»), но в итоге 31 мая он стал первым вице-премьером в правительстве С.В. Степашина; другим первым вице-премьером стал назначенный чуть ранее Н.Е. Аксененко. С.В. Степашин и Н.Е. Аксененко боролись за то, кто из них станет преемником Ельцина, а Христенко занимался рутинной работой. По ряду оценок, он при этом помогал С.В. Степашину в его противостоянии со «слишком энергичным» Н.Е. Аксененко, который в качестве преемника Ельцина не подходил ни постоянно «продвигавшему» Христенко Чубайсу, ни всему либеральному клану.

Не забывал Христенко и о текущей работе. Так, при Ю.Д. Маслюкове был введен порядок автоматического повышения экспортных пошлин на нефть по мере роста мировой цены. Но «автоматическое» повышение осуществлялось, тем не менее, постановлением правительства, – выпуск которого Христенко, насколько можно судить, все время затягивал под разными предлогами на радость нефтяникам.

7 июня Христенко стал первым заместителем руководителя Экономического совета при правительстве, а 14 июня – членом Совета безопасности.

Отставка правительства С.В. Степашина 9 августа на него не повлияла: он стал первым замом В.В. Путина и с января 2000 года в родной Челябинской области возглавил его предвыборный штаб.

После президентских выборов роль Христенко оказалась уже, чем можно было ждать, исходя из его опыта: пришли новые люди, и стратегические вопросы ушли к Грефу, бюджетные (кроме межбюджетных отношений) – к Кудрину, вопросы промышленной политики (как и ВПК) – к Клебанову.

Пост первого вице-премьера был упразднен, но сокращение числа «обычных» вице-премьеров почти приравняло эту должность по значимости к «старым» первым вице-премьерам. Христенко стал отвечать за межбюджетные отношения, региональную политику, естественные монополии и финансово-экономический блок в части урегулирования конкретных хозяйственных вопросов: «топливный баланс, улаживание разборок Вяхирева с Чубайсом, Чубайса с Адамовым, нефтяников друг с другом и опять с Чубайсом и так далее».

Мастерство исполнителя

Руководя различными комиссиями, Христенко всегда демонстрировал собранность. Нельзя представить, чтобы он, как Кудрин, начал заседание словами «и что же мы сегодня обсуждаем?»

Четко понимая свои цели, Христенко не навязывал их при обсуждении и не шел напролом. Он понимал, что любое решение должно быть балансом значимых интересов, – иначе оно не будет работать. Поэтому при урегулировании конфликтов (к чему обычно сводилась работа комиссий) он сначала давал сторонам выговориться, привести и раскрыть свои аргументы, а уже потом принимал обоснованное решение, максимально учитывавшее интересы присутствовавших. Разумеется, интересы отсутствовавших (в том числе и сознательно не приглашенных) обычно игнорировались.

Христенко, как правило, понимал рассматриваемый вопрос не из специально подготовленных к нему материалов, а «на слух», через выступления участников. В результате сидеть на его совещаниях было мучительно скучно, а направление на них рассматривалось в части аппарата как изощренное наказание.

Из-за такого подхода совещания затягивались на долгие часы; любимой фразой Христенко было указание на невозможность работы после 2,5 часов непрерывного обсуждения, поэтому после них делали краткий перерыв, и заседание продолжалось – еще до 2 часов. Иногда особо заковыристую часть повестки дня переносили на следующие заседания; иногда они затягивались еще сильнее, – но Христенко старался, чтобы участники конфликта сами довели себя до состояния, в котором они готовы идти на уступки и искать конструктивные, приемлемые для всех сторон решения.

Именно тогда, после долгих часов противостояния, измотанные чиновники, превращаясь в людей, обнажали реальные, а не декларируемы позиции, подлинные «красные линии», за которые они не могли отступить, и интересы, которыми они могли жертвовать.

В этих долгих мучительных процедурах Христенко оставался неизменно бодрым, свежим, заинтересованно внимательным. Даже выслушивая самые дикие домыслы и бредовые утверждения, он не терял лица, не срывался и ставил людей на место лишь тогда, когда это действительно было категорически необходимо.

Тем не менее он обсуждал именно технические, второстепенные вопросы в рамках уже существующих, заданных ему извне принципиальных подходов и рамок.

Именно это делало его незаменимым исполнителем, процветающим в любой бюрократической системе, – и именно это связало его имя с рядом черных страниц в истории нашей экономики.

Так, именно Христенко, занимаясь реформированием естественных монополий, непосредственно курировал от правительства Касьянова реформу электроэнергетики, продавленную Чубайсом, за несколько лет до того введшим его в федеральную власть.

Будучи в декабре 2001 года назначенным председателем правительственной комиссии по реформированию электроэнергетики, уже в январе 2002 он стал председателем Совета директоров Федеральной сетевой компании, – одного из ключевых элементов будущей отреформированной отрасли. На конфликт интересов при этом никто не обращал внимания, – но постановление правительства, по которому затем реформировалась электроэнергетики, оказалось не только путаным, но и противоречивым: одни и те же положения в его разных частях излагались прямо противоположным образом.

Христенко рассматривал и урегулировал в основном второстепенные вопросы в рамках общего направления реформы, заданной Чубайсом и связанными с ним корыстными интересами фондовых спекулянтов и инвесторов. Целью реформы было расчленение единого технологического комплекса по вечной формуле либеральных реформаторов: «приватизация прибылей и национализация убытков». Падение надежности, рост издержек и усиление произвола монополий, превращающие электроэнергетику из локомотива экономики в блокирующий ее тормоз, разумеется, никого из инициаторов и исполнителей не интересовали.

Благодаря своему управленческому мастерству и, вероятно, личной заинтересованности Христенко вошел в число людей, с упоением калечивших электроэнергетику под видом ее реформы и в результате нанесших нашей стране невосполнимый вред.

Его кадровая политика предельно прагматична. По некоторым воспоминаниям, он включил в свою «команду» выдвиженца Ясина из Нальчика, ставшего куратором регионов в Минэкономике, склонность которого к «зарабатыванию» денег уже была широко известна. Мол, даже Греф вынужден был уволить его после «исчезновения» денег, выделенных на развитие курортов Кабарды.

Принес Христенко и пользу. Так, когда его зятем стал владелец автосборочного предприятия «Соллерс», в России благодаря его усилиям состоялась локализация производства автомобилей.

Цена наукообразия

Межбюджетные отношения, под которыми понимается определение конкретных размеров, правил и каналов выделения финансовой помощи федерального бюджета регионам (после того, как у них забрали более половины их доходов), – одна из самых запутанных и болезненных сфер государственной политики.

Большинство регионов обладает ярко выраженной спецификой, затрудняющей их сопоставление с другими по каким-либо формальным показателям. При этом помощь регионам частично носит целевой характер и выделяется по множеству разнородных каналов, не связанных друг с другом и часто не поддающихся обобщению.

При этом выделение средств из бюджета – предмет ожесточенной борьбы региональных элит, многие из которых (в первую очередь республики в составе Федерации) обладают особыми политическими возможностями.

Наконец, либеральная политика почти исключает возможность успешного самостоятельного развития регионов; поэтому большинство даже богатейших из них все равно нуждается в той или иной помощи центра. Это повышает его политический вес, но создает дополнительные хлопоты именно в сфере межбюджетной политики.

В конце 90-х Христенко взялся за формализацию межбюджетных отношений и создание единой методики расчета финансовой помощи каждому региону. Возможно, это было просто способом стать доктором наук (диссертацию «Теория и методология построения механизмов бюджетного федерализма в Российской Федерации» он защитил в ноябре 2002 года в Академии народного хозяйства при правительстве). Занимавшиеся этой темой чиновники выросли по службе (один даже стал заместителем Министра финансов), но их незнание экономики и статистики, а поначалу и финансов наложило отпечаток на всю межбюджетную политику.

По ряду оценок, использованная им методика была изначально разработана в Минэкономразвития С. Хурсевичем, причем «приватизировавшие» ее подчиненные Христенко сильно ухудшили ее.

Прежде всего, формализация оказания помощи регионам установила в качестве ее цели не решение содержательных задач или достижение определенного уровня социально-экономического развития, а лишь «выравнивание бюджетной обеспеченности» регионов. Старый анекдот про «среднюю температуру по больнице» стал сутью политики: деньги выделялись (или не выделялись) для приближения регионов к среднероссийскому уровню. Каким же был этот уровень – излишним или невыносимо низким, – Христенко, как и разработчиков этой методики и исполнявших ее чиновников, по всей видимости, не интересовало в принципе.

Поскольку сложные (но зато выглядевшие научно) формулы составляли люди, далекие от математики и статистики, они не интересовались погрешностью расчета используемых показателей и, главное, возможностями наложения и взаимного усиления этих погрешностей. В результате по большинству регионов итоговая погрешность расчетов превышала 50 %, а по значительной их части – и 100 % (то есть выделяемая региону сумма могла быть как полностью ненужной, так и составляющей лишь половину от необходимого!)

Наукообразные формулы скрывали самый дикий произвол и полное игнорирование реальности, связанное с использованием (вплоть до середины 2000-х годов) показателя валового регионального продукта (ВРП). Этот аналог ВВП для региона – оценочный показатель: Росстат подчеркивал невозможность количественных сопоставлений на его основе, так как точность расчета позволяла делать только качественные оценки (можно было понять, что больше, а что меньше, но нельзя было понять, на сколько).

Для автономных округов ВРП вообще нельзя было рассчитывать; поэтому для расчета финансовой помощи им использовались самые приближенные оценки, что вело и к произволу.

Но главное, что показатель ВРП рассчитывается лишь с очень большим опозданием; в результате финансовая помощь приходила в регионы с опозданием на 2, а то и на 3 года, когда ситуация в них уже успевала кардинально измениться.

В результате разрыв в социально-экономическом развитии регионов, – и, соответственно, средства, выделяемые на его сокращение, – неуклонно рос, а финансовое положение самих регионов ухудшалось. Это привело в конечном итоге к чудовищному кризису региональных бюджетов последних лет, в котором почти все регионы имеют устойчиво дефицитные бюджеты и разрушающуюся социальную сферу, а некоторые балансируют на грани банкротства.

Но зато защита докторской диссертации Христенко, заложившей основы системы, прошла хорошо. Уже более 16 лет назад…

Интеграция, стой! – Раз-два!

После панической отставки Касьянова в феврале 2004 года Христенко недолго побыл и.о. премьера, а в правительстве Фрадкова стал Министром промышленности и энергетики.

Министерство прославилось как «фабрика отраслевых стратегий»: за первые же два года их было подготовлено 15, все они были долгосрочными, и исполнение их было сомнительным даже в момент их разработки, но они обеспечивали позитивный информационный фон и грамотное освоение значительных бюджетных средств.

В сентябре 2007 года в правительстве Зубкова Христенко сохранил свою позицию, а первый заместитель Министра финансов Голикова, на которой он, оставив свою первую жену, женился в 2003 году, стала Министром здравоохранения и социального развития.

В правительстве В.В. Путина 2008 года он возглавил Министерство промышленности и торговли: управление энергетикой было выделено в отдельное Министерство, а управление торговлей было получено от Министерства экономического развития.

В июне 2011 президент Медведев назначил Христенко своим спецпредставителем по внесению изменений в Таможенный союз: ветеран правительства нацелился на смену сферы деятельности.

Вопросы интеграции (как и почти все остальные) не были ему в новинку: еще в сентябре 2000 года его назначали председателем правительственной комиссии по вопросам СНГ, а в июле 2001 он был включен в Интеграционный комитет тогдашнего Евразийского экономического сообщества.

18 ноября 2011 года главы России, Казахстана и Белоруссии подписали декларацию о Евразийской экономической интеграции; председателем коллегии Евразийской экономической комиссии до 1 февраля 2016 года стал Христенко (по истечении срока дисциплинированно ушедший, по сути, на пенсию – в 58 лет, и ставший президентом Делового совета ЕАЭС).

Преобразование Таможенного союза в Евроазиатский экономический с его последующим расширением на Киргизию и Армению связано с его именем. Но Христенко держался в тени, – до такой степени, что о нем практически забыли в России. Возможно, это было подготовкой к пенсии; возможно, – рациональной реакцией на положение, в котором сущность евразийской интеграции по мере ее расширения становится все менее понятной.

Истинным мотором евразийской интеграции был С.Ю. Глазьев, с которым связано создание Таможенного союза; возможно, его перевод в советники президента был лишь эффективным способом блокирования дальнейшего ее развития.

Как член либерального клана, связанный с многими его значимыми представителями (в том числе супружескими узами), Христенко вряд ли был сторонником этой интеграции. Добросовестно решая отдельные проблемы, он вряд ли обладал как стратегическим видением, так и желанием превратить Евразийский экономический союз в полноценного участника глобальной конкуренции.

Ведь это противоречит интересам глобального бизнеса, а значит, и либерального клана, топ-менеджером которого он эффективно и добросовестно трудился почти всю свою жизнь.

Христенко – разрешатель сложных локальных проблем в рамках заданной ему стратегической парадигмы. На должности руководителя евразийской интеграции, которая объективно требует не исполнительских умений, а создания и развития нового стратегического видения, он просто в силу своей специализации не мог справиться с этой задачей и, вероятно, служил не менее серьезным тормозом интеграции, чем ее сознательный противник.

Тактик, назначенный стратегом, – одна из (хотя далеко не единственная) причин того, что отличие Евразийского экономического союза от предшествовавшего ему Таможенного, очевидное в теории, на практике остается трудно уловимым.

И никакая пропаганда, никакой натужно поддерживаемый энтузиазм, никакие тактические успехи вроде расширения числа участников не может исправить ощущение стратегического тупика, в котором находится евразийская интеграция после перевода с нее Глазьева, – и, соответственно, прихода на эту тему Христенко.

Деньги и власть любят тишину

Удивительно, но один из старейших членов правительства, опытнейший представитель либеральной управленческой элиты, один из ключевых представителей мощнейшего «челябинского клана», Христенко не ассоциируется со скандалами.

Как анекдот можно вспомнить порой инкриминируемое ему «челябинское книжное дело»: издание в 1996 году 88-страничного сборника правительственных распоряжений и постановлений, способных помочь вкладчикам финансовых пирамид. На издание 10-тысячным тиражом скромной брошюры, составителями которой числились Христенко и связанные с ним люди, было потрачено из бюджета 50 млн. руб. По непонятным причинам печаталась она в Екатеринбурге, смета на ее издание должным образом не утверждалась, стоимость печати была завышена, по оценкам, более чем в полтора раза, а вырученные за ее издание 20 млн. руб. не вернулись в кассу профинансировавшего ее издание государственного фонда.

Казалось бы, классический скандал, – но максимальная оценка потерянных денег составляет 50 млн. неденоминированных рублей, менее 10 тыс. долл, по курсу 1996 года.

Даже если учесть обесценение доллара с того времени и забыть реалии середины 90-х, сумма на скандал не тянет.

Но стоимость недвижимости семьи Христенко качественно выше официальных доходов его и жены. В 2007 году Христенко купил в элитном поселке «Остров фантазий» на берегу Москва-реки в черте Москвы квартиру в 218,6 кв. м., которая стоила около 2,5 млн. долл. – его официальный заработок за несколько десятков лет.

«Остров фантазий» попал в скандальные хроники, когда расположенный рядом поселок «Речник», где жили существенно менее обеспеченные граждане, был снесен, так как строительство «на особо охраняемой природной территории парк «Москворецкий»» якобы запрещено. На шикарный «Остров фантазий» на той же «особо охраняемой территории» запрет, разумеется, не распространялся.

У жены Христенко Голиковой через год после свадьбы, в 2004 году, если верить официальным декларациям, появилась в Москве квартира оценочной стоимостью в 2,4 млн. долл., что также непосильно для нее, если судить по официальным заработкам.

Гарантированно превышает их общий официальный доход и аренда поместья в гольф-клубе «Пестово», которое они снимают (2 га земли и два дома общей площадью около 1,3 тыс. кв. м.).

В официальных декларациях о доходах Христенко, по сообщениям СМИ, отсутствуют данные о вознаграждениях за работу представителем государства в советах директоров огромного числа крупных и успешных российских корпораций. То ли он работал там бесплатно, то ли скрывал данные о доходах.

Возможно, он является скрытым владельцем крупных российских компаний, хотя слухи о владении 20 % Магнитогорского меткомбината так и остаются опровергаемыми слухами. Хотя в этой сфере возможно появление новостей: так, в начале 2015 года выяснилось, что его бывшие заместители в Минпромэнерго Реус и Дементьев являются миноритарными акционерами компании «Научтехстрой плюс», учрежденной «Фармстандартом», производителем лекарства «арбидол», которое активно продвигала жена Христенко по время пребывания по главе Минздравсоцразвития России.

Но, так или иначе, официальное имущество Христенко качественно превышает его доходы, – а скандалов, связанных с ним, нет.

И это представляется еще одним проявлением его аккуратности, педантичности и эффективности как менеджера.

Христенко – едва ли идеал исполнителя высшего уровня, не забывающего о себе, но четко исполняющего волю руководства. Принадлежность к либеральному клану обеспечили ему исключительное аппаратное долголетие, а стране – исключительную разрушительность ряда добросовестно реализуемых им преобразований.

Скорее всего, это провинциал, приехавший в Москву заработать и не обремененный никакими заботами об общественном благе. В госаппарате о нем говорили как о примере активного конформизма с нацеленностью на сохранение должности (как инструмента зарабатывания денег) в прямом смысле слова любой ценой.

Богатства его семьи позволяют предположить, что общество еще узнает много интересного, а возможно, и страшного о «челябинском клане» и его действиях, – в рамках как либерального клана, так и его собственной политико-хозяйственной деятельности.

Кузьминов

Могильщик российского образования

Специалист по натуральному хозяйству и экономической мысли

Ярослав Кузьминов родился в 1957 году в Москве, в семье жестко ортодоксального марксиста, заведующего кафедрой политэкономии в Академии общественных наук при ЦК КПСС.

С первого курса Кузьминов занимался научной работой, изучая натуральное хозяйство с точки зрения экономики и уделяя основное внимание его институтам. С третьего курса преподавал экономическую историю и историю экономической мысли в экономико-математической школе для старшеклассников, затем возглавил ее. Работал в комитете комсомола и в совете молодых ученых, где познакомился с Гайдаром и будущим заместителем министра образования Асмоловым.

Окончив экономический факультет МГУ в 1979 году, 10 лет преподавал на кафедре истории народного хозяйства и экономических учений, в кружке при котором занимался с начала учебы. Стал соавтором нескольких учебников по экономической истории (описывал докапиталистические экономики и становление капитализма) и истории экономических учений (описывал ранние социалистические теории, анархизма и «вульгарный марксизм» конца XIX – начала XX века).

В 1984 году защитил кандидатскую диссертацию по экономике общины, в которой констатировал, что натуральное производство использует естественно протекающие природные процессы, результат слабо связан с усилиями и материальными вкладами производителей, а сами производители однородны. Если эта однородность сохраняется, возникает община, если нарушается – иерархические структуры азиатского или феодального типа. Кузьминов показал, что экономические отношения в натуральном производстве (до-экономическом по своей природе в силу спорадичности обмена) в основном состояли в страховании рисков натурального хозяйства.

Увлекшись своей аспиранткой Набиуллиной, молодой преподаватель Кузьминов после ее беременности ушел из семьи, оставив двоих детей. Это вызвало жесткую реакцию парткома, и ему пришлось покинуть экономический факультет МГУ.

Но для карьеры Кузьминова это сыграло колоссальную роль, так как, похоже, именно через новую жену он познакомился с Ясиным, верным паладином которого стал на всю жизнь.

Изучение процесса перерастания общества, живущего натуральным хозяйством, в классовое подвело Кузьминова к изучению отчуждения труда в процессе трансформации общества. Отсюда было рукой подать до критической оценки социализма, в котором отчуждение труда, несмотря на все усилия, сохранялось. В 1989 году он со своей новой женой Набиуллиной стал соавтором книги «Отчуждение труда: история и современность» (другие соавторы – Вадим Радаев, сейчас его первый заместитель в Высшей школе экономики, Татьяна Субботина – сотрудник Всемирного банка).

Изучая развитие экономической мысли (по его инициативе в 1989 году стало выходить первое издание в области истории экономической мысли и экономической истории – альманах «Истоки»), пришел к разумному выводу, что даже частичная канонизация теории мешает ее развитию, ведет к «окукливанию» и вульгаризации (но так никогда и не применил этот вывод к либерализму).

В 1989 году перешел в Институт экономики АН СССР «под крыло» к его директору академику Абалкину и, вероятно, Ясину, где работал старшим научным сотрудником и заведующим сектором историко-экономических исследований. При этом Кузьминов два года был одним из директоров фонда «Культурная инициатива» Сороса, в котором занимался проектами поддержки образования – и впервые соприкоснулся с ним как с объектом управления.

В том же 1989 году участвовал в создании «альтернативной», по тогдашней моде, кафедры экономической теории в легендарном физтехе, на которой экономика преподавалась без доминирования марксистско-ленинской политэкономии. Это было внове, и кафедра пользовалась бешеной популярностью, в результате чего обычные преподаватели остались без студентов. Партком пожаловался в ЦК, и Кузьминов был уволен из МФТИ. В следующем году он открыл такую же межфакультетскую кафедру на физическом и историческом факультетах МГУ – и история повторилась.

Тогда Кузьминов вместе с Ясиным, который работал под руководством Абалкина в Комиссии по экономической реформе при Совете министров СССР, начал продвигать идею создания экономического колледжа по западным стандартам; в 1992 году она переросла в создание полноценного вуза – Высшей школы экономики.

Они едва успели: Кузьминов был назначен ректором ВШЭ 27 ноября 1992 года, буквально последним постановлением правительства, подписанным Гайдаром (а последним подписанным им распоряжением, насколько можно судить, он отписал своему институту огромный комплекс зданий в Газетном переулке, рядом с Кремлем и Тверской улицей).

Во главе кузницы либеральных кадров

ВШЭ была создана в ситуации, когда либерализм, ставящий государство на службу глобальным монополиям при полном презрении к интересам народа, стал государственной идеологией. Ее цель заключалась в создании конвейера по массовому производству «идеологически выдержанных» кадров для беспощадного проведения либеральных реформ.

Сотрудник ВШЭ отмечает: «В отличие… от МГУ, где велика автономия факультетов, власть ректора в ВШЭ близка к абсолютной. И его коллеги, и студенты не раз говорили…, что Кузьминов…излишне высокомерен… «Понтов-то у него, понтов!» – возмущался знакомый студент ВШЭ. Однако те же люди говорят о толерантности ректора…привычке прислушиваться к разным мнениям».

Кузьминов провозгласил полную прозрачность приема абитуриентов и кичился полным отсутствием блата, – но, как отмечал журнал «Профиль», «для детей сотрудников госструктур, учредивших ВШЭ, «блат» был…легализован. Согласно решению ученого совета, если дети преподавателей ВШЭ или ответственных работников Минобразования, Минэкономики и аппарата правительства России недобирают баллы (и не получают двойки), школа учит их бесплатно (за счет внебюджетных средств). По словам Кузьминова, таких набирается… 10–15 человек ежегодно». В ВШЭ учились дети многих известных либералов, включая Чубайса, Христенко, бывшего Министра финансов и председателя Центробанка Дубинина, бывшего вице-премьера А.Д. Жукова.

В 2007 году Кузьминов вместе с научным руководителем ВШЭ Ясиным и президентом ВШЭ и РСПП Шохиным учредили фонд управления целевым капиталом ВШЭ, институционализировав исключительное положение в ней ее «отцов-основателей».

Благодаря связям с правительством ВШЭ («вышка» или «вша» в просторечии) до сих пор служит центром разработки почти всех разрушительных либеральных реформ. Нет, наверное, ни одной уничтожающей наше общество и страну либеральной новации, над которой не потрудились ее представители. Причем на деньги не «зарубежных спонсоров» или госдепа, а российских налогоплательщиков. Только на разработку ЕГЭ она несколько лет подряд получала по миллиарду целевого бюджетного финансирования в год.

Золотой дождь госзаказов льется на ВШЭ нескончаемым потоком, – разумеется, в полном соответствии с безупречно прозрачными «конкурсными процедурами». Правда, в 2010 году она выиграла лишь 16 из 58 конкурсов, проводившихся Минэкономразвития (возглавляемого тогда женой Кузьминова), но их сумма – более 197 млн. руб. – треть всех распределявшихся на конкурсах сумм.

Концентрация заказов в единственному учреждении не просто обеспечивает ему комфорт, резко контрастирующий с бедственным состоянием остальной науки. Обескровливая всех потенциальных противников либеральной точки зрения, она обеспечивает закрепление, по сути дела, монопольного положения ВШЭ.

Со временем даже ограниченные конкурсные процедуры, похоже, начали стеснять либералов. Именно представители ВШЭ в 2010-е годы ради ограничения конкурсности госзаказа настойчиво продвигали «концепцию добросовестности госзаказчика». Того самого, который закупал негодную форму «от Юдашкина», обеспечивал проведение саммита АТЭС-2012 «на стройке» (по определению В.В.Путина) и многое другое. Сумбурный протест Навального против этого в 2011 году закончились не менее сумбурными четырехчасовыми дебатами в ВШЭ, которые грамотно «вписали» его в либеральный истеблишмент, придали концепции ВШЭ дополнительный ореол прозрачности и, разумеется, не повредили ее коррупционному содержанию.

Дискуссия с Навальным была для Кузьминова, судя по всему, дискуссией со «своим», нужной для достижения общих целей либерального клана. Некомфортных оппонентов, способных убедительно аргументировать свою точку зрения он, как это принято в среде либералов, старается в принципе не допускать до дискуссий. Так, еще в середине «нулевых» годов он, помнится, обуславливал свое участие в обсуждении проблем образования отказом в праве на высказывание людям, которые были для него неудобны.

ВШЭ ни дня не подчинялась «профильному» Министерству образования. В 2008 году из ведения Минэкономразвития перешла «под крыло» правительства – поближе к бюджету. В результате ряда административных процедур (включая подчиненность правительству) на каждого студента она получает в разы больше бюджетных денег, чем обычные вузы, и перекупает интересных ей преподавателей «на корню», – настаивая при этом на сопоставлении вузов по результатам без учета колоссального разрыва в их финансировании. Кроме того, насколько можно судить, она пользуется непредставимыми для других московских вузов льготами при получении помещений в Москве, в том числе в ее центральных и престижных районах. Эта недобросовестная конкуренция, органичная для либералов, гарантирует ей лидерство в разнообразных рейтингах.

Либералы готовят антигосударственные по сути рекомендации на бюджетные деньги и в государственном вузе, не обращая внимания на формальную суть либеральной идеологии, считающей государство злом и требующей минимизации его влияния. Они прагматичны: государство для них – просто инструмент, который они захватили и используют в своих целях; насколько можно судить, – ради разрушения общества в интересах глобального бизнеса.

Либеральная ликвидация образования: первая попытка

Весной 1997 года на ключевые посты в правительство пришла «команда молодых реформаторов», возглавляемая Чубайсом и включавшая Немцова, Коха, Ясина и ряд других либералов. Поднятая ими волна реформ (предусматривавших, например, расчленение и передачу олигархам «Газпрома») встряхнула и сферу образования, за счет массового подвижничества интеллигенции в целом все еще сохранявшую, несмотря на кромешное безденежье, советское качество. Для либеральных функционеров появилась возможность быстро сделать карьеру, – и они схватились за нее.

Летом 1997 года в Минобразования вспыхнула борьба между сторонниками сохранения советских принципов, доказавших свое превосходство над западными (хотя произносить такое вслух в те годы было невозможно), во главе с Министром Кинелевым, и радикальными реформаторами, которых возглавили его заместители Асмолов и Тихонов. Давно знавший Кузьминова Асмолов вовлек его в свою аналитическую группу и стал звать Ярославом Мудрым: тот стал первым экономистом постсоветского времени, занявшимся экономикой образования.

Поскольку внешние займы на финансирование «технической помощи» реформам, то есть на их разработку, лились рекой, в октябре 1997 года правительство России подписало с Мировым банком соглашение о займе на финансирование «Инновационного проекта образования» в размере 68 млн. долл. После этого реформирование образования стало навязываться Мировым банком: «кто платит ужин, тот и танцует девушку».

Основными принципами развития образования стало ослабление государственного влияния (вплоть до наличия разных учебников по истории, обеспечивающего раздробление и разъединение народа), превращение образования из инструмента созидания общества в коммерческую структуру, занятую лишь извлечением из обучаемых и их родителей денег, а в перспективе – приватизация среднего и высшего образования. Целью было ослабление потенциального конкурента, которым воспринималась Россия, надежное недопущение ее укрепления и самостоятельного развития.

Как и в других сферах, характер реформы образования определялась Мировым банком лишь в целом. Конкретные меры, обеспечивающие скорейшее достижение поставленных им задач, разрабатывали российские реформаторы: они предлагались Мировому банку, становились его позицией и затем уже в этом качестве навязывались госаппарату и обществу часто теми же самыми либеральными чиновниками.

Кузьминов стал главным разработчиком реформы образования образца 1997 года. Он придумал сам термин «организационно-экономическая реформа», разработал идеи оптимизации стипендий (из пяти человек стипендию получает лишь один, но большую), подушевого финансирования школы (обрекающей на уничтожение сельские школы и, соответственно, небольшие деревни), «прозрачных» трансфертов, замены экзаменов на ЕГЭ, ликвидации профессионально-технических училищ, – насколько можно судить, как конкурирующих за молодежь и связанные с нею деньги с вузами (из-за чего Россия сейчас захлебывается от нехватки рабочих)… Корпоративный интерес ректора ВШЭ заключался, насколько можно судить, в официальном получении вузами денег, которые родители абитуриентов по всей стране платили репетиторам (обычно преподавателям вузов) за подготовку к вступительным экзаменам в эти же самые вузы. Оценив эту сумму в 1 млрд, долл., Кузьминов логично предположил возможность передачи ее непосредственно вузам, – и занялся созданием организационной схемы, которая позволила бы это сделать. Разумеется, официально смыслом реформы была названа борьба с коррупцией, а не обогащение вузов за счет их же преподавателей, занимающихся репетиторством.

Работа в группе Асмолова дала Кузьминову возможность получить общероссийскую известность, выйдя за рамки узкого кружка реформаторов, – но злую шутку с ним сыграл алфавит: в списке разработчиков концепции он оказался предпоследним, и на него не обратили внимания.

При этом реформа была отвергнута обществом, – а либеральный клан, борясь за власть, сконцентрировал свои силы на более важных для него направлениях. В результате сопротивление Госдумы стало решающим, – и Кузьминов благополучно отступил, выжидая, кто победит. На пресс-конференции в ВШЭ он старательно уверял недоверчивых журналистов, что конфликтов в руководстве Минобразования нет, Кинелев и Асмолов – друзья, а официальную и альтернативную реформы легко можно совместить.

Вместе с представителем Кинелева Шадриковым Кузьминов переработал концепцию Асмолова, – но тут Кинелева уволили, назначив либерального реформатора Тихонова, и Кузьминов немедленно подготовил для него ключевые документы по реформе.

Она вызвала протесты: по всей стране учителя и профессора выступали на митингах, Госдума и Союз ректоров отказывались одобрять реформу. Видя неизбежность политического поражения, Кузьминов ограничил свое сотрудничество с Тихоновым. Правда, некоторые его идеи начали реализовываться: так, правительство Кириенко начало аттестацию негосударственных вузов с закрытием наиболее слабых (например, была закрыта Международная академия с неимоверно пышным названием, включавшим право, бизнес и экономику, созданная на базе ПТУ по подготовке мотористов).

А затем грянул дефолт, к власти пришло правительство Е.М. Примакова, и либеральную реформу образования пришлось отложить в долгий ящик.

Но Кузьминов был фаворитом всех Министров образования, включая близкого к коммунистам Филиппова, входившего в правительство Е.М. Примакова и работавшего до 2004 года.

Помимо личных дипломатических качеств, это было вызвано его прагматизмом и нацеленностью на развитие ВШЭ (недаром, глядя на все новые ее здания, возникавшие по всей Москве, москвичи искренне считали Кузьминова в первую очередь гениальным завхозом) при очевидном нежелании подсиживать Министров, что выгодно выделяло его на фоне некоторых других активных ректоров.

Кузьминов видел, что Министры приходят и уходят, а пост ректора ВШЭ значительно более надежен и позволяет управлять министрами из-за кулис, перекладывая на них последствия своих инициатив и, по сути, используя их в качестве фиговых листков, выбрасываемых по мере политического износа.

Прагматичность Кузьминова вылилась в его неприятии антисоветского пафоса реформ, проработанных в 1997 году Асмоловым. Ему нужно было превратить образование в бизнес. И советская идеология мешала ему не сама по себе, а лишь в силу своей ориентации на всестороннее развитие человека, а не вытягивание из него денег. Тратить жизнь на исступленную войну с собственным прошлым, в отличие от «демшизы», Кузьминов не хотел.

Реформатор широкого профиля

В конце 90-х вместе с другими руководителями ВШЭ (в том числе Ясиным) Кузьминов организовал выработку новой либеральной социально-экономической политики России, – взамен так позорно обанкротившейся в дефолт 1998 года. В силу своих научных склонностей он сфокусировал внимание на эффективности институтов (в первую очередь судов и органов государственной власти), которым монетаристы 90-х годов не уделяли внимания.

В декабре 1999 года именно ВШЭ вместе с четырьмя другими научными структурами (включая гайдаровский Институт экономической политики и Рабочий центр экономических реформ) было доверено выступить учредителем Центра стратегических разработок (ЦСР) под руководством Грефа. ЦСР разрабатывал стратегию развития России до 2010 года для обеспечения продвижения в президенты В.В. Путина, а вошедший в его Совет Кузьминов возглавил в нем подготовку целого ряда направлений стратегии, – в первую очередь, конечно, реформы образования. Его жена Набиуллина как верная и при этом тогда мало известная (и потому не вызывающая раздражения у общества) сотрудница Ясина стала вице-президентом ЦСР.

ЦСР работал по весьма оригинальной схеме: приглашали максимум экспертов, собирали все имеющиеся у специалистов предложения, а затем комбинировали их в соответствии со своей идеологией, отбрасывая все не подходящее.

В результате Кузьминов без помех и лишней огласки включил в стратегию реформы образования все свои идеи. Именно при Филиппове, бывшего Министром образования с 1998 по 2004 годы, его стали называть «серым кардиналом» Министерства.

Но в силу осторожности Филиппова основой модернизации образования во время его пребывания на посту Министра стала компьютеризация. В 2001 году была принята федеральная целевая программа (ФЦП) «Развитие единой образовательной информационной среды (2001–2005 годы)», смысл которой был прост: Интернет – в каждую деревню. Деньги на ее реализацию в бюджете предусмотрены не были в силу ужасного состояния школ: было не до Интернета. Для решения проблемы более 1,7 млрд, руб. в бюджете образования, выделенные на текущие нужды, были перераспределены на «прочие расходы», – на «развитие информационной среды». В 2005 году правительство взяло у Мирового банка заем еще на 100 млн. долл, под проект «Информатизация системы образования».

Результаты информатизации обнажило международное исследование SITES-2006: 70 % из 4 тыс. представителей 800 школ из 45 регионов не были обеспечены компьютерами, а значительная часть техники находилась на складах либо не имела необходимого программного обеспечения. Деньги же были успешно «освоены».

Поскольку осторожный Филиппов сдерживал либеральную реформу образования, Кузьминов посвятил силы другим сферам.

С конца 90-х он занимался реформой госслужбы, – возможно, потому, что некоторые либеральные разработчики этой реформы из числа помощников Ельцина и сотрудников его администрации, потеряв работу во второй половине 90-х, стали преподавателями ВШЭ. В 1999 году он опубликовал «Тезисы о коррупции», в которых сформулировал основные направления административной реформы, в 2000 под его руководством был подготовлен доклад об административной реформе, в 2002–2003 годах – серия докладов по анализу и упорядочению функций органов исполнительной власти, бюджетированию и составлению административных регламентов.

Кузьминов участвовал в подготовке экономической программы объединенных в Госсовет губернаторов в качестве альтернативы пагубной либеральной стратегии ЦСР («программы Ишаева»).

В 2001 году участвовал в разработке Федеральной целевой программы «Электронная Россия» (провалившейся, насколько можно судить, из-за неспособности Минэкономразвития договориться с Минсвязи о разграничении обязанностей и, соответственно, разделении денег).

В 2002–2003 годах вместе со своим заместителем Яковлевым Кузьминов выпустил серию докладов о «новой экономике», основанной на инновациях и использовании в качестве основного ресурса интеллектуального капитала. Эта концепция была использована и полностью дискредитирована Медведевым в его президентство.

Главные усилия Кузьминова были сосредоточены на административной реформе – и он достиг успеха: в 2003 году идея «бюджетирования по результату», то есть финансирования чиновников в зависимости от успешности их работы, была принята правительством Касьянова. Особенно ратовал за это глава аппарата Шувалов.

Но более чем десятилетние попытки внедрить этот принцип провалились, показав его порочность: оказалось невозможным не только вычленить вклад чиновника в успех его ведомства, а ведомства – в успех государства в целом, но даже определить, в какой степени успех государства вызван объективными обстоятельствами, а в какой – работой его сотрудников. Люди, пытавшиеся на этой основе определять финансирование целых структур, не имели представления о реальной бюрократической работе, – но идея была красивой и позволила многим из них улучшить свое положение.

Административная реформа 2004 года была основана, по-видимому, на наработках Кузьминова и парализовала правительство: искусственное разделение функций определения политики, контроля и «оказания госуслуг», возложенных на независимые друг от друга министерства, службы и агентства, сделало работу институционально невозможной. Резкий рост числа федеральных начальников при сокращении выполнявших основную работу заместителей министров и лишении аппарата правительства функций арбитра и организатора работы ведомств довершили картину. Правительство лишилось способности сдерживать либеральные социальные реформы, начиная с людоедской «монетизации льгот», и оправилось от удара, – и то не полностью, – лишь в начале 2005 года.

Но к тому времени Кузьминов, опираясь на нового Министра образования Фурсенко, уже инициировал реформу образования.

Как превратить человека в «квалифицированного потребителя»

Выдающаяся и недооцененная заслуга Кузьминова перед либеральным кланом заключается в том, что он, похоже, первым создал технологию создания структур управляемой им «общественности», которые поддерживали любые либеральные начинания, создавая ощущение общественной поддержки и позволяя либералам говорить от имени общества, ссылаясь на его мнение, – даже если общество отвергало их людоедские идеи почти единодушно. Добросовестные представители общественности, не понимающие, с кем имеют дело, тратили свои силы на заведомо бесплодные обсуждения проблем с ангажированными «специалистами» и, впадая в отчаяние от неадекватности «авторитетных и уважаемых профессионалов», теряли силы и волю к сопротивлению.

Так, в 2001 году Кузьминов стал сопредседателем созданного по его же инициативе Российского общественного совета по развитию образования (РОСРО), организовывавшего интенсивные обсуждения вплоть до 2009 года. РОСРО приобрело значительный вес как лоббистская организация и, как отмечается даже в официальных справках, «помогла серьезно скорректировать содержание школьных стандартов по математике, литературе и истории».

С приходом Фурсенко в 2004 году Кузьминов представил на обсуждение РОСРО фундаментальный доклад о необходимости полной реструктуризации всего образования, который был триумфально одобрен и торжественно направлен президенту В.В. Путину.

Три ключевых принципа советского образования – всеобщность, бесплатность и фундаментальность – отвергались как нерентабельные.

Кузьминова возмущало, что Россия слишком образована: «в нищей России учится 98,6 % подростков в возрасте 16 лет, на среднее образование тратится больше, чем на высшее» (вот он, лоббизм ректора вуза!) Справедливое указание на переизбыток специалистов с высшим образованием нейтрализовывалось возмущением по поводу финансирования «изживших себя» и «ущербных» ПТу. Их ликвидация усугубила чудовищный дефицит рабочих кадров и стала самостоятельным фактором, блокирующим развитие экономики.

В качестве примера того, как деньги государства уходят сквозь пальцы, приводилось содержание и питание детей в детских садах (то, что это позволяет родителям полноценно работать, либералов не интересовало). Возмущение вызывало и то, что школы должны были концентрироваться на обучении детей, а не предоставлении им платных услуг за пределами учебного плана (что привело бы к отвлечению сил от собственно учебы и к снижению ее качества).

Кузьминов иезуитски признавал «достижения в прошлом» советской системы образования, – но лишь для требования полного разрыва с нею, чтобы система образования «могла удовлетворить новые потребности непланового рынка и открытого общества».

Настаивая на увеличении финансирования образования, Кузьминов делал все для разрушения его собственно образовательной, воспитательной функции, для превращения образования в простую сферу услуг, которая в силу невозможности контроля со стороны потребителей вырождается в инструмент ограбления и уродования целых поколений.

Именно Кузьминов, насколько можно понять, сыграл ключевую роль в превращении образования в средство самоудовлетворения социально не адаптированных интеллигентов за счет подготовки профессиональных безработных с завышенной самооценкой.

Главной идеей Кузьминова стало независимое электронное тестирование выпускников школ, впоследствии названное «единый государственный экзамен» (ЕГЭ). Еще в 2002 году правительство России взяло у Мирового банка кредит в 49,85 млн. долл, на проект «Реформа системы образования» – и уже в 2003 началось экспериментальное применение ЕГЭ по всей стране. Даже президент ВШЭ и РСПП, соратник Гайдара Шохин признавал, что до двух третей сумм, получаемых Россией от Мирового банка, шли на оплату самого кредитора (его консультантов и экспертов). Оставшаяся треть «пошла на эксперименты, там и сям оседая в широких карманах».

Общество понимало, что введение тестовой системы как единственной (хотя она по своей природе должна быть лишь вспомогательной) отбивает у детей способность мыслить, приучает вместо выстраивания причинно-следственных цепочек искать готовые ответы, делает их беспомощными перед авторитетами, повышая тем самым их управляемость. Введение ЕГЭ сопровождалось не снижением, но усилением коррупции, переместившейся на уровень чиновников от образования, участвовавших в организации тестирования.

Но, несмотря на все протесты, ЕГЭ продавливался железной рукой: либеральным реформаторам, как и государству в целом, надо было показать какие-то успешные реформы, а реформа образования была одной из немногих либеральных реформ, не грозившей в начале 2000-х, когда общество после 90-х было еще очень бедно, крахом и социально-политическими потрясениями. Кроме того, в ЕГЭ были заинтересованы руководители региональных органов образования, вероятно, рассчитывавшие (и, как показали скандалы, оправданно) на замыкание коррупционных потоков на себя.

Введение ЕГЭ привело к тому, что школьники в выпускной год, как правило, не учатся, а тупо натаскиваются в тренировках на прохождение тестов и зубрят возможные ответы. И весь первый курс преподаватели вуза вынуждены заново обучать студентов необходимой части школьной программы.

В отличие от ЕГЭ, идею финансового поощрения отличившихся выпускников Кузьминову так и не удалось реализовать. Вероятно, потому, что она не создавала коррупционных возможностей.

Зато идею финансирования школ и вузов в зависимости от числа учащихся бюрократия, несмотря на отчаянное сопротивление профессионального сообщества, приняла «на ура». Она позволяла региональным властям ликвидировать небольшие школы и сэкономить на этом деньги; а в силу дотационности большинства регионов значительная часть экономии доставалась Минфину.

Возражения в стиле «если вдруг, – под влиянием гениального фильма, например, – все выпускники пойдут в цирковые училища, при подушевом финансировании это будет означать уничтожение всего образования» даже не рассматривались, – как и любые содержательные возражения.

Речь шла о деньгах, и никакие другие аргументы либералов не интересовали.

Результат реализации этой идеи – закрытие множества малых школ, в первую очередь сельских, и, соответственно, исчезновение многих населенных пунктов: лишившись возможность учить детей, люди бросали свои дома и ехали туда, где это еще было возможно.

Сейчас эта идея переросла в концепцию «оптимизации образования», в рамках которой один учитель часто работает на несколько школ, а в одном помещении школы одновременно занимается несколько классов. Понятно, что качество учебы при этом заведомо близко к нулю, но зато деньги сэкономлены. Когда же родители пытаются протестовать, как было в Карелии уже в 2015 году, им угрожают уголовными делами за «экстремизм».

Именно Кузьминов добился перехода к так называемой Болонской системе, вызывавшей протесты студентов и преподавателей даже в тишайшей Швейцарии. Помимо использования вспомогательных по своей природе тестов как главной системы оценки знаний (что разрушает способность самостоятельно мыслить, а в гуманитарных науках попросту невозможно), она предусматривала переход к двухступенчатой системе высшего образования.

Если советские студенты первые два курса получали общие знания, а потом три года занимались специализацией, то Болонская система удлинила период получения общих знаний вдвое – до 4 лет, а период специализации сократила в полтора раза – до 2 лет. При этом работать по еще толком не полученной «специальности» стало можно уже после получения общих знаний – в качестве бакалавра, а магистратура становится все более и более платной.

Болонская система направлена на сегментирование общества, на разделение молодежи на «низший класс», обученных подчиняться и исполнять простейшие функции, и «элиту», получающую качественное образование в крайне ограниченном числе лучших вузов.

Такая система обеспечивает временную управляемость общества, но блокирует его развитие, так как не допускает массового творчества. Ее цель наиболее полно выразил Министр образования Фурсенко, в начале своего пути пытавшийся противостоять ЕГЭ, но затем подчинившийся доминирующей тенденции, назвав целью высшего образования превращение молодых людей не в творцов, как это было в «проклятом совке», и даже не в квалифицированных специалистов, а всего лишь в «квалифицированных потребителей».

Заслужив ненависть почти всего общества, Фурсенко покинул должность, став советником президента России. Но автор этой политики – не допускающий саморазоблачающих высказываний, грамотный и осторожный Кузьминов – сохранил свою позицию и влияние, и преемник Фурсенко Ливанов продолжил и даже усугубил его политику, как и Фурсенко, подставляясь под удар общественного негодования. И следующие министры не меняли ее принципы.

И мы воочию видим ее результат: трагедию в условиях кризиса целого поколения оболваненных «молодых менеджеров», виртуозно разбирающихся в том, какой банк дает более выгодный кредит, но не способных даже задуматься о том, нужна ли им приобретаемая на этот кредит вещь и чем они будут возвращать взятый кредит.

Неотъемлемый элемент либеральной реформы образования – существенное сокращение числа педагогических институтов под сурдинку разговоров об устарелости действующей системы подготовки педагогических кадров: сжимающейся, как шагреневая кожа, системе нужно меньше учителей.

Качество образования сознательно снижается: «ключевой компетенцией», которой, по мнению Кузьминова, должна учить школа, – это лишь «умение жить в гражданском обществе», то есть минимальная социализация, для которой достаточно семьи.

Наблюдение за реформами Кузьминова создает ощущение реализации в области образования гитлеровского плана «Ост», – более аккуратной, более плавной и потому более успешной, чем предусматривалось немецкими специалистами более 75 лет назад.

Сам Кузьминов по либеральной традиции демонстрирует полную безграмотность в простейших вопросах, связанных с образованием. Академик РАН (и семи зарубежных академий), президент Московского математического общества, великий В.И. Арнольд вспоминал: «…Кузьминов, которому было поручено математику ликвидировать…мне сказал: «Логарифмы никому и ни для чего не нужны». Я ему говорю: а как же, например…закон Планка или параметрическая формула… «Да это, – он говорит, – мы экономисты, нам это не нужно». А я ему говорю: а закон Мальтуса как понять без логарифмов? Или, например, сложные проценты?…И оказалось, что…эти экономисты не знают о таких понятиях, как сложные проценты, инфляция и закон Мальтуса. Пришлось объяснять… Он оказался…способным учеником, через сколько-то недель…опубликовал в газете: «Мои предыдущие утверждения, что логарифмы не нужны в школе, были ошибочными – логарифмы очень полезны для вычисления сложных процентов.»»

По данным Счетной палаты, практически все образовательные эксперименты проводились с грубейшими нарушениями закона. Но интересы либерального клана и стоящих за ним глобальных монополий регулярно, раз за разом проламывали российское законодательство. При этом либеральные инициаторы нарушений законов еще и обвиняли общество в «правовом нигилизме»!

Перспективный политик

Либеральный клан щедро награждает своих. Так, доход жены Кузьминова, председателя Банка России Набиуллиной возрос с 12,2 млн. руб. в 2013 году до 21,9 млн. в 2014 (вероятно, в соответствие с проведенной под ее руководством девальвацией рубля); доход ее мужа увеличился, соответственно, с 20,0 до 45,3 млн. руб., – и он занял второе место по доходам среди ректоров вузов России. Зарплата составила менее 10 % его доходов – лишь 4 млн. руб., и еще 9,2 млн. он получил как «стимулирующие выплаты». Остальные доходы он не комментирует как «личное дело», но пресс-секретарь уточнила: «это связано с компенсацией за неиспользованный отпуск».

За свои труды Кузьминов удостоен не только богатства, но и многих наград. Так, в 1997 году он получил медаль «В память 850-летия Москвы», в 1998 – благодарность возглавляемой им ВШЭ, а в 2001 году – премию той же ВШЭ «Золотая Вышка» и звание Общественного деятеля года в образовании. В 2002 он был награжден орденом Почета, Почетной грамотой Минэкономразвития (где его жена работала первым замминистра) и стал Персоной года в образовании (по версии ИА «Росбизнесконсалтинг»). В 2003 году он стал лауреатом Национальной премии «Золотая ветвь» и Офицером французского ордена Академической пальмовой ветви, был награжден Почетным знаком «Общественное признание» и Почетным знаком РСПП (возглавляемого президентом ВШЭ Шохиным).

Затем в наградах наступила болезненная пауза, но в 2006 году Кузьминов вошел в первый состав Общественной палаты, возглавил там Комиссию по вопросам интеллектуального потенциала нации и возглавил изготовление доклада Общественной палаты «О состоянии гражданского общества в Российской Федерации».

После этого дождь наград возобновился: в 2007 году он получил Знак отличия «Почетный работник» Минэкономразвития, медаль «За укрепление боевого содружества» Минобороны, памятный знак «200 лет Министерству обороны» и почетную грамоту Правительства России. В 2008 – грамоту ФСБ и благодарность президента России, в 2010 – грамоту Комитета общественных связей Москвы, в 2012 – орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени и медаль «За содействие органам наркоконтроля». В 2013 году Кузьминов был удостоен медали «10 лет ФСКН России» и благодарности президента, в 2014 – медаль «За отличие в службе в Сухопутных войсках» (в которых, насколько можно понять по его биографиям, не служил).

Лояльный любой власти, позволяющей ему разрабатывать либеральные реформы и принимающей на себя ответственность за их последствия, Кузьминов – член 10 президентских и правительственных комиссией и советов, включая президиум Экономического совета при президенте и Экспертный совет при правительстве. В президентство Медведева вошел в Общественный комитет его сторонников.

Он «пропустил» второй состав Общественной палаты, но в 2010 году был введен Указом президента в ее третий состав и был оставлен в четвертом, где возглавлял Комиссию по развитию образования и был членом редакционной группы по подготовке ежегодного доклада «О состоянии гражданского общества в Российской Федерации». Под его руководством с 2010 года осуществляется мониторинг качества приема студентов в вузы России.

В феврале 2011 года, когда стал очевиден крах либеральной «Стратегии-2020», разработанной конкурирующей группой либералов во главе с Юргенсом для тогдашнего президента Медведева, Кузьминов и бывший помощник Гайдара, ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы May создали при правительстве В.В.Путина экспертные группы по ее доработке.

Результат под названием «Стратегия-2020: новая модель роста – новая социальная политика» был представлен в правительство в марте 2012 года, – к избранию премьера В.В.Путина на пост президента. Насколько можно судить, положения этого доклада (сводившиеся к повторению на новый лад вечного требования Гайдара о сокращении социальных расходов) легли в основу реализуемой сейчас стратегии уничтожения социальной сферы России в рамках очередного витка ее «реформирования» под видом «оптимизации».

После этого успеха Кузьминов вместе с другими отъявленными либералами – May и возглавившим экономический факультет МГУ Аузаном – вошли в экспертный совет по разработке «Стратегии-2030».

В мае 2014 года распоряжением правительства Кузьминов был утвержден ректором ВШЭ еще на 5 лет, – а через 2 месяца зарегистрировался независимым кандидатом в депутаты Мосгордумы. Победивший на праймериз депутат Мосгордумы «единоросс» Щитов отказался от своего округа (сам он благополучно избрался в другом) и призвал избирателей голосовать за Кузьминова.

В ходе избирательной кампании Кузьминов проводил рейд против нелегальных мигрантов, живущих в предназначенных под снос домах, – при том, что представители ВШЭ настойчиво проповедуют необходимость миграции в Россию. Даже Навальный не удержался от издевки: «Интересно, напишут ли коллеги Ярослава Ивановича по ВШЭ…колонки, где укажут на то, что желание мигрантов жить в домах под снос, питаясь дошираком, – это их уникальное конкурентное преимущество на рынке труда, позволяющая предпринимателям снижать издержки… А невидимая рука рынка утрет нос неконкурентным дуракам из Вологды и Саранска, желающим приезжать на работу в Москву…на условиях найма нормального жилья. Ночные же прессухи на фоне изловленных нелегалов – фашизм, популизм и непонимание основ экономики».

В Мосгордуме Кузьминов стал членом объединения самовыдвиженцев, поддерживаемых мэрией, «Моя Москва», комиссий по городскому хозяйству и жилищной политике, образованию, экономической политике и финансам.

Он отметил, что не раз обсуждал свое выдвижение с поддерживавшими его мэром Собяниным и первым заместителем руководителя администрации президента Володиным (возглавляющими международный консультативный и наблюдательный советы ВШЭ). По словам Кузьминова, он привык работать с Собяниным, еще когда тот возглавлял аппарат правительства, – и с тех пор при изменении их статусов характер взаимодействия мало изменился.

В 2015 году Кузьминов стал сопредседателем московского штаба Объединенного народного фронта. Он находится на старте нового витка своей карьеры; разрушение образования вряд ли исчерпало его либеральную миссию.

Голодец

Смертельная эффективность

Из академической науки – в топ-менеджмент корпорации

Ольга Голодец родилась в 1962 году, как и многие другие члены либерального клана, как говорят американцы, «с серебряной ложкой во рту»: не просто в Москве, но и в семье весьма известных людей. Мама, Валентина Григорьевна, долго заведовала рестораном «Черемушки», что во время всеобщего дефицита позволяло причислять ее к кругу «хозяев жизни»; отец, Юрий Соломонович, преподавал в Московском институте народного хозяйства имени Плеханова, – знаменитой «плешке», готовившем лучших специалистов для советской торговли. Ее дядя, Адамас Соломонович, был выдающимся футболистом и великим тренером московского «Динамо», которого болельщики помнят и по сей день.

В школе была отличницей, профессию выбрала по примеру родителей, без труда поступив на экономический факультет МГУ. Биографы трогательно уточняют, что отцу «даже не пришлось "подстраховывать"» ее при поступлении. В университете училась хорошо и по окончании в 1984 году была приглашена в аспирантуру НИИ союзного Госкомтруда; работала в его Центральной научно-исследовательской лаборатории трудовых ресурсов. В 1986 родила дочерей-двойняшек, в 1990 успешно защитила кандидатскую и устроилась старшим научным сотрудником в Институт проблем занятости РАН.

Активно участвовала в реализации совместных проектов с иностранными университетами, но академическая наука в 90-е годы деградировала стремительно и никакого влияния на реальную жизнь не оказывала. В 1997 году Голодец расстается с ней, став (как сообщается, при помощи связей отца и мужа, выпускника мехмата МГУ, игротехника, в то время – начальника отдела по работе с ценными бумагами гремевшего на всю страну банка «Империал») директором социальных программ фонда «Реформуголь».

Одним из ключевых направлений деятельности либеральных реформаторов в 90-е годы было массовое закрытие угольных шахт; реструктуризация отрасли осуществлялась уничтожением ее значимых фрагментов. При этом были и многочисленные злоупотребления (так, помнится, таинственно исчез выделенный Всемирным банком транш кредита на реструктуризацию отрасли в четверть миллиарда долларов, – похоже, он пошел на обеспечение победы Ельцина на выборах, и Запад не задавал лишних вопросов), и закрытие вполне конкурентоспособных шахт, но главным были чудовищные социальные последствия: целые города лишались средств к существованию. Именно тогда «либеральная звезда» Хакамада, предвосхитив идею 2018 года хакасского губернатора Зимина, навсегда закрыла себе политическое будущее, посоветовав шахтерам и их семьям выживать за счет собирания дикорастущих грибов и ягод.

Когда стало ясно, что порождаемые социальной утилизацией сотен тысяч «не вписавшихся в рынок», по крылатому выражению либералов, недовольство и протест создают политические проблемы, по соглашению между правительством реформаторов и Всемирным банком был создан фонд «Реформуголь». Его задачей было переобучение шахтеров, развитие бизнеса и микрокредитования в безысходных шахтерских моногородах.

Голоден; курировала там создание новых рабочих мест и зарекомендовала себя как твердый и грамотный управленец, вникающий в детали, доводящий дело до конца, много ездящий по регионам.

В 1999 году «Реформуголь» как выполнивший свою миссию был закрыт, и генеральный директор и председатель правления «Норильского никеля» Хлопонин, на которого менеджерская эффективность Голодец произвела впечатление во время ее поездок в Норильск, сделал ее начальником управления социальной политики и персонала корпорации.

Когда в 2001 году Хлопонин стал губернатором Таймырского (Долгано-Ненецкого) автономного округа, она стала его заместителем по социальным вопросам, – но уже через 10 месяцев вернулась в более комфортную корпоративную среду заместителем по персоналу и социальной политике нового генерального директора «Норильского никеля», Михаила Прохорова.

Главный выбор карьеры

Прохоров ценил ее высоко, и действительно: Голодец много раз входила в рейтинг лучших управленцев России, признавалась лучшим в стране директором по персоналу. Прохоров не жалел денег на соцобеспечение, которое было у «Норильского никеля» одним из лучших среди российских компаний еще и по этой причине, но заслуги Голодец бесспорны. Она управляла «железной рукой», работала сколько надо, без оглядки на рабочее время, – и подчиненные, от которых она требовала того же, буквально плакали от нее.

При этом соцобеспечение, насколько можно судить, не касалось важнейшей проблемы Норильска – экологии. «Норильский никель» обеспечивал, по оценкам, до 10 % всех загрязнений России, выбросы составляли до 9,5 тонн на каждого жителя, продолжительность жизни работников в среднем была на 10 лет ниже среднероссийской. В обращении к Путину жители Норильска указывали на превышение предельно допустимых концентраций в сточных водах «Норильского никеля» в сотни раз; активисты «Гринпис Россия» сообщали о 30-километровой «мертвой зоне» вокруг Норильска, журналисты писали, что жители города болеют раком в 1,65 раза чаще, чем в среднем по России, а жители центрального района – в 2,7 раза.

И при этих условиях администрация «Норильского никеля» закрыла оздоровительно-профилактический комплекс: мол, его услуги не пользуются спросом. Это ярко характеризует систему ценностей, в рамках которой занимавшаяся социальной сферой «Норильского никеля» Голодец считалась высокоэффективной.

В 2008 году после грандиозного скандала в Куршавеле, когда Прохоров по странному обвинению был задержан французской полицией (а представители российской «оффшорной аристократии» пригрозили Франции бойкотировать ее курорты), он покинул «Норильский никель». Расставание по-хорошему сделало Прохорова едва ли не единственным человеком в мире, вошедшим в тяжелейший кризис конца 2008 – начала 2009 годов без долгов и падающих предприятий, но с огромной суммой (называлось 5 млрд, долл.) абсолютного дефицита того момента – свободных денег.

Голодец ушла с Прохоровым, передав пламенный привет владельцу «Норильского никеля» в весьма специфической, характерной для российского бизнеса форме. Насколько можно понять, сохранив должность руководителя пенсионного фонда «Норильского никеля», она изменила его устав так, что «Норильский никель» утратил контроль за собственным пенсионным фондом. Спор длился полгода, и в итоге Прохоров отступился от фонда, – но за это время Голодец вместе с другими его топ-менеджерами, как сообщается, обеспечили себе поражающие воображение пенсии: бывшие члены совета директоров – по 125–150 тыс. руб., а сама Голодец – 200 тыс. руб. в месяц до конца жизни. То, что эти пенсии были сформированы за счет пенсий работников «Норильского никеля» и жителей Норильска, «эффективных менеджеров» не волновало. Вернув контроль за пенсионным фондом, «Норильский никель» официально попросил его бывших руководителей добровольно отказаться от этих пожизненных пенсий; отреагировал ли кто-то из них, неизвестно.

После ухода из «Норильского никеля» Голодец стала членом правления Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП). Когда Прохоров возглавил Комитет РСПП по рынку труда и кадровым стратегиям, она была его заместителем, – в том числе и во время скандала из-за выдвижения им инициатив об упрощении увольнений и введении с формального согласия работника 60-часовой рабочей недели (то есть 12-часового рабочего дня при сохранении двух выходных).

В то же время Голодец была исполнительным директором группы «ОНЭКСИМ» Прохорова и возглавляла совет директоров страховой компании «Согласие», выведя ее в рейтинге страховых компаний с 14 на 8 место. Этот результат так впечатлил Прохорова, что он собрался создать страховую «суперкомпанию» по главе с Голодец, – но тут подвернулась качественно новая возможность.

Властелин московской «социалки»

В 2010 году в результате хитроумной интриги либералов, добившихся откровенных высказываний от не привыкшей к общению с журналистами жены Лужкова и опубликовавших не вычитанное ею интервью, Лужков «утратил доверие» тогдашнего президента либерала Медведева и был заменен Собяниным. Своей команды тот не имел, и Прохоров, как сообщается, сумел пролоббировать Голодец на пост вице-мэра по здравоохранению и образованию.

Ее успехи на этой должности также бесспорны. Именно она энергично взялась за укрупнение школ, которое предусматривалось федеральной политикой и которому активно противодействовал любивший Москву Лужков. В результате в некоторых школах один директор стал приходиться на несколько зданий (что привело к анекдотическим ситуациям, когда 1 сентября праздничная линейка начиналась где в 8-30, где в 9-00, где в 9-30, – чтобы директор успел поприветствовать всех учеников во всех зданиях), но зато ряд ценных объектов недвижимости был высвобожден для продажи.

Г олодец инициировала антикоррупционные проверки в Первом кадетском корпусе, но доказать, что директор брал взятки за поступление в него (и обвинить во взяточничестве родителей учеников), не удалось, – а потом выяснилось, что, по ряду сообщений, на здание корпуса «положили глаз» структуры, близкие к Прохорову.

Нечто подобное происходило и в Норильске: по имеющимся сообщениям, Голодец пыталась расформировать созданный в 1998 году еще Хлопониным кадетский корпус; проверки не дали результата, но директор был уволен, а корпус разделен на два учебных заведения с почти двукратным сокращением учащихся, – хотя у «Норильского никеля» хватало денег на содержание кадетов.

Возможно, причина заключается в борьбе за недвижимость, а возможно – в неприятии либералами патриотического воспитания.

Но в Москве главное заключалось в том, что навязанные Собянину либералы положили конец «лужковскому социализму», – и после выборов в Госдуму 2011 года Голодец стала вице-мэром уже по всем социальным вопросам.

Но потрудиться на этой должности удалось недолго.

На гребне скандалов – на гребне успеха

При формировании правительства Медведева в 2012 году Голодец стала вице-премьером, курирующей всю социальную сферу (по оценкам, вновь сказалось влияние Прохорова), – и прославилась заявлением о своем намерении посетить все регионы России.

Некоторое время она осваивалась на новых высотах, ограничиваясь продолжением политики Зурабова, Голиковой и Фурсенко, – но затем начала генерировать свои феерические инициативы.

Так, летом 2013 года объявила о передаче Минобразования в 2014 году 300 млн. руб. на дополнительную защиту проведения ЕГЭ от неких «хакерских атак». Последних, правда, не оказалось, но деньги на них были исправно освоены. В связи с осмысленностью этой траты бюджетных денег невольно вспоминается, как депутаты одного из региональных парламентов не так давно застраховали себя от изнасилования инопланетянами.

То же ливановское Минобразования (как сообщается, по инициативе Голодец) получило 9 млрд, руб. для продвижения в мировых рейтингах 15 российских университетов. Насколько можно судить, именно по настоянию этого «эффективного менеджера» конкурс на получение грантов проводился в закрытом режиме. Как тут не вспомнить заклинания самих либералов о том, что всякая закрытость неминуемо порождает коррупцию? И подозрения, что победа в конкурсе досталась вузам, ректора которых были близки к Ливанову?

Именно Голодец, насколько можно судить, инициировала сомнительные конкурсы по разработке программного обеспечения для управления санитарным транспортом и по созданию нового сайта Минздрава (вскоре после освоения денег на создание старого сайта). В них побеждали странные компании, конечным бенефициаром в которых злые языки называли саму Голодец.

По имеющимся сообщениям, именно она возглавила войну на изгнание из Роспотребнадзора академика РАМН Геннадия Онищенко, – и в октябре 2013 года добилась успеха, хотя тот и назвал ее «странным персонажем», который «не относится к числу людей, принимающих решения».

Интересно, что источники в Роспотребнадзоре объясняли нетерпимость Голодец по отношению к Онищенко… интересами тогдашнего экс-министра экономики и миллиардера, нынешнего президента Украины Порошенко. И, действительно, Онищенко был уволен именно после запрета продажи в России продукции скандально известной ныне фирмы Roshen. Реакцией медиа Украины на заявление Голодец о его отставке стало «Порошенко избавился от главного врага». Отмечалось, что Порошенко даже поспешил дать комментарий в этом духе, – но, когда пресс-секретарь Медведева Тимакова опровергла заявление Голодец (потом оказавшееся правильным), он был удален со страниц украинских Интернет-изданий.

Презрение к деталям

Решая поставленные перед ней задачи, Голодец часто демонстрирует презрение к деталям и даже к здравому смыслу.

В апреле 2013 года широкий отклик получило ее заявление на конференции Высшей школы экономики (знаменитой «кузницы либеральных кадров», в просторечии именуемой «вышкой» или «вшой») о том, что она не понимает, «где заняты, чем заняты, как заняты» 38 миллионов россиян. Тем самым вице-премьер расписалась в некомпетентности, – как своей, так и своих подчиненных.

Словами о том, что эти 38 миллионов человек (почти половина рабочей силы России) «создают серьезные проблемы для всего общества», она оскорбила не только вынужденно занятых в теневой сфере, но и военнослужащих, домохозяек, безработных и других честных людей, что через несколько месяцев вынудило ее поправиться, указав, что в теневой сфере занято «лишь» 20 млн. россиян.

Но ей, похоже, и в голову не пришло задуматься над причинами этого, попытаться выявить и устранить факторы, выталкивающие массы людей в «тень». Вероятно, она действительно лишь исполнитель, не склонный к раздумьям и попыткам изменить «правила игры», даже когда они доказывают свою полную негодность.

Именно Голодец запустила процесс изъятия имущества из ведения Российской академии наук (РАН) и его передачи под управление Федерального агентства научных организаций (ФАНО): мол, проблема науки в том, что она «обременена…грузом… имущества и земельных площадей… Это 260 тысяч гектаров…: на каждого академика приходится по 2 гектара». Тем самым она на своем примере ярко охарактеризовала уровень «эффективных менеджеров», взявшихся за науку: получилось, что она пытается убедить слушателей (в данном случае Госдуму), что в России есть 130 тысяч академиков, – совершенно не интересуясь их реальным числом (в РАН было около 500 академиков, более 750 членов-корреспондентов, а в академических институтах работало 55 тыс. научных сотрудников).

Но числа не важны: надо освободить РАН от имущества, передав его «эффективным менеджерам», – и наука немедленно воспарит к небесам эффективности. Об эффективности управления со стороны ФАНО свалившимся на него разнородным и никак не связанным друг с другом имуществом ярко свидетельствует чудовищный по своим последствиям пожар, практически уничтоживший ключевой в сфере общественных наук ИНИОН и уникальные архивы.

Увидев масштабы недовольства освобождением РАН от имущества, Голодец быстро отступила в тень, вытолкнув «на линию огня» Ливанова, – но об отношении ее к науке наглядно свидетельствует эпизод, когда она лично выгнала директора Института философии РАН академика Гусейнова с совещания, на котором обсуждалось выселение этого института из его помещений в центре Москвы. Академик получил срочное письмо из аппарата правительства с приглашением на это совещание, – но Голодец заявила ему, что она его не приглашала, и он должен покинуть помещение.

Ее заявление, что «в России не будет хороших врачей и учителей», произвело впечатление программы ее деятельности.

Либеральный вице-премьер и дети

В декабре 2012 года Голодец (как потом заявил Медведев, по его просьбе) направила президенту Путину ставшее достоянием либеральной общественности письмо, в котором указала, что принятый Госдумой «закон Димы Яковлева», запрещающий усыновление российских детей гражданами США, нарушает соглашение между Россией и США, Венскую конвенцию, Конвенцию о правах ребенка и Семейный кодекс России. Ответ был по-путински элегантен: она была назначена ответственной за исполнение Указа президента России о защите детей-сирот.

Об эффективности Голоден, как современного менеджера, умело и разнообразно использующего для купирования недовольства людей современные методы связи с общественностью, свидетельствует скандал с высокотехнологичной помощью больным детям.

В День защиты детей 1 июня 2014 года Голодец поручила Министру здравоохранения Скворцовой обеспечивать оказание высокотехнологичной помощи больным детям в России, а не за ее пределами. По сообщению «Аргументов недели», она «велела… оказывать больным детям всю высокотехнологичную помощь в России», заявив: «Практически вся высокотехнологичная помощь сегодня может быть оказана в РФ. Мы знаем, что часто по результатам она оказывается на уровне выше европейского». Министр здравоохранения заявила: «Каждый случай, когда (благотворителями) собираются деньги (на лечение больных детей), с нами обговаривается, но бывают случаи, когда нет. И вот тогда возникают вопросы».

Из этих заявлений возникло ощущение, что вице-премьер и Министр собрались помешать благотворительным фондам, собирающим деньги на лечение больных детей, отправлять их за границу.

Одна из несостоявшихся жертв российской медицины, самарский блогер Антон Буслов, которого «высокотехнологично» едва не залечили насмерть (его форма рака была вполне излечима и в России, но ему отвели не более 2 лет жизни, после чего он вылечился в США), написал ей открытое письмо о состоянии российской медицины, приведя ряд душераздирающих примеров (как в больницах мам не пускают в реанимацию к умирающим малышам, а онкобольным не дают категорически необходимое им мясо). Голодец отреагировала эффективно: позвонила блогеру, поговорила с ним по душам, рассказала о своей озабоченности, попросила прислать письмо с конкретными предложениями и, разумеется, заявила, что имела в виду не ограничение лечения за рубежом, а всего лишь более эффективное взаимодействие врачей и благотворительных фондов.

Об этой трогательной истории написал (и вряд ли случайно, без дружеского совета вице-премьера или ее аппарата) ряд СМИ, что сильно улучшило имидж Голодец, – но, насколько можно судить, не положение онкобольных. Хотя сообщениям об их регулярных самоубийствах от невозможности получить даже обезболивающее (даже в Москве!) через некоторое время, действительно, исчезли из СМИ.

Голодец весьма эффективно использует современные пиар-технологии: реагирует на проблемы, вступает в дискуссию, идет на контакт с оппонентами, – добиваясь ослабления критики и ее переноса на непосредственных исполнителей либеральных реформ, разрушающих медицину и образование, – от врачей до Министров. По оценкам, уже в 2014 году цена этих реформ составила 30 тысяч преждевременно умерших россиян, – и, скорее всего, это только начало.

После инаугурации президента Путина в 2018 году ключевые сферы ответственности Голодец были переданы вице-премьеру Голиковой; ей остались лишь культура, туризм и утративший политическое значение после чемпионата мира по футболу в Москве спорт. Возможно, это было вызвано рядом ее непростительных инициатив (вроде введения пособий по бедности и обсуждения прогрессивной шкалы подоходного налога), свидетельствующих о возникновении сочувствия к людям и потому делающих ее профнепригодной для либералов.

Однако, думается, она сумеет справиться с сантиментами и вернет себе беспощадность, вновь став полезным либералом.

* * *

Голодец единодушно оценивается знающими ее людьми как великолепный, эффективный, не отягощенный никакими сантиментами исполнитель, не задумывающийся ни о цене выполнения поставленной перед ней задачи, ни о самой этой задаче.

По ряду сообщений, люди для нее – лишь безликие носители тех или иных функций, подлежащий управлению персонал, расходный материал для построения ее карьеры. Поэтому ее искренне ненавидят подчиненные, – и высоко ценит нуждающееся в не рассуждающих исполнителях руководство.

Нет сомнений, что, пока Россией будет управлять либеральный клан, методично уничтожающий ее социально-экономический потенциал, Голодец будет находиться «на острие удара», решая важнейшие задачи, требующие не только эффективности, но и безжалостности, граничащей с бесчувствием. В этом качестве она, похоже, незаменима, – и потому неприкосновенна.

Ее карьерный потенциал далеко не исчерпан, – и ее ждут как новые повышения, так и расширение сферы влияния.

Когда же либеральный клан рухнет (в силу политического поражения или же уничтожения разъедаемой им России), Голодец с легкостью вернется в корпоративную среду, для которой ее стиль является вполне органичным.

Часть III

Законодатели мод

Фридман

Бывший романтик: трагическое зеркало «рыночных реформ»

Олигархи – неотъемлемая часть либерального клана, полностью контролирующего социально-экономическую политику и многие другие сферы жизни нашей страны (вплоть до существенной части правоохранительной деятельности). В 90-е «хозяева жизни», которым очень нравилось называть и ощущать себя так, щедро платили за популяризацию этого понятия: журналисты ряда контролируемых изданий получали дополнительно по 50 долл, (что тогда было ощутимыми деньгами) за каждое использование термина «олигарх»!

Наиболее яркой фигурой сегодняшних «успешных крупных предпринимателей» представляется Михаил Фридман – в силу не только стабильности его достижений (из всех олигархов времен Ельцина удержались на вершине лишь он и Потанин), но и ряда действительно типичных обстоятельств его биографии.

Сказочное детство в кольце опасностей

Михаил Фридман родился в 1964 году в любящей еврейской семье инженеров, работавших на оборонных предприятиях, в «одном из самых еврейских мест СССР» – Львове. Семья была успешной: в 1989 году отец в составе авторского коллектива даже стал лауреатом Государственной премии СССР за разработку систем опознавания для военной авиации.

Фридман был поздним и долгожданным ребенком, его баловали и оберегали от всех мыслимых и немыслимых опасностей, не отдав ни в ясли, ни в детский сад. Решения в семье принимала мать, обладавшая весьма крутым нравом, а воспитанием занималась бабушка, – и внук рос нежным и впечатлительным.

С наслаждением слушал музыку, восторгался птицами и животными, изводил килограммы бумаги на романтические рисунки. В одной из биографий рассказывается, что мальчик рисовал, пока мама не отобрала карандаши как слишком опасные для ребенка: ими можно выколоть глаз или проткнуть артерию…

Комфортная чувствительность семьи резко контрастировала с опасностями внешнего мира, преувеличенно разраставшимися по мере взросления купавшегося в ее любви мальчика. Так же разителен был и контраст жизни замкнутой еврейской общины со всем, что не принадлежало ее обособленному кругу, и потому не должно было представлять для ее членов никакой ценности. По праздникам надо было носить кипу, – но только дома.

Вероятно, эта двойственность повлияла на характер Фридмана. В юности он крайне тяжело переживал события, не вписывавшиеся в его картину мира, и тем более неудачи; так, в девятом классе якобы даже пытался покончить с собой из-за безответной любви.

Поскольку Фридман был полноват уже в детстве, он подвергался насмешкам одноклассников. В школе был отличником, занимался фортепиано в музыкальной школе (фольклорная скрипочка его миновала, спасибо родителям) и даже, – возможно, не только из любви к искусству, но и для завоевания авторитета, – организовал юношеский вокально-инструментальный ансамбль, в котором играл на электрооргане.

После школы не прошел по конкурсу в Московский физико-технический институт (МФТИ), тогда один из лучших технических вузов не только СССР, но и всего мира. Многочисленные намеки на блистательную учебу и «пятый пункт» как причину неудачи (равно как и неполучения золотой медали, и непоступления в аспирантуру) производят впечатление притянутых за уши, так как МФТИ при жестких требованиях к учащимся не имел репутации затронутого антисемитизмом. Скорее, причиной была увлеченность Фридмана культурой в ущерб учебе по нелюбимой специальности, выбранной по примеру (если не по приказу) прагматичных родителей.

Отработав год лаборантом во Львовском физикомеханическом институте, Фридман не попал в физтех и со второй попытки, но избежал армии, поступив на факультет цветных и редкоземельных металлов Московского института стали и сплавов (МИСиС), – возможно, потому, что туда уже «проторил дорожку» его двоюродный брат Дмитрий. В отличие от МФТИ, МИСиС принадлежал к московским вузам «второго уровня»: экзамены в них проходили на месяц позже, конкурс был существенно ниже, – а знания и карьерные перспективы они давали отличные.

Как вспоминают, прозванный сокурсниками «Булочка», Фридман занялся спортом и сумел заметно похудеть. Следуя родительскому наставлению «хочешь жить долго – живи тихо», продемонстрировал коммерческую ориентацию и недюжинную деловую хватку: занимался мелкой фарцовкой и грамотно реализовал свою любовь к культуре, войдя в студенческую «театральную систему» (иначе называвшуюся «театральной мафией»).

Утром к студентам, занявшим очередь у касс с вечера, подходила толпа их сокурсников и скупала все билеты. Затем они перепродавались или менялись на другие дефицитные блага – от подписок и талонов до вин из дегустационного зала ВДНХ. Фридман рассказывал, что координировал эту работу и именно с тех пор сохранил привычку проводить совещания по средам.

На третьем курсе под эгидой комитета комсомола организовал работавший в холле общежития МИСиС молодежный клуб «Земляничная поляна», где по вечерам проводились дискотеки, выступали популярные музыканты и барды. Лично вручал гонорары, обычно по 20–30 рублей.

По ряду сообщений, именно во время учебы Михаил Фридман познакомился со своим будущим ключевым бизнес-партнером, Петром Авеном, тогда возглавлявшим Музыкальный клуб МГУ, а также с Владиславом Сурковым, будущим замглавы президентской администрации, с которым вместе жил в общежитии.

Достаточно рано сформировал собственную службу безопасности из студентов и выпускников родного вуза, занимавшихся карате.

Наращивая полезные связи, Фридман быстро добился возможности доставать почти любой дефицит, – и имел свой маленький гешефт с оказываемых им добрых услуг. При этом жил скромно и даже пальто носил побитое молью, чтобы не привлекать внимания, – хотя, уже став олигархом, хвастал, что мог носить джинсы за 200 рублей, что было тогда больше средней месячной зарплаты в стране.

Крайняя бережливость, не позволяющая даже сводить девушку в ресторан, не позволила сложиться отношениям с гламурными москвичками, – и Фридман женился на девушке из Иркутска, с которой познакомился в общежитии своего института. Семья дала ему привычный уют из мира его детства, по которому он тосковал.

Закончив МИСиС, два года, как положено «молодому специалисту», отработал в подмосковной Электростали инженером-конструктором одноименного завода. Времени не терял: основал и возглавил кооператив «Курьер», занимавшийся мытьем окон, а затем вместе с двоюродным братом Дмитрием открыл кооперативы «Гелиос» и «Орск». Через эмигрировавших родственников закупали в США компьютеры (иногда даже списанные) и через знакомства Фридмана продавали их советским госучреждениям или крупным предприятиям. Но по мере развития рынка продавцов компьютеров становилось все больше, конкуренция росла, сверхдоходы снижались.

В 1988 году, уйдя с завода, окончательно погрузился в коммерцию и в следующем году совместно с видным специалистом в области фотохимии, членом-корреспондентом АН СССР (нынешним академиком) М.В. Алфимовым (как говорят, в его честь и появилось название), будущими партнерами на протяжении всей жизни Ханом и Кузьмичевым и своим бывшим преподавателем Олегом Киселевым, ставшим приятелем, создал кооператив «Альфа-Фото», продававший фотоматериалы, ксероксы и компьютеры (некоторые СМИ утверждают, что Фридман продавал даже корм для лабораторных мышей). Позднее Киселев (в биографии которого скромно указывается, что «создал и возглавил» «Альфа-фото» именно он) вошел в историю бессмертной максимой либерального клана: «Я не столько патриот страны, в которой живу, сколько патриот своего капитала».

В том же 1989 году Фридман на основе «Альфа-фото» основал советско-швейцарское СП «Альфа-Эко» (доля швейцарской фирмы в нем составляла 20 %); по некоторым данным, в создании этой фирмы участвовал и Авен. В то время плановое распределение ресурсов рушилось под ударами безумных горбачевских преобразований. Двигателем реформ, как и позже, была партхозноменклатура, желавшая владеть распределяемыми ею благами и передавать их по наследству. Спекуляции были подлинным золотым дном, – и Фридман с блеском реализовывал наработанные им связи, торгуя всем, до чего мог дотянуться: от макарон до шин для грузовиков. Именно «Альфа-Эко» стала основой нынешней «Альфа-Групп».

Роман с властью

Логика бизнеса требовала своего банка: как для безопасности расчетов, так и для извлечения дополнительной прибыли из находящихся в обороте денег, – и в декабре 1990 года был создан «Альфабанк». Его развитие было столь стремительно, что журналисты заговорили о связи Фридмана с мафией, но в банке всегда утверждали, что с момента создания ориентировались исключительно на силовые структуры государства.

Разрушение СССР нанесло страшный удар не спекулятивной части советской элиты: сбережения и зарплаты обесценились, а работа утратила смысл. В то же время многие ее представители сохранили всеобщую любовь и уважение и стали потому важным и доступным ресурсом для улучшения имиджа разнообразных фарцовщиков, частью выбившихся в бизнесмены, а частью и назначенных ими представителями партийных и силовых структур.

Фридман сделал гениальный выбор: в 1992 году вице-президентом банка стал любимец исчезнувшей страны, дважды Герой СССР, первый вышедший в открытый космос и ставший космическим художником Алексей Леонов, обладавший широкими связями. Безусловно, он помог преодолеть естественное недоверие госструктур и крупных предприятий в отношении нового частного банка – и, по собственным воспоминаниям, способствовал мощному притоку ваучеров в только что созданный фонд «Альфа-капитал».

Весьма знаменательно и поминаемое многими признание Гайдара в телеинтервью ОРТ, подтвердившее слухи о том, что именно «Альфа-банк» дал значительные деньги, чтобы обеспечить его назначение премьером. Гайдар стал лишь вице-премьером, но, насколько можно судить, весьма серьезно посодействовал предоставлению банку льготных госкредитов.

Но основой могущества и «непотопляемости» «Альфы», насколько можно судить, стало стратегическое партнерство с одним из крупнейших инвестиционных банков США Solomon Brothers, достигнутое, вероятно, при помощи связей в среде еврейской эмиграции еще в самом начале 90-х годов.

Другим важным фактором успеха, как говорили в то время, стал контроль, установленный «Альфой» во время пребывания Авена на посту Министра внешнеэкономических связей, за Международным инвестиционным банком – одним из двух банков СЭВ (второй, Международный банк экономического сотрудничества, в котором работал Прохоров, похоже, взяла под контроль группа Потанина). Он обладал огромным финансовым и организационным ресурсом.

В начале 90-х Фридман совершил качественный прорыв, дополнив торговлю ширпотребом несравненно более выгодным экспортом нефти, нефтепродуктов и металлов. В 2004 году, при утверждении Госдумой Фрадкова на посту премьера одна из либеральных газет опубликовала неудобные вопросы к нему, часть которых проливала свет и на деятельность Фридмана в начале 90-х:

«В начале 90-х компания «Альфа-Эко» поставляла сахар, чай и ковры из Индии. Чай закупали в том числе за счет государственных долгов… Оказывали ли Вы поддержку Михаилу Фридману, будучи замминистра внешнеэкономических связей?

В 90-х… «Альфа-банк» подключился к операциям с зарубежными долгами России… Долги скупали за 25–30 % стоимости. В Минфине банк поддерживал Михаил Касьянов… Он составлял списки первоочередных…долгов, в которые попадали долги «Альфабанку»…Вы были замминистра внешнеэкономических связей, знали ли Вы об этой практике?

В марте 1993 Вы вошли в межведомственную комиссию по стимулированию промышленного экспорта. К следующему году «Альфа-Эко» экспортировала 10 млн. т нефти в год. В декабре 1993 Вы входили в продовольственную комиссию России. «Альфа-Эко» получила правительственный контракт на ежегодные поставки 1,5 млн. т… нефти в обмен на 500 тыс. т кубинского сахара. В июне 1994 Вы входили в комиссию по защите госинтересов, прав потребителей и отечественных товаропроизводителей в сфере производства и реализации алкогольной продукции. «Альфа-Эко» стала лидером по продаже в России молдавских вин. Случайны ли, на Ваш взгляд, перечисленные совпадения?»

Вопросы были адресованы Фрадкову потому, что на заре гайдаровщины он был заместителем Министра внешнеэкономических связей Авена (в НИИ сидевшего с Гайдаром в одной комнате и единственного члена его команды, выполнившего обещание уйти из правительства при его увольнении).

Журналисты иногда указывают, что официальные биографии датируют знакомство Фридмана с Авеном 1994 годом, что является заведомой нелепостью: «Альфа-банк» активно торговал ценными бумагами сразу, как только это стало возможным, и весной 1993 года Фридман уже привлек к сотрудничеству Авена, ставшего после ухода из правительства давать профессиональные консультации на рынке ценных бумаг.

В 1994 году Фридман, остро нуждаясь в новых связях для прорыва на авансцену российского бизнеса, обменял 10 % акций «Альфы» (и, по некоторым оценкам, всех своих проектов) на половину его сверхэффективной компании «ФинПА» («Финансы Петра Авена»), сделав его президентом «Альфабанка».

С вхождения Авена в «Альфа-групп» торговофинансовая компания стала энергично прирастать реальным сектором, становясь устойчивой и комплексно развитой структурой, а Фридман стремительно вошел в складывавшийся как раз тогда узкий круг властителей России.

Но системное партнерство вряд ли возможно с малознакомым человеком. Значит, Фридман и Авен, как и говорилось выше, познакомились много раньше, – и это знакомство было исключительно важно для Фридмана: иначе его просто незачем было бы скрывать.

Более того: уже к 1993 году, по некоторым оценкам, именно Авен познакомил Фридмана с Березовским (которого знал по работе в «ЛогоВАЗе»), причем знакомство было настолько прочным, что в 1993 году Фридман и Авен вместе способствовали знакомству Березовского и Абрамовича, а в 1995 году Фридман вошел в совет директоров создававшегося Березовским ЗАО «Общественное российское телевидение», в котором оставался по 1998 год.

Вероятно, именно Авен, которого называли «воплощением советской еврейской мечты», стал катализатором окончательного перерождения провинциального романтика Фридмана в не просто беспощадную, но и, по-видимому, наслаждающуюся своей беспощадностью акулу олигархического бизнеса. Родившийся в семье академика, окончивший престижнейшую физматшколу, пресыщенный номенклатурными благами расчетливый, циничный и жесткий Авен, насколько можно судить, глубоко презирал «совок», рассматривая окружающий мир исключительно как источник своего благополучия. Мама Фридмана, вероятно, гордилась бы таким сыном, – и, как вспоминают, он стал идеалом для Фридмана, выработавшего в себе не только внешний, но и глубокий внутренний цинизм и способность концентрироваться на главном: деньгах и власти.

Вероятно, во многом благодаря этому он смог выстоять под обвинениями в контрабанде наркотиков. После сильных отравлений в Хабаровском крае сахаром с примесью опиатов следствие установило, что он перевозился в контейнерах, использовавшихся для поставок фирме, связанной с «Альфа-групп». В апреле 1995 года это привело к «оперативным мероприятиям» ГУБОПа в отношении «Альфа-Эко», но попытки конкурентов (источники журнала «Компания» называли в их качестве совладельца «ЮКОСа» Невзлина) раздуть скандал провалились, – хотя эту историю помнят до сих пор.

В 1994 году активный, тогда еще романтически настроенный демократ и управделами московской мэрии Шахновский, встречавшийся для решения конкретных вопросов обеспечения жизни столицы с ключевыми бизнесменами России едва ли не каждую неделю, выдвинул идею объединения их в клуб, который занимался бы развитием и облагораживанием истерзанной реформами и неопределенностью страны.

Под благое дело Лужков выделил укромный особняк на Воробьевых горах; Шахновский пригласил Березовского, Виноградова, Потанина, Смоленского, Ходорковского и Фридмана, сформировав тем самым будущую «семибанкирщину» (место самого Шахновского в ней вскоре займет Авен). Они с удовольствием приняли идею клуба и использовали его для осознания общих интересов, выработки на их основе общих позиций, а порой и урегулирования конфликтов между собой.

Именно в «клубе на Воробьевых горах» был в 1995 году составлен список «лакомых кусков» России, которые банкиры хотели забрать в рамках предложенных Потаниным залоговых аукционов, и проведено их примерное распределение. Именно там оформилась идея «диалога с властью», а точнее – постановки ее под прямой и полный контроль олигархов.

Казавшееся безнадежным положение Ельцина вынудило их в апреле 1996 года обратиться к нему и Зюганову с призывом к компромиссу; «письмо 13-ти» под названием «Выйти из тупика!» подписал и Фридман. Но вскоре алчность и страх потерять награбленное перевесили, и олигархия сделала ставку на победу Ельцина.

Предвыборная кампания, как и разрабатывавшие и осуществлявшие ее под прикрытием российских реформаторов американские специалисты (говорят, серьезную роль в их работе играл и будущий посол США в России Макфол), требовала сотен миллионов, а возможно, и больше тогдашних полновесных долларов. Олигархи предоставляли в поддержку Ельцина контролируемые ими СМИ, своих аналитиков и военизированные структуры, но платить только что полученные деньги не хотели. Главным ресурсом сохранения Ельцина у власти стало резкое расширение так называемого «кредитования бюджетополучателей», разработанного, насколько можно судить, все в том же «Клубе на Воробьевых горах».

Логика была проста: раз в бюджете нет денег, он может давать олигархическим банкам гарантии, под которые те будут кредитовать бюджетополучателей, а бюджет будет рассчитываться с банками по мере поступления в него средств. При этом банки кредитовали бюджетополучателей обычно не из своих средств, а из средств самого бюджета, который держал в них огромные «неснижаемые остатки» (обычно на счетах налоговой и таможенной служб). Стоимость же кредитов (обычно краткосрочных) была запредельной и достигала 30 % от суммы, что вело к недофинансированию и постепенному уничтожению бюджетополучателей, в первую очередь в мешающей Западу «оборонке» и раздражающей либералов социальной сфере.

По данным Счетной палаты, в рамках этой схемы из 67 трлн, руб., выделенных на кредитование бюджетополучателей через олигархические банки, только исчезло (без учета нецелевого использования и обесценения из-за «зависания» на счетах) более половины – 36 трлн. руб. (6,3 млрд, долл.!) Бизнес был так сладок для олигархов и либеральных реформаторов, что последствий эти заявления не имели: грабеж бюджета продолжался, пока воровать стало попросту нечего, что и было оформлено дефолтом 17 августа 1998 года.

Правда, в июне 1998 года Фридман успел принять участие во встрече 10 крупнейших олигархов с президентом Ельциным и премьером Кириенко, – и первым из всех (хотя по алфавиту был последним) подписал письмо с полным одобрением всех мер либералов и призывом еще интенсивней проводить реформы.

После дефолта «Альфа» как один из системообразующих банков получил значимую поддержку государства. Вспоминают, что пришедший по протекции представителей либерального клана представитель «Альфы» долго не мог поверить, что его вопрос был решен быстро и без всяких «боковых» условий, так что его пришлось буквально выгонять из кабинета. Получили помощь государства не приемлющие его вмешательства истовые рыночники из «Альфы» и в кризис 2008 года.

А в 1996 году сохранение у власти Ельцина и активная интеграция во власть принесли Фридману не только благодарность президента и продолжение участия «Альфы» в «кредитовании бюджетополучателей», но и выход на качественно иной уровень.

Роман с нефтью

Первая попытка Фридмана прорваться в ключевой для России нефтяной бизнес кончилась неудачей. Во время залоговых аукционов он в союзе с «Инкомбанком» и «Российским кредитом», также отсеченными от «нефтяного пирога», пытался оспорить передачу «ЮКОСа» «Менатепу» и даже опубликовал с президентами этих банков Виноградовым и Малкиным заявление, выражающее обеспокоенность угрозой предопределенности залогового аукциона. Действительно, аукционы выигрывали те, кому поручалось их провести, – и можно только догадываться, с каким удовольствием «Менатеп» в декабре 1995 года не зарегистрировал заявку представлявшей интересы «Альфы» структуры на том формально безупречном основании, что из необходимых для участия в конкурсе 350 млн. долл, она депонировала лишь 82 млн., а на остальную сумму представила справку о наличии у нее ГКО, причем не только ее собственных, но и принадлежащих ее клиентам.

В результате «ЮКОС» достался представлявшей «Менатеп» компании, пообещавшей предоставить государству кредит в 159 млн. долл., – а суд еще и обязал «Альфа-банк», «Российский кредит» и Инкомбанк опровергнуть свое заявление о залоговом аукционе.

Фридман извлек уроки, стал наращивать и разнообразить свое влияние. В январе 1996 года стал учредителем и вице-президентом Российского еврейского конгресса, в котором скромно и в соответствии со своими предпочтениями возглавил комитет по культуре.

После приобретения «Альфой» пакета акций «Сибирско-Дальневосточной нефтяной компании» (СИДАНКО) Фридман в 1996 году вошел в ее совет директоров, но этого было мало.

Новой целью стала Тюменская нефтяная компания (ТНК), которую готовилось приватизировать ее руководство, вошедшее в союз с олигархом Смоленским, хозяином второго тогда после Сбербанка по масштабам работы с населением банка «СБС-Агро». Ее план приватизации был утвержден Госкомимуществом еще 2 октября 1995 года. Вопреки насаждаемому либералами мифу, рыночная успешность советских директоров отнюдь не была чем-то редким, – достаточно вспомнить руководителя «Сургутнефтегаза» Богданова и руководителя «Когалымнефтегаза», в последующем первого заместителя Министра нефтяной и газовой промышленности СССР Алекперова. Руководство ТНК – Палий и Вершинин – были продолжением этого ряда, но их политический ресурс был ничтожен.

Фридмана же поддерживал глава администрации президента считавшийся архитектором его победы Чубайс, только что в ходе «ГКЧП-3» низвергнувший казавшихся всесильными Коржакова, Барсукова и Сосковца, посмевших обратить внимание Ельцина на воровство его либеральных политтехнологов. Поддерживало Фридмана и либеральное руководство Госкомимущества (Кох и Мостовой; первый вскоре после отставки из-за «дела писателей» «всплыл» именно в ТНК), и Министр топлива и энергетики, бывший тюменский губернатор Шафраник, которому Палий был вынужден уступить пост председателя Совета директоров ТНК уже в июле 1996.

А через год, 18 июля 1997 года 40 %-й пакет акций ТНК был отдан созданной «Альфа-групп» и Acces/Renova Блаватника и Вексельберга компании под обязательства инвестировать в нее за 2 года около 810 млн. долл, (в том числе, насколько можно судить, 755 млн. прямо в августе 1997 года), что более чем в 55 раз превышало уставной капитал победителя. Палий заявил, что это «иначе как государственным разбоем по отношению к государственной компании с молчаливого согласия руководителей государства не назовешь», но ТНК перешла под контроль Фридмана и его партнеров.

Впоследствии Счетная палата зафиксировала: «При определении… цены…не учтена стоимость извлекаемых запасов нефти и газа, находящихся на балансе… В результате цена продажи…занижена минимум на 920 млн. долларов». Генпрокуратура даже возбудила уголовное дело, но оно вскоре закрылось.

А в марте 1998 года, купив 9 % акций у частных акционеров и 1,17 % у государства (больше было просто не нужно), Фридман и партнеры консолидировали контрольный пакет ТНК. Но борьба за ее главный актив – «Нижневартовскнефтегаз» – была завершена лишь 10 июня 1999 года, уже после отставки правительства Е.М. Примакова, когда Палий был досрочно уволен с поста его генерального директора. (Весной 2007 года его семья подверглась зверским истязаниям в ходе бандитского нападения, в причастности к которому он обвинил сотрудника ТНК. В ноябре 2007 года он был осужден на 7 лет за хищение и отмывание денег «Нижневартовскнефтегаза»; вины не признал, обвинил в организации заказного дела совладельцев «Альфа-групп». В 2010 году были распространены интенсивные слухи о его смерти. Освободился условно-досрочно в 2011 году, в 2013 году амнистирован со снятием судимости, но в том же году был арестован вновь по обвинению в мошенничестве. Протестовал против произвола ФСБ, в конце октября 2015 года приговорен к 13 годам колонии строгого режима, но в конце 2017 года в возрасте 68 лет освобожден после снятия с него всех обвинений.)

В декабре 1999 года, накануне избрания Путина президентом, государство продало оставшиеся у него чуть менее половины акций ТНК «Альфа-Эко» за 270 млн. долл.

Когда же в 2003 году акционеры ТНК продали ее половину ВР, они получили более 6 млрд, долл.!

Это было выдающейся победой еще и потому, что российское руководство приняло решение о создании в 2003 году стратегического альянса с глобальным бизнесом с участием лишь одной российской нефтяной компании. Первоначально в этом качестве рассматривался «ЮКОС» Ходорковского, но его публичная антикоррупционная критика в феврале 2003 года (как можно судить сейчас, во многом спровоцированная руководством либерального клана) ослабила его позиции; тогда же были озвучены планы о создании ТНК-ВР, и Фридман обошел его на вираже: соглашение с ВР было торжественно подписано в конце июня в Лондоне в присутствии Путина и Блэра за считанные дни до предъявления первых официальных обвинений по «делу "ЮКОСа"».

ТНК-ВР был невероятно успешным проектом: 10 лет он приносил акционерам от 3 до 6 млрд. долл. дивидендов в год, а при его завершении за его половину российская сторона, включая Фридмана, получила 28 млрд. долл..

Получила известность приписываемая ему фраза, что «нефтянка – рюкзак, который государство дало поносить, а потом отнимет». Она отражала стремление выжать из контролируемых активов (особенно в сфере нефтепереработки) максимум.

В частности, величина налогов и таможенных платежей в расчете за тонну нефти у ТНК-ВР была существенно ниже, чем, например, у «Роснефти». По оценкам специалистов, за год дополнительная прибыль составляла до 250 млрд. руб., в том числе при помощи виртуозной игры на изменении ставки вывозной пошлины раз в квартал: когда текущая цена нефти снижалась, и ставка оказывалась относительно высокой, поставки «придерживались», а когда цена шла вверх, и вывозная пошлина составляла в ней меньшую величину, поставки форсировались.

В результате поглощение ТНК-ВР стало для государства выгодным делом: помимо налогов, оно получило возможность дивидендов и более ощутимого влияния на цены нефтепродуктов.

По воспоминаниям участников интеграции ТНК-ВР в «Роснефть», представители ТНК откровенно противодействовали процессу (являя собой разительный контраст выполнявшим соглашение представителям ВР). Возможно, это было связано как с недостаточным уровнем профессионализма значительной части топ-менеджмента ТНК-ВР (которая просто не выдержала стандартных требований «Роснефти»), так и с тем, что у многих из них была своя сфера для зарабатывания личных денег, в конечном итоге, за счет компании. Поэтому руководство ВР было просто счастливо завершению этого проекта.

Для Фридмана нефтяная отрасль была лишь этапом в движении к новым высотам: с удивительной чуткостью улавливая еще только складывающиеся тенденции, он стал одним из ключевых участников рынка телекоммуникаций (где «Альфа» владеет блокирующим пакетом в развлекательном телеканале СТС, с 2001 года – контрольным пакетом созданного в свое время, насколько можно судить, при покровительстве Гайдара «Вымпелкома», работающего под брендом «Билайн», а с 2003 года владельцем блокирующего пакета «Мегафона»), сетевой торговли (в состав Х5 Retail Group N.V. входят сети «Пятерочка», «Перекресток» и «Карусель») и жилищно-коммунальных услуг (группа «Росводоканал»). Входит в «Альфа-групп» и структура, «без шума и пыли» занимающаяся новыми технологиями.

Именно энергично предвосхищая будущее, а не просто переваривая нефть, Фридман закрепил свое ключевое положение в российской как олигархии, так и политике.

Сформировавшийся как личность в эпоху распада страны, а как бизнесмен – в условиях «дикого» рынка начала 90-х, Фридман предпочитает делать ставку на крупный бизнес, не требующий значительных стартовых капиталовложений, – и это работает.

Стиль: пугающий и подавляющий прагматизм

Частью корпоративной культуры «Альфы» представляется не только предельная прагматичность, но и демонстративная жесткость, призванная заранее запугать всех потенциальных противников и отбить у них охоту связываться уже на этапе принятия решений. Вероятно, такова оборотная сторона репутации Фридмана как одного из наиболее эффективных переговорщиков России.

Одно из первых обвинений в адрес Фридмана высказывается в связи с его партнером Олегом Киселевым: мол, когда группа в 1992 году «доросла» до экспорта нефти и нефтепродуктов, тот выкинул своего партнера из дела за счет криминального ресурса и огласки его любовных связей, из-за чего семья последнего едва не распалась. Впрочем, высказывается и противоположная версия, по которой Киселев сам хотел избавиться от Фридмана, но тот оказался сильнее.

Именно за специфический стиль ведения бизнеса, а не просто по созвучию менеджмент ТНК времен контроля «Альфы» называли «танкистами». Представители норвежского Telenor во время корпоративного конфликта поливали своих партнеров, ставших противниками, буквально последними словами, а те пытались добиться принятия Госдумой в день визита Министра иностранных дел Норвегии абсурдного постановления о «российско-норвежских отношениях», посвященному конфликту Telenor с «Альфа-групп» по поводу украинского «Киевстара».

Вероятно, наиболее крупная и трудная победа Фридмана после «взятия ТНК» одержана над Министром связи Рейманом: «Альфа-групп» получила пакет акций «Мегафона», а его противник после ряда международных арбитражных судов и информационных кампаний был полностью дискредитирован, потерял пост и исчез с политического горизонта.

В октябре 2003 года Фридман выступил с докладом, в котором обвинил Сбербанк в нарушении честной конкуренции, – в частности, в том, что основную часть его вкладов составляют пенсионные вклады, принудительно открытые государством. Подобные привилегии, по оценкам руководителя крупнейшего негосударственного банка России, позволяли Сбербанку устанавливать по вкладам очень низкие ставки.

Депутат Госдумы Николай Павлов в 2005 и 2006 годах дважды собирал специальные пресс-конференции, на которых обвинял «Альфа-групп» в попытке дать ему взятку и попытках возбудить против него уголовные дела.

Сам Фридман в свое время открыто гордился тем, что знает о содержании конфиденциальных переговоров руководителя «Газпрома» Миллера буквально на следующий же день, а по словам президента ВР в 1995–2007 годах лорда Джона Брауна, процитированным «Русским Forbes», как-то назвал себя «русским бандитом».

Ссылаясь на губернатора Кемеровской области Тулеева, немецкая Handelsblatt утверждала, что «Альфа-групп» использовала «угрозы, обман и запугивание людей». Фридман всегда опровергал подобные заявления, как и популярные примерно до 2003 года сообщения, будто своим первоначальным капиталом он обязан сотрудничеству с российской преступностью или колумбийскими наркобаронами.

После того, как в 2005 году на внеочередном заседании бюро своего детища – Российского еврейского конгресса – он выступил с инициативой заменить президента этой структуры Слуцкера, помощник смещаемого президента обвинил (хотя и с многочисленными оговорками) «Альфа-групп» в слежке за собой, из-за которой ему пришлось принять меры безопасности. Но это ничего не изменило, и президентом стал протеже Фридмана Кантор.

В 2006 году в Интернете был распространен разговор Фридмана с тогдашним председателем фонда «Открытая Россия», бывшим исполнительным директором «Российского еврейского конгресса» Осовцовым, где на вопрос собеседника «Почему у всех есть налоговые проблемы, и все боятся, а ты нет?» Фридман якобы ответил: «Если что, то башку прострелят». Цитировавшие это журналисты тактично добавляли: «Скорее всего, глава «Альфа-групп» так своеобразно пошутил», – и их можно понять: в медиа-сообществе «Альфу», не владеющую ни одним медиа, прозвали «киллером неугодных СМИ».

С конца 90-х «Альфа-групп» и лично Фридман многократно подавали иски к СМИ, наносивших, по их мнению, ущерб их репутации. Так, статьи Лурье в газете «Версия» в 1999 и 2002 годах привели к судебному решению о выплате 7,5 млн. руб. в качестве морального вреда, увольнению главного редактора Арифджанова и чуть не вызвало закрытие газеты. Когда Financial Times написала, что детективное агентство Kroll якобы собирало информацию о публикациях, вредящих репутации группы, «Альфа» ограничилась опровержением, – но немецкий журнал Osten im West, обвиненный ей в клевете в начале 2000 года, закрылся, не сумев выплатить по суду 200 тыс. марок.

В ноябре 2002 года затонул, нанеся огромный ущерб побережью Испании, перевозивший мазут танкер «Престиж», зафрахтованный входившей в «Альфа-групп» фирмой. Когда на следующий год «Альфа-групп» избавилась от этой фирмы, французские Le Parisien и Les Echos охарактеризовали это как попытку Фридмана уйти от ответственности – и получили иски с требованием взыскать за клевету более 1 млн. евро. В российских СМИ не сообщалось о результатах, да и сама связь этой катастрофы с «Альфой» почти не освещалась.

В 2005 году суд после длительного рассмотрения обязал «Московскую правду» выплатить «Альфабанку» и Фридману 5 млн. руб. за статью об их возможной причастности к убийству Пола Хлебникова.

В августе 2004 года «Альфа-банк» подал в суд на «Коммерсант» за статью об очередях возле своих отделений во время банковского кризиса в начале июля, оценив все свои убытки (включая неполученные проценты по непредоставленным кредитам, внеплановую рекламу, купленную вне графика валюту и усиление охраны) в 20,8 млн. руб. и потребовав 300 млн. сверх того за репутационный ущерб.

Общая сумма – около 11 млн. долл. – не имела прецедента: до того подобные иски к российским СМИ не превышали 0,5 млн. долл. Некоторые СМИ полагали, что Фридман просто хотел нанести удар по Березовскому, которому принадлежал тогда «Коммерсант».

Хотя очереди, насколько можно судить, имели место и до статьи (как и сам банковский кризис), а «Альфа-банк» в июне был лидером по снижению остатков на счетах физлиц (на 1,46 млрд, руб.) и действительно вводил 10 %-й штраф за досрочное снятие вкладов, суд удовлетворил иск, уменьшив его на символические 10 млн. руб., и в конце января 2005 года «Коммерсант» перечислил взысканные средства. При этом он устроил мощную демонстрацию, выпустив практически пустой номер газеты с требуемым судом опровержением и указанием, что номер «посвящен исключительно «Альфа-банку» и лично… Фридману. Чтобы им было приятно».

В марте арбитражный суд снизил сумму репутационного вреда в 10 раз, до 30 млн. руб. («Альфабанк» вернул разницу), а через 8 дней Березовский подал в лондонский суд иск против Фридмана, который за 5 месяцев до этого на ток-шоу сказал, что Березовский угрожал его «замочить»; в мае 2006 года Фридмана обязали выплатить истцу 50 тыс. фунтов и возместить судебные издержки (по оценкам, почти 1,5 млн. фунтов).

После колоссального репутационного ущерба (значительная часть общественности восприняла иск против «Коммерсанта» как попытку уничтожить одну из главных российских газет за простую констатацию самоочевидного факта) Фридман, насколько можно судить, почти не подавал исков против СМИ, осознав силу последних.

В июле 2005 года Фридман попал под «дачное дело», нацеленное, насколько можно понять, на экс-премьера Касьянова, и был вынужден вернуть в госсобственность роскошную дачу на берегу Москва-реки в пределах МКАД. То, что удар не был направлен на Фридмана, следует из включения его в ноябре в состав Общественной палаты, причем громкий скандал (он прошел в нее как представитель Союза семей военнослужащих при том, что в его семье в армии никто не служил) не повлиял на его членство.

Летом 2006 «Фонд гражданских свобод» Березовского, вероятно, окрыленного прошлыми судебными успехами, обвинил Фридмана в заказе на убийство журналиста Гонгадзе, что было опровергнуто Фридманом и никем всерьез никогда не воспринималось.

В августе 2008 российским акционерам ТНК-ВР удалось сместить Роберта Дадли с поста главы компании; долгая борьба привела к тому, что исполняющим обязанности главного управляющего компании с 1 июня стал ее председатель совета директоров Фридман, занявший, таким образом, оба руководящих поста. Это оказалось шоком для наблюдателей – и огромной победой Фридмана.

Весной 2009 года, на излете кризиса, «Альфабанк» оказался «самым несговорчивым» кредитором структур Дерипаски. После серии крупных исков, поданных уже после скандала с Пикалево, Фридман был приглашен на встречу 17 марта с Дерипаской президентом Медведевым, заявившим о недопустимости «корпоративного эгоизма». После этого группы обоих олигархов сделали совместное заявление об отсутствии между ними конфликта, подкрепленное высказываниями каждого из них. А через 2 дня арбитражный суд удовлетворил иск «Альфа-банка» о взыскании с «Главмосстроя» Дерипаски 502,6 млн. руб. Представители Дерипаски заявили, что «жесткая позиция» «Альфа-банка» не изменилась, и ряд компаний Дерипаски подали встречные иски к «Альфа-банку». Осенью «Альфа-банк» инициировал процедуру банкротства ряда предприятий Дерипаски, после чего долг в 85,9 млн. долл, перед ним был погашен, а долг ГАЗа в 3,3 млрд. руб. – реструктурирован.

О влиянии Фридмана в то время свидетельствовало то, что в октябре 2009 года, когда острая фаза кризиса уже полгода как прошла, президент Медведев накануне встречи с представителями РСПП поручил именно ему разработать предложения по стратегии выхода из экономического кризиса, – на что получил скромное обещание подготовить «все прогнозные сценарии».

Жесткость Фридмана ярко проявилась и в экономическом кризисе, начавшемся в январе 2014 года. Сначала его структуры попытались обанкротить одного из крупнейших в России авиаперевозчиков – «ЮТэйр», а специфическим (хотя, возможно, и нечаянным) поздравлением страны к 70-летию Победы, пышность празднования которого вызвало отторжение и даже негодование ряда либералов, стала угроза ареста счетов «Уралвагонзавода».

Дочерняя фирма «Уралвагонзавода» «ЧТЗ-Уралтрак», производящая тракторы, не смогла вовремя расплатиться с «Альфа-банком» по одному из шести соглашений с ним, и тот предъявил претензии головной структуре, давшей заемщику свои гарантии.

Та сообщила, что расплатилась по долгам своей «дочки» еще до судебного решения, но «Альфабанк» начал требовать досрочной выплаты всех кредитов, включая предоставленные до 2017 года, на сумму более 8 млрд, руб., и создал реальную угрозу банкротства уже не производящей тракторы «дочки», а всего «Уралвагонзавода», – и уничтожения таким образом производства танков в России. И это при том, что, по имеющимся данным, «Альфа-банк» и «Уралвагонзавод» заранее составили и согласовали план реструктуризации возможных долгов «дочек» последнего.

Директор «Уралвагонзавода» обвинил олигархический банк в действиях «вероломно и без предупреждения», отметив: «из содержания писем… от банка могу заключить…одно: это чистой воды шантаж». Ожидаемая дезорганизация производства такова, что «Уралвагонзавод» запросил государство о помощи на 60 млрд. руб.

Официальная позиция государства воспроизвела классическую формулу 15-летней давности: мол, мы не вмешиваемся в «спор хозяйствующих субъектов».

Но трудно найти человека, который не понимает: в условиях обострения международной обстановки и катастрофического для России кризиса на Украине финансирование главного производителя танков (включая новый символ нашей страны – проект «Армата») – уже не бизнес, в политика.

Причем военная.

Политическая самоидентификация: лондонский украинец?

Специфика бизнеса «Альфы» – интенсивный, системный лоббизм, ставший явным, как представляется, в 1999 году, когда работавший в «Альфе» с февраля 1997 года первым зампредом совета банка Сурков стал помощником, а затем и заместителем руководителя администрации президента. Интересно, что Сурков работал в структурах «Менатепа» с их возникновения, с 1987 года, но 2 года с Фридманом, похоже, перевесили почти 10 лет с Ходорковским.

Другим заместителем Волошина вскоре стал другой бывший сотрудник «Альфы», Александр Абрамов. Последующее обилие в Кремле и в Госдуме людей, связанных с «Альфой», логично объясняли их знакомством с Сурковым, а не с Фридманом, но факт остается фактом: когда член либеральной команды молодых реформаторов Чубайса Сысуев летом 1999 года, после ликвидации правительства Е.М. Примакова, ушел с госслужбы в бизнес, его переход именно в «Альфу» многим казался случайностью. А уже в начале 2000-х фраза «выходцы из «Альфы» работают в администрации президента везде» воспринималась как нечто самоочевидное.

После обысков в офисе ТНК «Новая газета» отмечала, что, по данным РУБОПа и Генпрокуратуры, «пробивали» продажу 50 %-го пакета ТНК в декабре 1999 года, в результате которой бюджету был, по оценкам, нанесен ущерб в 900 млн. долл., оба замглавы администрации президента, вышедшие из «Альфы», – Сурков и Абрамов.

Правда, с того времени желающих заниматься столь подробными расследованиями больше не находилось.

А сам Фридман весьма эффективно демонстрирует аполитичность; так, накануне выборов 2000 года заявил, что предпочитает того кандидата в президенты, который победит.

Однако, по некоторым оценкам, с 1997 года без огласки финансировал политическую деятельность Немцова, а как минимум до 2003 года спонсировал близкую к бывшему тогда главой администрации президента Волошину газету «Время новостей» (первоначальным инвестором которой называют Дерипаску).

В июне 2000 года подписал письмо-поручительство 17 крупных российских бизнесменов с просьбой изменить меру пресечения арестованному Гусинскому. Накануне ареста Ходорковского в октябре 2003 года успел вместе с ним, Потаниным и исполнительным секретарем РСПП Юргенсом подписать письмо РСПП на имя президента Путина, обращавшее внимание последнего на агрессивное поведение Генпрокуратуры по отношению к «ЮКОСу» и налоговый произвол властей. Но уже в начале июня 2005 года он отказался отвечать на вопрос журналиста о том, согласен ли он с приговором Ходорковскому и Лебедеву, не желая, судя по всему, ни кривить душой, ни конфликтовать с властью.

Фридман зорко наблюдает за действиями конкурентов и проявляет активность на всех политически значимых полях. Так, в сентябре 2002 года он был избран председателем Конфедерации руководителей еврейских организаций России (КРЕОР), которую российские СМИ называли не благотворительной организацией (в отличие, например, от учрежденного тем же Фридманом Российского еврейского конгресса), а лоббистской структурой, созданной в противовес организованной при непосредственном участии Абрамовича Федерации еврейских общин России (ФЕОР).

При этом в отношениях с властью одному из богатейших людей не только России, но и мира приписывают «концепцию второго ряда»: мол, нельзя сидеть ни в первом ряду, так как политическая конъюнктура постоянно меняется, и слишком близкие к прошлой власти «попадают под раздачу», ни «на задних рядах», откуда до власти не докричишься. Поэтому надо придерживаться «второго ряда», достаточно близкого, чтобы всегда можно было «решить вопрос», и достаточно удаленному, чтобы не опасаться стать нечаянной жертвой борьбы за власть.

Политолог Белковский существенно дополнил эту концепцию: «Главное, что выгодно отличает…Фридмана от его коллег-олигархов и что позволяет ему достаточно долго преуспевать – это понимание реального механизма власти. В отличие от…Ходорковского, который рассчитывал на поддержку 2–3 фигур в высших эшелонах власти…Фридман создал разветвленную структуру архиэффективных собственных «бюрократических группировок» в разных регионах, которые состояли из гражданских и силовых чиновников и судей. На поддержку этих «дружественных сил» Фридман всегда и опирался. Это можно назвать «принципом Фридмана». Принципом, который лучше всего работает в российских условиях».

Вместе с тем стратегичность мышления, вероятно, не позволяет превращать огромный конгломерат в простого заложника развивающихся помимо него политических процессов: как и во времена перед назначением Гайдара, чтобы стать частью будущего, его надо сформировать самому. Работа в этом направлении, скорее всего, ведется, хоть и без огласки, – и волею случая заметными для посторонних наблюдателей становятся лишь отдельные ее элементы.

Так, вряд ли случайно или чтобы просто «потешить самолюбие» Фридман стал членом Международного консультативного совета по иностранным отношениям США. А в 2006 году в совет директоров ТНК-ВР был принят бывший генсек НАТО.

Аналитики отмечали распространение бизнес-интересов «Альфа-групп» именно на те страны, в которых произошли «цветные революции», – возможно, из-за их особенностей, а возможно, для побуждения Запада продвигать интересы Фридмана как своего партнера.

Такое партнерство, вероятно, действительно имеет место и является более глубоким и комплексным, чем может показаться поверхностному наблюдателю. Политолог Сергей Марков отмечал: «Мне непонятно, почему «Альфа-групп» статусом неприкасаемых пользуется. Возможно, потому, что они являются командой не российской, а подразделением, связанным с мощными международными олигархическими группировками, которые каким-то образом защищают «Альфа-групп» от нападок со стороны российского государства».

Похоже, за системную поддержку надо расплачиваться, в том числе и «правильными» информационными действиями, – и в начале 2015 года Фридман публикует в Financial Times статью о… ценах на нефть: «Хитрости разума превратили нефть в золото». В которой, трогательно оговариваясь, что не является профессионалом в нефтяной отрасли, уже после почти двукратного удешевления нефти прогнозирует: «Головокружительные цены на нефть…были абсолютно ненормальны. Их снижение…должно сделать мир свободнее и безопаснее, поскольку уменьшится власть нелиберальных режимов, которые процветают на нефтяной ренте».

В условиях общей информационной войны против России, которую умный Фридман в своей статье и не поминает, это выглядит как один из залпов идущего наступления: еще одно разъяснение российской элите, что при «нелиберальном режиме» Путина (как в свое время на Украине – при «нелиберальном режиме» Януковиче) ей придется плохо.

Но участием в информационной войне дело, похоже, не ограничивается.

В январе 2014 года из ставшей достоянием гласности переписки бывшего высокопоставленного сотрудника «Альфы» Ашуркова, находящегося ныне в федеральном розыске и скрывающегося в Лондоне, с оппозиционером Навальным стало очевидно, что топ-менеджмент «Альфы» долго поддерживал Навального как материально, так и информационно, передавая ему для распространения компромат на конкурентов, а Фридман был как минимум готов содействовать последнему. Переписка содержала указание на намерение Фридмана пригласить Навального выступить в его клубе «Цвет ночи», – и впоследствии такое выступление действительно состоялось. Более того: сам Навальный называл топ-менеджера «Альфа-групп» среди своих спонсоров.

Председатель «Яблока» Митрохин прямо назвал Навального «антикремлевским проектом, созданным на деньги недовольных олигархов», связанным с «Альфа-групп».

Весьма колоритна и личность Ашуркова: проработав топ-менеджером «Альфа-групп» 6 лет, он ушел к Навальному с должности директора по управлению и контролю активами компании, которая была «сердцем» всего консорциума, центром его управления. Занимать такую должность – значит быть исключительно доверенным сотрудником, носителем непредставимой по объему и значению конфиденциальной информации. Представить, что такой человек может «уйти в творческий отпуск для занятий политикой» вне связи со стратегией своей корпорацией, довольно трудно. Да и факт, что сбор средств в пользу проектов Навального набрал обороты именно с приходом к нему Ашуркова, говорил сам за себя.

Фридман и «Альфа» оспорили эту информацию в суде (в одном из исков среди прочего указывалось, что «Альфа-групп» как юридическое лицо не существует), но безуспешно. Насколько можно судить, теперь их спонсорство «проекта Навальный», не скрывавшего стремления к захвату власти (причем отнюдь не демократическим и не законным путем), установлено юридически.

При этом легко может оказаться так, что спонсорство это является иностранным, – и дело отнюдь не в том, что «Альфа» не скрывает оффшорного характера организации своего бизнеса.

Для России стало неожиданностью, что украинские СМИ публиковали сообщения о конфликте «Альфы» с «Уралвагонзаводом» под заголовками «Украинский банк намерен обанкротить производителя «Арматы»», – таким образом, считая «Альфабанк» не российским, а украинским.

И оказалось, что для этого у них есть некоторые основания. Так, основной пакет акций компании, являющейся владельцем «Альфа-банка», принадлежит Фридману и Хану (соответственно, 36,47 и 23,27 %), уроженцам Львова и Киева. Именно они определяют политику банка, имеющего огромные активы на Украине и потому весьма зависимому от отношения к нему украинских властей.

В принципе нельзя исключить того, что их политика в отношении «Уралвагонзавода» определялась не их собственными убеждениями, пусть и глубоко скрываемыми, а вульгарным шантажом, причем со стороны даже не западных, а украинских властей.

Правда, против этой гипотезы свидетельствует реклама джазового фестиваля, с 2011 года устраиваемого Фридманом на своей родине, во Львове. В 2015 году он снялся в рекламе лично – вместе с наиболее заметным украинским певцом-националистом Вакарчуком, до сих пор активно поддерживающим Евромайдан, лидером отнюдь не джазовой группы «Океан Ельзы».

В рекламном ролике Фридман позиционируется как украинец, живущий в Лондоне, – там у него офис, откуда он видит львовских джаз-музыкантов, на фестиваль которых он обязательно приедет. И, хотя на Украине даже каратели-«герои АТО» не стесняются русского языка, в рекламном ролике Фридман говорит на «ридной мове».

В 2014 году джазовый фестиваль «Альфы» был частично отменен уже во время его проведения, когда во Львов уже съехались десятки звезд мировой величины, – в знак траура по 49 украинским военным, погибшим в сбитом под Луганском самолете.

За год враждебность к России со стороны украинских властей и тем более жителей Западной Украины возросла на порядок. Наша страна названа «агрессором», существующее за счет российских льгот украинское правительство отказалось выполнять свои международные обязательства перед Россией, запрещены наши телеканалы и кинофильмы, въезд на Украину россиянам разрешен только по загранпаспортам, нацистская символика и риторика стали нормой в том числе и на официальном уровне.

На этом фоне реклама, всемерно поддерживающая нынешнюю Украину, позиционирующая самого Фридмана как не «россиянина», а истого украинца, выбившегося в люди в Лондоне, производит впечатление не ностальгии по «малой Родине», а смены – или откровенной демонстрации не показываемой ранее – идентичности.

Возможно, что одним из богатейших олигархов нашей страны действительно является никакой не «россиянин», а щирый лондонский украинец (точнее, галичанин).

После 2014 года Фридман стал налоговым резидентом Великобритании, перестав платить России налоги со своих доходов.

Личные особенности

Странное сочетание глубокого внутреннего недоверия к людям и открытости миру, вероятно, является проявлением острой памяти детства. О нем пишут, что он не держит животных, так как до сих пор помнит свои детские переживания о гибели своих любимцев – канареек Осе и Моте.

Фридман замкнут и не любит публичности (вероятно, это «эхо» детской ранимости). Представляя «Альфа-групп» на всех серьезных мероприятиях и являясь не только ее главным стратегом, но и «лицом», он редко общается с прессой и не пускает посторонних в свою жизнь. Исключением стала фотография со дня рождения «Альфа-банка» в обнимку с Машей Распутиной, попавшая на обложку глянцевого журнала.

Фридман эмоционален, его отличает неуемность, страстная внимательность к происходящей вокруг жизни, которой он наслаждается как гурман и исследователь одновременно.

Он лишен снобизма, и пишущие о нем в один голос подчеркивает, что за границей (но не в России!) он сам носит свои чемоданы, не давая это делать охране. Они же говорят о демократичности управления: «Если человек считает, что должен мне сказать что-то лично, он должен иметь такую возможность». Фридман путешествует по миру с друзьями, часть которых является и партнерами по бизнесу. Любит гонки на джипах (и в 1997 году перевернулся, получив сильную травму головы). Как-то на спор с Авеном проехал одну остановку в метро без охраны, – и затем долго делился с окружением этим волнующим опытом.

Многие (и далеко не только конкуренты или жертвы его захватов) считают его не только жадным, трусливым, недоверчивым и хитрым, но и жестоким, а также предельно пошлым и циничным человеком, исходящим из принципиальной несовместимости бизнеса и морали. Насколько это верно, можно судить по его действиям, – но дикий рынок 90-х, как и олигархический последующей эпохи, предъявляет к победителям вполне определенные требования и накладывает на них непреодолимый отпечаток.

Фридман исключительно работоспособен; именно ему, похоже, принадлежит фраза, что «гарантированного денежного потока в предпринимательстве не бывает: бизнес – это совокупность огромных усилий и больших рисков».

Стратегическое мышление (именно он всецело отвечает за стратегию «Альфа-групп») сочетается в нем с исключительным вниманием к мелочам (в которых, как он, вероятно, убедился, и «кроется дьявол»). С самого начала своей деятельности все договоренности, даже незначительные и даже с близкими друзьями, фиксирует на бумаге.

Ум сочетается с изворотливостью, энергией и умением налаживать доверительные контакты с самыми разными людьми.

Интересно, что он равнодушен к роскоши и не экономит только на еде и жилье. Последнее стало очевидным, когда в 2001 году Фридман купил особняк бывшей жены Алена Делона на богемной «парижской Рублевке» – в Нейи, где его соседями оказались Бельмондо, Софи Марсо и Мирей Матье.

Похоже, он жестко ориентирован на жизнь вне России. По крайней мере, жену с детьми вывез во Францию еще в 90-е (и сейчас, по сообщениям СМИ, практически не поддерживает с ней контактов), а родителей в Кельн – в 2000. Интересно, что официальный сайт группы Х5, занимающейся сетевой торговлей, не давал информации о гражданстве Фридмана, в отличие от гражданства остального руководства.

«Альфа-групп» – одна из немногих бизнес-структур России, которая не скрывает свою регистрацию за границей через разветвленную сеть офшоров, данные по которым (включая их взаимосвязь) делала достоянием общественности уже в «нулевые».

* * *

Самое главное в изложенном то, что Фридман – действительно культурный и тонко чувствующий человек.

Большой и неуклюжий, он иногда играл в московском баре на фортепиано Гершвина так, что благополучные люди плакали о своих загубленных жизнях.

Он привозил музыкальных знаменитостей (включая Маккартни и Мадонну) не на личные вечеринки, а на большие концерты – для всех.

Он коллекционирует старые классические фильмы, где добро, вопреки всему жизненному опыту нашего поколения (и не только его), торжествует над злом.

Он старается прочитывать одну книгу каждый день, – и это отнюдь не механическое заглатывание текста; его эссе о Нобелевском лауреате по литературе перуанце Марио Варгас Льосе не так давно вызвало восторг знатоков.

И, когда культурные и ранимые романтики, взрослея и добиваясь успеха, создают впечатление, что смыслом их жизни является извращенное изнасилование собственной страны, – это представляется тягчайшим диагнозом из всех, какие можно поставить даже очень тяжело больному обществу.

Швыдкой

Хозяин русской культуры и его заслуги перед великой Германией

Когда посмотришь ты в глаза Швыдкому,

Возникнет вдруг, – неясно, почему, —

Желание участвовать в погромах

И покупать плохую хохлому.

(Олег Бородкин)

Михаил Швыдкой – милейший обаятельный человек, располагающий к себе почти любого собеседника. Приятный во всех отношениях эрудит, всегда готовый поделиться своим опытом и сокровенными чувствами, он завораживает студентов недостижимым для них цинизмом, интеллектуалов – знаниями, а солдафонов – виртуозным матом. Каждый собеседник (если, конечно, это надо Швыдкому) чувствует себя в его присутствии желанным и важным для него человеком и навсегда запоминает вызываемые этим гордость, интерес и умиротворение.

Важнейшая сфера жизни общества – культура – несет на себе его неизгладимую печать: далеко не все сознают, что его влияние на жизнь нашего общества превышает влияние большинства премьеров и сопоставимо с влиянием президентов.

Культурный рост

Швыдкой родился в 1948 году в Киргизии в райцентре Кант, где на базе эвакуированного в 1941 году Одесской авиашколы было создано Фрунзенское военное авиационное училище (сейчас на его базе развернута знаменитая российская авиабаза).

Отец Ефим Абрамович с 12 лет работал на шахте в Донбассе, в 30-е был председателем колхоза, затем работал в райкоме партии, воевал еще на финской, в Сталинграде был тяжело ранен и долго лечился, но остался в армии и служил в Канте. Мать, Марина Юлиановна, одесситка, окончила мединститут в Уфе и по распределению поехала в Кант работать хирургом в больнице.

Родители Швыдкого развелись, когда ему было пять лет, и довольно быстро создали новые семьи. Мама вышла замуж за тромбониста, выпускника Московской консерватории. Ребенок остался жить с ее родителями, и воспитывала его в основном бабушка, которой он обязан любовью к учебе и прекрасным английским. Уже в 10-летнем возрасте Швыдкой жил коммуналке в Москве и до сих пор помнит тогдашнюю цену детских ботинок.

В специализированной математической школе (в старших классах ученики проходили практику в секретном институте) он, несмотря на скорее хулиганское поведение (курил то ли с 6, то ли с 7 класса), не имел равных в физике и математике за счет отличной памяти. При этом славился прекрасными сочинениями, занимался в театрально-поэтическом клубе, записался в киностудию при Дворце пионеров, отлично играл на пианино, был душой почти любой компании, в 9-м классе организовал джаз-банд – и в итоге шокировал учителей, поступив в ГИТИС.

По его воспоминаниям, решение было случайным: мол, просто экзамены в ГИТИСе проходили раньше. Но в то время выбор между «физикой» и «лирикой» был принципиальным: физика и математика служили государству, а творчество давало свободу. Возможно, сыграло роль и неизбежное сравнение фигур отца-военного и отчима-музыканта.

Вот только простодушные энтузиасты, жаждущие стать звездами или просто приобщиться к искусству, шли в режиссеры или актеры, – а Швыдкой поступил на сравнительно непопулярный театроведческий факультет. Возможно, так было проще, – но нельзя исключить, что он уже тогда понимал: у критика больше власти, чем у творца, ибо именно он дает творцу оценку. И потому, если нужна власть, а не «зияющие высоты» творчества, – нужно быть не режиссером или актером, а именно критиком.

Но в то время до власти было далеко. Жили так бедно, что, по воспоминаниям Швыдкого, у него с матерью был единственный свитер: она надевала его в консерваторию, он – в театр.

Защитив диплом на год раньше сокурсников, в 1971 году, он по распределению отправился в Улан-Удэ преподавать зарубежную литературу, – но упоминаний об этой работе найти не удалось. Скорее всего, потому, что вместо Бурятии он попал в армию: играл в массовке театра Советской армии в Москве. Хлебнул дедовщины: чтобы не спать, пристрастился курить по ночам и курил именно так еще в «нулевые» годы.

Нельзя исключить, что призыв на такую службу был просто способом остаться в столице. Недаром одноклассник вспоминал, что Швыдкой, несмотря на любовь к розыгрышам и шуткам, всегда казался старше своих сверстников и был не по годам самостоятелен.

После службы Швыдкой женился на дочери известного успешного кинодраматурга; возможно, это помогло ему в 1973 году устроиться во всесоюзный журнал «Театр», где он сделал карьеру, поднявшись к 1990 году с должности корреспондента до секретаря парторганизации журнала (члена райкома КПСС!) и заместителя главного редактора.

Оправдывая свою фамилию (по-украински она значит «шустрый»), Швыдкой хватался почти за любую возможность подработать: писал рецензии, преподавал в вузах, ездил с лекциями по стране, – причем благодаря потрясающему обаянию завоевывал почти любую аудиторию. Писал книги и добивался их выхода (что было тогда отнюдь не просто и приносило хорошие деньги), ездил в загранкомандировки и даже читал лекции в США (в частности, курс по русской культуре в знаменитом МП – Массачусетском технологическом институте). В 1975 году стал театральным обозревателем Всесоюзного радио и телевидения, в 1977 году защитил кандидатскую и заработал авторитет признанного критика.

Ключ к демократической власти: реституция

С началом перестройки Швыдкой зорко изучал открывавшиеся перед ним шансы, но, будучи предельно осторожным, начал действовать лишь в 1990 году.

Бизнес как таковой, деньги ради денег Швыдкому были чужды: уже тогда светский лев, он (вероятно, в силу трудного детства) остро нуждался в публичном успехе, во всеобщем внимании и любви. А для гарантированного получения и сохранения всего этого надо было прорваться в истеблишмент, стать частью власти.

Ключом было сотрудничество с Западом и набиравшими силу демократами – и в 1990 году Швыдкой добился публикации в журнале «Театр» революционной для того времени английской пьесы «Московское золото», посвященной травле ретроградами из Политбюро во главе с Горбачевым народного лидера Ельцина (тогда как раз вырвавшегося наконец из опалы). Даже переводить пьесу было еще страшно, – но Швыдкой, учуяв будущее, организовал гастроли английской театральной труппы в Москве и привез авторов пьесы.

Так он стал любимцем Ельцина и в 1991 году возглавил редакционно-издательский комплекс «Культура», выбив на него у Министерства культуры огромные деньги. Идея была красива: союзные республики заплатят за пропаганду своих литературных достижений, а издательство, помимо литературы братских народов, будет издавать разнообразную качественную литературу для элиты.

Но развитие рынка уничтожило книжный дефицит, – а руководство «Культуры» не просто игнорировало коммерческие проекты, но и приглашало в авторы друзей и знакомых. Это привело к гибели проекта в 1993 году, но Швыдкой успел превратить его в аэродром для нового старта.

Крах СССР превратил его в добычу для хищников всех сортов, и культура не была исключением: Германия при поддержке других стран Запада потребовала «реституции» – возврата художественных ценностей, вывезенных в нашу страну в ходе войны в порядке частичной компенсации за наше культурное наследие, уничтоженное гитлеровцами.

Возврат ценностей, на котором настаивал Швыдкой, по сути означал отрицание законности итогов Великой Отечественной войны и признание советских солдат и офицеров, спасавших культурные ценности от гибели, обычными мародерами.

Швыдкой воспользовался ситуацией и занялся рассекречиванием фондов спецхранов, в которых с войны осталось значительное число «перемещенных ценностей». Стал режиссером телефильма о трофейной Бременской коллекции, показанной по Первому каналу в декабре 1992 года; спонсором фильма, обошедшегося, по оценкам, в 17 тыс. долл., стал «Инкомбанк». Он же проспонсировал другой политический проект Швыдкого – каталог «Западноевропейский рисунок XVI–XX веков», преподнесенный Министром культуры Сидоровым Ельцину и Черномырдину в марте 1993 года.

Подарок был ко времени: «Культура» как раз обанкротилась, но Сидоров, познакомившийся со Швыдким в комиссии по реституции, взял его к себе в заместители. Деятельность Швыдкого была кипучей: он занимался даже проблемами инвалидов, – не забывая, разумеется, и себя. В 1994 году стал доктором искусствоведения.

Когда в 1997 год вывоз культурных ценностей из страны был запрещен законом, сторонник реституции министр Сидоров отправился в почетную ссылку представителем России при ЮНЕСКО, а Швыдкой, пользуясь давней симпатией Ельцина, добился создания телеканала «Культура» и возглавил его, став зампредом ВГТРК.

На фоне бесконечных экспериментов созданного Березовским ОРТ и его войн с НТВ Гусинского «Культура» выделялась интеллигентностью при профессионализме, – и в мае 1998 года, в премьерство Кириенко Швыдкой возглавил ВГТРК. При этом он так искренне изображал ни во что не вникающего «свадебного генерала», занятого лишь представительством и личным шоу-бизнесом, что недовольство премьера Е.М. Примакова политикой государственного медиа-холдинга обрушилось на головы его заместителя Лесина и обозревателя Сванидзе.

Энергия Швыдкого приносила весомые плоды: как сообщалось, перед дефолтом 1998 года он попал в список тысячи наиболее богатых и известных людей России, который в воспитательных целях составлял тогдашний глава Госналогслужбы Федоров.

Сладкие дивиденды политической порнографии

«Моментом истины» стал для Швыдкого конфликт «семьи» Ельцина, либералов и олигархов с патриотами: чтобы одержать победу и психологически сломать Скуратова, тогдашнюю ключевую фигуру, надо было показать компрометирующую его видеозапись народу.

Даже ОРТ Березовского, не осмелилось, несмотря на отчаянную политическую нужду (Березовский был одной из мишеней не скрывавшего это Скуратова), показать голого «человека, похожего на генерального прокурора» в компании двух проституток. Эту миссию взял на себя Швыдкой – и вспоминает об этом с гордостью: мол, именно в этом заключается профессионализм, так как общество должно знать правду о своих руководителях. Правда, ни до, ни после подобных устремлений за ним замечено не было – возможно, из-за рудиментарного чувства приличия.

Вероятно, причина была в ином: как сказал позже сам Швыдкой, «если бы этого сюжета не было, мы жили бы в другой стране», управляемой, по всей видимости, патриотами, а не обслуживающими интересы Запада либералами и олигархами.

Так или иначе, выпустив в эфир без какой бы то ни было проверки 50-минутную порнографическую видеозапись, Швыдкой решил исход политического противостояния и определил историю России. Победители были благодарны ему безгранично – и в правительстве Касьянова он стал Министром культуры.

И тут оказалось, что у бонвивана и милейшего во всех отношениях «свадебного генерала» есть железная воля и твердое представление о том, что правильно, а что нет.

Сразу после назначения Швыдкой принял участие в конфликте между коллективом Государственного симфонического оркестра и великим дирижером Светлановым, уволенным «за грубое нарушение должностных обязанностей». Министр официально заявил, что оркестр «нуждался в смене менеджмента».

Осенью 2000 года Минкультуры уволил руководство Большого театра, директором которого был назначен бывший коллега Швыдкого по телеканалу «Культура» Исканов.

В качестве Министра культуры Швыдкой проявил себя как убежденный, активный и последовательный сторонник реституции; так, он приложил огромные усилия для передачи Германии исключительно ценной (оценочная стоимость составляла 1,5 млрд, долл.) Бременской коллекции рисунков и почти добился этого; чудовищное преступление было сорвано буквально в последний момент.

При этом возврат культурных ценностей, утраченных в ходе войны нашей страной Швыдкого, насколько можно судить, не интересовал. Уже после него был подготовлен их заведомо неполный каталог, в который вошло 25 тыс. единиц; возвращено лишь 51 из них.

Важным достижением Швыдкого стало возвращение в Германию уникальных витражей Мариенкирхе XIV века. Ценность их такова, что немцы приняли закон, гарантирующий любому обеспечившему их возвращение лицу не только огромную денежную премию, но и право проживания в Германии. Интересно, воспользовался ли этой возможностью Швыдкой? Орден «За заслуги перед Германией» он получил лишь в 2010 году.

Оформленный в качестве «жеста доброй воли» возврат витражей стал возможен, так как запрет на реституцию не распространялся на собственность религиозных общин. Их реставрация обошлась Эрмитажу в 400 тыс. долл., но немцы оплатили лишь 300 тыс.

Разумеется, работа не отвлекала его от шоу-бизнеса. Беспрецедентный случай: в 2001 году действующий Министр стал вести авторское ток-шоу «Культурная революция», был участником и соведущим массы разнообразных программ. Насколько можно судить, это принесло ему хороший официальный доход.

После отставки Касьянова Швыдкой возглавил Агентство по культуре. Дело в том, что в результате административной реформы министерствам оставили лишь разработку политики, а деньги передали агентствам. Огромный авторитет и связи Швыдкого привели к тому, что возглавляемое им агентство стало едва ли не более влиятельным, чем формально руководящее им Министерство культуры.

Напряжение нарастало, и уже летом 2005 года Министр культуры публично обвинил подведомственное ему Агентство Швыдкого в коррупции «на всех этажах». Швыдкой через суд потребовал от Соколова публичных извинений, но вскоре отозвал свой иск, объяснив отступление тем, что министр «не обвинял конкретных должностных лиц…и не предъявлял им конкретных претензий, а высказал общее оценочное суждение».

В течение 2005 года Швыдкой был посредником между правительством и руководством Большого театра, энергично и изобретательно отстаивая проект его капитального ремонта – и в итоге победил. «Скажите Путину, что на эти деньги я построю в Москве три таких театра!» – воскликнул потрясенный аппетитами Агентства Швыдкого крупнейший в мире специалист по театральным технологиям Татео Накашима. И действительно: первоначально на реконструкцию Большого театра требовали 1 млрд, долл., затем довольствовались 600 млн. (потом сумма, насколько можно понять, выросла) – в то время как реконструкция миланского «Ла Скала» стоила 72 млн. долл., лондонского «Ковент-Гарден» – 350 млн. долл., а уникальная реконструкция Московского Кремля – 312 млн. долл..

Реконструкция Большого театра вошла в историю России в силу феноменальной скандальности (доходило до опасений в том, что Большой театр «сложится», как карточный домик) и подозрений в чудовищной коррупции. Инвесторы менялись, руководители реконструкции ходили на допросы, как на работу, результат вызвал сильнейшие нарекания артистов и зрителей, – но к этому Швыдкой формально уже не имел отношения.

А летом 2006, когда Эрмитаж признал исчезновение из его хранилищ более 200 ценных экспонатов, Швыдкой всеми силами старался смягчить скандал и защищал директора Пиотровского.

Когда в 2008 году после избрания президентом Медведева правительство возглавил В.В. Путин, функции Агентства по делам культуры были возвращены министерству, а Швыдкой стал спецпредставителем президента России по международному культурному сотрудничеству в ранге посла по особым поручениям и президентом Академии российского телевидения (последнюю должность ему любезно уступил Познер).

Уход с административного Олимпа если и уменьшил влияние Швыдкого на российскую культуру, то самую малость. Насколько можно судить, его железный авторитет, подкрепленный многочисленными единомышленниками и лично обязанными ему деятелями, расставленными на самые разнообразные места, еще долго позволял (а возможно, позволяет и сейчас) Швыдкому уверенно направлять развитие отечественной культуры вне зависимости от сменяющих друг друга политиков и администраторов.

Это делает Швыдкого одним из ключевых не только членов либерального клана, но и участников политики как таковой.

«Задача и содержание искусства – десакрализадия»

Насколько можно судить по его словам и делам, это фундаментальное убеждение Швыдкого.

Именно поэтому в 2005 году он как глава Роскультуры, в отличие от своего начальника Министра Соколова, защищал от обвинений в порнографии постановку в Большом театре омерзительной оперы Десятникова по либретто Сорокина «Дети Розенталя».

Именно поэтому он проводил ток-шоу на такие темы, как «Беспризорность – это плата за свободу» (в которой он страстно убеждал телезрителей не возмущаться детской беспризорностью, а считать ее нормой свободной, демократической жизни), «Без мата нет русского языка», «Для нас важнейшим является американское кино» (что особенно цинично в устах человека, отвечающего за развитие российского кинематографа).

Именно поэтому в конце мая 2015 года на «Эхе Москвы» он говорил об уместности повтора его передачи 2002 года с говорящим названием «Русский фашизм страшнее немецкого».

Во время руководства Швыдкого на ВГТРК из эфира исчезли все общественно значимые программы, например, «Соотечественники» (об участи русских в государствах постсоветского пространства). Автор программы Т. Фурман была уволена задним числом и на прощание тяжко оскорблена; в ее адрес на пресс-конференции было сказано: «А вот эта – вообще никто!»

Возглавив культуру, Швыдкой прославился финансированием за государственный счет откровенно антироссийских фильмов, направленных на грубое переписывание истории и на унижение нашей страны.

Наибольшую известность получил фильм «Сволочи» – агитка, в которой чекистские изверги забрасывали в немецкий тыл малолетников беспризорников, обрекая их на верную смерть. Это выдавалось за исторический факт – при том, что руководители снявшей ее студии заранее получили официальное письмо из ФСБ о том, что содержание фильма является наглой ложью. Более того: вскоре после премьеры выяснилось, что подобным занимались не наши, а как раз фашисты, – но для очернения и дискредитации нашей Родины Минкультуры Швыдкого с легкостью (и, вероятно, с удовольствием) пренебрегло историческими фактами.

За деньги России был профинансирован омерзительный и лживый фильм «Мазепа», в которой Петр Великий был представлен маньяком и гомосексуалистом. «После того как Лужков даже направил Швыдкому пушкинскую «Полтаву», Михаил Ефимович, давно имеющий в кругу друзей шутливое прозвище «Чего изволите?», краснел, бледнел и даже не выпустил «Мазепу» в российский прокат», – писал критик Щербаков в феврале 2006 года. Но свой вклад в воспитание русофобии на Украине, чудовищные плоды которого мы видим сейчас, Швыдкой внес – из российского бюджета, то есть из нашего кармана.

Профинансировал он и фильм «Полумгла», в котором русские варвары чудовищно издеваются над несчастными немецкими военнопленными. Поразительно, что сценарий, по которому был снят фильм, носил принципиально иной характер и воспевал любовь представителей разных народов, так что сценаристы даже отозвали свои имена из титров этого омерзительного произведения.

Фильм «Четыре» показывал деревенских бабушек в качестве участниц дикой оргии с голыми грудями, разрывающими на части жареную свинью (вероятно, для «правильной», русофобской ориентации мусульман).

Этот список можно продолжать почти бесконечно.

В книге с весьма спорным названием «Михаил Швыдкой лучше Геббельса» Борис Петров исчерпывающе характеризует его деятельность: «Он занят… трансформацией всей российской культуры, которая выросла на православной традиции и никогда не сможет преобразиться в рынок, где торгуют любыми ценностями».

Недаром Швыдкой стал единственным россиянином, включенным английским Art Review в список 100 наиболее влиятельных в мире деятелей искусства. Вероятно, были учтены и его заслуги в деле разграбления России в виде реституции, – но, как говорят, более всего понравилось британцам ключевое высказывание Министра культуры: «Мы хотим сделать Россию частью западного мира».

Как уже сделали, например, Эстонию и Болгарию.

* * *

Культура народа определяет не только его образ жизни, но и мировоззрение и идеологию, а следовательно – целеполагание. Она является основой его идентичности, и разрушение культурных ценностей российского общества является важнейшим, стержневым элементом кропотливой, хотя и весьма энергичной работы по уничтожению даже не России как государства и не русских как народа, но всей нашей цивилизацией, сформированной именно русской культурой.

Деятельность Швыдкого, насколько можно судить, идеально вписывается в общую канву либеральных усилий по лишению России исторической памяти и превращению нас даже не в «Иванов», а в «Адольфов, не помнящих родства».

Это действительно великий по масштабам и результатам своей деятельности человек, влияние которого остается неприемлемо значительным.

Собчак

Принцесса Ксюшадь – Марианна хипстеров

Знает каждый, знает всяк,

Как много тратит Ксения Собчак!

(КВН-2004, команда «Левый берег»)

Трудное детство под сенью великих родителей

Ксения Собчак родилась в ноябре 1981 года в Ленинграде в семье только что поженившихся преподавателей. Для обоих брак был вторым, оба после рождения дочери добились новых высот. Доцент юрфака ЛГУ Анатолий Собчак на следующий год со второй попытки стал доктором юридических наук (хотя в диссертации было такое количество ссылок на Ленина, что ВАК отправил ее на переработку). Людмила Нарусова была преподавателем ЛГУ, редактором общественно-политической редакции издательства и типографии, работала в библиотеке, а в 1981 году стала ассистентом, а затем доцентом кафедры истории госуниверситета культуры и искусств.

В биографиях Собчак особо упоминаются ее крестные отец и мать, – вероятно, для развеивания устойчивых слухов о том, что ее крестным был В.В. Путин.

В детстве занималась фортепиано, балетом при Мариинском театре и живописью при Эрмитаже; отдельно с ней занимался прославленный композитор Успенский, декан теоретико-композиторского факультета консерватории, автор двух опер, восьми балетов и свыше ста песен. Училась в «не элитной», как подчеркивала Нарусова, школе с углубленным изучением английского, а окончила школу при педуниверситете имени Герцена.

Собчак говорила: «У меня аттестат без четверок. Либо пятерки с плюсом за гуманитарные предметы, либо тройки с минусом за точные науки». В интервью к своему 33-летию признавалась: «Я сейчас, может, не вспомню всю таблицу умножения».

В 1988 году ее отец, тогда еще просто завкафедрой хозяйственного права юрфака ЛГУ, вступил в КПСС (покинул ее через год уже в качестве столпа демократического движения). Собчак вспоминала: «…мне было 7–8 лет, именно на этот мой возраст пришлись…политические перемены…и папино активное участие в политической жизни. И в моем, тогда…детском восприятии, политика – это было…занятие, которое украло у меня папу».

С 1991 года Собчак как дочь демократического мэра Санкт-Петербурга везде ходила с телохранителями. Среди них был В.В. Золотов, 19 августа 1991 года охранявший Ельцина во время его выступления с танка, в 2000–2013 годах начальник Службы безопасности президента, а сейчас командующий Росгвардией (бывшими внутренними войсками МВД).

Девочка стеснялась телохранителей; охрана привозила ее к школе так, чтобы дети не видели машины. На творческом конкурсе в художественную студию Эрмитажа указала чужую фамилию, так как в качестве дочери Собчака поступила бы гарантированно.

Честно заслуживший репутацию авторитарного демагога, Собчак довел второй город России до разрухи, красочно отраженной, например, в «Бандитском Петербурге» или «Улицах разбитых фонарей». То, что эта участь отнюдь не была предопределена, очевидно из сравнения Санкт-Петербурга с Москвой, которую, не допустив бесплатной приватизации «по Чубайсу», спас Ю.М. Лужков. Город на Неве без особых усилий мог (и должен был) стать для Северо-Запада России тем же, чем Москва стала для всей страны. Москвичи, приезжавшие в Санкт-Петербург в годы Собчака, возвращались в шоковом состоянии; автор этих строк, например, помнит предновогодний Невский проспект, занесенный снегом, в котором была пробита одна (!) автомобильная колея.

В то же время, по рассказам петербуржцев, у дома Собчака в центре города отапливалась мостовая, – и либеральные реформаторы не только не стеснялись этой роскоши, резко контрастировавшей с общей, во многом вызванной ими, разрухой, но и гордились ею.

Двоюродная сестра вспоминала о Собчак: «Она была достаточно смелой, непокорной, с сильным характером – все, что вы видите сейчас, было и в детстве. В любой компании становилась лидером, тянулась к старшим… Прислушивалась только к мнению отца… Обладала обостренным чувством справедливости. Когда ей было семь лет… купили у цыган жвачку, а это оказались конфеты. И Ксюша не побоялась, пошла разбираться, что было не так уж безопасно. Когда от нее отмахнулись, она стала кричать перед прилавком: "Люди, не покупайте! Это обман, это несправедливо!"»

Мать, отношения с которой Собчак характеризует как «любовь-ненависть», отмечает: «…Всегда читала много книг и читает до сих пор… В детстве мы вместо сказок читали ей Плутарха, Тацита, «Жизнь двенадцати цезарей» Светония. Она отлично знала античную историю и все скульптуры в Летнем саду… Всегда была независимым ребенком, с детства умела мыслить нестандартно и самостоятельно… Наказания на нее не действовали, только убеждение… Дружила с детьми во дворе, иногда…сомнительными… Ее интересовали самые разные люди, принцип отбора был мне неведом… С ней по жизни идут друзья, которых она нашла еще в юности».

СМИ отмечали, что Собчак с детства помнит В.В. Путина, который был близким сотрудником ее отца, но не общается с журналистами на эту тему. О преданности В.В. Путина Собчаку свидетельствует то, что, когда победивший его на выборах губернатор Яковлев позвал В.В. Путина в свою команду, тот ответил, что «лучше быть безработным, чем предателем», – четко понимая, что «безработным» в его случае означает «под уголовным делом».

Символ агрессивной пошлости и вседозволенности

С 16 лет стала жить отдельно от родителей и, стремясь приобщиться ко взрослой жизни в своем понимании, приучилась к клубам.

Первые скандальные даже по тем временам публикации, рисующие образ потрясающей пошлости и отвратительной на физиологическом уровне вульгарности, появились о Собчак в 1997–1998 годах. Нарусова попросила оградить ее «несовершеннолетнюю дочь от травли и клеветы», но известность была приобретена и в дальнейшем нарастала от скандала к скандалу. Собчак добилась статуса «светской львицы», завсегдатая «статусных вечеринок» и даже «русской Пэрис Хилтон». Самореклама через скандальные подробности личной жизни стала едва ли не основным способом самопродвижения (о ней писали, в частности, что в одном из интервью она заявила о желании стать валютной проституткой).

Стоит отметить, что только по данным «Комсомольской правды» (на 2010 год) и только в «женихах» Собчак успели походить бизнесмен Лейбман («которого у Ксюши увела Анастасия Волочкова»), бизнесмен Шустерович, свадьба с которым, сорвавшись в последний момент, заслонила ряд скандалов с его участием, Умар Джабраилов, певец Тимати, режиссер программы «Блондинка в шоколаде», гендиректор «Серебряного дождя», бизнесмен Малис. В ноябре 2011 года ей в телепрограмме «Пусть говорят» на Первом канале признался в любви руководитель департамента культуры Москвы Капков, с которым она, по сообщениям СМИ, «встречалась» около года.

В 1998 году Собчак поступила на факультет международных отношений СПбГу, в 2001 перевелась в МГИМО, в 2004 получила степень магистра за диплом о сравнении институтов президентства во Франции и России. В 2005 году Нарусова сообщила об ее учебе в аспирантуре, но подробностей об этом найти не удалось.

Еще до окончания МГИМО в 2004 году Собчак пошла на телевидение: работать по специальности для нее «было бы мелко».

Правда, по ее воспоминаниям, она пришла на телевидение намного раньше: «Мне было 18. Я приехала покорять Москву. Не прошла кастинг в программу «Афиша»… Я тогда не смогла справиться с текстом, запиналась бесконечно. Рыдала два дня. Потом пошла дальше по кастингам… И вот меня взяли вести «Дом-2». Я была счастлива». Возможно, неточность связана с личностью интервьюера (некто «Роман Супер» с «Радио Свобода», прославившийся в сентябре 2014 года бредом на «Сноб. ру» со ссылкой на жену директора СВР Фрадкова о том, что тот последние два года живет в индуистском ашраме, стремясь превратить себя в подобие дерева, – и последующем настаивании на полной правдивости этого сообщения).

В 2004 году Собчак впервые снялась в фильме («Воры и проститутки») и стала одной из ведущих телевизионного реалити-шоу «Дом-2», затем вела еще несколько менее известных передач. Быстро добилась известности за счет шквала негодования, вызванного демонстрацией пошлости, предельного цинизма и эгоизма, презрения к окружающим как высшей доблести и моральной ценности. Ее обвиняли в том, что она, используя имя и связи родителей, «стала эксплуатировать низменные человеческие страстишки» в телеэфире «для саморекламы и утоления неуемного тщеславия». Шоу «Блондинка в шоколаде» ругали за то, что она посвящена гламурной жизни самой Собчак, которая с помощью телевидения «пропагандирует свое социальное превосходство, занимаясь на глазах у миллионов зрителей " высоко бюджетным" шопингом».

Особое негодование вызвал «Дом-2», активно, энергично и изощренно внедрявший в сознание молодежи тупость, пошлость, «потреблятство» и саморазрушающий эгоизм (не говоря о половой распущенности, напоминающей скорей животный мир, чем человеческий). Даже Собчак не смогла отрицать, что в нем бывают «моменты пошловатые, и даже вульгарные», подчеркивая: «Для меня важно, в частности, в данном проекте, подтягивать людей до себя. Я… учу ребят. И считаю, что благодаря мне они взрослеют».

«Подтягивание» (а скорее, «опускание») многомиллионной молодежной аудитории до уровня Собчак, а также обучение «ребят» весьма специфическим подходам, навыкам и отношению к жизни вызвало обращение депутатов Мосгордумы к генпрокурору с требованием закрыть «Дом-2». Они подчеркивали, что действия организаторов шоу, в частности, Собчак в соответствии с нормами уголовного права могут быть квалифицированы как «организация занятий проституцией другими лицами», «сутенерство» и «сводничество».

Собчак ответила: «Просто депутатам явно не давала покоя моя популярность. Вот они решили урвать от нее кусок, но я отстояла свое право на завоеванную мной славу». Ни качество «славы», ни последствия для воспринявших демонстрируемые ею ценности молодых людей не интересовали ее; мысль о возможности иных ценностей, кроме «славы» и денег, похоже, в принципе недоступна воспитанной на Плутархе и Светонии дочери Собчака и Нарусовой.

Вероятно, она искренне убеждена, что быть недовольным ее хамством, безобразным поведением и потоком оскорблений может лишь клинический неудачник, который ей просто завидует.

Неустанно и успешно гонясь за популярностью, Собчак не могла позволить себе проигнорировать молодежную моду на политическую активность: после М. Гайдар, устраивавшей с Морарь и Навальным дебаты в рамках «Демократической альтернативы», в мае 2006 года она объявила о создании на собственные средства и под собственным лидерством молодежного движения «Все свободны!» Обращаясь к журналистам, она провозгласила: «Борьба за права может быть веселой. Мы хотим вести ее свободно и непринужденно», – после чего, не считая пересудов журналистов и политологов, об этом движении больше никто не вспоминал.

В 2008 году группа родителей подала на ТНТ в суд, обвинив «Дом-2» в разрушающем воздействии на детскую психику, – и суд наконец запретил трансляцию передачи, кроме предусмотренного законом для подобной продукции времени с 23–00 до 4-00.

В июле 2008 года в прямом эфире государственного радио «Маяк» Собчак обрушилась с оскорблениями на ведущую, заявив, в частности: «Мужика давно не было у этой вашей ведущей Кати Гордон? Мне кажется, у нее критические дни какие-то». Ведущая вполне резонно ответила в своем блоге: «Где бы ты, страшное существо, тусовалось, если бы не твой папа по фамилии Собчак и его преданные друзья?» После чего была уволена якобы за непрофессионализм, – мол, нельзя комментировать эфир за его пределами, хотя еще в прямом эфире Собчак угрожала ей своими связями.

В начале 2010 года Собчак проиграла суд модели и телеведущей Ольге Родионовой, возмущенной хамством в свой адрес во время вручения премии «Серебряная калоша»: после выхода фотоальбома, в котором Родионова снялась обнаженной, Собчак объявила ее победительницей в номинации «Голые и смешные». Сумма морального ущерба составила лишь 20 тыс. руб., но адвокат Добровинский назвал поражение Собчак в суде первым шагом «в борьбе за то, чтобы сломать… синдром безнаказанности, сложившийся у некоторых… медийных персон, которые позволяют себе беспрестанно хамить и поливать грязью окружающих и при этом…создавать иллюзию своей… неприкосновенности и независимости от… законов». В СМИ высказывалось предположение, что «примеру Родионовой могут последовать и другие ни за что ни про что оскорбленные Собчак люди», но большинство ей, похоже, побрезговало.

Уровень ведения передач Собчак был таков, что на Украине аналог передачи «Давай поженимся», которую она начала вести на канале СТБ в сентябре 2011 года, закрыли уже в конце месяца.

Но в России в президентство либерала Медведева этот стиль поведения был хорошо оплачиваем: только за кризисный период с сентября 2008 по сентябрь 2009 года доход Собчак, по данным Forbes, составил 1,2 млн. долл., – в основном, насколько можно судить, от рекламы, ведения корпоративов и иных мероприятий.

В рейтинге российских звезд Forbes в 2010 году она заняла 4-е место с состоянием 2,3 млн. долл., в 2011 -8-е с 2,8 млн. долл. По итогам 2012 года ее доход был оценен в 1,4 млн. долл. (7 место), в 2015 – 1,2 млн. (5-е место). При этом она умудрилась обвинить в непрофессионализме журналистов Forbes, комментирующих ее доходы в не совсем желательном для нее свете.

Собчак удачно инвестировала заработанное. В феврале 2010 года она купила менее 0,1 % акций «Евросети» за чуть более 1 млн. долл., а в 2012 году продала его за 2,3 млн… В июне 2010 она вложила 17 млн. руб. в открытие совместно с успешными московскими рестораторами кафе в центре Москвы, а через полгода открыла совместный ресторан.

Нельзя, правда, исключить вероятности того, что основная часть ее богатств связана с вульгарным лоббизмом, с использованием ее связей и происхождения некоторыми из сближавшихся с ней бизнесменов, расплачивавшихся подарками и высокооплачиваемыми выступлениями отнюдь не за интимные услуги.

Лицо либерального протеста

Собчак поддержала акции протеста в декабре 2011 года, «оседлав волну» нового общественного движения. 10 декабря она, подобно многим другим деятелям массовой культуры, успела на Болотную площадь, 24 декабря выступила на митинге на проспекте Сахарова. Став наиболее узнаваемым лицом «белоленточного протеста», она призвала привлечь к нему неполитизированных людей (назвав в качестве примера таковых Акунина, Парфенова и Шевчука) и бороться не за власть, а за влияние на нее.

Это не было только стремлением к популярности, которое обеспечило бы рост узнаваемости и связанные с ним новые проекты и деньги. Собчак, считающая русских «быдлом», а Россию – «страной генетического отребья», в полной мере выражает дух либерального клана: «Я не считаю, что Путин какой-то корыстолюбец. Гораздо хуже: у него есть своя система ценностей». Тем самым она, насколько можно понять, внятно демонстрирует принципиальную неприемлемость для себя (и других либералов) систему ценностей, не сводящуюся к корысти.

7 февраля 2012 года канал MTV, решив расширить свою тематику, запустил еженедельную общественно-политическую программу «Госдеп с Собчак», но снял ее с эфира после первого же выпуска, посвященного вопросу «Куда ведет нас Путин». Наряду с комиссаром движения «Наши» в передаче приняли участие левый оппозиционер Удальцов и либерал Яшин.

Гендиректор Саркисов заявил: «зрителю MTV не очень интересна политическая окраска шоу, он жаждет развлечений», – при том, что, по правдоподобному (в силу тогдашнего интереса к протесту) утверждению Собчак, аудитория шоу была примерно вдвое выше, чем у других передач канала. Кроме того, его оперативно посмотрело около 100 тыс. пользователей Интернета и прокомментировало большинство телекритиков.

Вероятной причиной закрытия шоу стало намерение Собчак пригласить в следующий эфир Навального.

Через день после первого и последнего выпуска, 9 февраля президент медиагруппы «Живи!» Усков сообщил о назначении Собчак директором спец-проектов журнала «Сноб». Программа стала выходить на его Интернет-портале, а со 2 марта – на телеканале РБК (уже под названием «Госдеп-2»); в конце мая, вероятно, из-за беспорядков 6–9 мая, она была снята с эфира, – но Собчак успела получить за нее премию «Власть № 4» в номинации «Лучший проект в области политических медиа» (председателем жюри был единоросс Плигин, председатель комитета Госдумы по конституционному законодательству и госстроительству).

В том же феврале 2012 года на телеканале «Дождь» стало выходить авторское ток-шоу «Собчак живьем».

Она взяла интервью у Фридмана, Ходорковского (первое интервью после его освобождения, по словам Собчак, – по его желанию, так как все время его заключения она постоянно писала ему), Васильевой, Чичваркина, Полонского, Лукашенко и Саакашвили. Она говорила про себя как интервьюера: «Я точно понимаю, куда двигаю эту свою историю… Я – провокатор, и я очень этим горжусь… Есть разные способы заставить человека сказать то, к чему он не готов… Я за то, чтобы поставить человека в неудобные рамки, причем сразу, с первого вопроса».

Осенью 2014 года Собчак в рамках этого подхода, по сути, уволила доверившегося ей помощника Лукашенко, через которого она добилась интервью у президента Белоруссии. Источник из окружения последнего вспоминал: «Бывшая «светская львица» и «блондинка в шоколаде», а ныне вроде бы как независимый журналист вела себя…развязно. Как будто она – звезда, а перед ней чуть ли не мальчик. Шутила (ей казалось, видимо, что умно) на тему непростой личной ситуации Александра Григорьевича – у него растет внебрачный сын Коля… Помощника Лукашенко после злополучного интервью уволил. Посчитал его виновным в неудобной ситуации…»

После победы В.В. Путина на выборах 4 марта 2012 года Собчак выступила на митинге «За честные выборы» на Новом Арбате, а 14 апреля – на митинге в Астрахани в поддержку бывшего кандидата в мэры Шеина, который не признал результата мэрских выборов.

В марте она с группой друзей-либералов была обвинена в уничтожении камеры и избиении двух репортеров Life News, пытавшихся снимать их в ресторане Собчак (через полгода дело было закрыто «по примирению сторон»).

В начале апреля Собчак освистали на церемонии вручения кинопремий «Ника», которую она вела. Соведущий Юлий Гусман специально попросил ее воздержаться от политических дискуссий на празднике, но та, заявив «У нас свобода слова. И я имею право задавать вопросы, которые считаю нужным», – спросила у актрисы Чулпан Хаматовой, получавшей специальный приз за помощь больным детям, стала бы она агитировать за В.В. Путина, если бы не занималась благотворительностью (подразумевалось, что это занятие делает актрису политически зависимой от властей). Аудитория, относившаяся к В.В. Путину весьма критично, по взглядам близкая к Собчак, не могла простить ей глумления над уважаемой и, в отличие от Собчак, искренне работающей на общественное благо актрисой. Многие полагали, что причиной эскапады Собчак стала не ее новая политическая роль, а примитивная зависть к общему уважению, которое вызывала Чулпан Хаматова.

В том же апреле 2012 года на созданном Саакашвили «Первом информационном кавказском» телеканале Собчак запустила авторскую программу «Главная тема», просуществовавшую до июня.

В событиях на Болотной площади Собчак не участвовала: как она потом заявила, она знала, что демонстрация будет направлена на радикализацию протеста. Возможно, что слух об ее участии в тусовке либеральных оппозиционеров в одном из ресторанов по ходу колонны протестующих и ее тосте «Мы не можем не выпить за этих людей, которые готовы отдать свои жизни за нашу власть!», распускали, как это бывало в прошлом, ее фанаты или даже она сама, – для большей скандальности и популярности.

Но 8 мая, в предпоследний день «протестных гуляний» оппозиции она присоединилась к ним, была задержана вместе с Навальным и оштрафована на 1 тыс. руб.

В мае стало известно о ее отстранении от ведения церемонии присуждения юбилейной премии Муз-ТВ и вручении премии ТЭФИ в номинации «Лучший репортер». Собчак заявляла о политическом характере этих решений, – но, вероятно, сыграл свою роль скандал, устроенный ей на церемонии «Ники».

В мае 2012 года на волне протестов гонимая властями Собчак стала главным редактором глянцевого женского журнала SNC (ранее известного под названием Sex and the City). Утратив эту должность в декабре 2014, – вероятно, потому, что в октябре 2014 года стала главным редактором фундаментального журнала о моде UOfficiel, – осталась в составе редакции и продолжила публикации.

Накануне «марша миллионов» у нее (как и у ряда других оппозиционеров) был проведен обыск. По словам адвоката Резника, это было вызвано предположением, что ее квартира является местом проживания либерального оппозиционера Яшина. При обыске было изъято более 1 млн. евро, 480 тыс. долл, и 480 тыс. руб.; впоследствии камеральная проверка декларации о ее доходах за 2011 год не выявила уклонения от уплаты налогов, и деньги были ей возвращены.

Через неделю после обыска Собчак и Яшин объявили, что их связывают близкие отношения (об их расставании стало известно через полгода, в декабре).

Некоторые аналитики на основе ее высказываний допускали, что либералы сумели на время внушить Собчак абсурдную и иррациональную веру в причастность В.В. Путина к смерти ее отца.

1 июля 2012 года Собчак покинула передачу «Дом-2». Она объяснила это «завершением важного для себя этапа развлекательного телевидения», Навальный – выполнением требования оппозиционеров: «Иначе мы бы не разрешили ей ходить с плакатом». Вероятно, это главный вклад либералов в оздоровление общества.

23 июля после трех сезонов она была снята с позиции ведущей российского реалити-шоу в области моды «Топ-модель по-русски» на Муз-ТВ. Канал объяснил это обновлением концепции. «Это политическое решение… до декабря я была желанным гостем на всех ток-шоу, теперь передо мной закрыты все двери», – заявила Собчак и, назвав действия телеканалов в отношении нее «ужасной системой круговой поруки», в сентябре возобновила на «Дожде» третью версию передачи «Госдеп», закончив ее в апреле 2013 года.

По данным ВЦИОМ, в сентябре 2012 года Собчак стала лидером по известности среди оппозиционных деятелей искусства: ее так или иначе знали 90 % опрошенных. При этом ее политическая активность вызывала негативную реакцию лишь у 44 % россиян, что на фоне ее предшествующей биографии было рождением заново.

Когда после изъятия в ходе обыска огромных денег депутат Госдумы Пономарев призвал Собчак дистанцироваться от участия в организационных структурах оппозиции, чтобы не бросать на нее тень своими миллионами, та ответила, что не претендует ни на какую руководящую роль в протестном движении.

А уже через 3 месяца выдвинулась на организованных аппаратом Навального выборах в Координационный совет оппозиции, призвав к «масштабной политической реформе». Набрав 32,5 тыс. голосов, заняла 4-место, уступив лишь самому Навальному, Быкову и Каспарову. В день подведения итогов губернатор Брянской области прекратил полномочия ее матери в Совете Федерации.

Потом признала: «Это наша общая вина…, что не удалось сделать из КС рабочий инструмент. Это беда, что именно для демократов, либералов характерно неумение и нежелание договариваться».

В 2012 с Парфеновым и Обломовым Собчак записала ролики политической сатиры «Пока, Медвед!», «ВВП», «Рэп-молебен в поддержку веры», но популярности, схожей с видеороликами «Гражданина поэта» Ефремова на стихи Быкова, они не обрели.

В рейтинге самых влиятельных женщин России 2012 года, составленном «Эхо Москвы», РИА «Новости», «Интерфаксом» и «Огоньком», Собчак заняла 14-е место, а среди деятельниц медиа – пятое. В 2014 году из-за снижения интереса общества к либералам и собственной переориентации на неполитические формы карьеры опустилась в нем на 22-е место.

1 февраля 2013 года вышла замуж за актера Максима Виторгана (через два года дебютировала к роли театральной актрисы в спектакле Театра наций, в котором главную роль играл ее муж).

С ноября 2013 года «изгнанная отовсюду» Собчак открыла новое шоу «Сделка» на телеканале «Пятница», затем начала вести на нем же шоу «Битва ресторанов». Ведет передачи на радио, проводит мастер-классы «Теория успеха» по всей стране.

Автор пяти книг (одной – совместно с Оксаной Робски), снималась в 17 фильмах.

В январе 2014 года, когда кощунственный опрос либерального телеканала «Дождь» о том, не следовало бы сдать Ленинград фашистам, вызвал бурю негодования, Собчак заявила, что опрос не может быть аморальным, – аморальными могут быть только ответы. Правда, когда в соцсетях ее знакомые, извинившись перед ее мужем, стали задавать ей очевидно аморальные вопросы (обычно задаваемые, по всей видимости, проституткам), она на время успокоилась.

В августе-сентябре 2014 Михалков в своей программе «Бесогон ТВ» на телеканале «Россия 2» обвинил Собчак в пошлости (что вызвало иронию само по себе) и принадлежности к «пятой колонне». На это Собчак обвинила его в барстве и конъюнктурщине, посоветовав отказаться от иностранных премий, включая «Оскар».

Когда в декабре 2014 года на большой пресс-конференции В.В. Путина она в своем вопросе заявила, что в Чечне не работают российские законы, а ее глава Кадыров угрожает родственникам террористов, это уже не вызвало интереса.

Скандал с переодеванием в одежды православного священника с накладной бородой также оказался краткосрочным и не поддержал падающую известность Собчак, которая в массовом сознании ассоциируется с навсегда прошедшим прошлым и, уплывая в него, начинает восприниматься едва ли не как современница Пугачевой.

В феврале 2015 года она, похоже, просто стремясь напомнить о себе, устроила скандал на программе НТВ «Список Норкина»: когда работающие в зоне военного конфликта журналисты оспорили ее бред о том, что в Донбассе якобы воюет российская армия, Собчак впала в бешенство и обвинила их в лизоблюдстве.

В качестве ответа на вопрос о том, каким источникам информации она доверяет, Собчак стала истерически кричать, что ей затыкают рот и не дают сказать ни слова, – а когда ведущий начал призывать ее к порядку, стала грозить уходом из студии.

Правда, никуда она не ушла, – вероятно, эфирное время для нее тем ценнее, чем меньше она интересна обществу, – а продолжала скандалить, называя программу «пропагандистской». Остановить словоизвержение распоясавшейся либеральной фурии смогли жительницы Донецка, рассказавшие, как «поляки, американцы и фашисты уничтожают мирное население города».

После этого Собчак написала в своем твиттере «Я в аду», «Меня просто трясет» и заявила, что больше никогда не будет ходить на федеральные телеканалы (что особенно смешно звучит на фоне ее жалоб на отсутствие приглашений с них).

Затем радио «Комсомольская правда» пригласила ее на дискуссию с военными корреспондентами. Перед эфиром Собчак договорилась с ведущим о профессиональном ведении программы без перехода на личности, – вероятно, лишь для того, чтобы немедленно нарушить договоренность и обрушиться на полковника Баранца с обвинениями в том, что его родственница живет в Монако.

Но ее вопли «Монако! Монако!» не вызвали у аудитории сочувствия и привели лишь к появлению очередного Интернет-мема «Собчак, сделай мне Монако!»

Перейдя от навязывания обществу аморальности в качестве моральной нормы к демонстрации интеллектуальности, Собчак все больше вызывает усталость и равнодушие, – как, впрочем, и тема проституции и разврата, и либеральный клан в целом.

На президентских выборах 2018 года она выполнила важную роль, разнообразив скучную палитру политиков, показав наличие в России свободы, толкнув людей на поддержку В.В.Путина простым омерзением к себе, – и дискредитировав своим участием как победителя, так и сами выборы, и основанное на них государство, став первой ласточкой организованной затем привластными либералами делегитимации власти.

Ее вероятное участие в выборах мэра Санкт-Петербурга в сентябре 2019 может стать проблемой для хитроумных комбинаторов, вытащивших ее на политическую сцену: в условиях растущей ненависти к власти как таковой ей просто некого противопоставить.

Мутное зеркало эпохи

Нет ничего ошибочней, чем данная когда-то правительственной «Российской газетой» оценка Собчак как «ухоженной, принаряженной, закрашенной пустоты, ставшей по стечению обстоятельств брендом».

За накачанными губками, наивными глазками и демонстрацией пошлости как универсального заменителя всего стоит железный и дисциплинированный ум, постоянно готовый к борьбе без правил, нацеленный сильной волей на достижение ясных целей.

Считающим Собчак недоразумением стоит обратить внимание на ее публичные скандалы и оценить, как эффективно и окончательно (хотя в основном и отвратительно) расправлялась «ксюшадь» со своими соперницами по гламурному цеху.

Подобно Екатерине Великой, в лучшем случае не соответствующая стандартам красоты, Собчак неослабными усилиями и постоянным совершенствованием своего облика смогла убедить огромные массы людей в своей внешней привлекательности.

Более того: за полтора года она превратила своего мужа, более чем склонного к сибаритской полноте, почти в атлета.

Раздраженные резкой сменой образа с публичной «гламурки» на не менее публичную интеллектуалку забывают или не знают, как трудно и страшно принимать подобные принципиальные решения. Большинство, даже осознав выработанность и бесперспективность привычной модели деятельности, боится сменить ее, обрекая себя на прозябание, а если и меняется, то делает это импульсивно, непродуманно и, в итоге, себе во вред. Собчак, исчерпав возможности «маски-оторвы» и «маски-стервы», «порочной девы гламура», сумела сменить имидж так, чтобы он по-прежнему соответствовал ее специфике и по-прежнему же был востребован.

У нее, по-видимому, действительно нет внутренней культуры, культуры души (да и откуда та могла взяться в ее семье?). Но она смогла ощутить свою моральную пустоту в качестве источника правоты и превратить ее в источник силы, а не слабости, в идеал, эффективно и безжалостно навязываемой растерянным и лишенным ориентиров поколениям.

Детям 90-х, жертвам краха всех основ жизни, а затем и ЕГЭ необходимо разъяснять азбучные истины, которых они просто не знают, – и разъяснять на доступном им примитивном языке, в рамках понятной им системы символов и мотиваций. Собчак взялась за выполнение этой необходимой обществу функции, калеча души предельным холодом аморальности и эгоизма не по злому умыслу, а в силу равнодушия и своей органичности: потому, что она сама такая же и действительно не подозревает, что нормально – это по-другому.

Предельно искренне звучит ее попавшее в Интернет в марте 2013 года сделанное в ходе частной беседы высказывание (хоть и с предусмотрительной пометкой «подлинность записи не подтверждена») о детях (в ее доме ремонтникам ради тихого часа было запрещено шуметь с 13–00 до 16–00, и они начинали шуметь в 10–00, когда она только возвращалась домой со светских тусовок): «…Вы с часу до четырех из-за каких-то, б***ь, мелких гаденышей этим людям работать не даете… Я вас предупреждаю, что никаких других часов, б***ь, мы не будем. Мы не в детском саде. Сегодня в час дня я вам продемонстрирую, что такое, б***ь, вечеринки. У вас не будет тихого часа в любом случае. Вы должны уяснить и смириться с этой мыслью. С сегодняшнего дня из-за этих мелких пида***ов, б***ь, и гаденышей, которые тут живут, если вы будете устраивать здесь детские часы, я буду устраивать вам дискотеки ровно в это время… пусть живут со своими детьми в детских домах, здесь взрослый дом для нормальных детей, центр Москвы. И подстраиваться под каких-то гаденышей я не буду. Почему у меня прав меньше, чем у мелких пид***ов? Я детей не люблю. Мне наплевать на то, во сколько они спят, пусть спят в другом месте. Почему вам маленькие дети важнее, чем я?.. Мне насрать на этого маленького ребенка, пусть он хоть сдохнет… У меня детей не будет, не надо мне этого счастья».

Это заявление, похоже, не предназначено для эпатажа общественности (что и делает его ценным, – ведь, как вспоминала подруга ее юности, «Ксюша мастерски может перевоплощаться в любые образы»), а выражает глубинные ценности и стиль общения Собчак. Правда, вероятно, это относится лишь к чужим детям.

Да, Собчак «в телеэкран… просунулась благодаря… знатному происхождению и…потому, что примелькалась на виповских мероприятиях». Но ослепленные ее хамством и своим естественным омерзением обычно не сознают, сколь остра конкуренция в этой сфере (даже с учетом ее, по-видимому, абсолютного административного ресурса), и как многое надо было перешагнуть в себе и других для победы в ней. Одного лишь совершенства аморальности и отсутствия нормальных человеческих чувств для успеха было недостаточно: необходимы были ум, сила воли и чутье.

«Когда в «нулевые» «питерцы» заняли главные места в Москве, глянцевые журналы и развлекательное телевидение стали единственными социальными лифтами, а деньги оказались национальной идеей, устраивающей всех, – Собчак» сумела стать олицетворением этих процессов.

Когда же эпоха сменилась и потребление как массовый смысл жизни начал сменяться тягой хоть к каким-то знаниям и осмыслению происходящего, – Собчак из профессиональной «блондинки в шоколаде» стала такой же профессиональной интеллектуалкой. Лучше всех описал этот переход, если верить СМИ, ее соратник по либеральной оппозиции Навальный: «Ксюша Собчак…золотой лобок России и матерая интеллектуалка, сначала показывала за деньги трусы и что под ними, а теперь надела очки».

«Она, как медиум, гениально считывала коды времени, чаще других говорила то, что думает, и раньше других делала то, что нужно сделать», – справедливо отмечают ее поклонники. Изменение играемых ею социальных ролей может быть неплохим инструментом для прогнозирования и понимания того, что ожидает наше общество в ближайшие годы.

Вместе с тем принципиальное отрицание норм морали как таковой, стремление вслед за собственным освобождением освободить и всех остальных от «химеры, именуемой совестью», делает Собчак эффективным и страшным оружием разрушения нашего общества.

Прививка эгоизма и саморазрушительной вседозволенности, сделанная либеральной принцессой целому поколению российской молодежи в «Доме-2», действительно может показаться на фоне ее предстоящих успехов «невинной детской игрой в крысу».

Венедиктов

Россия погибнет, а «Эхо Москвы» останется

«Эхо Москвы» – важнейшее медиа либералов России. Тем самым «не только коллективным пропагандистом и коллективным агитатором, но и коллективным организатором», о котором когда-то писал Ленин, далеко опережающим другие символы либерального мира – телеканал «Дождь» и «Новую газету».

«Эхо» первым в России создало по-настоящему удобный и разветвленный Интернет-портал, первым стало выкладывать на него полные расшифровки стенограмм эфиров, первым вывесило в коридор фотографии спикеров и создало в гостевой комнате «стену тщеславия» с благодарностью и приветствиями (от президента США до управления пожарной охраны), первым освоило Интернет-видео и создало собственную разветвленную блогосферу, стало проводить регулярные опросы аудитории, ввело рейтингование материалов…

Этот список можно продолжать долго. Тем более важен человек, ставший олицетворением «Эха Москвы»: напоминающий взъерошенного садового гнома, по-вампирски страдающий аллергией на чеснок франкофил, купающийся в скандалах и при этом ставший символом российской журналистики.

Младший член огромного клана

Отец Алексея Венедиктова, офицер-подводник, погиб за неделю до его рождения в 1955 году. Дед по отцу был сотрудником НКВД, получившим орден «Красной звезды» за организацию заградотряда. Это роднит Венедиктова со многими либералами – потомками представителей карательных органов. Правда, он даже «никогда не говорил с мамой» о гибели своего отца, и, возможно, это было не только тактичностью, но и социальным выбором. Похоже, его дед и отец, упоминаемые в официальных биографиях поразительно скупо, часто даже без имен, олицетворяют собой то, борьбе с чем он посвятил свою постсоветскую жизнь.

Мама, Элеонора Абрамовна Дыховичная, была врачом-рентгенологом, бабушка, Нина Абрамовна, – известным советским инженером-конструктором, преподавателем знаменитого Московского архитектурного института, автором проекта инженерной реконструкции гостиницы «Украина», заслуженным строителем России, прадед, Абрам Ионович Дыховичный, – также известным инженером-конструктором, профессором МГУ.

Братьями бабушки были писатель-сатирик и драматург Владимир Дыховичный и архитектор, профессор Юрий Дыховичный. Режиссер Иван Дыховичный – двоюродный дядя Венедиктова, а его двоюродный брат Алексей Дыховичный – ведущий на «Эхе». Музыкант Андрей Макаревич, по некоторым данным, – троюродный брат Венедиктова, который уточнял: «Ну, он, скорее, 43-юродный, седьмая вода на киселе, но мы предпочитаем говорить так». «У нас огромная семья, огромный клан Дыховичных, – говорил Венедиктов, – и я самым младшим был».

«Огромный клан», да еще и успешно вписанный в советскую элиту, не мог не воспитывать «самого младшего» и не помогать ему, пусть даже самим своим существованием. Но Венедиктов с гордостью отмечал: «я человек, который сам себя сделал», – живо вызывая в памяти схожие заявления олигарха Прохорова о том, что ему ничего не упало с неба, и он всего добился только сам и честным трудом.

Хотя «социальным капиталом» выросший в вольной и хулиганской жизни московского двора на Покровских воротах Венедиктов и вправду не воспользовался: поступил на вечернее отделение исторического факультета пединститута и во время учебы работал в школе лаборантом, а затем то ли 4, то ли 5 лет был почтальоном.

Разнося почту в дома, где жили иностранные корреспонденты, он читал «буржуазную прессу» и сравнивал ее публикации с советскими, что, по его словам, расширяло кругозор. И, стоит добавить, сильно отличалось от пропагандистских передач ВВС и радио «Свободы», культовых для антисоветской интеллигенции того времени.

В армию не попал из-за ужасного зрения (минус 10).

Окончив вуз в 1978 году, 20 лет проработал школьным учителем, из которых 19 – учителем истории в одной школе, получив в итоге звание «Отличник народного образования России». Возможно, преданность школе была вызвана повышенным и вполне конкретным интересом к старшеклассницам, о котором сам Венедиктов говорил с откровенностью и удовольствием.

Обладая недюжинным умом, выдержкой и любознательностью, он прекрасно сходился с самыми разными людьми, – и, как почти все во время перестройки, живо интересовался политикой.

В августе 1990 года знакомые радиожурналисты Корзун и Бунтман, когда он «по-дружески пришел к ним закусить и выпить» на только что созданную ими в ходе общего горбачевского раскрепощения радиостанцию «Эхо Москвы», попросили его посидеть под столом в студии (другого места просто не было) – помогать выводить звонки радиослушателей в эфир.

И Венедиктов остался.

Продолжая учить детей и быть классным руководителем, Венедиктов вырос от составления газетных обзоров до работы корреспондента и политического обозревателя.

Во время противостояния Ельцина и Верховного Совета в 1993 году находился в Белом доме; в 1994 году, проявив мужество и понимание психологии, спас из дудаевского плена группу офицеров. По его воспоминаниям, «мы прилетели в Грозный и пошли разговаривать к Дудаеву. Меня пустили к пленным, а те говорят: «Мы никуда не поедем». Их запугали. Я говорю – …вот микрофон, скажите мне это под запись, я вашим родителям пленку отправлю – …раз вы не едете, я должен как-то оправдаться перед вашими матерями… После того, как я это сказал, 16 человек согласились вернуться с нами. А человек 12 осталось, и…их следы потерялись».

В 1995 году Венедиктов возглавил информационную службу «Эха Москвы», в феврале 1998 года был избран главным редактором, – и лишь после этого ушел из школы, окончательно посвятив себя журналистике.

Стремительное развитие бизнеса

Кипучая энергия в сочетании с холодным умом, умело применяемыми эмоциональностью и менторством сделали Венедиктова одним из наиболее заметных фигур не только российского медиапространства, но и всей политики.

За 10 лет пребывания Венедиктова на посту главного редактора аудитория «Эха Москвы», по сообщениям ряда медиа, выросла на 20 %, несмотря на открытие в Москве целого ряда «разговорных» общественно-политических радиостанций и возросшую таким образом конкуренцию. В 2013 году выручка «Эха» составила 368,4 млн. руб., чистая прибыль – 17,2 млн.

Заявления Венедиктова о том, что «Эхо Москвы» находится «на первом месте» «по уровню цитирования мировыми агентствами и газетами» – пример филигранной рекламы. Создается ощущение, что «Эхо Москвы» цитируется больше любого другого российского СМИ, – заведомо ложное, так как «Эхо» не конкурент информагентствам и телеканалам. Но Венедиктов «в случае чего» всегда может сказать, что имел в виду только другие радиостанции, узкий и не имеющий особого значения радийный сегмент медиарынка, в отношении которого его высказывание, скорее всего, правдиво, – хотя и уже далеко не так впечатляет.

Навыки подобного манипулирования серьезно помогают в бизнесе: и в формировании аудитории, и в ее зомбировании, и в продвижении радиостанции – как в медиа, так и в бизнес-среде.

Занимаясь развитием радиостанции и выстраиванием отношений с бизнесом и политиками, Венедиктов не только не ушел из эфира, но, напротив, практически стал жить в нем, создав целый ряд авторских разговорных программ.

В 2001 году, во время разгрома медиа-империи Гусинского, попытавшегося продолжить привычную для него по 90-м практику шантажа власти на ее же деньги, «Эхо Москвы» выстояло именно благодаря филигранной дипломатии Венедиктова. Педагогические навыки сделали свое дело: либеральное радио не только не было закрыто, но и сохранило свою направленность (в отличие, например, от переформатированного НТВ и закрытой газеты «Сегодня»).

Компания «Газпром-медиа» в 2000 году получила блокирующий пакет (25 % плюс 1 акция) в капитале «Эха Москвы», в 2001 году довела его до контрольного (50 % плюс 1 акция) и в 2002 году довела его до 66,6 %. Затем 33,3 % акций были выведены в офшорную фирму в американском Делавэре, акционерами которой были Гусинский, его приближенный Малашенко, а также сам Венедиктов и ряд ведущих журналистов. Когда в 2014 году иностранное участие в СМИ было ограничено 20 %, Венедиктов пообещал выполнить требование закона, подчеркнув, что знает, как его обойти.

Несмотря на формальное владение дочерней структуры «Газпрома», Венедиктов сохранил полный контроль за радиостанцией. Умело и терпеливо дирижируя конфликтами, сочетая публичные заявления с неформальными сообщениями в соцсетях и закулисной дипломатией, он добился независимости «Эха Москвы» от формального владельца. Посягавшие на это представители собственника – от Коха до Лесина – теряли свои должности, что создало Венедиктову репутацию непобедимого в силу своей незаменимости для Кремля.

Изобретательно и рискованно, постоянно азартно и вместе с тем осмотрительно балансируя на грани фола, нападая на власть ради возможности оказывать ей уникальные услуги и оказывая ей услуги для зарабатывания индульгенции на будущие нападки, Венедиктов неутомимо, энергично и профессионально развивал радиостанцию, которая переросла – прежде всего его усилиями и талантом – в полноценный и самостоятельный медиа-холдинг.

В 2002 году основная часть ультралиберальных тележурналистов «Гусинского» НТВ, ушедшая затем на создававшийся как его клон ТВ-6, после его закрытия осталась без работы. Используя их в качестве ресурса, Венедиктов создал «Эхо-ТВ», которое вело трансляции в Интернете с передач «Эха Москвы» и выкладывало там соответствующие видеоролики. «Эхо-ТВ» развивалось как партнер телеканала RTVI, созданного Гусинским в Израиле и ориентированного на эмигрантскую аудиторию. В России RTVI был широко представлен через кабельные сети и угас к концу «нулевых» из-за полной утраты адекватности российским реалиям; в первой половине десятых годов был выкуплен близким к государству бизнесом, но развить его, насколько можно судить, так и не удалось.

В том же 2002 году Венедиктов возглавил радиостанцию «Арсенал» – запасную площадку на случай установления реального, а не формального государственного контроля за «Эхом Москвы». Вероятно, этот жест укрепил его переговорную позицию, – и, когда опасность окончательно миновала, радиостанция «Арсенал» была продана скандально известному франко-израильскому бизнесмену Гайдамаку, пытавшемуся тогда собрать свой медиа-холдинг на базе газеты «Московские новости» (переговоры начались в сентябре 2005 и успешно завершились в марте 2006 года).

В 2006 году Венедиктов вместе с давней ведущей «Эха Москвы» Светланой Сорокиной попытался вести передачу «В круге света» на телеканале «Домашний», но, похоже, этого никто не заметил, кроме его поклонников и биографов.

В 2007 году он впервые вошел в совет директоров «Эха Москвы» – как владелец 18 % акций (возможно, частично номинальный; трудно представить, чтобы Гусинскому, Малашенко и остальному коллективу редакции в совокупности принадлежало только 15 %).

В ноябре 2011 года Венедиктов принял участие в запуске Интернет-портала Public Post, призванного осуществить симбиоз между блогосферой и профессиональной журналистикой. Но эту функцию уже с успехом выполняла блогосфера «Эха Москвы» (несмотря на многочисленные и разнообразные попытки, приблизиться к ее уровню не удалось никому), и проект был закрыт в июле 2013 года (формальной причиной называют публикацию, несмотря на модерацию, поста с матерной руганью в адрес президента В.В. Путина).

Насколько можно судить, проект был интересен участием в нем Сбербанка Грефа (другими участниками стали «Интерфакс» и собственная компания Венедиктова «Образование-XXI век»), предоставившим, как можно предположить, прекрасное финансирование.

В феврале 2014 года лидер партии «Альянс зеленых – Народная партия» Олег Митволь попросил МВД и генпрокуратуру проверить законность инвестирования Сбербанком в этот портал 20 млн. долл. – при том, что реальная цена проекта, по его мнению, составляла 1,5 млн. руб… Митволь обвинил Венедиктова в афере, которая нанесла ему ущерб как акционеру Сбербанка; на признаки растраты Венедиктовым средств Сбербанка указал и депутат Сидякин.

В ответ Венедиктов заявил, что «перевод средств из Сбербанка не осуществлялся» и пообещал, что «Митволь заплатит большой штраф за клевету». После чего скандал, насколько можно судить, был «спущен на тормозах».

А в декабре 2011 года, буквально через месяц после запуска Public Post Венедиктов сообщил о запуске Интернет-портала «Дилетант. ру» при поддержке РИА «Новости». Затем на его основе стал выходить одноименный исторический журнал; полное его название честно: «Я знаю, что я ничего не знаю. Дилетант».

Это был пример беспроигрышного проекта. Венедиктов, отдавший истории (с учетом учебы в вузе) четверть века, занимался тем, что ему интересно и к чему у него есть склонность. Пробуждение интереса общества к своей истории обеспечивало спрос на любой продукт. А помощь крупнейшего и успешнейшего государственного информагентства (как и заинтересованных инвесторов) обеспечивал необходимый фундамент.

Главное же – идентичность общества определяется его восприятием собственной истории. Управление историей – это не только ее вульгарное (но не менее действенное от этой вульгарности) «переписывание», но и расстановка акцентов, и фокусировка внимания на одних событиях и процессах при игнорировании других. Примеры такого манипулирования вниманием – фиксация на «пакте Молотова – Риббентропа» при игнорировании Мюнхенского сговора, или на «стоянии» Советской армии в предместьях Варшавы во время варшавского восстания при игнорировании ее измотанности и расстрела повстанцами посланных к ним для связи советских офицеров, или на мифических «зверствах Советской армии» при игнорировании реальных зверств немцев и американцев.

Изменение или даже корректировка восприятия обществом своей истории, как мы видим на примере украинской катастрофы, – мощнейший инструмент управления обществом. Он не просто меняет его поведение, но и трансформирует его самого до неузнаваемости, заставляя преследовать и реализовывать цели, еще недавно казавшиеся ему абсолютно чуждыми, а то и отвратительными.

Учитывая ненависть к российскому обществу, русскому народу и русской культуре, демонстрируемую значительной частью постоянных ораторов «Эха Москвы», практическая нацеленность исторических проектов Венедиктова представляется очевидной.

В конце 1999 года Венедиктов был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» II степени – «за заслуги в области культуры и в связи с 75-летием радиовещания в России», в 2006 – французским орденом Почетного легиона, в 2014 – «Золотым крестом за заслуги перед Республикой Польша».

Либеральные ценности в действии

Венедиктов четко обозначает свою идеологию: «Я… – махровый реакционер, и в политике моими идеалами являются Рейган и Тэтчер», реализовавшие разворот Запада от социал-демократических к ультралиберальным ценностям и завершившие постановку западных государств на службу не своим народам, а глобальному бизнесу.

Сам Венедиктов, запутывая аудиторию заведомо устаревшими или не имеющими отношения к нашей стране трактовками либерализма (вроде американского восприятия его как аналога социал-демократии), отрицает свою принадлежность к либеральному клану, – вероятно, понимая политическую проигрышность этого.

И тут же говорит о «либерализме» станции, который, по его словам, «заключается в том, что мы терпим на своей площадке даже тех людей, которых мы не терпим в жизни. Я предоставляю слово тем, чьи идеи я считаю разрушительными – это и есть либерализм. Либерал – это человек, который осуществляет не свою свободу, а свободу других». Прекрасная, трогательная декларация в стиле Вольтера. И, действительно, «Эхо Москвы» дает эфир даже своим идеологическим антиподам вроде патриотов Квачкова и Проханова.

«Кроме фашистов», – уточняет Венедиктов; правда, кто это, он решает сам. Трудно удержаться в этой связи от воспоминания о Геринге, который как-то заявил, что сам решает, кто еврей, а кто нет, – и, судя по полутора сотням тысяч воевавших в гитлеровских войсках и даже служивших в гестапо этнических евреев (только в советский плен попало более 10 тыс.!), это было политикой.

По западным стандартам журналистики Венедиктов (а с ним – с разной степени успешности – и его ведущие) изображает нейтралитет и объективность. Пропаганда, как положено, ведется прежде всего подбором новостей, обсуждаемых тем и аспектов рассмотрения. Оппоненты приглашаются дозировано, в первую очередь неспособные аргументировать свою позицию и либо обреченные на поражение, либо выставляющие себя на посмешище, либо гарантированно не воспринимающиеся аудиторией «Эха Москвы».

Носители нелиберальных взглядов, воспринимаемые аудиторией и способные доказать свою правоту, не «подставляясь» (и даже неудобные в силу своей честности либералы вроде Андрея Пионтковского, которого выжили и из блогосферы «Эха»), отсеиваются радиостанцией: мол, мы бы приглашали их с радостью, но они не интересны слушателям. Иногда против них организуются провокации с выдвижением диких обвинений, закрывающих возможность сотрудничества (так, когда автор в далеком 2008 году аргументированно выразил в своем ЖЖ недоумение внезапной неадекватностью сотрудников радиостанции, он был обвинен Венедиктовым в оскорблении его «девочек» и снят с эфира без предупреждения).

Практическое выражение глубочайшего либерализма «Эха Москвы» – последовательное оппонирование любой власти, трактуемое Венедиктовым едва ли не как главный (и при том совершенно точно неотъемлемый) признак журналистского профессионализма.

Речь идет не о поиске истины, не о служении обществу и даже не об отражении реальности. Главный критерий профессионализма для либеральной журналистики – оппонирование власти и, как показывает практика, не важно, полезна она обществу или нет!

Очевидная подтасовка (такой «профессионализм» просто запрещает журналисту поддерживать власть и быть ее сторонником, даже если она полностью права) носит глубокий смысл. Ведь глобальный бизнес – хозяин либералов – враждебен любой государственности как таковой в силу своей природы. Это объективно вынуждает либералов «оппонировать» всякой «власти» как силе, самим своим существованием мешающей их хозяину и потому подлежащей уничтожению вне зависимости от ее отношения как к ним, так и к самому глобальному бизнесу.

Эффективность либерализма как политической силы наглядно проявляется в том, что он смог превратить свои узкие корыстные интересы в профессиональный стандарт для огромной части журналистского сообщества, в том числе и в России. В результате целый ряд авторитетнейших высших учебных заведений (и далеко не только пресловутая «вша» – либеральная Высшая школа экономики, профессором которой является, например, одиозная либералка Евгения Альбац), калечит целые поколения журналистской молодежи, вбивая в них необходимость вражды к собственному государству как категорическое условие принадлежности к профессии.

Разумеется, это требует полного искоренения способности к логическому мышлению (правда, основную часть этой задачи решает государство при помощи ЕГЭ и в целом либеральной реформы образования). Так что не стоит удивляться распространению среди журналистской молодежи веры в самые бредовые измышления, на порядок превышающие даже наиболее наглую ложь западной пропаганды, – вроде того, что «в 2008 году кровавый маньяк Путин вероломно напал на маленькую беззащитную Грузию», или что «Россия осуществляет военную агрессию, чтобы вернуть под власть олигархов народ Украины, мужественно сражающийся против кремлевских фашистов за свою свободу и демократию», или что «малайзийский «боинг» над Украиной был сбит по прямому указанию Путина, потому что он опьянел от крови», или что «Немцова убил Путин, потому что тот смело звал на борьбу с подлым тираном».

Подобный уровень агрессивной неадекватности заметной части молодой, а значит, наиболее энергичной и эффективной с точки зрения влияния на общество части журналистского сообщества, воспитанной на либеральных стандартах, проповедуемых «Эхом Москвы» и Венедиктовым как его руководителем и олицетворением, – эффективный инструмент разрушения в интересах глобального бизнеса не только «власти», но и самого скрепляемого ею общества.

Не менее важно, что, говоря о враждебности «любой» власти как критерии профессионализма, либералы имеют в виду не абстрактную «любую», а совершенно конкретную, российскую власть.

«Власти» других государств, в том числе и прямо враждебных России западных, выступают для них, как правило, объектами не «оппонирования», но поклонения, недостижимыми в своем совершенстве, но обязательными примерами подражания. Об их ошибках и пороках если и говорится, то вскользь, чтобы, создав этим видимость объективности, перейти, насколько можно судить, к главному – к смешиванию с грязью своей страны и своего народа под видом критики своего государства. Хотя часто возникает ощущение, что для либералов Россия ее народ и государство являются «своими» лишь формально, а на деле Родина для них – совсем другие места.

Выделяя «оппонирование всякой власти» как ключевой и едва ли не главный критерий профессионализма, на деле либеральные журналисты, обычно критикуют отнюдь не «всякую», а именно российскую власть – причем в первую очередь за то, в чем она реализует интересы общества. Оппонируя «власти», на самом деле целят в Россию. Неэффективность и порочность бюрократии выступают лишь поводом для нападок на страну, – таким же, каким при Советской власти был коммунизм, а при царской – самодержавие.

Разумеется, подобная редакционная политика (да еще и осуществляемая «с огоньком», разнообразно и эффективно, на протяжении четверти века) приносит плоды.

Так, характер воспитанной на изложенной выше редакционной политике аудитории таков, что в СМС-сообщениях и откликах, поступающих на эфир, помнится, постоянно присутствовали не только тошнотворный неадекват, но и прямые угрозы, часто весьма откровенные. Поэтому, в частности, вызвало недоумение бегство из России ведущей «Эха Москвы» Жанны Немцовой (через некоторое время после убийства ее отца, либерала, в 90-е около месяца считавшегося «наследником» Ельцина) со ссылкой на поступившие ей угрозы. Ведь аудитория, воспитываемая «Эхом Москвы», такова, что они, насколько можно судить, являются постоянным и обыденным явлением, – и нападение в студии с ножом на одну из ведущих ее слушателя производит впечатление естественного результата «атмосферы ненависти», создаваемой либеральным радио.

Существенно, что в аудитории «Эха Москвы» преобладают мужчины старше 55 лет, из-за чего 70 % рекламы приходится на лекарства и БАДы, с которыми просто не хочет соседствовать большинство рекламодателей. В результате доля «Эха Москвы» в столичном рынке радиорекламы, по оценкам, почти втрое ниже ее доли в числе радиослушателей. В динамике же флагман либерализма, насколько можно судить по рейтингам, неумолимо проигрывает «Говорит Москва», а в охвате слушателей – государственным «Вестям FM» (хотя еще в 2014 представить такое было невозможно).

Как отмечают на самой радиостанции, «болото застоялось», – но на политическом влиянии Венедиктова это пока не сказывается.

«Слушайте радио: остальное – видимость»

Забавный слоган «Эха Москвы» точно отражает мироощущение всего либерального клана, его фундаментальную потребность. В самом деле: трудно быть либералом, адекватно воспринимая окружающий мир или даже просто обращая внимание на него. Ведь своим существованием, всей повседневной практикой он постоянно разоблачает либерализм, обнажает его лживую и античеловеческую сущность, демонстрирует принципиальную, категорическую несовместимость обслуживаемых им интересов глобальных монополий с повседневным нормальным человеческим существованием.

Чтобы оставаться либералом в условиях либерального блокирования социально-экономического развития России, либерального уничтожения здравоохранения и образования, либерального поощрения произвола монополий и этнической преступности надо очень плотно зажмурить глаза: без этого реальность неминуемо выдерет вас из хотя и придуманного, но такого милого, привычного уютного мирка, созданного еще позднесоветскими передачами ВВС.

И, значит, надо твердо и решительно признать окружающий мир пустой «видимостью», а реальностью – лишь медиасферу, созданную «Эхом» (или «Дождем»).

В результате «Эхо Москвы» – и олицетворяющий его Венедиктов стали абсолютными монополистами даже не в качестве пристанища для либеральных журналистов или комплексного либерального медиа, а в качестве творцов мира, в котором живет современная либеральная тусовка России.

В качестве демиургов.

И этот монополизм, как и всякий иной, привел к развращению и быстрой деградации.

Прежде всего, через запрет на критику, – неформальный, но железобетонный.

Почти любая внутрилиберальная критика «Эха» и Венедиктова вызывает вал испуганных протестов: мол, вы играете на руку душителям свободы слова из Кремля, и как же мы будем без «Эха», кто же будет доводить наши интересы до общества в привлекательном и убедительном для него виде!

Насколько можно судить, такую критику карает и сам Венедиктов, жестко ограничивая доступ критиканов к «свободе слова»: кто-то теряет эфир на время, кто-то навсегда, кто-то подвергается более жесткой цензуре в блогосфере, кто-то выпадает и из нее.

Самоочевидный факт, – то, что либералы в России обладают наиболее тоталитарным мышлением, – подтверждается, например, и тем, что блогосфера «Эха Москвы» является единственной медиа-площадкой России, где до сих пор существует цензура.

Конечно, редакция опровергает обвинения в этом, ссылаясь на стандартную премодерацию, но многие блогеры указывают на конкретные случаи, когда их посты не допускались до публикации на их же собственных страницах. А когда модераторам «Эха Москвы» не удавалось отмолчаться, они невразумительно заявляли, что соответствующий пост противоречил «редакционной политике», но в чем именно заключалось это противоречие, они сказать не могут.

Либерал Игорь Яковенко прямо обвинял «Эхо Москвы» (правда, в ее же блогосфере – такие обвинения со стороны «своих» цензурой допускаются): «С сайта «Эха» из-за цензуры был вынужден уйти Андрей Пионтковский, незадолго до убийства Бориса Немцова «Эхо» подвергало цензуре его блог».

Запрет на критику в сочетании с цензурой порождает убежденность в своей безнаказанности, а затем – трамвайное хамство. Констатировав, что «Не нравится – слушайте другое радио!», «Аптека за углом!» и другие хамские формулы стали нормой общения Венедиктова (и далеко не только его), Яковенко метко назвал стиль радиостанции проявлением «синдрома советской продавщицы» – хамства, стремления «толкнуть дефицит из-под прилавка» и вопиющего непрофессионализма.

Воинствующая безграмотность при безудержном апломбе и ведущих, и либеральных экспертов стал фирменным стилем «Эха».

Помнится, зампредседателя «Мемориала», «профессиональный историк», кавалер «Ордена заслуг перед Республикой Польша» Никита Петров накануне 65-летия Победы с пеной у рта обвинял сталинский режим в аресте 1,5 млрд. чел. только «с июля 1937 по ноябрь 1938 года», причем на многократные уточнения потрясенной ведущей продолжал яростно настаивать на этом числе (правда, говоря почему-то «полторы тысячи миллионов», – возможно, он забыл, как будет «миллиард» по-английски и тем более по-русски) и требовал от смеющих сомневаться «читать те документы, которые были изданы хотя бы в Международном фонде демократии». Правда, потом ведущей все же удалось, сославшись на его же книжку, привести «эксперта» в чувство, и он поведал уже лишь о 1,5 млн. чел.

Другой «эксперт», уже по фондовому рынку, порадовал аудиторию сообщением о фондовой бирже КНДР и снисходительно объяснил недоумевающей ведущей, что фондовые биржи есть везде, – и даже пообещал представить северокорейские котировки.

Что ж говорить о ставшей символом «Эха Москвы» протеже Венедиктова Рябцевой, ошарашившей и на время лишившей дара речи даже все, казалось, повидавшего Шендеровича заявлением о том, что население всей России составляет 8 млн. чел., – то есть меньше, чем в одной лишь Москве (или Греции, или Белоруссии)! Реакция Шендеровича тем более значима, что заявление Рябцевой соответствовало его подходу (как и других либералов) к разделению россиян, хоть и не на «арийцев» и «унтерменшей», но на «людей» и «нелюдей», а также «протоплазму» (спасибо хоть, не «гоев»).

Но то, что честным журналистам, преданным своему делу, кажется вопиющей безграмотностью (так что они даже недоумевают, как может терпеть это Бенедиктов), на деле оказывается весьма эффективным способом заглушить нелиберальное мнение и, пригласив гостя и формально продемонстрировав таким образом свою толерантность и широкий подход, не дать ему сказать важные для него вещи и, главное, не дать аудитории их услышать.

Как справедливо отмечает Игорь Яковенко, один из абсолютных авторитетов в вопросах качества журналистики, «все молодые журналисты «Эха»… вместо того, чтобы выявлять и помогать структурировать «особое мнение» гостя, либо предъявляют публике свое «особое мнение», либо откровенно мешают гостю говорить».

И, разобрав особо яркие примеры, резюмирует: «Сотрудница «Эха» активно мешает гостю, которого пригласили…, чтобы он высказал свое «особое мнение», это мнение высказать. Вместо этого занимается самоутверждением за счет гостя».

Однако предположение, что нелиберала пригласили на «Эхо» для высказывания его мнения, на мой взгляд, ошибочно: на деле таких гостей, скорее, приглашают для дискредитации их мнений. А то, что при их запутывании и «опускании» журналистка тешит свое самолюбие – не более чем мелкий бонус успешному менеджеру.

Чтобы лучше старалась.

Правда, иногда менеджеры начинают, как Рябцева, действительно верить, что их дело – «битый час вынуждать человека признать, что в нем нет дела, а есть только слова». Возможно, потому, что в отношении большинства либералов это вполне верно.

И напрасно тот же Яковенко призывает «эховских» «мэтров» «раскрыть юному дарованию смысл и значение нескольких десятков слов, которые она упоминает ни к селу ни к городу».

Зачем рисковать неудовольствием всесильной фаворитки? – Да и, чем меньше знаний, тем проще заниматься либерализмом.

По крайней мере, публично.

Незаменимый помощник власти

Секрет политического и медийного выживания Венедиктова, разумеется, не только в том, что «Эхо Москвы» выполняет необходимую для прозападной тусовки во власти функцию служить для Запада наглядным доказательством сохранения в России свободы слова и даже основ демократии по западному образцу.

Главное, что периодически «Эхо Москвы» и Венедиктов выполняют крайне важные для власти («оппонирование» которой они считают своим профессиональным долгом) деликатные функции.

Это может быть снятие конфликта между главой Следственного комитета и главредом «Новой газеты», журналиста которой тот вывез в лес как возомнившего о себе опера.

Это может быть содействие переориентации протестующих 10 декабря 2011 года с площади Революции рядом с Кремлем на безопасную для власти Болотную площадь.

Это может быть интервью украинским СМИ накануне крымского референдума о том, что вопрос о Крыме уже решен, и вопрос заключается лишь в недопущении бессмысленного кровопролития.

Это может быть публичная поддержка кошмарной реформы московского здравоохранения, вылившейся в его погром.

И, разумеется, задавание президенту В.В. Путину «правильных» вопросов на разного рода публичных мероприятиях…

Список можно продолжать: либералы даже подозревали Венедиктова в содействии организации скандала, из-за которого телеканал «Дождь» потерял спутниковое вещание. Но при всех разговорах о том, что В.В. Путин когда-то, в 2001 году считал Венедиктова своим «врагом, но не предателем», сейчас тот выполняет важную для власти, пусть и эпизодическую, функцию.

По точной характеристике Лимонова, Венедиктов создал на базе «Эха Москвы» подлинный штаб ультралиберального движения. Влияя на него и во многом управляя им, он получил бесценный для власти манипулятивный ресурс.

И потому, при необходимости предоставляя его в распоряжении государства, может чувствовать себя неуязвимым.

Либеральный диктатор

Эпатажное поведение Венедиктова подчеркивает его особенность и неуязвимость: мол, я не такой, как все, и мне позволено все или почти все, трепещите!

Действительно, заяви любой другой известный человек о своем сексе с несовершеннолетними школьницами во время работы учителем (и тем более как о чем-то нормальном и само собой разумеющемся), допусти он декларации в стиле «Воспитывать молодую сотрудницу сексом, почему бы и нет» или сообщи об издании им приказа, не только не запрещающего, но и поощряющего сексуальные домогательства на работе, – поднялась бы буря негодования.

Но Венедиктов не просто расширяет «окно Овертона» в части отношения к женщине и реализации личных вкусов: подчеркивая свою недоступность для обыденных правил, он шаг за шагом укрепляет свое влияние и, соответственно, власть.

Демонстрация хамоватости, резкости и аляповатости на грани безумия не стоила бы ничего, не прикрывай она пластичность, способность к компромиссу и дипломатии, гибкий ум и эрудицию.

Помощница Венедиктова Рябцева отмечала: «Он играет дурачка, от которого никто не ждет нападок. А внутри он собран и всегда готов уколоть… У него во всем есть цель…» И, позволю добавить, цель в том числе стратегическая, подчиняющая себе разнообразные, в том числе и кажущиеся случайными эскапады.

Умело провоцируя скандалы (в том числе формально не имеющие отношения к нему) и потом часто урегулируя их, Венедиктов поддерживает интерес к «Эху Москвы», не давая забыть свою торговую марку даже тем, кто не слушает его и не интересуется им.

Венедиктов разбирается в особенностях журналистской профессии; он является одним из авторов Московской хартии журналистов и подчеркивает, что радиостанция не проиграла ни одного дела в суде: «были суды, где мы выиграли и где мы закончили мировым соглашением».

Пестуя общественные представления о своем могуществе, Венедиктов умело и разнообразно манипулирует именем президента В.В. Путина и своих высокопоставленных конфидентов. Вместе с тем он действительно демонстрирует наличие инсайдерской информации и, что более важно, инсайдерского ее понимания, а также постоянно участвует в мероприятиях на высоком чиновничьем уровне. Так, он является постоянным членом российской делегации на сессии Парламентской ассамблеи Совета Европы.

Он пользуется абсолютным уважением и авторитетом в коллективе, так как все понимают: «Эхо Москвы» – это прежде всего он.

И, опираясь на ум, умение манипулировать и авторитет, Венедиктов правит своим медиа железной диктаторской рукой: все значимые решения принимаются им и только им. Не случайно в гостевой комнате висит его огромный фотопортрет с кожаным бичом.

Он работает без выходных и, похоже, полностью ассоциирует себя с «Эхом Москвы», которому отдается полностью. Возможно, поэтому диктаторский, кошмарный, порой истеричный и непредсказуемый стиль управления часто сочетается с мудростью, человечностью и даже трогательностью.

И вместе с тем, как и многие другие либералы, Венедиктов, похоже, в принципе не может представить, что кто-то может испытывать патриотические чувства к России бескорыстно. Так, защищая Макаревича от общественного негодования по поводу его выступления, оказавшегося де-факто поддержкой нацистской хунты на Украине, Венедиктов выразил искреннее убеждение, что такое негодование можно испытывать и выражать исключительно «по заказу, или за деньги, или за желание получить лишнюю звездочку на погон».

Фаворитка, хвастающаяся отношениями с Венедиктовым почти так же, как тот хвастается отношениями с Путиным, поведала: «Он мне однажды рассказывал, что у него есть черный списочек врагов. И в ближайшие 20 лет он будет каждому из них мстить и вычеркивать того, кому отомстил. Так вот, я уверена, что половина… там уже вычеркнута.»

Таким образом, Венедиктов собирается мстить тем, кого он считает своими врагами, до 80 лет! Что ж, остается лишь надеяться, что в ближайшие 20 лет ему больше нечем будет заниматься.

Конечно, сегодня это кажется маловероятным: положение «Эха Москвы», служащего одновременно свидетельством путинской демократичности и центром управления либералами, непоколебимо.

Если либералам удастся уничтожить Россию, – «Эхо Москвы» останется и лишь окрепнет; ему даже не придется менять название.

Хотя, с другой стороны, если Россия выстоит и укрепится, – сохранить венедиктовское «Эхо Москвы» в процессе нашего выживания и развития не удастся совершенно точно.

Познер

Физиолог человеков: чужой, страдающий в России

Владимир Познер – патриарх российской журналистики нового времени. Его авторитет в этой области почти абсолютен, мнение вызывает интерес и пользуется уважением, а суждения на тему «что морально, – а что аморально? что этично, – а что не этично?» (вошедшие даже в культовый фильм «День выборов») порой оказываются приговором.

Он не скрывает, что не чувствует себя связанным с нашей страной: «В России меня держит только работа. Я не русский человек, это не моя родина…я не чувствую себя здесь полностью дома – и от этого очень страдаю. Я чувствую в России себя чужим. И если у меня нет работы, я поеду туда, где чувствую себя дома. Скорее всего, я уеду во Францию».

«Имей я право выбора, предпочел бы иное время и страну… Мне хорошо жилось бы в годы американской борьбы за независимость. Где-нибудь с Джефферсоном, Адамсом и другими людьми, которых бесконечно уважаю… Еще могу представить себя в роли мушкетера, защищающего Францию семнадцатого века».

А на вопрос, какой период из истории России предпочел бы, Познер искренне отвечает: «Никакой… Российские времена почти всегда оставались темными, тяжелыми и страшными, мне совсем не хочется туда. Даже в русских народных сказках не нахожу близких себе персонажей. Злодеев не обсуждаем, но ведь и положительные герои какие-то неживые! Они ненастоящие, понимаете? Единственный человек, перед которым преклоняюсь, Пушкин, однако он, извините, не русский. И дело даже не в происхождении, а во внутреннем складе… В нем столько силы, юмора, блеска! Эфиопская прививка в Пушкине сильно сказывалась».

Каким же образом «властелином дум» значительной части российского общества стал человек, искренне считающий себя чужим ему и, более того, «очень страдающий» от него? Считающий «ненастоящими» персонажей сказок, которые выражают архетип каждого народа, и полагающий полностью русского по культуре и воспитанию Пушкина «нерусским» просто потому, что он «светел и оптимистичен, хотя порой и трагичен»? Озаглавивший свою статью «Российское стадо вряд ли изменится за время моей жизни»?

И какие последствия это имеет?

Головокружительное начало: дитя мира

Познер родился в Париже 1 апреля 1934 года и был крещен в соборе Парижской богоматери (по католическому обряду; называет себя атеистом). Отец, уехавший из Петрограда в 1922 году, не хотел обременять себя семьей, и мама, француженка, уехала с трехмесячным сыном к родственникам в США, где можно было найти работу: благодаря Рузвельту они, в отличие от Франции, уже начинали выкарабкиваться из Великой депрессии.

Отца Познер увидел лишь в пятилетием возрасте, когда он восстановил семью. Они перебралась во Францию, но менее чем через год та была оккупирована гитлеровцами, и семья с трудом вернулась в США: оставаться в оккупации Познеру-старшему с еврейской фамилией и симпатиями к СССР было нельзя.

Он любил Францию так, что заплакал, когда садился в уходящий в порт поезд, – и Познер унаследовал эту любовь.

Как эмигрант, отец Познера не имел гражданства и жил по «нансеновскому» паспорту беженца. В 1941 году, когда Советский Союз после воссоединения с Прибалтикой давал свои паспорта всем ее жителям и их потомкам, отец Познера получил в Нью-Йорке советское гражданство как сын уроженца Литвы.

Познер учился в дорогих частных школах, так как отец зарабатывал до четверти миллиона долларов в год: это и сегодня большие деньги, а тогда они были просто огромными.

С 1943 года, работая начальником русской секции отдела кинематографии Минобороны США, отец Познера сотрудничал с разведкой. Интересно, что Познер категорически настаивает, что «отец не был штатным агентом», приводя в качестве аргумента то, что «он помогал СССР по убеждению и абсолютно бескорыстно». Почему бескорыстный помощник не может быть агентом и что в постыдного в этом статусе, не ясно, тем более, что известен даже «агентурный» псевдоним не бывшего «агентом» отца Познера – «Каллистрат».

Ухудшение отношений между СССР и США с началом «холодной войны» сказалось на положении семьи, глава которой имел советское гражданство.

Родители хотели вернуться во Францию, но отцу Познера отказали в визе из-за доноса о том, что он – советский разведчик. В конце 1948 года семья переехала в советскую зону оккупации Берлина: отец был приглашен советским правительством поработать в «Совэкспортфильме».

В 15 лет Познер начал учить не знакомый ему тогда русский язык в школе для детей немецких политэмигрантов; в 1951 ее закрыли, и он в том же году получил аттестат зрелости в советской вечерней школе при полевой почте, созданной для советских офицеров, старшин и сержантов, учебу которых прервала война. По его словам, «более-менее прилично говорить по-русски научился годам к 19, когда приехал в Москву».

Несмотря на советы не покидать ГДР, так как вернувшихся на родину эмигрантов в то время сажали, отец Познера в конце 1952 года добился возвращения семьи в Москву.

Советское процветание: разочарованный «Голос Москвы»

На следующий год Познер поступил в МГУ на биолого-почвенный факультет. Несмотря на хороший результат (24 балла из 25 возможных) его не зачислили, но незнакомая женщина сообщила ему, что он не принят из-за национальности. Придя в гостиницу «Метрополь» (где тогда жила семья), он накинулся на отца с упреками: «Куда ты меня привез? В Америке меня били по морде, когда я защищал права негров, но тут еще большие националисты!» – и отец через полтора месяца добился его зачисления «задним числом».

За это время Познера как владевшего английским, немецким и французским пытались призвать в армию и отправить в разведшколу, а когда он отказался (ссылаясь на то, что недостойный МГУ тем более не достоин работы в разведке), пригрозили призвать на флот (где тогда служили 5 лет). В дальнейшем Познер, по его словам, дважды (по совету отца) отказывался сотрудничать с КГБ, хотя писал для него «изложения собственных взглядов без называния фамилий», – и за это его «в Америку не выпускали 30 лет».

В 1957 году, во время Всемирного фестиваля молодежи, Познер, как он говорил, «две недели общался с американцами, приехавшими в СССР, и…почувствовал: с ними мне гораздо проще, лучше их понимаю, страшно скучаю по Штатам, это родное, мой дом там, за океаном». Собрался бежать в США, но этому воспротивился отец.

В том же году он женился на дочери известного композитора, секретаря Союза композиторов СССР.

В 1958 году Познер закончил МГУ по специальности «физиология человека» и стал зарабатывать на жизнь научными переводами. Увлекшись еще к четвертому курсу переводами иностранной поэзии, он продолжал заниматься ими «для души», надеясь сделать это профессией. Когда его переводы попали к Маршаку, тот отметил, что у Познера есть талант, хотя нет техники, пригласил его стать своим литературным секретарем и отвечать на письма, приходившие детскому поэту со всего мира. Маршак читал переводы Познера и учил его русской литературе. Сотрудничество длилось 2,5 года.

Его ярким эпизодом стала передача Познером в «Новый мир» своих переводов (отобранных для печати Маршаком) вместе с его переводами, которые Познер подписал своим именем. Редакция отвергла все работы неизвестного молодого поэта; то, что переводы Познера не отличили от Маршака, – признак его высокого уровня. Маршак восхитился проделкой, хотя для порядка и устроил скандал.

Но Познер, разочаровавшись в работе переводчика и увидев, что ценится фамилия, а не мастерство, стал искать другую работу. В октябре 1961 года знакомый позвал его в только созданное Агентство печати «Новости» – в силу владения тремя языками сразу старшим редактором главной редакции политических публикаций; на согласие повлияла головокружительная по тем временам зарплата – 190 руб. в месяц, в 2,7 раза больше, чем Познер получал у Маршака.

Потом он рассказывал, что работа пропагандиста привлекала его возможностями ездить по стране и заводить знакомства.

Карьера Познера шла в гору: в 1965 году он стал ответственным секретарем «глянцевого» пропагандистского журнала Soviet life, затем был переведен в журнал «Спутник», в 1967 году вступил в КПСС и развелся. Вновь женился в 1969 и на следующий год перешел на работу в главную редакцию радиовещания на США и Англию, где до конца 1985 года вел по-английски свою радиопередачу «Голос Москвы».

Сам Познер говорит: «Долгое время я… был убежденным сторонником советской власти, и мое разочарование в ней… происходило очень медленно… Первым тяжелым ударом стал для меня 68-й год… Постепенно мне пришлось признаться себе, что защищать это больше я не могу, что я потерял веру…»

Тем не менее и после «тяжелого удара» и «потери веры» он оставался весьма эффективным пропагандистом. Эмигранты рассказывали о своем шоке от объяснения Познером разгрома бульдозерами несанкционированной выставки московских художников в сентябре 1974 года. Познер, по их воспоминаниям, сообщил, что в СССР вся земля принадлежит государству, и художники, расставив свои картины, тем самым грубо нарушили право собственности. «Представьте, что на Вашу лужайку перед Вашим домов заявилась бы толпа людей и без Вашего разрешения стала бы там проводить свою выставку, – как бы Вы отреагировали? Так же отреагировало и государство», – вспоминали они слова быстро перековавшегося при необходимости демократа и через четверть века после тех событий.

Познер пользовался доверием и в 1977 (впервые после возвращения в СССР) был отправлен в загранкомандировку: «тогдашний руководитель Гостелерадио был…антисемитом, но… поручился за меня и отправил на международный телефестиваль на озеро Балатон». Напрашивается вопрос, – а в состоянии ли нынешние «руковожатные общечеловеки» подобным образом (если Лапин и вправду был антисемитом) поручаться за чуждого им подчиненного и делать ему добро, – но Познеру он и в голову не пришел.

За работу по освещению Олимпийских игр 1980 года Познер получил медаль «За трудовую доблесть».

Новый виток карьеры был связан с новым жанром – телемостами. В 1982 году во время рок-фестиваля в Сан-Бернардино (Калифорния) организаторы использовали телеэкраны величиной с 2–3 этажный дом, позволяющие видеть происходящее на сцене как можно большему числу людей. После фестиваля организаторы, чтобы загрузить уникальное оборудование, предложили с помощью космической связи соединить два больших экрана в разных концах Земли, чтобы сделать зрителей и участниками происходящего.

5 сентября 1982 года видеосвязь объединила четверть миллиона молодых американцев, участвующих в фестивале в пригороде Лос-Анджелеса, с их советскими сверстниками в студии Останкино. Вели телемост популярный американский телеведущий Фил Донахью и Познер, известный в США своей радиопередачей.

Возвращение жанра телемостов (с личного разрешения Горбачева) с началом перестройки сделали Познера известным в СССР: в декабре 1985 он провел телемост Ленинград-Сиэтл «Встреча в верхах рядовых граждан», а через год – телемост Ленинград-Бостон «Женщины говорят с женщинами», на котором прозвучало ставшее крылатым «в СССР секса нет». Смех аудитории заглушил продолжение фразы – «а есть любовь», и для понимания сути Познера очень важно, что он не привлек внимания к завершению фразы, обеспечив тем самым ее заведомо искаженное восприятие, порочившее Советский Союз и, что более важно, отражавшее фундаментальную разницу советской и американской культур.

В 1986 Познер стал лауреатом премии Союза журналистов СССР и получил приз «Золотое перо» Союза журналистов России.

Получив известность благодаря телемостам, он перешел с радио на телевидение и с внешней аудитории на внутреннюю. В 1986 году он стал политическим обозревателем Центрального телевидения СССР, а с 1988 года начал вести программы «Воскресный вечер с Владимиром Познером» (идущая – в ином формате и под другим названием – и сейчас) и «Квадратура круга».

В 1990 Познер опубликовал в США автобиографию «Прощание с иллюзиями», точно удовлетворив потребность американского общества в «перестроечной» литературе, подтверждающей его историческую правоту. Познер с гордостью сообщает, что книга держалась в списке бестселлеров New York Times 12 недель; этот прекрасный результат открывал ему ясные перспективы в «земле обетованной» перестроечной интеллигенции – США, в которые он хотел как в родное для себя место бежать еще в далеком 1957 году.

После этого, по словам Познера, не желая терять свежеобретенные независимость суждений и тем более оставаться выразителем мнения государства, профессиональный пропагандист в апреле 1991 года уволился с Гостелерадио, вышел из КПСС и уехал в Нью-Йорк, приняв предложение своего давнего визави Донахью вести совместную еженедельную передачу в прямом эфире CNBC.

Вероятно, принципиальности Познера способствовало ухудшение ситуации в СССР: в конце января 1991 года прошел «павловский» конфискационный обмен денег, а со 2 апреля были в среднем втрое повышены розничные цены.

Певец западных ценностей в России

В 1992 году вошел в жюри основанной Березовским премии высших достижений литературы и искусства «Триумф».

После стабилизации России Познер с 1993 стал ежемесячно летать в Москву записывать еженедельные программы: он продолжил «Воскресный вечер», а с августа 1994 года запустил ток-шоу «Мы» и совместную российско-американскую публицистическую передачу «Если». Последние два проекта не имели успеха, и с сентября 1996 года начал выпускать ток-шоу «Человек в маске».

В марте 1994, через полгода после расстрела Дома Советов Познер был награжден орденом Дружбы народов, в том же году признан лучшим телеведущим на международном фестивале «Гонг». В 1995 году стал обладателем спецприза жюри фестиваля телепрограмм «Бархатный сезон» и премии Дмитрия Холодова «Лучший репортаж о России» Ассоциации иностранных корреспондентов.

В 1996 программа «Познер и Донахью» была снята с эфира по цензурным соображениям. Руководство CNBC, по словам Познера, заявило, что он слишком левый, а Донахью слишком либеральный, и потребовало права вмешиваться в определении тем программ и состав гостей. После отказа ведущих контракт с ними не продлили.

В том же 1996 году по тем же причинам закрылась передача «Познер и Дональд Хилл». Познер пробовал вести авторскую передачу Final edition («Итоги недели»), но она, похоже, не имела успеха. Лишившемуся заработков Познеру, по его признанию, «в Америке стало как-то кисло», и в феврале 1997 он вернулся в Россию, где, помимо работы на телевидении, стал вести программу «Давайте это обсудим» на «Радио-7 на семи холмах», за которую получил от американского владельца ее 15 %, тогда оценивавшиеся в 350 тыс. долл. В 1999 году радиостанция была приобретена крупным американским же инвестфондом и начала быстро развиваться, так что в 2003 году при ее продаже Познер, по его словам, получил за пакет акций «свой первый миллион долларов».

В 1997 американское общество «За лучший мир» присудило Познеру свою золотую медаль, а в конце 1999 года он был награжден российским орденом Почета – «за заслуги в области культуры и в связи с 75-летия радиовещания в России».

С того же 1999 входил в Федеральную конкурсную комиссию по телерадиовещанию; в 2004 из-за «некоего конфликта интересов» в ее состав уже не вошел, но был включен в Совет при президенте по развитию институтов гражданского общества и правам человека (преобразованном из Комиссии по правам человека), в котором пребывал до 2009 года.

С ноября 2000 Познер вел еженедельное ток-шоу «Времена», подводившее итоги недели. Но интерес к нему уже снижался; в 2005 году на вручении национальной премии «Человек года» в номинации «Телевидение» Познер занял лишь третье место, уступив Тине Канделаки и Андрею Малахову. Правда, в следующем, 2006 году был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени.

В июле 2008 ток-шоу «Времена» прекратило выходить. Вдоволь нажаловавшись на «пресс» и на то, что ему «пришлось закрыть программу… поскольку приходилось идти на слишком большие компромиссы» (в США он таких жалоб себе, помнится, не позволял), он открыл на том же канале и чуть ли не в то же время тоже подводящую итоги недели передачу «Познер», выходящую и сейчас.

В том же 2008 году женился в третий раз (второй брак длился с 1969 по 2005); через несколько лет юбилейное телеинтервью с ним было названо «В 80 лет жизнь только начинается».

С апреля по июнь 2012 года вместе с Парфеновым вел еженедельную передачу, по безыскусной традиции названную именами ведущих, на телеканале «Дождь». Правда, когда после того, как в эфире «Дождя» он пожаловался на администрацию Первого канала (та-де не дает ему пригласить в программу Навального), та в конце концов попросила его выбрать между двумя форматами, – и Познер, не колеблясь, предпочел «свободному» «Дождю» якобы ущемлявший его свободу, но, вероятно, более денежный Первый канал.

Ущемления эти, по словам самого Познера, позиционирующего себя в качестве свободного журналиста, сводились к неукоснительно соблюдаемой им договоренности с гендиректором Первого канала К.Л. Эрнстом не приглашать в качестве гостей нежелательных лиц и правом последнего (единственного на всем белом свете, причем он воспользовался этим правом, насколько можно судить, два раза) снимать какие-либо части передачи Познера с эфира.

Так, когда в декабре 2012 года Познер, критикуя запрет гражданам США усыновлять российских детей, назвал Госдуму «Госдурой», и это вызвало негодование ее депутатов, Познер, извинившись, заявил, что скандальная передача шла в записи, – а значит, окончательную ответственность за него несет К.Л. Эрнст, который мог вырезать его, но не вырезал, причем, по словам Познера, сознательно.

Помимо ведения своей программы, Познер выпустил ряд прекрасных страноведческих фильмов: «Одноэтажная Америка» (2008), «Тур де Франс» (2009), «Их Италия» (2012), «Германская головоломка» (2013), «Англия в общем и в частности» (2015), «Еврейское счастье (2016). По итогам фильмов обычно выходят книги.

В 2014 году он вернулся к работе на американском телевидении – на каналах NBC, где освещал Олимпиаду в Сочи, и CNN, где комментировал события на Украине. Но основная работа – по-прежнему Первый канал, где по-прежнему выходит программа «Познер», которую по-прежнему смотрят многие.

В 2004 году Познер с братом открыли в Москве ресторан французской кухни «Жеральдин»; банк инвестора проекта по странному совпадению со скандалом обанкротился в следующем же году.

Академия российского телевидения

Один из принесших Познеру авторитет в России проектов – созданный в 1994 году фонд «Академия российского телевидения» (до 2001 – Российский фонд развития телевидения). Слово «академия» бросало отблеск и на ее президента Познера, солидность которого соответствовала общественным представлениям об академике, пусть даже и «телевидения». Ее официальная цель – объединение интересов телеканалов, телевещателей и телепроизводителей, но более всего она известна как учредитель национальной телевизионной премии ТЭФИ, присуждаемой ежегодно с 1995 года.

Вручению премии часто сопутствовали подогревавшие интерес к ней скандалы; так, в 1997 году, перепутав конверты, ее с шутками вручили погибшим журналистам. Познер, будучи президентом Академии (переизбран в 1998), становился лауреатом учрежденной ею премии ТЭФИ в 1998, 2001 и 2004 годах, не ощущая никакого конфликта интересов.

В 2007 году НТВ и ТНТ, бывшие учредителями Академии, вышли из ее состава и из числа учредителей ТЭФИ, а в 2008 от участия в ТЭФИ отказалась государственная ВГТРК, что девальвировало премию и поставило под угрозу саму Академию. Причина – несогласие с критериями оценки и в целом политикой «академиков», в адрес которых выдвигались обвинения в непрофессионализме.

В результате в 2008 году Познер снял свою кандидатуру с выборов главы Академии. До того он неоднократно заявлял, что в соответствии с уставом Академии покинет свой пост по истечении второго срока, но его кандидатура, тем не менее, оказалась выдвинутой. В итоге его сменил бывший Министр культуры Швыдкой. В 2009 Познер получил ТЭФИ «За личный вклад в развитие российского телевидения», а затем стал лауреатом в 2010 и 2012 годах.

Личный вклад в разрушение старой Москвы

В 1997 году Познер с женой открыл в Москве «Школу телевизионного мастерства под руководством В.В. Познера» для молодых региональных тележурналистов. На курс принимали до 12 человек.

В 1999 Лужков предоставил под школу на 49 лет земельный участок в 20 соток в центре Москвы, на Малой Дмитровке, где планировалось воздвигнуть семиэтажный дом. Самой школе предназначалось 10 % его площади, 70 % шло инвестору, а 20 % – городу.

Через два года распоряжение мэра было уточнено: «в ансамбль комплекса школы» включили соседний дом – памятник архитектуры с расположенными в нем мастерскими московских художников. Начался скандал, против строительства выступили политики, общественники, жители района; прошел ряд акций протеста, и прокуратура Москвы предписала исправить нарушения. Памятник архитектуры включили в здание школы Познера в качестве его конструктивного элемента; жалобы жителей на нарушения строительных нормативов и падение цены их квартир успеха не возымели.

На этом фоне поразительным по цинизму стало в 2007 году участие Познера в кампании социальной рекламы с фразой «Я люблю Москву, которой почти больше нет: тихую, старую, со скрипом снега под ногами». На один из билбордов с его портретом и этой фразой была наклеена нецензурная резолюция, напоминающая об участии Познера в уничтожении Москвы, которую он якобы любит.

Познер и Украина

В 2013 Познер был признан «человеком года» на Украине, – но задолго до Евромайдана был смешан с грязью украинскими (и российскими либеральными) журналистами за, по-видимому, честный ответ на стереотипный вопрос «кто для Вас украинцы?»

Познер сказал, что плохо знает украинцев, но их было много среди надзирателей сталинских лагерей. Для либерала, воспринимающего историю «этой» страны как ужас и террор, восприятие всего через призму «сталинских лагерей» естественно, – равно как и пренебрежение украинцами на фоне его отношения к русским.

Познер похвалил Украину за еду и песни, деликатно укорил за отношение к русскому языку и не смог сказать ничего больше.

Это естественный ответ на вопрос, который «гражданина мира», скорее всего, никогда и не интересовал, вызвал на Украине проклятия и был воспринят если и не как сознательное оскорбление, то как недопустимое пренебрежение и «нежелание церемониться».

Разумеется, Познер и представить себе не мог подобной местечковой озлобленной мании величия, воспринимаемой ее носителями как неотъемлемая часть приобщенности к Европе.

А в 2014 году, уже в разгар гражданской войны на Украине, рассуждавший до того о «плешивом мальчике, который хочет в историю» Познер в свойственной ему мягкой манере заявил: «Не думаю, что правильно… полагать, что за происходящее на юго-востоке… отвечает Путин или русские… Мы не можем говорить о серьезном российском военном присутствии, потому что, если бы оно было… для украинской армии все бы закончилось».

Это вызвало шок среди российских либералов, – и они начали проклинать и «люто, бешено ненавидеть» Познера как изменника святому для них делу русофобии.

Хотя тот, скорее всего, лишь пытался обеспечить привычную для него видимость объективности или продемонстрировать лояльность властям для сохранения привычных источников доходов.

Истинные ценности

Больше всего потрясает в Познере, – вероятно, по контрасту с тщательно выстраиваемым им образом умудренного жизненным опытом, взвешенного и отстраненно объективного патриарха, – готовность полностью игнорировать реальность.

Автор, помнится, впервые испытал этот шок на одной из конференций в середине «нулевых», на которой Познер объяснял беды России тем, что в российском паспорте указывают национальность его обладателя. Помимо очевидного отсутствия связи между этими явлениями Познер не мог не знать, что в российском паспорте, в отличие от советского (а с момента распада СССР к тому времени прошло более 12 лет), национальность не указывается.

Когда надо, Познер «на голубом глазу» заявляет: «Я родился в СССР, для меня это хоть какая-то, но родина», – хотя родился, как известно, в Париже, и долго не мог простить отцу того, что ввез его на эту «родину» в уже вполне сознательном возрасте.

Обвиняя СМИ России в том, что они не дают выражать мнения, расходящиеся с официальным (хотя ведущий передачу на Первом канале не мог не знать, что это ложь, – хотя бы на личном опыте), Познер предусмотрительно указывал, что «в последнее время почти не смотрел три наших главных телеканала» и потому может ошибаться, – и, если ошибается, «конечно же», готов извиниться.

Но той же весной тот же Познер на заседании президентского Совета по правам человека заявил строго противоположное: «я внимательно смотрю программы, имеющие отношение к общественно-политической тематике, на «Первом канале», на Втором, на НТВ».

Это создает ощущение, что для Познера, как и для других либеральных пропагандистов рангом пониже, понятия «правда» не существует в принципе: они говорят то, что им выгодно, – и просто не интересуются, соответствуют ли их заявления истине.

Важная для Познера тема (возможно, и в силу крещения по католическому обряду) – обличение православия, которое он называет «темной и закрытой религией»: «одна из величайших трагедий для России – принятие православия… Русская православная церковь нанесла колоссальный вред России».

Нападки на православие, с которым неразрывно связан огромный пласт нашей истории и формирование русского характера, органично сочетаются у него с призывами к легализации наркотиков – и не только «легких», но и «тяжелых»: мол, если их можно будет купить в аптеке за гроши, их никто и не будет покупать. Главное – «выбить из-под ног наркомафии экономический фундамент», и тогда всеобщая доступность наркотиков почему-то обеспечит снижение их потребления. При этом Познер сам описывает, что наркомафия «подсаживает» людей на наркотики именно тем способом, который он настойчиво рекламирует: бесплатным их предоставлением!

Полное игнорирование реальности (периодические вспышки потребления синтетических наркотиков вызываются именно общедоступностью их компонентов и оглаской простых рецептов их приготовления) дополняется особенно настойчивым требованием «конечно же» легализовать марихуану, «от которой никакой беды вообще нет», – недаром она рассматривается наркомафией как «переходная ступень» к потреблению тяжелых наркотиков.

При этом Познер изумительно умеет устраиваться в жизни и обеспечивать себе максимум комфорта. Так, он регулярно отмечает новогодние праздники на карибском курорте для миллионеров Сен-Бартс – причем настолько хорошо выбрал себе место на этом курорте, что через некоторое время Абрамович построил там свой дом (и Познер был сфотографирован папарацци в его компании).

Его отношение к людям (не к русским, а именно к людям как таковым), помнится, внятно выражает рассказанная им с плохо скрываемым восторгом и преклонением история о том, как его родители отказали какому-то знакомому от дома просто потому, что он оставлял отпечатки губ на бокале, из которого пил вино.

Характера этого человека, его достоинства и недостатки никого не интересовали: он оказался недостаточно комфортен, причем в сущей мелочи, – и отношения с ним были прекращены.

Для собственного удобства.

Другой случай прекращения отношений связан с переизданием в России своей автобиографии «Прощание с иллюзиями», имевшей успех в США в 1990 году. Познер дополнил ее главой о Сергее Михалкове, смешав того с грязью: «писатель средненький, но выдающийся оппортунист, человек, презираемый всеми мне знакомыми представителями советской интеллигенции…щедро награжденный властью за полное отсутствие каких бы то ни было принципов – кроме принципиального прислуживания власть предержащим. Михалков клеймил Пастернака, Солженицына и Сахарова…»

Ссылаясь на Маршака, Познер сообщил, что автором знаменитого «Дяди Степы» был именно он, полностью переписавший детское стихотворение тогда мало кому известного Михалкова.

Сын последнего, Андрей Кончаловский, более полувека приятельствовавший с Познером, порвал с ним, справедливо удивившись: «Почему Познер дописал главу о Сергее Михалкове, когда того уже не стало? Ведь эта книга… вышла 18 лет назад в Америке, когда мой отец был жив и мог ему ответить».

Возможно, причина именно в страхе ответа весьма влиятельного в 1990 году в мире советской культуры автора всех трех (тогда еще двух) вариантов гимна нашей страны, возможно – в необходимости дождаться смерти последнего свидетеля истории с авторством «Дяди Степы», а возможно – понимание неизбежности скандала, привлекающего внимание к книге и обеспечивающего ее продажу.

Не случайно Познер комментировал естественную реакцию Кончаловского безмятежно: «Скорее всего, с Андроном мы больше никогда не будем общаться. Жаль…»

Профессионально искреннее раскаяние

Познер умело создает впечатление человека, старающегося сгладить острые углы и докопаться до «золотой середины». Его осмотрительность вызвана не только цензурой в США, и СССР, не только тем, что он старательно умело обслуживал режимы с самыми разными идеологиями. Он человек без родины, пожизненный апатрид, постоянно ощущающий свою чужеродность.

Его отстраненность – бесценный дар для журналиста, обязанного быть «профессиональным посторонним». Она помогла Познеру быть преданным власти коммунистом при Брежневе, певцом перестройки при Горбачеве, убежденным демократом при Ельцине, иностранцем при раннем и борцом за свободу слова при позднем Путине, – и, вероятно, не принимая ничего из пропагандируемого близко к сердцу, продлить свою жизнь и работоспособность.

Равнодушие к чужим ему людям и странам позволяет ему быть эффективным, умело передергивая факты, морализируя, имитируя объективность. Его «творческая лаборатория» была подробно разобрана Сергеем Смирновым в книге «Времена лжи с Владимиром Познером»: «Каждая глава посвящена определённой передаче. Даётся подробный разбор: о чём говорили, как говорили, где звучит откровенная ложь, где передёргивания потоньше, где умелая подмена понятий, а где беспардонное затыкание рта».

Познер остался высокоэффективным пропагандистом, использующим в качестве одного из действенных приемов «промывания мозгов» демонстрацию личного раскаяния.

Говоря о работе в советской пропаганде (уже, конечно, после ее распада), он с профессиональным пафосом возвещает: «Утверждаю, что лучшие свои годы, свою молодость отдел неправому делу». Он каялся так часто и так картинно, что обогатил фольклор фразой «Лучше Познер, чем никогда», – и демонстрация раскаяния стала, судя по всему, частью его личности.

Характерно, что он очень долго не мог простить своего отца не только за само возвращение в СССР, но и за то, что тот до конца жизни так и не счел это ошибкой.

Кающийся почти по любому поводу Познер не мог простить отца, похоже, в том числе и просто за то, что тот не стал каяться и не уподобился своему сыну. Представить себе, что отец мог делать это не из упрямства, а по убеждениям, потому что действительно считал Советским Союз более подходящим для своей семьи местом, чем Запад, Познер, похоже, просто не в состоянии.

Умело производя впечатление патриарха журналистики, Познер оставил глубокий и фатально недооцениваемый в современной России отпечаток на всем журналистском сообществе, а значит, – и на всем нашем коллективном самосознании.

Именно Познер сыграл ключевую роль в формировании журналистского стандарта – восприятия недоверия к власти в качестве непременного критерия профессионализма. Он выразил это, отвечая на вопрос о своем отношении к Путину: «Владимир Владимирович представляет власть, а я привык относиться к ней с недоверием. Профессия не позволяет поступать иначе».

Недоверие демонстративно сторонящегося крайностей «патриарха» и «академика телевидения» (и многих других его единомышленников из либерального клана) в массовой журналистской культуре вылилось к проповедь враждебности журналиста к власти как главного (а то и единственного) критерия профессионализма.

И вот уже в 2015 году, как сообщалось, при приеме на журфак МГУ отсеивали абитуриентов, не считавших, что Россия незаконно оккупировала Крым и ведет войну против Украины, и в целом не демонстрировавших признаков ненависти к своей стране. Помимо прочего, это означало, что либералы требуют для поступления на журфак МГУ совершить уголовное преступление (которым по законам РФ является отрицание принадлежности Крыма).

Таким образом, журфак МТУ превратился, похоже, в конвейер воспитания ненависти и вражды к России под видом «журналистского профессионализма». При том, что преподают там прекрасные люди, которые искренне страдают от уничтожения образования в ходе либеральных реформ и от необходимости весь первый курс обучать студентов, по сути, программе старших классов школы.

Корень проблемы – именно в понимании журналистского профессионализма как вражды к власти. Многие обращали внимание на то, что на журфаке МГУ, как и в других местах (особенно на журфаке «вши» – Высшей школы экономики), студентам настойчиво вбивают в голову, что, если они хотят быть журналистами, они обязаны быть противниками власти во всех ее проявлениях.

А если студент замечает что-то сделанное ею хорошее, – начинается дикий вопль про «нерукопожатность» и «вон из профессии».

Причем, говоря про «власть вообще», на деле либеральные преподаватели имеют в виду конкретную российскую власть.

Полностью растаптывается американская максима «каждый имеет право на собственное мнение по поводу фактов, но никто не имеет право на собственные факты»: для пестования ненависти к своей Родине студентов учат отрицать реальность и иметь именно «собственные факты». Таким образом, журналисты, завтрашние властители общественного мнения, изначально превращаются во врагов не данного конкретного государства со всеми его пороками, но российской государственности как таковой. Им ломают судьбы, а обществу – будущее, так как верящие в свою обязанность только ругать власть будут уничтожать не ее пороки, а ее как таковую.

Такое обучение лишний раз обнажает нацеленность либерального клана на уничтожение России, ибо враждебность критически значимой части молодежи к основе российского общества, какой является государство, просто не даст нашей стране существовать.

Позиция либералов обусловлена позицией глобального бизнеса, которому они служат. Он ради сокращения издержек в условиях глобального кризиса поставил на уничтожение России, на ее слом по образцу Ливии, – с тем, чтобы договариваться о доступе к месторождениям нефти не с правительством и не, условно, с «Сургутнефтегазом», а с запуганным и мечтающим о гринкарте мэром Сургута.

А у истоков этого процесса стоит, насколько можно судить, вальяжный лощеный телеакадемик, сочащийся объективностью и продолжающий разъяснять, что критерием профессионализма журналиста является – нет, конечно же, не «вражда» или «ненависть», а всего лишь «недоверие» к власти. И не к власти «вообще», а к той самой конкретной власти, которую в зависимости от обстоятельств (в первую очередь цели и аудитории) олицетворяет собой то «плешивый мальчик», то «уважаемый Владимир Владимирович».

Ведь Познер, как и многие другие «рукопожатные либералы», страдает в стране, в которой его держит, по его словам, только работа, – то есть приносимые ею деньги и власть, которые они не могут получить ни в одном другом месте мира.

В котором они, как доказала практика, никому не нужны и не интересны.

Навальный

Фюрер на заклание: «трезвый Ельцин»?

Лбом в стену: бизнес и политика

Алексей Навальный родился в 1976 году в военном городке под Москвой: отец окончил Киевское училище ПВО, затем получил юридическое образование. Классный руководитель вспоминала: «был умный, взвешенный, серьезный…спокойный, хоть… мог…и спорить с педагогом».

С развалом страны отец в звании подполковника ушел из армии, и в 1993 году семья возродила местный промысел – лозоплетение. В мирное время мать была заместителем директора по экономике деревообрабатывающей фабрики, один из цехов которой занимался лозоплетением; в чубайсовскую приватизацию фабрику закрыли. В 1995 году созданное в арендованном клубе производство с десятком работников получило небольшие льготы как народный промысел. «Золотая» земля Одинцовского района кроилась железом и кровью, а глава района благодарил отставника за добросовестное предпринимательство.

Окончив в 1993 Алабинскую школу, Навальный не добрал 1 балл в МГУ, поступил на юрфак Российского университета дружбы народов (РУДН) и переселился в Москву, помогая родителям продавать продукцию (продавал, как говорит мать, «лучше всех»).

Подрабатывал в банке «Аэрофлот» – «писал…претензии типа:…верните наш миллиард», но в январе 1997 банк потерял лицензию.

Сунулся в бизнес, но дело не пошло: его фирма по оказанию парикмахерских услуг сдавала нулевые балансы.

В 1998 году по объявлению пришел в девелоперскую «СТ-групп» Чигиринских, занимался «валютным контролем» и ускоренным оформлением сделок; в удачный месяц получал 4–5 тыс. долл, (начальник департамента Центробанка, выведенного из системы госуправления для обеспечения высоких зарплат, зарабатывал тогда около 1,6 тыс. долл.). Из-за дефолта «удачные месяцы» кончились, и Навальный ушел из компании. Почти через полтора десятилетия его вспомнили: «смышленый, быстро улавливает».

Окончив РУДН в 1999 году, Навальный пошел заочно учиться в Финансовую академию при правительстве, – по его словам, на «ценные бумаги и биржевое дело» (по некоторым данным, эта модная специальность тогда там отсутствовала).

В следующем году «по специальности» стал играть на бирже и потерял «те немногие деньги», что были.

Закончив академию в 2001-м, занялся логистикой автоперевозок (поиском грузов для грузовиков, порожняком возвращающихся из Москвы). Это приносило деньги, но было слишком «муторно».

Пробиться в бизнесе не вышло, образование не давало надежд на приемлемую работу, – и в 2000 году Навальный по объявлению пришел в партию «Яблоко». Его жгли несправедливость жизни, память об очередях горбачевской катастройки и разговоры о «разваливших страну предателях», естественные для заново начавшей жизнь семьи военного.

Его взяли «кандидатом в кандидаты»; он был активен, и через год стал членом партии. В 2001 году работал в штабе по выборам в Мосгордуму (при этом входил в районный избирком не от «Яблока», а от его злейшего тогда врага – СПС), за 300 долл, в месяц возглавил проводившую акции протеста группу.

Добился успеха: в 2002 году стал членом московского совета «Яблока» а в 2003 уже руководил всей думской кампанией партии в Москве. Результат был лучшим среди региональных отделений, – и в апреле 2004 года он возглавил аппарат московского «Яблока» и руководил им до февраля 2007, будучи заместителем будущего вождя партии Митрохина. Создал «Комитет защиты москвичей», протестовавший против точечной застройки, в 2005 координировал забытый ныне проект «Милиция с народом».

Вошел в Общественный совет ЦАО Москвы, стал одним из инициаторов создания Молодежной общественной палаты и баллотировался в Мосгордуму по списку «Яблоко – объединенные демократы». В него входили функционеры СПС, и Навальный познакомился с Белых и М. Гайдар, с которой создал «Демократическую альтернативу» («ДА!») для проведения дебатов на деньги Общественной палаты России и Национального фонда демократии США (по 15 тыс. долл.). Навальный вел дебаты.

В 2006 году пошел в медиа: вел не снискавшие популярность «Градостроительные хроники» на «Эхе Москвы», стал координатором «Политических дебатов» и шеф-редактором их телеверсии «Бойцовский клуб», два выпуска которой успел показать ТВЦ.

Как ведущий дебатов участвовал в скандалах; обвинил националиста Марцинкевича («Тесака»), после чего тот получил срок, и выстрелил из травмата в автослесаря Тезиева, якобы подосланного «кремлевскими структурами» (через полгода дело было прекращено).

В 2006 вошел в федеральный совет умиравшего «Яблока». Европейский мультикультурализм его руководства противоречил реальности и выталкивал престарелых либералов из политики.

Дебаты показали ему актуальность национальной темы.

До сих пор в Рунете ходят видеоролики «раннего Навального» с демонстрацией преимуществ мухобойки, тапка и пистолета для разборок с мухой, тараканом и кавказцем. Старые «яблочники» вспоминают, как Навальный, не имея аргументов, мог оборвать коллегу по партии – азербайджанку: «А твое место на рынке»; вспоминают и большие грубости.

Осенью 2006 года его называли одним из организаторов первого «Русского марша», хотя сам он отвергал это и участвовал в нем как наблюдатель от «Яблока».

В 2007 обвинил либералов в тоталитарном мышлении и двойных стандартах, отметив, что режим Путина для страны лучше власти либеральной оппозиции. Стал одним из учредителей движения «НАРОД» с идеологией «демократического национализма» – демократии для защиты прав русских. Одним из спонсоров был политолог Белковский, известный выдвинутым для разгрома «ЮКОСа» обвинением Ходорковского в едва ли не подготовке госпереворота. Он вспоминал, что в 2006–2008 годах передал Навальному «несколько десятков тысяч долларов»; тот признал не более 20 тыс..

В декабре 2007 Навального исключили из «Яблока» «за нанесение политического ущерба партии, в частности, за националистическую деятельность». Роль, вероятно, сыграли критика им Явлинского и активность, вызвавшая ревность «дуче», как порой звали демократы своего вождя. На обсуждении своего вопроса Навальный не оправдывался, а потребовал «немедленной отставки председателя партии и всех его заместителей, переизбрания не менее 70 % Бюро».

Движение «НАРОД» не состоялось: тогда появлялось много инициатив, и большинство активистов состояли сразу в нескольких, ожидая денег или развлечений в виде акций.

В 2008 году «НАРОД» вместе с Движением против нелегальной иммиграции Белова и «Великой Россией» коллеги Рогозина Савельева вошел в «Русское национальное движение» (РНД). Навальный обещал, что РНД пойдет в Госдуму, подчеркнул, что национализм «должен стать стержнем политической системы», – но, видя безнадежность темы, уже вел другой проект.

Золотое дно: политический гринмейл

Весной-2008, когда многие ждали превращения Медведева из «технического» президента в настоящего, с возвращением либеральным кланом власти, Навальный купил акций крупных корпораций на 300 тыс. руб. Был создан «Союз миноритарных акционеров».

Как миноритарный акционер он стал обвинять топ-менеджмент в злоупотреблениях и добиваться раскрытия корпоративной информации. Вероятно, он использовал данные в том числе и изнутри компаний (скандал вокруг «Транснефти» производил впечатление нацеленного ее «новым» топ-менеджментом против «старого»).

Критика обычно была направлена против связанных с силовым кланом и с В.В. Путиным и почти никогда – против связанных с либеральном кланом и Медведевым.

«Инвест-активизм» отличался от гримейла целью: нормализация корпоративных процедур вместо извлечения прибыли.

Такие попытки предпринимались и до Навального, но без успеха: вероятно, из-за меньшей системности и политизированности они обладали меньшими ресурсами. Навальному удалось привлечь внимание общества. В середине мая он заявил о намерении выяснить, почему нефть государственных компаний (хотя он говорил и о частном «Сургутнефтегазе») продает именно трейдер Gunvor и кто его бенефициарии. Поскольку владельцем трейдера был ассоциировавшийся с В.В. Путиным Тимченко, удар наносился по первому в вероятном ожидании утраты им власти.

Вряд ли удар планировал сам Навальный, но он выполнил его артистично.

В 2008–2009 проиграл иски о раскрытии информации к «Роснефти» и «Сургутнефтегазу», но возбудил энтузиазм в, казалось, безнадежно аполитичной среде менеджеров. Добился уголовных дел против одного из менеджеров «Газпрома» и менеджеров «Межрегионгаза», отставки директора «ВТБ-лизинг». Представленные им в последнем случае договора вызывали сомнения, а его иски к ВТБ защищали интересы не акционеров банка (которые при успехе понесли бы убытки), но его знакомых коммерсантов, конфликтовавших с ВТБ, но измученному коррупцией обществу было все равно.

В декабре 2009 Навальный с российским Forbes учредил Центр защиты акционеров; «Ведомости» назвали его «частным лицом», биржевое обозрение Stock In Focus – «человеком года», журнал «Финанс» сделал лауреатом пятой ежегодной премии в номинации «За защиту прав миноритариев».

Но он работал уже в новом качестве: в начале 2009 его пригласил внештатным советником губернатор Кировской области Белых.

Назначение Белых губернатором добило возглавлявшийся им СПС, который под влиянием «левой руки» Чубайса Гозмана и либеральных догм окончательно впал в политическое ничтожество.

Белых, возглавив чуждую ему и хозяйственно безнадежную область, оперся на либеральную молодежь во главе с М. Гайдар, которая стала как минимум помощником, а затем вице-губернатором.

Навальный создал Фонд поддержки инициатив губернатора, опозорившийся выпрашиванием у бизнесменов денег.

Состояние Кирова привело священника из другого, отнюдь не благополучного региона к мысли, что возрождение начинается не с церквей – «ибо, если любоваться куполами, перестав смотреть под ноги, их можно переломать».

По этому городу Навальный рассекал на золотистом «Ламборджини», исчерпывающе разъясняя: «не мой, дали покататься».

Он стал адвокатом (по его словам, чтоб снизить налоги) и создал фирму «Навальный и партнеры» (правда, без партнеров), закрытую на следующий год. Законность получения адвокатского статуса осталась спорной: Навальный так и не сказал, где работал юристом два необходимых года. Но эти подозрения померкли на фоне других скандалов; директор «Кировлеса» обвинил его в навязывании невыгодного контракта.

Вокруг Навального начали сгущаться тучи, и его эвакуировали в США. По рекомендации Каспарова, Альбац, Гуриева и его соавтора, йельского профессора Цывинского его пригласили на вторую половину 2010 года на программу Yale World Fellows Йельского университета, по которой готовят проамериканских политиков.

Биографии упоминают это мельком или замалчивают, но обучение в США, похоже, стало для него судьбоносным.

Всю жизнь до этого он бился в стену непонимания.

Но проект борьбы с воровством топ-менеджеров за счет прав миноритария с опорой на суд и общественность оказался удивительно американским по духу. Ключевые элементы «инвест-активизма» точно соответствовали культуре США: одиночка, борец за правое дело, адвокат, из социальных низов, оборачивающий корпоративные процедуры против корпораций, разоблачающий их боссов, апеллирующий к суду и обществу… Навальный приобрел в США системную и долговременную поддержку.

От «популярного блогера» – в «будущие президенты»

Уже во время учебы по специальной программе в Йеле эффективность Навального резко выросла.

В августе 2010 года он объявил незаконным пилотирование В.В. Путиным самолета Бе-200 при тушении лесных пожаров (правда, больше на него не нападал).

В сентябре 2010 президент Медведев после скандала, инспирированного либеральными оппозиционерами (прежде всего Немцовым и Альбац), отправил в отставку мэра Москвы Ю.М. Лужкова. На Интернет-выборах мэра Москвы Навальный собрал 45 %.

В ноябре он выступил докладчиком на слушаниях Хельсинкской комиссии конгресса США о коррупции в России.

В декабре (после начала публикации Wikileaks четверти миллиона документов), подхлестнув спадавший интерес к себе, запустил проект «РосПил». Пользователи сайта выявляли (на официальном портале госзакупок) коррупциогенные конкурсы, а юристы – сотрудники проекта – на основе сделанных волонтерами экспертиз писали жалобы (прежде всего в ФАС) для отмены закупок.

Частные пожертвования на проект стали массовыми; по словам Навального, за первые же 3 часа он получил 157 тыс. руб. Это был первый успешный сбор средств через Интернет на общественно-политический проект. Интенсивность поступления денег создала ощущения организованного финансирования и временного снятия для этого проекта ограничений системы денежных переводов.

Навальный был включен сайтом Openspace.ru в список «Героев 2010 года» «за работу в тылу врага» и стал первым в голосовании.

Новый год он провел на дорогом курорте в Мексике, но у его поклонников (а «секта свидетелей Навального» уже была сформирована) это не вызвало вопросов.

Скандальность «РосПила» сравнивали с WikiLeaks: уже в начале работы на нем была выложена информация о подозрительных госконтрактах на 155 млн. руб.

В феврале 2011 года Навальный назвал «Единую Россию» «партией жуликов и воров», что стало ее вторым именем. Когда партийцы собрались в суд, он провел в блоге опрос, 96,6 % из 40 тыс. участников которого согласились с ним. После этого была предпринята лишь одна (неудачная) попытка оспорить термин в суде.

В том же феврале арбитражный суд обязал «Транснефть» (в ноябре 2010 Навальный заявил о хищении 4 млрд. долл, на строительстве ВСТО) передать ему нужную информацию.

В марте он обвинил разработанную ВШЭ Федеральную контрактную систему в коррупциогенно-сти. Для этого были основания: система исходила из нелепой «презумпции добросовестности заказчика». Ректор Кузьминов предложил ему дебаты, которые стали смотринами Навального либеральным кланом. Он вел себя уважительно, не высказал самоочевидных аргументов в свою пользу и был принят статусными либералами. «Прописка» состоялась.

В апреле Deutsche Welle присудила «РосПилу» премию как «наиболее полезному для общества ресурсу», а блог Навального в «Живом журнале» был назван лучшим русскоязычным.

В мае Следственный комитет возбудил уголовное «дело "Кировлеса"», а Навальный запустил проект «РосЯма»: пользователи размещали фотографии поврежденных дорог, система генерировала жалобу для передачи в ГИБДД, а при отсутствии реакции в законный срок – письмо в прокуратуру. Но известности, подобной «РосПилу», «РосЯма» и последующие однотипные проекты не снискали.

В сентябре 2011 Навальный учредил Фонд борьбы с коррупцией (ФБК); журнал GQ присудил ему премию «Человек года» как «главному редактору».

Выдвижение В.В. Путина в президенты при переходе Медведева на пост премьера («по-ельцински мощная рокировочка») вызвало шок у поставившей на Медведева части элиты и у демократов.

Навальный выдвинул принцип «голосовать за любую партию, кроме "Единой России"», обеспечив успех КПРФ, ЛДПР и «Справедливой России», – но от авторства открещивался.

В октябре 2011 года из его взломанной почты узнали, что в январе 2010 Белковский за 50 тыс. долл. заказал ему кампанию против «Русала» Дерипаски, который тогда проводил IPO. Навальный и Белковский назвали это фальшивкой, хотя именно тогда Навальный объяснял, почему не надо вкладываться в «Русал», в «Ведомостях», на Slon.ru и у себя в «Живом журнале» (в виде нескольких постов).

Переписку с чиновниками госдепартамента США, западными фондами, российскими олигархами и политиками Навальный комментировать не стал.

В ноябре у Навального как адвоката появился второй клиент (первым была семейная фабрика) – бывший адвокат «ЮКОСа» Ивлев, плативший 10 тыс. долл. в месяц. Ивлев с 2004 года живет в Нью-Йорке и в 2010 учредил там с сыном Ходорковского Институт современной России. Ивлев помог Навальному подать иск на Кипре против ВТБ с обвинениями в хищениях на 156 млн. долл, (пошлина составила 70 тыс. евро). Навальный признался, что для личных нужд ему надо два-три таких клиента (20–30 тыс. долл, в месяц): «Расходов у меня немного».

На следующий день после выборов, 5 декабря 2011 года, на митинге протеста, собравшем под дождем от 2 до 6 тыс. чел., он назвал «Единую Россию» партией «убийц» и призывал к «неповиновению полиции». После митинга участвовал в походе к зданию ФСБ трехсот активистов и получил 15 суток ареста.

На следующем митинге на Триумфальной площади (в его отсутствие) в первый и пока последний раз были применены «пыточные автобусы», где задержанных избивали перед погрузкой в автозаки. Это зверство вызвало негодование и превратило рядовой митинг 10 декабря в старт «бел о ленточного протеста». Организаторы ждали до 3 тыс. чел., и микрофоны не «добивали» даже до середины Болотной площади (что пошло на пользу, так как большинство участников не слышало ораторов и говорило друг с другом).

Навальный пропустил митинг: на нем лишь зачитали его послание. Зато Amnesty International удивительно быстро признала его с задержанным вместе с ним Яшиным узниками совести (хотя они находились лишь под административным арестом), а Европейский суд по правам человека в декабре 2014 года (что для него быстро) присудил им по 26 тыс. евро (что выше сумм, обычно присуждаемых им за намного большие нарушения прав).

На свободе Навальный окунулся в жесткую борьбу за лидерство и отодвинул «людей 90-х» от руководства протестом. Он даже под камеру демонстрировал презрение к каким бы то ни было правилам и следующим им людям. Это было эффективно, – но даже демократы задумались: чем он лучше «создателей паханата», отрицающих институты как таковые?

В качестве лидера Навальный выступил на проспекте Сахарова 24 декабря перед примерно 70 тыс. чел. и в ряде последующих акций в преддверии выборов президента.

В 2011 Foreign Policy под № 24 включил Навального в 100 лучших «глобальных мыслителей» – за кампанию по повышению прозрачности бюрократии. Financial Times сочла его первым из 25 россиян, представляющих «движущую силу» страны, «Коммерсант Власть» признал пятым по популярности в мире россиянином (на основе упоминаний в мировых СМИ), «Ведомости» назвали «политиком года». Его блог в «Живом журнале» стал «лучшим блогом политика или общественного деятеля», а запись «Как пилят в „Транснефти“» – «лучшим расследованием» конкурса «Блог Рунета 2011».

Times включила Навального – одного из России! – в список 100 человек, заслуживающих наблюдения в 2012 году (на 98 месте).

24 января 2012 года Навальный объявил о запуске проекта «РосВыборы», который вместе с представителями ряда партий и организаций подготовил от 12 до 17 тыс. наблюдателей.

В апреле Time включил Навального в 100 самых влиятельных людей мира, – а 6 мая, накануне инаугурации В.В. Путина, он стал одним из лидеров протестного шествия.

Претенциозно названный «марш миллионов» вылился в спровоцированные столкновения с полицией. Чрезмерность реакции государства позволяет предположить, что марш был частью операции по срыву инаугурации и госперевороту. Либералы могли не знать об этом, – но их миновали репрессии, удалившие из политики единственного соперника Навального, левого Удальцова (по упоминаниям в СМИ 6 мая он даже опережал Навального).

На протестных «гуляниях» оппозиции с 6 по 9 мая Навальный задерживался четырежды и получил 15 суток. Через 8 дней после его осуждения (вновь удивительно быстро) Amnesty International объявила его узником совести.

В мае 2012 Следственный комитет возобновил дело «Кировлеса» (прекращенное в апреле с предоставлением Навальному права на возмещение ущерба). Это связывали со сменой Министра внутренних дел, из-за чего «прикрытие» Навального якобы дало трещину.

Тогда же было сообщено о запуске проекта «+1 % к самоуважению» – выпуске банковской карты с портретом Навального, 1 % от покупок по которой (за счет комиссии платежной системы) пойдет на нужды ФБК. Но в декабре 2012 года НРБ Лебедева отказался от ее выпуска (хотя окружение Навального еще и в марте 2013 рассказывало, что карта «находится в разработке»).

29 мая Навальный запустил новый проект – «добрую машину пропаганды» (затем переименованную в «правды»), предлагавший готовые для распечатки листовки, чтобы затронуть аудиторию, далекую от Интернета (до него таких проектов было множество, но лишь он получил энергичную поддержку либеральных медиа).

11 июня, накануне крупного митинга, в квартире Навального был проведен 12-часовой обыск по делу 6 мая, а 31 июля с него была взята подписка о невыезде, – не повлиявшая на его активность.

В конце июня Навальный вошел в Совет директоров «Аэрофлота» (его выдвинул бизнесмен Лебедев, контролирующий 15 % госкомпании), став членом комитетов по кадрам, вознаграждениям и аудиту. «Леша-Аэрофлот» (как его назвали по аналогии с «Пашей-Мерседесом», ельцинским Министром обороны Грачевым) проигнорировал конфликт интересов: как член Совета директоров он должен был отстаивать интересы «своего» акционера и компании, в том числе против граждан, которым он служил как общественник.

Лебедев заявил, что Навальный и Алексашенко превратят «Аэрофлот» в одну из самых прозрачных и конкурентных госкомпаний, но в следующем составе Совета директоров, в начале 2013 года (вероятно, учтя результаты Навального, хотя и сославшись на его «другие планы»), заменил его своим годовалым сыном.

В октябре 2012 аппарат Навального провел выборы в Координационный совет оппозиции (КСО), попытавшись объединить либералов, левых и патриотов. Попытка снова провалилась из-за сектантства либералов, – теперь не «демшизы» или барственных реформаторов, а окружения Навального.

Либералы и в прошлые попытки (вроде созванной Каспаровым Национальной ассамблеи) полагали, что остальные должны беспрекословно и бесплатно подчиняться их деньгам. Окружение Навального добавило к этому подходу свое понимание «честных выборов», на фоне которого официальные казались идеалом порядочности.

Правила Интернет-выборов постоянно менялись «задним числом»: уже зарегистрированные кандидаты снимались с регистрации, под страхом внесения в «черные списки» было введено требование писать «эссе», от кандидатов стали требовать прохождение странных тестов. Организаторы, пообещав регистрацию некоторым радикальным оппозиционерам, затем отказали им. Ради полутора минут записи дебатов кандидаты в КСО были обязаны явиться в студию в 23–30 и уехать в 2 часа ночи, а регламента им не сообщали. Им навязывали все новые правила, тренируя покорность и отсеивая способных на протест, – так что стало неясно, чем либералам не нравится Центризбирком.

Навальный получил максимум – свыше 43 тыс. голосов, – но работать не вызывающий доверия орган, предполагавший подчинение левых и патриотов либеральному безумию, не смог.

В ноябре (возможно, чтобы отвлечь внимание от провала КСО) Навальный запустил проект «РосЖКХ» для автоматизированной подачи жалоб на ЖКХ. За первую неделю было подано 96 тыс. обращений, но затем его популярность сошла на нет.

В декабре Следственный комитет возбудил против Навального и его брата Олега уголовное дело из-за перевозки почты по завышенной цене при содействии Олега, бывшего руководителем департамента «Почты России». Братья Навальные обвинялись в завышении цены услуг на 24 млн. руб. (на 77 %), 19 млн. из которых легализовали фиктивными договорами с семейной фабрикой.

Тогда же Следственный комитет завел уголовное дело по хищению компанией Навального «Аллект» денег СПС (проигравшей думские выборы 2007 года, похоже, из-за гомерического воровства). СПС заплатила «Аллект» почти 100 млн. руб. за рекламные услуги, а та перечислила их (за вычетом своих 5 %) фирмам с признаками «однодневок». Навальный утверждал, что следователи выдумали 100 млн. руб., а Белых, без которого как тогдашнего главы СПС эта операция не могла пройти, отрицал хищение партийных денег.

В начале 2013 года Навальный уличил главу Комиссии Госдумы по регламенту и этике Пехтина в наличии у него незадекларированной квартиры в Майами. Тот заявил, что у него «практически нет» недвижимости в США, но затем покинул Госдуму, породив термин «пехтинг».

5 апреля Навальный разместил на портале «Российской общественной инициативы» законопроект, запрещающий покупать автомобили дороже 1,5 млн. руб. на бюджетные средства. Инициатива первой набрала 100 тыс. голосов и была отвергнута рабочей группой Министра «Открытого правительства», бывшего сотрудника Чубайса по реформе электроэнергетики, ставшего благодаря ей миллиардером, либерала Абызова. В 2015 году идея была принята в смягченном виде (лимит вырос до 2,5 млн. руб.) и раскритикована Навальным за то, что не ограничивала право аренды автомобилей (чего не было в его инициативе).

Между тем даже частичный анализ активности ФБК вызвал скандал. С начала 2011 года он подал в антимонопольную службу Москвы 120 жалоб на закупки мэрии, – и 103 из них на 3,4 млрд. руб. (98 % суммы) защищали право победителя конкурса передать его субподрядчикам. Выходило, что мэрия стремилась делать исполнителями работ победителей торгов, отсекая спекулянтов. А для либералов, включая Навального, защита разного рода «прокладок» оказалось защитой свободы предпринимательства!

Остальные 2 % (по стоимости) жалоб ФБК снижали требования к участникам конкурса: вероятно, качество не совместимо с либеральными ценностями. Ни одна жалоба не касалась ценовых манипуляций или недопуска к торгам.

ФАС признала 14 жалоб на 66 млн. руб. (2 % стоимости) и отменила торги в 5 случаях – на 7,5 млн. руб. Столь низкая эффективность была вызвана, похоже, ориентацией либерального ФБК на защиту интересов не общества, а махинаторов.

В начале апреля 2013 года на печально известном голосованием о целесообразности сдачи Ленинграда фашистам либеральном телеканале «Дождь» Навальный провозгласил желание стать президентом России и добиться, чтобы россияне жили «нормально, как в европейских странах». Он мечтал о «нашем милом уютном, при этом крепком и надежном, европейском домике».

Пик карьеры: помощь Собянину

Весной 2013 года пошли слухи о замене премьера Медведева; среди возможных сменщиков называли мэра Москвы Собянина.

Его вряд ли привлекала эта перспектива. Управление богатейшей Москвой комфортно, так как капиталы решают часть проблем сами, готовы на жертвы, а бюджет захлебывался от денег.

Премьер же – несчастная должность: он решает бесчисленные проблемы, передавая лавры президенту и принимая ответственность за все провалы, включая вызванные президентом и министрами (которых он не может ни назначить, ни уволить и которые поэтому часто просто не подчиняются ему).

Поэтому для мэра Москвы и его окружения логично нежелание переезжать с Тверской на Краснопресненскую. В 1999 году окружение Лужкова поэтому, похоже, саботировало кампанию «Отечества – Всей России». 14 лет спустя, возможно, Собянин пошел на досрочные выборы, чтобы избежать премьерства, – и тогда понятна прохладная реакция администрации президента.

Привлечение Навального помогло Собянину замять причину досрочных выборов (активисты, у которых захватило дух от собственной активности, о ней и думать забыли) и обеспечить явку: Навальный, как гаммельнский крысолов, привел на выборы обычно игнорировавших их менеджеров и ряд своих противников. В результате голосовала треть избирателей, что спасло от разговоров о нелегитимности Собянина из-за низкой явки.

Схожесть ряда положений программ Собянина и Навального породила подозрения общности происхождения.

О важности Навального для всей правящей бюрократии (летом начавшей помогать Собянину как «своему») свидетельствует то, что его спасали трижды, – вопреки всем нормам.

Прежде всего, он получил нужное число голосов муниципальных депутатов специальным решением «Единой России».

В Москве шутили: «Единая Россия» поддержала Навального потому, что суд признал его «жуликом и вором».

Шутка была не точна: суд по делу «Кировлеса» приговорил его к 5 годам колонии и полумиллионному штрафу на следующий день после регистрации. Либералы устроили истерику и ряд манифестаций, а Гуриев, позже бежавший во Францию, заявил, что до приговора точно знал о большом сроке Навальному и «спецоперации» против его сторонников.

Но уже вечером стало известно уникальное обстоятельство: прокуратура собралась обжаловать приговор.

На следующий же день (что свидетельствует об исключительной важности дела) вышестоящий суд выпустил Навального под подписку, – чтобы он мог участвовать в выборах до вступления приговора в силу (после обжалования).

Третий раз бюрократия спасла Навального, когда выяснилось, что он (вместе с М. Гайдар) в 2007 году учредил в Черногории строительную компанию, не сообщив о ней при регистрации. Его штаб заявил о взломе сайта налоговой службы Черногории и регистрации фирмы без его ведома, но налоговики Черногории опровергли этот бред (отметив, правда, что фирма не вставала на налоговый учет). От «пехтинга» Навального спас глава Мосгоризбиркома, разъяснивший, что кандидатам запрещено иметь за рубежом лишь недвижимость и счета, но не бизнес.

Административный ресурс применялся против Навального так, лишь чтобы подогреть внимание СМИ и мобилизовать общественность, но не разрушить работу штаба.

Проведя эффективную кампанию, на которую официально пошло почти 100 млн. руб. (и которая принесла в Россию технологии Обамы 2008 года), Навальный получил 27,24 % голосов, набрав больше всех остальных кандидатов (от КПРФ, «Яблока» и ЛДПР), вместе взятых. Собянин получил символические 51,37 %, позволившие ему победить в первом туре без опасения ревности окружения В.В. Путина, набравшего в Москве 48 %.

Навальный заявил о получении мэром 1,37 % голосов за счет «административного ресурса», но суд отказал ему.

Мавр сделал свое дело – и с ним, похоже, расплатились честно: в октябре суд заменил Навальному реальный срок условным, лишив его возможности избираться до октября 2018 года.

В ходе кампании сторонники Навального продемонстрировали нетерпимость, свойственную тоталитарным сектам, укрепив производимое им впечатление фюрера.

Видный менеджер «Альфа-банка», перешедший к Навальному, создал в Facebook список его врагов, подлежащих наказанию. Его удалили, перепугавшись, но он сохранился в кэше «яндекса» вместе с обсуждением, обнажившим стиль окружения Навального.

Его врагами были объявлены либералы, помогавшие ему, а затем задумавшиеся о его целях. Характеристики были убедительны: «нацмен, платный путинский подхалим, предатель и трус», «полуполяк, полуеврей» (писал либерал, борец за права человека Левин), «проституирующий ведущий», «демшизоидная проститутка», «известный онанист», «свихнувшийся борзописец», «контуженный», «дура-экоактивистка», «лесбиянка, журнашлюшка».

Сектантство сломало отношение к Навальному. До выборов мэра его узнаваемость росла: по данным Левада-центра, в апреле 2011 года о нем знало 6 % россиян, в марте 2012 – 25 %, через год – 34 %, а поддержать на выборах были готовы 14 %. Но, если в 2013 к нему положительно относилось 30, а отрицательно – 20 %, то в январе 2015 года баланс стал обратным – 17 против 37 %.

В феврале 2014 суд взыскал с него 100 тыс. руб. за обзывание Фонда развития гражданского общества «специализирующимся на…чернухе, подделках, фальсификациях», а его руководителя Костина – «аферистом». В мае Мосгорсуд впятеро повысил компенсацию, и Навальный обратился в Европейский суд по правам человека.

Впрочем, в том же феврале заявление «РосПила» стало причиной ареста вице-мэра Читы Шуляковского, заподозренного в манипуляциях с квартирами детей-сирот.

Выступив в дни Крыма против России (Навальный считает себя больше украинцем, чем русским), он ухудшил отношение к себе. 13 марта 2014 года его страница в «Живом журнале» была заблокирована за призывы к массовым беспорядкам (обычные оппозиционеры за это могут лишиться свободы).

20 марта 2014 года он через New York Times попросил США ввести новые санкции против близких к В.В. Путину чиновников и бизнесменов, включая конфискацию собственности.

Затем он, – вероятно, из-за настроений России, – признал Крым принадлежащим ей. Это вызвало негодование либералов, и ради их поддержки (а возможно, и денег) он заявил о необходимости повторного референдума.

В ходе выборов мэра Новосибирска он запустил проект социологической службы – альтернативы профессиональным социологам. Проект заключался в обзвоне случайно выбранных номеров волонтерами; поскольку о репрезентативной выборке ни сам Навальный, ни его хипстерское окружение не хотели иметь представления, проект был воспринят как недоразумение и желание напомнить о себе. Об уровне «альтернативных социологов» свидетельствует то, что они просто забыли одного из кандидатов, не внеся его в анкеты!

Вынесение приговора по «почтовому делу» ожидалось 15 января 2015 года, на которое были намечены протесты, но произошло 30 декабря: братья получили 4 млн. руб. возмещения убытка на двоих, по полмиллиона рублей штрафа и 3,5 года лишения свободы, но Олег – в колонии, а Алексей – условно.

После этого симпатии к Навальному пошли на спад.

В июне Чубайс попытался гальванизировать его дебатами после обвинений, что «идиотский Роснано» существует ради «попила бюджета». Но Навальный не владел фактами и на фоне доброжелательного Чубайса выглядел жалко; попытка помочь обернулась избиением безграмотного популиста, не знавшего даже, что «Роснано» не получало бюджетные деньги с 2012 года.

Стратегический резерв либерального клана

Навальный – пример «сделавшего себя» человека «из низов», приложившего все силы для завоевания известности и прорыва в истеблишмент. Представителю поколения, опоздавшего к приватизации, без образования и связей, добиться этого было труднее, чем чуть более старшим или «центровым».

Он проявил огромное упорство. Не отчаивался, раз за разом сталкиваясь с провалом своих плохо продуманных (из-за неграмотности) планов, но пробовал снова, неотступно и изобретательно, – и, наконец, нашел свой путь.

Навальный стал голосом и надеждой миллионов стремящихся к цивилизации и комфорту добросовестных людей, разъяренных безнаказанностью и тотальностью коррупции, желающих верить в деятельное добро, самим строить свою жизнь и влиять на власть.

Всякий раз, когда его проект начинал приедаться, Навальный с воодушевлением затевал новый проект, вновь приковывающий внимание. Из профессионального миноритария он стал борцом с коррупцией при госзакупках, потом со злоупотреблениями чиновников, а затем за демократию, – и это лишь главные переходы.

Навальный сумел и сам стать проектом, привлекшим не только деньги, но и передовые политтехнологии. Самостоятельный человек всегда совершает ошибки; Навальный после Йеля и до украинского кризиса не делал ничего лишнего, что можно считать признаком работы с ним квалифицированной и до «дней Крыма» адекватной России команды.

Так, эффективно рекламируя идею «Россия разложилась и не заслуживает существования» (что заметил А. Вассерман), он почти не критиковал В.В. Путина и либералов (хотя и обвинил как-то Шувалова в квартире в центре Лондона), концентрируясь на «Единой России» и представителях силового клана.

Его обвинения в работе на Запад, при всей обоснованности, скрывают его российскую «крышу», которая прочнее всего, что мы видели после уничтожения Советского Союза. Ее можно сравнить лишь с «крышей» Ельцина в 1989–1990 годах, когда он, по некоторым воспоминаниям, управлялся КГБ. Часть успехов Навального не может быть объяснена усилиями либералов и заставляет предположить, что он опирается не только на них, США и олигархов, но и на некоторые силовые структуры России.

Венедиктов со ссылкой на К. Собчак назвал Навального «Путиным 2.0», подчеркнув его целеустремленность и жесткость.

Он производит впечатление стремящего к власти ради нее самой – любым путем и любой ценой.

Если либеральный клан, проводя уничтожающую Россию политику 90-х годов и саботируя попытки президента В.В. Путина нормализировать положение, сумеет сделать невыносимой жизнь в России и добьется ее дестабилизации, Навальный станет незаменимым вождем уличного либерального протеста.

Борьба за лидерство пойдет, похоже, между респектабельными и близкими Западу Касьяновым и Кудриным, – а Навального ждет роль «сакральной жертвы», «головы Гонгадзе», форсирующей протесты и окончательно дискредитирующей власть.

Но дворовая закалка позволяет ему надеяться в хаосе либеральной Смуты и распада России на десятки «недоэстоний» (что является сутью западного проекта) переиграть своих кукловодов и прорваться к вожделенной власти, в чем бы она ни выражалась.

«Айфончик Нанотольевич» Медведев

Грезы вельможного хипстера

В 2015 году накануне вызывавшего разнообразные, но неизменно серьезные ожидания выступления президента В.В. Путина на Генеральной Ассамблее ООН в Нью-Йорке (после которого Россия по приглашению Сирии начала бомбардировки международных террористов на ее территории) премьер Медведев решил напомнить о себе. В пространной статье «Новая реальность: Россия и глобальные вызовы» он поделился «попыткой проанализировать масштабные изменения, происходящие сегодня в мировой экономике и напрямую влияющие на ситуацию в нашей стране».

И вновь заставил нас искренне радоваться за человека, который и в 50 лет демонстрирует первозданную свежесть восприятия и живость мышления, не отягощенного знаниями или ответственностью, характерные, скорее, для пятилетнего возраста.

«Я не знаю, зачем и кому это нужно»

Статья начинается с заявления, что в ней не будет программы действий: мол, они все описаны в старых решениях правительства. То есть, что бы нового мы ни поняли про мировое развитие и свое место в нем, на политику Медведева это не повлияет. Возникает резонный вопрос: а зачем тогда статья, если решения уже приняты? Для самоутверждения? Для напоминания о себе, таком любимом и умном? И к чему приведут решения, принятые в прошлом без учета «новой реальности», выявленной статьей?

Впрочем, забегая вперед, можно успокоить читателя: ничего нового Медведев не выявил, так что корректировка принятых в глубоком прошлом решений действительно не нужна.

Но признание второго человека в стране, что власти Росси до сих пор не определили «для себя стратегические цели, задачи, которые мы хотим в итоге решить», потрясает. Российская бюрократия не понимает, зачем она существует и для чего управляет Россией (не считая, ясное дело, личного благополучия), – но, слава богу, начинает хотя бы стыдиться этого, так как сразу же после своего поразительного признания Медведев все же называет цель: «войти в группу стран с наиболее высоким уровнем благосостояния».

Эта задача – простой перефраз пресловутого «удвоения ВВП к 2010 году» (в свою очередь, скопированного с горбачевского «удвоения национального дохода к 2000 году») 15-летней давности.

Беда в том, что благосостояние связано с ВВП на душу населения лишь косвенно. «Нулевые» показали: если ВВП растет в основном за счет богатств узкой кучки олигархов и их «эффективных менеджеров», судить о благосостоянии народа по этому показателю – значит приукрашивать реальность вплоть до утраты адекватности.

Говоря о беспрецедентности этой задачи, Медведев демонстрирует свой уровень знаний: только во второй половине XX века ее успешно решили как минимум Япония, «азиатские тигры», Китай, Израиль. Другое дело, что в рамках либеральной идеологии подчинения государству глобальным монополиям, исповедуемой, если судить по его словам и делам, Медведевым, эту задачу решить нельзя.

Подобно партократам позднего застоя, зацикленным на «родимых пятнах капитализма», Медведев ушиблен первыми пятилетками. На фоне их достижений вся его 15-летняя возня во власти выглядит даже не непристойно, а просто жалко. Похоже, тщась реабилитировать себя, он до сих пор спорит с «централизованно-административной экономикой с абсолютным доминированием государства» и «прежней парадигмой «догнать и перегнать» по мясу, молоку, тракторам и чугуну», – предлагая вместо них, как и положено любителю селфи, всего лишь «научиться быть лучше и быстрее».

О том, как именно этому «научиться», он молчит. Это логично: Интернет переполнен бесплатными видеокурсами разнообразных бизнес-тренеров, и надо, вероятно, всего лишь выбрать кого-нибудь позабавнее и попонятнее.

Трогательны сетования Медведева на трудность реформирования при дешевом сырье. Что же мешало ему при дорогой нефти, хотя бы в 2010–2011 годах, когда он был президентом? Похоже, «плохому танцору мешают ноги»: то избыток денег, то их недостаток. Это логично, если вспомнить, что статью премьер начал с чистосердечного признания непонимания, зачем он руководит Россией: «кто не знает, куда плывет, тому нет попутного ветра».

Автору, как и другим либералам, органически свойственно такая черта «эффективного менеджера», как бесстыдство. Действительно: кем надо быть, чтобы, последовательно и эффективно уничтожая здравоохранение и образование, сохранившиеся даже и в 90-е годы, лишая людей надежды на будущее принципиальным отказом от всякого развития, выводя средства налогоплательщиков в финансовые системы развязавших против России экономическую войну стран Запада, без тени стыда заявлять о необходимости «прежде всего думать о том, как эти реформы скажутся на людях»?

Говоря о необходимости «"примерять" наши будущие решения» на «семьях с невысокими доходами», Медведев, похоже, не подозревает, что его усилиями и усилиями других либералов бедных в России, где 1 % семей владеет более чем тремя четвертями рыночных активов, – не менее 80 % населения.

«Новая нормальность» мира на фоне старой ненормальности либерализма

Медведев демонстрирует любовь к красивым оберткам, – и отсутствие интереса к их содержимому. Признавшись, что используемый им термин «новая нормальность» появился аж 5 лет назад, он даже не пытается его раскрыть и внятно показать, в чем именно заключается провозглашаемая им новизна.

Как зубрилка на экзамене (или как «жертва ЕГЭ»), Медведев демонстрирует кусочно-разрывный тип сознания: описывая отдельные «кейсы» вроде «сингапурского чуда», падения китайского фондового рынка, создания глобального рынка сжиженного газа, сланцевой революции, солнечной и малой энергетики (о перспективности которой в СССР вовсю писали еще в 70-е годы) он не только не пытается связать их в единую картину, но, похоже, не подозревает о ее возможности. Тем более он, похоже, не догадывается о том, что Россия должна реагировать на изменение картины мира.

Разумеется, при многословных и бессвязных рассуждениях о кризисе Медведев не может удержаться от стандартной либеральной мантры о том, что «кризис – это всегда и угроза, и возможность». Даже не блещущий интеллектом Греф, озверев от ее навязывания из каждой розетки, еще лет десять назад разъяснил, что возможности, даруемые кризисом, напоминают возможности, даруемые столкновением машины с бетонной стеной: минимум две недели в гипсе.

Но для премьера России эта громкая фраза, похоже, сохраняет свежесть новизны и оригинальности. «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»

Серьезное обсуждение Медведевым «технологической непредсказуемости» обнажает не только незнание им азбучных истин вроде того, что технологический прогресс определяется государством, – и это показали даже последние западные исследования, – а «непредсказуемость» возникает на периферии прогресса как побочный эффект государственной политики. Управляя государством, он действительно не понимает смысла его существования, не знает, что оно должно направлять движение в будущее и тем создавать и организовывать его основы, а не пассивно ждать будущего, которое создадут ему его конкуренты, чтобы потом приспособиться к нему или умереть в нем.

Всей своей политикой разрушая социальное государство, Медведев признает в качестве глобального тренда «формирование нового социального государства», особенностью которого является «индивидуализация предоставляемых услуг (образования и здравоохранения прежде всего)». Хотя, возможно, он считает движением к «индивидуализации» создаваемое им положение, когда желающий здоровья должен индивидуально искать себе редкого нормального врача (который будет лечить, а не вытягивать деньги), а желающий знаний – индивидуально же искать случайно сохранившуюся нормальную школу или вуз.

Признавая рост неравенства глобальной тенденцией, подрывающей социально-политическую стабильность и ограничивающей рост, премьер не задумывается, как защитить Россию от нее. Он просто называет ее – и переходит к следующему фактору, не интересуясь судьбой своей страны. Хотя из текста не чувствуется, что он считает нашу страну «своей»; похоже, она для него – не более чем один из ряда разрозненных «кейсов».

Говоря о «производстве с учетом запросов конкретного потребителя», Медведев игнорирует факт его порождения конкурентной средой, в России целенаправленно подавляемой не только монополиями, но и обслуживающей их бюрократией.

Рассуждение о «новых инструментах финансирования» из уст человека, поддерживающего запретительно высокую для реального сектора стоимость кредита выглядит примитивным издевательством.

Заявление, что «динамика валютных курсов становится более мощным инструментом защиты рынков, чем таможенные тарифы», обнажает безграмотность (тарифы сохраняют свое значение бастионов протекционизма, – просто не для стран, которые были впихнуты в ВТО на колониальных условиях, как Россия) и непонимание негативных последствий косвенно оправдываемых им девальваций. По сути, пропагандируя «валютные войны», Медведев выступает, – вероятно, неосознанно, – в роли проповедника дестабилизации мирового устройства, что не только подрывает имидж страны, на свое несчастье терпящей его в роли премьера, но и грозит нам новыми потерями из-за девальваций.

Заявляя же, что «вместо защиты своей таможенной территории приоритетным интересом государства становится защита генерируемым национальным бизнесом цепочек добавленной стоимости», Медведев не подозревает, что такое генерирование, как и само существование национального бизнеса, невозможно без «защиты таможенной территории».

Описывая «рост неопределенности» в макроэкономической сфере, Медведев не задумывается о причинах (и тем более следствиях) нежелания западного бизнеса «брать» дешевые деньги и отсутствия инфляции при их избытке. Для премьера России достаточно просто назвать общеизвестные факты, сказать о «проблемах» и «неопределенностях» – и перепорхнуть дальше.

Похоже, бессвязное описание случайного набора интересных «трендов» и новостей (в том числе и полувековой давности) служит Медведеву лишь предлогом для возвращения к фантазиям прошлого десятилетия о «стимулировании творчества, предприимчивости, непрерывности образования». Странно, что премьер не вспомнил о нацпроекте, которым он гордится, прозванным «недоступное жулье», о запрете лампочек накаливания и о четырех из «пяти "И" – инфраструктуре, инвестициях, институтах, инновациях и интеллекте», сказки о которых он рассказывал еще в 2008 году.

Правда, возможно, что под «стимулированием непрерывности» образования Медведев понимает его уничтожение: сведение его к натаскиванию на ЕГЭ действительно обречет Вас учиться всю жизнь – чтобы не забыть грамоту. Незнание базовых фундаментальных принципов и концепций обрекает человека каждый новый вопрос изучать заново, «с чистого листа», – вместо того, чтобы сразу видеть в новой сфере специфические проявления общих, универсальных правил. Знающие эти принципы математики, физики и инженеры советской школы легко изучают формально новые для себя сферы деятельности и отрасли науки, оставаясь загадкой для безграмотных (пусть и натасканных по отдельным вопросам) жертв западного образования.

И, конечно, насаждение средневекового мракобесия и ненависти к своей истории (в том числе под видом «десталинизации») может сделать вечным изучение самых элементарных истин: они просто не будут вмещаться в отравленный схоластикой мозг. Чего стоит, например, следующее заявление 50-летнего человека: «Не стоит упорно утверждать, что земля стоит на трех китах, если уже ясно видны контуры четвертого». Понятно, что на юрфаке Ленинградского госуниверситета не проходили астрономию, – но в школе-то этот великовозрастный интеллекту алец учился?

Признание задачей государства поощрение склонности людей к творчеству в устах премьера, политика правительства которого объективно направлена на подавление творчества, на разрушение свободы и инициативы при помощи укрепления монополий и опускания людей в нищету, выглядит циничным издевательством.

Как и грезы о том, что «рано или поздно санкции отменяются», – без всякой попытки сделать что-либо реальное для преодоления их последствий или принуждения стран Запада к их отмене.

Заявление же Медведева о формировании с Западом «единого экономического пространства» в качестве «стратегического направления» российской политики производит впечатление то ли галлюцинации, то ли надежды на устранение президента В.В. Путина в соответствии с пожеланиями Запада.

Социально-экономическая политика: Ясина вызывали?

Грезы Медведева об «обеспечении динамичных и устойчивых темпов экономического роста» звучат бредом. Он не хочет рассматривать причины спада, чтобы не быть вынужденным описывать самоочевидные на протяжении всей эпохи национального предательства меры их преодоления, несовместимые с либеральными догмами, – и в итоге предостерегает Россию от «риска искусственного ускорения»! По цинизму это можно сравнить лишь с проповедью о недопустимости переедания, обращенной к умирающим от голода.

В качестве палочки-выручалочки Медведев видит «комфортную среду для участников экономической жизни»: это тот самый «благоприятный инвестиционный климат», о котором рассказывают либералы с 1994 года.

«Создание комфортных условий начинается с обеспечения макроэкономической стабильности» – это стандартная мантра МВФ, убивающая нашу страну с 1992 года. «Мелочь», в которой кроется дьявол либерального разрушения, заключается в обеспечении макроэкономической стабильности чрезмерно жесткой финансовой политикой, уничтожающей реальный сектор и поощряющей лишь спекуляции. Подчинение экономической политики снижению инфляции превратило в ад 90-е годы, – и теперь Медведев хочет превратить в такой же ад вторую половину десятых годов!

Вслед за либеральными схоластами начала 90-х годов Медведев вопреки реальности, отвергая опыт не только Китая, но и Евросоюза, и Японии, и даже США (где доля госрасходов, а следовательно, присутствие государства в экономике выше российской), утверждает: «высокая доля государства в экономике становится… причиной ограниченности доступных для инвестиций ресурсов».

А нежелание российской бюрократии выполнять роль собственника госкомпаний глава этой бюрократии трактует как некую объективную закономерность.

Последовательной реализацией либеральной политики в стиле 90-х годов доведя людей до нищеты, а бизнес – до панического бегства из страны, Медведев «на голубом глазу» лепечет о важности частных инвесторов. Не понимая, что частный инвестор вложит свои деньги, лишь когда государство покажет ему пример.

Повторяя мантру либералов 1992 года о важности иностранных инвестиций, Медведев отвергает весь мировой опыт и весь более чем 25-летний опыт России, доказывающий: иностранные инвестиции идут в страну только по следам национальных. Без массовых национальных инвестиций приходят лишь спекулянты, ориентированные на форсированное разграбление, – и Медведев, похоже, готов призывать их так же истово, что и Гайдар с Ясиным.

Полностью игнорируя весь мировой опыт, Медведев самозабвенно токует о «технологическом трансферте», – вероятно, не подозревая, что он невозможен без специальных государственных усилий и весьма жесткой политики по отношению к обожествляемым либералами иностранным инвесторам.

Говоря об импортозамещении, Медведев блистательно игнорирует его невозможность без коренного изменения всей государственной политики: без дешевых кредитов реальному сектору, без подготовки системой образования квалифицированной рабочей силы (а не безумных хипстеров и «интернет-хомячков»), без доступной инфраструктуры, без реального рынка сбыта.

Говоря о развитии конкуренции, Медведев умудрился даже не помянуть необходимость ограничения произвола монополий. Еще бы! – ведь для либерала, истово служащего глобальным спекулянтам и монополиям, вожделенная свобода предпринимательства, насколько можно судить, сводится к свободе спекулянтов и монополистов грабить страну, ее потребителей и ее бизнес.

Организуя уничтожение российского здравоохранения и образования, Медведев декларирует нормальность стремления учиться и лечиться за рубежом. Думаю, появление такого стремления в России он полагает своей заслугой.

Его рассуждения о здравоохранении и образовании свидетельствуют, что он не имеет представления о деятельности собственного правительства по уничтожению этих сфер, – или же обладает цинизмом, до которого далеко даже Чубайсу и Березовскому. При этом он не сознает специфику этих отраслей, рассматривая их как обычный бизнес, игнорируя их суть как инструментов созидания нации и человеческого потенциала, в которых потребитель не способен оценить качество «услуг», а цена ошибки неприемлемо высока как для него, так и для общества.

Говоря о пенсионной системе, Медведев вместе с остальными либералами игнорирует как факт повышения производительности труда (благодаря чему один работник при нормальной организации экономики должен выдерживать большую пенсионную нагрузку, чем полвека назад), так и причину пенсионного кризиса.

Агитируя за повышение пенсионного возраста, Медведев не хочет обсуждать регрессивность шкалы обложения оплаты труда, из-за которой россиянин платит тем больше, чем он беднее. Либералы превратили Россию в налоговый рай для миллионеров (включая себя, любимых) и налоговый ад для остальных. Богатый человек может снизить налогообложение доходов до 6 % (как индивидуальный предприниматель) и даже ниже (операциями с ценными бумагами), а человек с доходами ниже прожиточного минимума будет отдавать более 33 %. Установив для большинства запретительно высокий уровень обложения доходов, либералы выталкивают его «в тень», – а теперь хотят лишить возможности доживать до пенсии.

Медведев, судя по его грезам, считает это нормальным, – и по мере сил поддерживает этот процесс.

Заявления премьера о необходимости развития судов и ответственности органов власти ярко оттеняют, например, «дело Васильевой», показавшее: коррупция – самый эффективный бизнес. Не стоит забывать и усилия самого Медведева, позволившего коррупционерам откупаться за взятки, на которых их поймали, из взяток, на которых их не поймали, – и, вероятно, вместе с премьером считать это «системой ответственности за принимаемые решения».

Утверждая, что Россия «по многим социально-экономическим параметрам является развитой страной», Медведев тактично не называет эти параметры: если они и вправду сохранились, то в основном вопреки, а не благодаря его трудам.

Косноязычно резюмируя «выводы о происходящих изменениях в мире и в стране», Медведев не замечает, что перечисляемый ими «ряд приоритетных задач, решение которых необходимо для устойчивого развития», отнюдь не «вытекает» из этих выводов.

Похоже, это проблема не уровня образования или интеллекта, а самого типа сознания, – которое американцы политкорректно называют «альтернативным».

Катастрофа либерального сознания

В «интеллектуальной кухне» премьера, доверчиво и самовлюбленно распахнутой перед читателями, более всего поражает патологическая неспособность к заявленному в первом же абзаце анализу.

Похоже, для него в принципе нет ни причинно-следственных связей, ни потребности в обосновании высказываемых мыслей.

Он перечисляет изменения мира, – как серфер, скользя по поверхности явлений и не интересуясь, чем они вызваны и что значат.

Он рассказывает о возросшей неопределенности, – похоже, не догадываясь, что она вызвана переходом мира в новое состояние, для которого не работают старые представления, и свидетельствует не о некоей имманентной интеллектуальной беспомощности человечества, а лишь о необходимости как можно быстрее выработать новые, адекватные новой реальности теории и инструменты познания.

Он делает фундаментальные утверждения (вроде невозможности быстрого ухудшения или улучшения состояния России), – похоже, не подозревая о необходимости обосновывать свои утверждения.

Эта энергичная и самодовольная интеллектуальная катастрофа руководит нами и определяет будущее наших детей.

Что можно еще сказать о либеральном клане, фронтменом которого во власти остается Медведев?

Какие еще нужны доказательства того, что сохранение у власти либералов, служащих глобальным спекулянтам и монополиям, несовместимо не то что с прогрессом, но даже с самим сохранением нашей страны, нашего общества и самой нашей цивилизации?

Часть IV

Как и почему либерализм стал либерастией: основные закономерности

Где твоя страна, Каин: почему элиты предают свои народы

Элитой общества с управленческой точки зрения является его часть, участвующая в принятии и реализации важных для него решений или являющаяся примером для массового подражания.

Подобно тому, как государство является мозгом и руками общества, элита служит его центральной нервной системой, отбирающей побудительные импульсы, заглушающей при этом одни и усиливающей другие, концентрирующей их и передающей соответствующим группам социальных мышц.

В долгосрочном плане главным фактором конкурентоспособности общества становятся его мотивация и воля, воплощаемые элитой. Предательство ею национальных интересов фатально: в глобальной конкуренции его можно сравнить лишь с изменой, совершаемой командованием воюющей армии в полном составе.

Этот феномен не нов. Один из ярчайших его примеров дала царская охранка, поддерживавшая революционное движение в России ради расширения своего влияния и финансирования. Она не в меньшей степени, чем японская армия, немецкий генштаб и американские банкиры раздувала революционный костер, вышедший из-под ее контроля и спаливший все тогдашнее общество.

Ближе к нашим дням пример действия национальной элиты против своей страны дает опыт Японии конца 80-х – начала 90-х годов. Тогда в мире было два «финансовых пузыря» – в Японии и США, один из них надо было «прокалывать», и именно японская элита приняла решения, приведшие к «проколу» японского, а не американского «пузыря», от чего японская экономика не оправилась и по сей день. Причина – не только глубочайшая интеллектуальная зависимость от США, но и глубина проникновения японских капиталов в американскую экономику. Освоив американский рынок, японские корпорации справедливо считали ключевым фактором своего успеха процветание не Японии, а именно США, на рынок которых они работали, получая за это мировую резервную валюту.

Не менее шокирующий пример противодействия национальной элиты, находящейся под внешним воздействием, интересам своего общества дала война США и их сателлитов против Югославии.

Ее стратегической целью, как и целью всей американской политики на Балканах с 1990 года, представляется подрыв экономики Евросоюза, стратегического конкурента США, превращением руин некогда процветающей Югославии в незаживающую рану на теле Европы. В частности, агрессия 1999 года была направлена на подрыв евро как потенциального конкурента доллару.

Тогда европейские лидеры поддержали США, несмотря на резкий протест не только европейской общественности, но и среднего звена их собственных политических структур. Повестка дня для Европы после войны всегда формировалась под интеллектуальным влиянием США, и привычка к этому превратила руководителей Европы в могильщиков ее стратегических перспектив. Из-за войны евро рухнул почти на четверть и на три с лишним года лишился возможности «бросить вызов» доллару, а европейская экономика окончательно стала простым дополнением американской.

Это же качество европейской элиты проявилось и после 11 сентября 2001 года, когда Европа, спасая доллар, показала, что рассматривает США не как конкурента, а как структурообразующего лидера мирового порядка, в котором исчезла сама идея «европейского вызова». Формирование сознания европейской элиты американцами примирило Европу с положением, при котором в то самое время, когда падение евро оказывалось для американцев маленьким конкурентным удовольствием, симметричное падение доллара представлялось перепуганным европейцам концом света.

Еще более яркий пример предательства национальных интересов – «казус Милошевича»: ключевой причиной катастрофического «непротивления злу насилием», за которое он заплатил и собственной жизнью, представляется вероятное размещение активов его окружения в странах-агрессорах и в их валютах. Ответные удары Югославии попросту обесценили бы их.

Перечень подобных примеров можно приводить бесконечно.

Россия с ее уже более чем 30 годами национального предательства выражает пугающую глобальную тенденцию: элиты всего мира, которым народы вверяют свое будущее и самих себя, все чаще продают их, причем не только цинично, но и удивительно дешево.

В свое время Горбачев дал нестерпимо соблазнительный пример того, что сотрудничество с Западом против своей страны обеспечивает личное благополучие и безнаказанность. Но ситуация изменилась. Лишившиеся власти лидеры – от Пиночета до Милошевича – идут под суд или прямо на тот свет, а сдавшим своего лидера в теплые руки «мирового сообщества» приближенным публично отрывают головы (как это было с окружением Саддама Хусейна).

Но круг представителей элит, убеждаемых этими трагедиями, по-прежнему поразительно узок.

Почему?

Почему элиты незападных стран, как лемминги к краю пропасти, бегут на Запад?

«Оффшорная аристократия»: жизнь ради потребления

Самый простой ответ – перерождение элит в силу торжества рыночных отношений и, соответственно, рыночных идеалов.

Как целое элита обречена действовать в интересах своих активов (материальных или символических – влияния, статуса и репутации в значимых для нее системах, информации и так далее). Если критическая часть этих активов (которую члены элиты не могут потерять), контролируются конкурентами этого общества, элита поневоле служит их интересам, становясь коллективным предателем.

Отсюда, в частности, следует обреченность исламского вызова, лидеры которого, в отличие от лидеров США, Евросоюза и Китая, хранят средства в валютах своих стратегических конкурентов и потому не могут последовательно противодействовать последним.

Отсюда вытекает и ограниченная адекватность риторики о «поднимании с колен» в не упоминаемую позу, популярной среди отечественной «оффшорной аристократии». Ведь эта часть элиты по-прежнему, несмотря на развязанную против нас холодную войну, держит на «проклятом Западе» свои активы, вплоть до семей.

Логика представителей «оффшорной аристократии» по-своему безупречна: они служат личному потреблению (неважно, материальному или символическому), ощущая Россию как «трофейное пространство», вместе с населением подлежащее переработке в имущество, расположенное в фешенебельных странах, или же в уважение представителей последних.

Солнце для них восходит на Западе, и они молятся этому черному солнцу наживы, уничтожая ради нее свои народы.

…Однако этот ответ при всей его актуальности даже не претендует на глубину.

Ведь рыночные отношения развиваются века; почему же именно сейчас, когда деньги теряют значение, уступая свою роль в жизни развитых обществ технологиям, а стратегические решения все более нерыночны, – почему вдруг именно сейчас рыночные отношения начинают доминировать в сфере ценностей?

Почему людей, которые вслед за генералом Торрихосом не хотели входить не то что в собственный замок на Лазурном берегу, но даже в историю, а стремились «всего лишь» в зону Панамского канала, массово сменяют лидеры, рассматривающие свои страны как «трофейные пространства», а себя в роли наместников оккупационных армий?

Что ломает ценности элит?

Конкуренция ценностей

Глобальная конкуренция ведется прежде всего между цивилизациями – на основе их ценностей и вытекающего из них образа действия.

После поражения и уничтожения советской цивилизации наиболее предпочтительно положение Запада, чей образ действий – финансово-экономический – универсален. В отличие от идеологической, религиозной или тем более этнической экспансии финансовая экспансия сама по себе никого не отталкивает a priori, поэтому круг ее потенциальных сторонников наиболее широк.

Конечно, ужесточение глобальной конкуренции, лишая многих возможностей успешно участвовать в экономической жизни, сужает этот круг. Именно этим вызваны исламский и, отчасти, китайский вызовы Западу. Но принципиально ситуация пока не меняется: Запад остается носителем наиболее универсальных и общедоступных ценностей.

В силу своего образа действий проводником финансовой экспансии Запада в цивилизационной конкуренции объективно служит почти всякий участник рынка. Он может ненавидеть США, быть исламским фундаменталистом и даже финансировать террористов, но сам его образ действий объективно превращает его в проводника интересов и ценностей Запада. Граница между сторонником и противником той или иной цивилизации пролегает не по убеждениям, а по образу жизни. Финансист принадлежит незападной цивилизации не когда он дает деньги борцам с Западом, а лишь когда он отказывается от использования финансовых рынков и переходит к образу жизни представителя незападной цивилизации, то есть как финансист совершает социальное самоубийство.

Универсальность и комфортность западных ценностей особенно важны при анализе элит погруженных в нее стран.

Поскольку с началом глобализации конкуренция ведется прежде всего в сфере формирования сознания, важнейшим фактором конкурентоспособности общества становится то, кто формирует сознание его элиты.

Формирование сознания элиты извне – слегка завуалированная форма внешнего управления.

Так как дружба бывает между отдельными людьми и даже народами, а между странами и тем более государствами наблюдается конкуренция, сознание элиты обычно формируется извне стратегическими конкурентами ее общества.

Такое общество утрачивает адекватность (достаточно посмотреть на историю нашей страны с 1987 года): ценности, идеи, приоритеты элиты отвечают интересам его стратегических конкурентов и разрушают общество. Элита, сознание которой сформировано стратегическими конкурентами ее страны, имеет к своей стране то же отношение, что охранник – к заключенным.

Но даже формирование сознания элиты ее обществом не гарантирует ее ориентации на национальные интересы. Ведь члены элиты в силу своего положения располагают значительно большими возможностями, чем рядовые граждане. Глобализация, обостряя конкуренцию, разделяет относительно слабо развитые общества, принося благо их элитам и проблемы – рядовым гражданам. С личной точки зрения членам элиты таких обществ естественно стремиться к либерализации, дающей им новые возможности, но подрывающей конкурентоспособность их стран и несущей неисчислимые беды их народам. При этом уровень конкуренции, нужный представителям элиты, просто чтобы держать себя «в тонусе», может быть абсолютно непосилен для основной части их обществ.

В слабо развитых обществах традиционная культура, усугубленная косностью бюрократии, отторгает инициативных, энергичных людей, порождая в них обиду. А ведь именно такие люди и образуют элиту! Отправившись «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок», они воспринимают в качестве образца для подражания развитые страны и пытаются оздоровить свою Родину механическим насаждением их реалий и ценностей. Подобное слепое культуртрегерство разрушительно в случае не только незрелости общества, его неготовности к внедряемым в него ценностям, но и их цивилизационной чуждости для него.

Даже войдя в элиту страны, инициативные люди не могут избавиться от чувства чужеродности, от ощущения своего отличия от большинства сограждан. Это также провоцирует враждебность активных членов элиты к своей Родине. «Умный человек неправ уже просто потому, что он умный и поэтому думает не так, как большинство, и, соответственно, отторгается им». Такое отторжение элиты характерно для многих стран.

По мере распространения западных стандартов образования и переориентации части элиты и особенно молодежи незападных стран на западные ценности это противоречие обостряется.

Прозападная молодежь и прозападная часть элиты, стремясь к интеграции и простым человеческим благам, утрачивают собственные цивилизационные (не говоря уже о национальных) ценности, и (часто незаметно для себя) начинают служить ценностям своих конкурентов (например, эффективности фирмы против эффективности общества, то есть конкуренции против справедливости).

В результате значительная часть образованного слоя, который является единственным носителем культуры и развития как такового, оказывается потерянной для страны, так как предъявляет ей непосильные для нее требования.

Еще более важно, что современное образование включает западные стандарты культуры и представлений о цивилизованности, которые во многом не совместимы с общественной психологией, а во многом – с объективными потребностями незападных обществ.

Воспринимая в качестве идеала и своей цели источник этих стандартов (причем во многом существующих лишь в рекламе либо для богатейшей части соответствующих обществ), образованные слои неразвитых обществ начинают если и не прямо служить ему, то соотносить с ним все свои действия.

Именно с этого начинается размывание системы ценностей, затем размывающее и общество. Без этого деликатного аспекта цивилизационной конкуренции нельзя понять широкое распространение активной и сознательной враждебности к собственной стране.

Технологии уничтожают демократию

Важной и обычно забываемой особенностью глобализации является коренное изменение характера деятельности человечества. Те же технологии, которые беспрецедентно упростили коммуникации, превратили в наиболее рентабельный из общедоступных видов бизнеса формирование человеческого сознания – как индивидуального, так и коллективного.

«Наиболее рентабельный из общедоступных» – значит наиболее массовый: основным видом деятельности вот уже скоро поколение является изменение сознания потенциальных потребителей. Забыты времена, когда товар приспосабливали к их вкусу: гораздо рентабельней оказалось приспособить едока к пище, а не наоборот.

Между тем для формирования сознания общества нет нужды менять сознание всего населения – достаточно воздействовать лишь на его элиту. Усилия по формированию сознания, концентрируясь на сознании элиты, меняют его быстрее, чем сознание общества в целом, и оно начинает резко отличаться от сознания большинства.

Отрываясь от общества, элита не просто утрачивает эффективность, но и перестает выполнять свои функции, оправдывающие ее существование. Подвергающаяся форсированной перестройке сознания элита мыслит по-другому, чем ведомое ею общество, исповедует иные ценности, по-другому воспринимает мир и иначе реагирует на него.

Это уничтожает сам смысл формальной демократии (в частности, лишает смысла ее институты), так как идеи и представления, рождаемые обществом, уже не диффундируют наверх по социальным капиллярам, не воспринимаются элитой и перестают влиять на развитие общества через изменение ее поведения.

Когда элиты слышали человека

В начале 30-х годов XX века, когда все развитые страны столкнулись с политическим «эхом» распространения конвейера – соблазном тоталитаризма, – письма граждан президенту США стали инструментом корректировки экономической политики государства. Благодаря Ф.Д. Рузвельту по многим из них направлялись представители президента, которые «задним числом» изменяли условия коммерческих сделок, чрезмерно ухудшавших положение граждан и создававших при широком применении угрозу неприемлемого обострения социальной ситуации.

Классическим примером стало и получение в начале войны Сталиным письма от безвестного старшего лейтенанта Флерова, в котором тот извещал всесильного и (как подразумевалось пропагандой) всеведущего «отца народов» об исчезновении из мировых научных журналов статей по ядерной физике. Это письмо не просто дошло до адресата – оно было воспринято им и (наряду с другими подобными сигналами) стало одной из причин развертывания советской ядерной программы.

В самом начале 1991 года одно-единственное письмо (а точнее, способность и желание элиты воспринимать мнения общества) также повлияло на судьбу страны. Мало кто помнит, что Ельцин, будучи хотя и мятежным, но все же первым секретарем обкома, поначалу опасался чуждого ему стихийного забастовочного движения шахтеров. Перелом произошел, когда в середине января на его имя пришло письмо от обычного рабочего. На полутора листках из ученической тетрадки тот внятно разъяснял лидеру демократов, что все, что нужно шахтерам – это право продавать по свободным ценам 10 % угля, и ради этого они поддержат любого политика.

Б. Ельцин воспринял эту идею и, «оседлав» шахтерское движение, превратил его в свой таран против Горбачева.

Сегодня подобное невозможно. Даже если письмо обычного человека дойдет до окружения лидера, продравшись через сито отдела писем (который докладывает «наверх» лишь статистику: число писем и их темы), руководство вряд ли поймет его смысл.

Измененное сознание элиты заставляет ее и руководимое ею общество вкладывать разный смысл в одни и те же слова и делать разные, порой противоположные выводы из одних и тех же фактов. Современный руководитель может встречаться с «ходоками», как Ленин, и даже регулярно ходить «в народ», – но не чтобы что-то понять или прочувствовать, а лишь чтобы улучшить свой имидж и повысить рейтинг – политический аналог рыночной капитализации.

В условиях широкого применения управляющими системами технологий формирования сознания элита и общество обладают разными системами ценностей и преследуют не воспринимаемые друг другом цели. Они утрачивают способность к главному – к взаимопониманию. Как писал Дизраэли по иному поводу (о бедных и богатых), в стране возникают «две нации».

Эта утрата взаимопонимания, вызванная не злым умыслом, но объективными, технологическими факторами разрушает демократию, подменяя ее пропагандой и информационной войной политико-экономических групп. «Мирное время отличается от войны тем, что враги одеты в твою форму».

И общественное сознание – не только цель, но и поле боя.

Рост взаимного непонимания друг друга обществом и элитой повышает угрозу дестабилизации, а с ним и потребность элиты во внешней помощи, – и уже сложилась сила, которая ее с удовольствием оказывает.

Глобальный управляющий класс: новые хозяева

Суть глобализации – упрощение коммуникаций.

Новые коммуникации сплачивают представителей управляющих систем (и государственных, и корпоративных) и обслуживающих их деятелей спецслужб, науки, СМИ и культуры на основе общности образа жизни в новый, не знающий границ космополитичный глобальный управляющий класс.

Образующие его люди живут не в странах, а пятизвездочных отелях и закрытых резиденциях, обеспечивающих минимальный (запредельный для обычных людей) уровень комфорта вне зависимости от страны расположения, а их общие интересы обеспечивают не столько государственные, сколько частные наемные армии.

Новый глобальный класс собственников и управленцев не един, он раздираем внутренними противоречиями и жестокой борьбой, но как целое он монолитно противостоит разделенным государственными границами обществам не только в качестве одновременного владельца и управленца (что является приметой глубокой социальной архаизации), но и в качестве всеобъемлющей структуры.

Этот глобальный господствующий класс не привязан ни к одной стране или социальной группе и не имеет внешних для себя обязательств: у него нет ни избирателей, ни налогоплательщиков, ни мажоритарных акционеров (строго говоря, он является таким акционером сам для себя). В силу самого своего положения «над традиционным миром» он враждебно противостоит не только экономически и политически слабым обществам, разрушительно осваиваемым им, но и любой национально или культурно (и тем более территориально) самоидентифицирующейся общности как таковой, – и в первую очередь традиционной государственности.

Под влиянием формирования этого класса, в его смысловом и силовом поле, государственные управляющие системы перерождаются. Верхи госуправления начинают считать себя частью не своих народов, а глобального управляющего класса: это качественно повышает уровень их жизни; несогласные же уничтожаются или, как минимум, изолируются.

Соответственно, большинство национальных элит переходит от управления в интересах наций-государств, созданных Вестфальским миром, к управлению этими же нациями в интересах «новых кочевников» – глобальных сетей, объединяющих представителей финансовых, политических и технологических структур и не связывающих себя с тем или иным государством. Естественно, такое управление осуществляется в пренебрежении к интересам обычных обществ, сложившихся в рамках государств, за счет их подавления и обычно носит характер жестокой эксплуатации.

Мир вступает в новую эпоху, содержанием которой становится совместная национально-освободительная борьба обществ, разделенных государственными границами и обычаями, против всеразрушающего господства глобального управляющего класса. Это содержание ставит вопрос о солидарности всех национально ориентированных сил – ибо разница между правыми и левыми, патриотами и интернационалистами, атеистами и верующими не значит ничего перед общей перспективой социальной утилизации человечества из-за агрессии «новых кочевников».

Впервые в истории противоречия между патриотами разных стран, в том числе и прямо конкурирующих друг с другом, утрачивают свое значение. Они ничтожны перед глубиной общих противоречий между силами, стремящимися к благу отдельных обществ, и глобального управляющего класса, равно враждебного любой обособленной от него общности людей. В результате появляется возможность создания еще одного, пятого после существующих Социалистического, троцкистского, либерального и Финансового, – как ни парадоксально звучит, патриотического Интернационала, объединенного общим противостоянием глобальному управляющему классу и общим стремлением к сохранению естественного образа жизни, благосостояния, культур и прогресса своих народов.

Ведь человечество, каким бы несовершенным и раздробленным оно ни было, не хочет становиться на четвереньки.

Технологический социализм против «Железной пяты»

Ахиллесова пята глобального управляющего класса – служба глобальным монополиям, которые, как и все монополии, стремятся заблокировать технологический прогресс ради увековечивания своего доминирования. Это ведет к архаизации общественных отношений, заталкивает мир в новые Темные века.

Выход из кажущегося исторического тупика, действенное лекарство от архаизации – развитие технологий, объективно взрывающих монополизм, в том числе и глобальный.

Подобно тому, как современный человек дважды в день чистит зубы не из страха кариеса, а потому, что так принято, – этот же человек должен стремиться к технологическому прогрессу. Он должен жертвовать ему деньги так же, как в приведенном примере он жертвует привычке свое время, – обычно не задумываясь о стоящими за ними потребностями его собственного здоровья.

Человечество приближается к смене мотивации своей деятельности.

Заменой узко рыночного стремления к голой прибыли, рождающего монополизм, становится включающее его стремление к новым технологиям, делающим жизнь не только более богатой и благополучной, но и более разнообразной и интересной.

Упование на технологии против всесилия порождающего монополизм рынка, при всей его наивности (как и любой, во все времена надежды на лучшее будущее), перспективно. Это новая, современная форма социалистической идеи, преображающейся из традиционной социал-демократической, свойственной индустриальной эпохе, в идею технологического социализма.

Сегодняшняя форма общественного развития – борьба стремления к прибыли и стремления к технологиям, борьба глобального монополизма и ломающего его технологического прогресса, борьба глубинной тяги к архаизации и жажды возобновления комплексного, всеобъемлющего развития человечества.

Эта борьба двух тенденций вновь, как в годы великих войн, превращают лаборатории и кабинеты ученых в передовой край борьбы человечества за свое будущее.

Но если раньше речь шла и выживании и прогрессе лишь отдельных народов и их групп, то теперь – всего человечества.

Судьба этой борьбы будет решена противостоянием стремления человека к нормальному гармоническому развитию, с одной стороны, и стремлением глобального бизнеса к его закрепощению. Идеальный выразитель второй тенденции – современный либерализм как идеология не свободы и суверенитета личности, как это было во времена Вольтера и в XIX веке, но как идеология враждебно противостоящего всему человеческому глобального бизнеса.

Принятие этой идеологии и служение ей в силу ее специфики накладывает на человека серьезнейший отпечаток, который необходимо использовать. Ведь игнорирование особенностей современного либерального сознания снижает эффективность взаимодействия с ним и затрудняет противостояние безумной агрессии его носителей.

Особенности современного либерального сознания

Фундаментальная ошибка либерализма

На заре туманной юности я в силу возраста, необразованности, конформизма и исторических условий был либералом и по сей день благодарен Е.Г. Ясину, наблюдение за которым избавило меня от этого социального недуга сравнительно быстро и эффективно.

Ключевой недостаток либерализма – вера в то, что каждый человек в полной мере может отвечать за последствия своих действий.

Не «должен», а «может»: здесь и сейчас. И потому к нему можно и даже нужно предъявлять соответствующие требования.

Эта установка не верна даже для большинства населения развитых стран, – что обычно учитывается властью (потому эти страны и остаются развитыми). И человек, и человечество пока еще не вполне совершенны.

Для народа же России применение откровенно лживой философской максимы либерализма напоминало даже не бросание в воду заведомо не умеющего плавать – мол, если не выплывет, сам виноват, – но требование к слесарю (а хоть бы и профессору биологии) немедленно сдать экзамен по квантовой физике с нищетой в случае отказа или провала.

Применение этой доктрины вылилось в политику социального геноцида, с упоением проводимую и по сей день и качественно усугубляющую последствия национальной катастрофы.

Абсурдность фундаментального тезиса, лежащего в основе современной либеральной идеологии, и его откровенная несовместимость с реальностью, естественно, накладывают отпечаток на сознание его носителей.

Заблокированное восприятие и тоталитарность

Больше всего в либеральном сознании бросается в глаза органическая неспособность воспринимать мнение, отличающееся от собственного. Не «отторжение», не «враждебность», не «нетерпимость», – а именно неспособность самого восприятия как такового.

Обычно либералы выглядят приличными людьми лишь из-за отделенности от власти, что не дает им реализовать свои представления о прекрасном и устроить стране новый кошмар 90-х.

Враждебность современной либеральной идеологии интересам большинства граждан исключает для ее носителей возможность быть демократами, то есть людьми, учитывающими мнения и интересы своего народа.

Российские либералы полагают «народом» лишь тех, чье состояние начинается примерно от миллиона долларов, следуя реконструированному Стругацкими древнему принципу «ни о каком принуждении… не могло быть и речи…, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов». Этого же подхода придерживается и правящая бюрократия; в сфере социально-экономической политики (кроме вопросов усиления госвмешательства в жизнь общества) она либеральна и во многом из либералов состоит.

Разница лишь в том, что у оставшихся «за бортом» либералов нет власти, и потому они требуют демократии и прав человека, но – лишь в политике. Всякая мысль об экономических и социальных правах и даже о том, что демократическое государство должно – хотя бы потому, что оно демократическое, – следовать их убеждениям, в том числе и нелиберальным, проникает в сознание либералов лишь при острой практической надобности, по миновании которой немедленно изживается без следа. (Допущение неполитических прав граждан чуждо и иностранным либералам. Когда на одной из встреч в США я указал ученым собеседникам на необходимость защиты не столько политических, сколько в первую очередь более близких людям социально-экономических прав, они растерялись, а один из известнейших советологов того времени стал искренне утешать меня, объясняя, что организаторы изымут эти слова из стенограммы, – мол, никто не узнает, какую глупость я сказал.)

В силу изложенного либералы, как давно подмечено, – носители наиболее тоталитарного типа сознания. Именно тоталитаризм, а не агрессивная ограниченность, переходящая в сектантство, – основная причина неспособности либералов к объединению.

Коммерционализация

Либерализм обожествляет бизнес. Крупный делец для либерала не может быть плохим (конечно, если не совершает признанных самим либералом преступлений) уже только потому, что он получает большую прибыль.

Соответственно, критически значимая часть либералов коммерционализирована. Особенно это заметно среди молодежи (людям, сформировавшимся в СССР, ремесло бизнеса все же дается с трудом; никто не обвинит в коммерционализации, например, Новодворскую, – как и в всех остальных грехах, кроме отсутствия разума): как написал десятилетие назад один не очень уже молодой журналист, «неужели кто-то мог всерьез подумать, что я буду ругать кого-то бесплатно?»

Впрочем, современных россиян в отличие от булгаковских москвичей испортил не только «квартирный», но и «пиарный вопрос». Поэтому после вопроса о деньгах в мозгу либерала сразу возникает второй: «Что за этим стоит?» Грубо говоря, кто и под кого «копает» распространением соответствующей информации.

Здесь опять-таки трогательна смычка либералов от оппозиции и их прежних коллег, в силу более высоких административных способностей удержавшихся в правящей бюрократии. Ведь представители последней точно так же воспринимают любую критику сначала как «оплаченную американским и британским империализмом и вашингтонским обкомом» (в крайнем случае, Березовским или Невзлиным, кровавыми когтями тянущимися к горлу молодой «сувенирной демократии»), а затем – как диверсию той или иной группы бюрократов и олигархов против другой такой же группы.

Конечно, информационные войны, вопреки пропагандистской истерике по поводу незыблемой «вертикали власти» бушуют в «нулевые» и «десятые» годы не хуже, чем в 90-е (Ельцина его доверенные сотрудники пару раз, помнится, даже досрочно «хоронили» с хорошим коммерческим эффектом, но вот не женили заново его все же ни разу), и никому не хочется быть использованным ловкими ребятами в чужих корыстных целях.

Но даже в чужой войне, в том числе информационной, можно и нужно участвовать, если она ведется за правое дело.

Агрессивность

Неспособность воспринимать инакомыслие и, соответственно, уважать чужую точку зрения в сочетании с ощущением личной ущемленности порождает высокую агрессивность.

Эта черта характерна для аудитории интернет-форумов в целом, но в ней она порождается в основном низкой образованностью и иллюзией анонимности (а значит, и безнаказанности); понятно, что эти причины к основной массе российских либералов неприменимы.

Вопрос «сколько сребреников тебе заплатили, Иуда?» в качестве основного аргумента против чуждой точки зрения гармонично переходит в угрозы – от прямого обсуждения знаменитой «нерукопожатности», то есть организации внутрилиберального бойкота, до ставшего стандартным в силу своего изящества выражения «Отстаньте уже от нас… А то ведь мы и впрямь начнем предполагать разное…». Агрессия для либерала – нормальный способ дискуссии.

Забавно, что она проявляется и в отношении к партнерам, хотя бы и ситуативным. Мне понравился один из либеральных организаторов оппозиционной Национальной ассамблеи, агонизировавшей под эгидой Каспарова в 2008–2009 годах, вдумчиво, со вкусом и без всякого подвоха рассказывавший одному из участников-коммунистов, как он поучал своего сына, что хорошие коммунисты все же бывают, – но только мертвые. Это действительно был честный максимум сотрудничества, на который он способен.

Примитивность

При всем изложенном, либералы значительно образованнее и успешнее, граждан России в целом. Но наибольший их отклик вызывают не статьи, содержащие относительно сложные мысли, аргументы и доказательства, а примитивные агитки, состоящие из по-разному поворачиваемых (один-два максимум!) лозунгов. Даже в сложных статьях реакцию вызывают обычно мелкие детали.

Это особенность интернет-аудитории как таковой, но именно у либералов она в силу их большей формальной образованности и культурности наиболее режет глаз и вызывает изумление.

Другое массовое проявление примитивизации – неспособность воспринимать мир многомерно. Увы, речь идет не о стандартном демагогическом приеме огрубления любого вопроса до дихотомии «черное – белое», а о действительной неспособности воспринимать более одной стороны любого явления.

В середине «нулевых» я поставил эксперимент и специально в одной и той же статье и поругал, и похвалил Жириновского. Именно посетители либеральных форумов впали по этому поводу в негодование и жестко критиковали меня за высказывание противоположных тезисов. Мысль о возможности не совсем однозначных явлений просто не умещалась в сознании типичного российского либерала.

Да, он убежден (как минимум со стакана сока, выплеснутого в тогда еще живого и провоцировавшего его Немцова), что Жириновский – подонок. Да, он видит его успех, что означает его эффективность как политика. Но его сознание так примитивно, что эти две простейшие мысли, строго говоря, не противоречащие друг другу, просто не помещаются в нем одновременно, – и первая напрочь вытесняет вторую. Жириновский находится на арене российской политики более 30 лет, – и 20 из них я хвалю его за эффективность. И 20 лет подряд я вижу, что эта мысль почти всякий раз оказывается для них новой, неожиданной и не поддающейся восприятию.

«Патриотизм – последнее прибежище негодяя»

Давно разжевано и доказано даже для самых идеологизированных «глотателей газет», что великий Л.Н. Толстой, переводя сложный текст со староанглийского языка, сумел-таки ошибиться. Оригинальное «патриотизм может оправдать даже негодяя» классик переделал в «патриотизм – способ самооправдания негодяя».

Но почему именно либералы сделали эту ошибку фактором общественной жизни?

Сначала – понятно: валили КГБ, КПСС и СССР. Но свалили же – почему не поднимать свой, российский патриотизм, как во всех странах СНГ?

Почему все 90-е, пока либералы были у власти, любить Родину было стыдно? Почему за словосочетание «национальные интересы» в служебной бумаге еще в 1995 году (личный опыт) можно было огрести серьезные неприятности?

Потому что, когда в начале 90-х, по известному выражению, «попали в Россию», далеко не все «целили в коммунизм». И те, кто промахнулся, вроде Зиновьева и в целом диссидентов, горько раскаивались и никакой карьеры в своем раскаянии не сделали.

А карьеру сделали, в тогдашних терминах, «демократы» – те, кто попал куда целил.

Лучше всего это выразил откровеннейший из либералов Кох, сказавший о бесперспективности и безысходности России с такой чистой детской радостью, что шокировал даже своих коллег.

Не менее откровенна была еще одна «прорабша перестройки», буквально визжавшая на круглом столе, «по горячим следам» посвященном 11 сентября 2001 года, что любые люди, готовые сознательно отдать свои жизни за что бы то ни было, – выродки рода человеческого и должны уничтожаться физически в превентивном порядке, чтобы не мешали нормальным людям нормально жить.

Дело было в Ленинграде (тогда и ныне Санкт-Петербург), недалеко от Пискаревского кладбища, где лежали эти самые, по ее терминологии, «выродки».

Признаюсь: даже американцы в своих войнах после Второй мировой, даже террористы, даже фашисты ближе мне, чем эта либеральная дама, которую я слышал своими ушами. Потому что они сражались за свой народ, – или хотя бы искренне думали так, а она вполне сознательно сражалась против своего народа.

Не исключаю, что это вышло у нее нечаянно – просто потому, что в основе ее мироощущения лежали запросы потребления.

Последнее слово – главное для понимания отношения либералов к России. Иначе их можно понять, лишь допустив, что они бескорыстно испытывают к нам животную ненависть.

На деле все проще: они просто стремятся обеспечить себе качественное потребление, оставаясь равнодушными к его цене для остальных. «Ничего личного – только бизнес». Дело не в какой-то специфической ненависти: хотя она часто действительно имеет место, как причина либерального поведения она все же второстепенна.

Россия нелюбима либералами не как враг, не как противостоящая сила, но лишь как неудобство, как гвоздь в ботинке: ее народ (тоже запрещенное после победы демократии слово, положено говорить «население»!) мешает им красиво потреблять, как плохому танцору мешают танцевать ноги.

Обычным людям свойственно застывать в тяжком раздумье между севрюгой и Конституцией; при выборе же между Конституцией и куском хлеба 95 % людей не задумаются ни на минуту, и всерьез осуждать их может только тот, кто не голодал сам.

Но именно у либералов – и именно в силу их идеологии – потребительская ориентация всеобъемлюща. И, служа своему потреблению, они автоматически, незаметно для себя самих, начинают служить странам и регионам, где потреблять наиболее комфортно, – нашим объективным, стратегическим конкурентам. И, живя ради потребления, они начинают любить те места, где потреблять хорошо, комфортно, и не любить те, где потреблять плохо, неуютно.

Не любить Россию.

Это ярко демонстрируют практические действия либералов, по-прежнему обслуживающих власть и полностью определяющих ее, как минимум, социально-экономическую политику.

Конечно, западные стандарты культуры и цивилизованности не во всем не совместимы с российской общественной психологией и с объективными потребностями нашего развития.

Но у либералов отторжение от страны достигает высочайшей степени. В результате значительная часть интеллигенции, а точнее, образованного слоя, который является ключевым носителем культуры и развития как такового, оказывается потерянной для страны, так как обижается на нее кровно, предъявляя ей непосильные для нее, несоразмерно завышенные стандарты своего личного потребления. Потребления не только материального, но и интеллектуального – и еды, и дорог, и разговоров «на кухне», и демократии.

Эти непосильные стандарты несовместимы с существованием страны и требуют уничтожения: либо ее, либо либералов как обладающего существенной властью клана.

Данный выбор становится все более актуальным, и его откладывание всего лишь повышает шансы либерального клана, обслуживающего интересы глобального бизнеса, на уничтожение России.

Заключение

От реформ к нормальности: категорический императив выживания человечества

Либеральные реформы, нацеленные на реализацию корыстных интересов глобальных монополий, больше не совместимы с нормальным развитием человеческого общества и сталкивают нас в новые Темные века, – которые в силу самой своей природы очень недолго будут оставаться компьютерными.

Для возобновления социального и продолжения технологического прогресса необходим кардинальный, категорический разрыв с либерализмом и насаждаемыми им ценностями во всех сферах общественной жизни.

Интересы России требуют прежде всего модернизации инфраструктуры, без чего страна неминуемо утратит целостность. В силу самого характера инфраструктуры (вкладывает один, а результат достается всем) инвестиции в нее, кроме современной информационно-компьютерной сферы, объективно являются прерогативой государства и требуют усиления его влияния в экономике, – абсолютно неприемлемого для современного либерализма.

Модернизация инфраструктуры невозможна без ограничения коррупции, к которому призывают либералы на словах и с которым они борются на деле, трактуя его как «нарушения прав человека» и ограничение свободы предпринимательства. Причина в том, что украденное коррупционерами, как правило, выводится из страны и становится ресурсом глобальных спекулянтов, которым служат современные либералы; ограничение коррупции представляется поэтому (и не только поэтому) подрывом их благосостояния.

Модернизация инфраструктуры требует ограничения произвола монополий, – что вызывает бешенство у либералов, обслуживающих интересы глобальных монополий и рассматривающих их возможность грабить потребителей как квинтэссенцию свободы предпринимательства, а их возможность подавлять национальный бизнес – как квинтэссенцию благотворной и повышающей эффективность свободной конкуренции.

Модернизация инфраструктуры обеспечит полноценный рост деловой активности лишь при условии разумного, хотя бы уровне Евросоюза, протекционизма (иначе направленные на нее средства достанутся иностранным конкурентам, опирающимся на системную поддержку своих государств), – абсолютно неприемлемого для либералов, служащих глобальным монополиям. Они запихнули Россию в ВТО с тарифной защитой, меньшей даже, чем у Китая, – как будто российская экономика конкурентоспособней китайской!

Наконец, развитие требует созидания человеческого капитала образованием, здравоохранением и культурой, – а для глобальных (в основном спекулятивных) монополий вложенные в них деньги потеряны, так как они уже не будут украдены и выведены из страны и, соответственно, не укрепят их ресурсной базой. Поэтому соответствующая политика либералов более всего напоминает гитлеровский план «Ост», нацеленный на обеспечение покорности и вымирания.

Все развитые страны стали таковыми лишь потому, что, достигнув уровня зрелости своих финансовых систем, соответствующего нынешнему российскому, железной рукой отделили инвестиционные деньги от спекулятивных. В каждой стране это делалось своими методами: в Китае (по сей день) и Западной Европе (в 60-70-е годы) – валютным контролем и целевым кредитованием, напоминающими смягченные советские методы, в США – разделением банков по их специализации, в Японии – регулированием структуры активов банков. Но без этого стать развитой страной было практически невозможно, так как капиталы реального сектора неминуемо перетекали в спекулятивный сектор, и экономика разрушалась. В США соответствующие ограничения были отменены лишь в 1999, в Японии в 2000 году, а власти Великобритании предупредили о возможности ограничения трансграничного движения капиталов уже в начале 10-х годов, столкнувшись с угрозой дестабилизации зоны евро.

Но для либералов неприемлемо любое ограничение спекуляций, и в первую очередь финансовых, так как глобальный бизнес, которому они служат, – это прежде всего глобальные спекулянты.

Таким образом, идейное, политическое и организационное уничтожение либерализма в его нынешнем виде, решительный разворот от уничтожающих человечество реформ к нормальности является в прямом смысле условием сохранения цивилизации, – и, в частности, условием сохранения и прогресса нашей страны.

Примечания

1

Истерические уголовные преследования ученых, призывающих к более точному учету жертв Холокоста (вслед за более точным учетом жертв советского народа) и уголовная же трактовка попыток исследований Холокоста как его отрицания позволяют предположить существенную завышенность числа 6 млн. жертв Холокоста.

2

Не случайную популярность получила фраза «Россия не должна забывать, как многим она обязана Гозману: будь тот умным, Чубайс мог бы стать президентом».

3

Начиная с Солженицына, деятельность которого с фронта в рамках органов госбезопасности исследована и вскрыта весьма подробно на основе анализа его собственных воспоминаний.

4

Строительные нормы и правила, по сути – стандарты в области строительства.

5

Весьма важной целью IIASA представляется попытка представителей крупнейших промышленных корпораций Европы укрепить свои позиции в противостоянии с финансовым капиталом за счет развития отношений с СССР, – и, в частности, выиграть таким образом конкуренцию за СССР у финансистов. В этом отношении IIASA был продолжением проекта Римского клуба, начатого с той же целью.

Content

Михаил Делягин
Светочи тьмы. Физиология либерального клана: от Гайдара и Березовского до Собчак и Навального

Предисловие ко второму изданию В начале государственного переворота

Введение Либеральная миссия в современном мире: уничтожение Китая и России

Суть современной истории: стратегия США

Судьба России: оптимизация путем уничтожения

Неизбежность американской неудачи

Предисловие к первому изданию Русская катастрофа и ее творцы

Часть I Организаторы и идеологи

Чубайс Всероссийский аллерген

«Приватизатор всея Руси»

Катастрофа российской энергетики

«Роснано»: «джентльмен в поисках десятки»?

Березовский Великий гешефтмахер: черный человечек лихого времени

Золотой гранит науки

Свобода новых возможностей

«АвтоВАЗ»: трамплин к богатству и власти

Захват «первой кнопки»: создание медиаимперии

Создание бизнес-империи

Политическая власть: прорыв и провал

Инструмент «семьи» против Е.М. Примакова

Против ветра истории

Заговор 2004 года

Жизнь после политической смерти

Смертельный «обратный билет»?

Жизнь, посвященная деньгам: пустота

Волошин Стратег либерального клана

От хулигана до администратора

Обретение самостоятельности

Рождение бойца

На вершине власти

Теневой глава либерального клана

Гайдар Всадник, скачущий в никуда

Номенклатурная колыбель

Агония советского хозрасчета

Проект «Звезда»

Всплытие в «проекте Андропова»

«Зря денег не дают»?

Агония Союза

Вхождение во власть: почему Гайдар и откуда безответственность

Почему хорошие решения должны быть «непопулярны»

Преступления либерализации цен

Приватизация как разрушение

Либеральное бескорыстие

На вершине успеха: уничтожая Родину

Провал «императора реформ»

Возвращение на костях: и снова неудача

15 лет «продвижения реформ» из-за кулис

Ясин Гуру либеральной чумы прокладывает дорогу в пропасть

«В разочаровании – новые убеждения»

На крыльях катастройки

1992 год: на стороне добра

Внутренний мозг российского либерализма

Во главе кузницы либеральных кадров

Сокращение бюджетных расходов и оправдание грабежа

Мау Мауизм как высшая стадия либерализма

Под сенью Гайдара

Переход с интеллектуальной на административную работу

Во главе Академии

Энциклопедия либеральной пошлости

Гордость маньяка: «Очень горжусь тем, что мы “натворили”»

Кох Недостреленный неудачник: стилист и интеллектуал

Восхождение к Чубайсу

На гребне волны: месть ненавистной стране?

Крушение крестного отца российской олигархии

Могильщик «свободы слова» в исполнении «Гусинского» НТВ

Неотвратимое выпадание из контекста

Типичный для либерала интеллект

Козырев Андрей Угодник: убежденный предатель родины?

Слесарь из Брюсселя

Из оформителя виз – в полноценные Министры

Мистер «Чего изволите?»

Коней мелкого гешефтмахера

Крест на дипломатии

Иноземцев Всегда опаздывающий политический аутист: мошенничество как источник либеральной морали и «европейского выбора»?

Старт вундеркинда

На задворках либерального клана

Плодотворный роман с гражданским обществом

Мошенничество как источник либеральной морали?

«Ключевой идеолог европейского выбора России»

Оккупационный либеральный консенсус

Мастер интеллектуальных манипуляций

Часть II «Эффективные менеджеры»

Алексашенко Лучший из либералов

Наверстывая опоздание на старте

На вершине: пьянящая непогрешимость

Конвертация административного прошлого: топ-менеджер

«Свадебный член совета директоров»?

Непогрешимый гуру?

«Кто старое помянет, тому глаз вон»?

Практика: ВТО и дефицит бюджета как символ веры

Правильная политика в России должна быть непопулярной!

Кудрин Изготовитель эффективной петли для России

Карьера «эффективного менеджера»

Стержень либерального клана

«Петля Кудрина»

Бюджет против развития

Налоговое подавление России

Вперёд, к власти!

Зурабов Отличный троечник

Связи – залог успеха

Вхождение во власть: как один месяц; больше чем на 17 лет затянулся

«Лучший друг пенсионеров»

Бели можно обманывать народ, почему не обмануть премьера?

Ликвидатор льгот

Искоренение здравоохранения

Высокотехнологичный медицинский бред

Единственный провал: коррупционный скандал в ФОМС

Дополнительное лекарственное обеспечение: личный Клондайк?

Могильщик российских интересов

Шувалов Успешный либерал, у которого все впереди

Обслуживая правильных людей

«Калиф на три года»: временный хозяин Белого дома

Незаменимый теневой руководитель

Скандальное богатство

Набиуллина Старательная могилыцица России

Грызя гранит карьеры

Трудный путь на административный Олимп

Самая дорогая женщина России

Греф Бессмысленный и беспощадный исполнитель либерального приговора России

Властелин реформ

Хозяин народных денег

Человек либеральной идеи

Дворкович Талант, зарытый в доллары

Московский мажор?

Под крылом Минфина: экспертное обеспечение

На гребне волны: власть и влияние

Убийство профессионала: причины и следствия

Улюкаев Безграмотный рифмоплет

Оруженосец Гайдара

Протеже Чубайса: контроль за финансовой политикой

Экономический мозг правительства Медведева

350 бутылок непризнанного поэта

Христенко Эффективный менеджер с «острова фантазий»

Челябинская школа

Универсальный менеджер команды реформаторов

Мастерство исполнителя

Цена наукообразия

Интеграция, стой! – Раз-два!

Деньги и власть любят тишину

Кузьминов Могильщик российского образования

Специалист по натуральному хозяйству и экономической мысли

Во главе кузницы либеральных кадров

Либеральная ликвидация образования: первая попытка

Реформатор широкого профиля

Как превратить человека в «квалифицированного потребителя»

Перспективный политик

Голодец Смертельная эффективность

Из академической науки – в топ-менеджмент корпорации

Главный выбор карьеры

Властелин московской «социалки»

На гребне скандалов – на гребне успеха

Презрение к деталям

Либеральный вице-премьер и дети

Часть III Законодатели мод

Фридман Бывший романтик: трагическое зеркало «рыночных реформ»

Сказочное детство в кольце опасностей

Роман с властью

Роман с нефтью

Стиль: пугающий и подавляющий прагматизм

Политическая самоидентификация: лондонский украинец?

Личные особенности

Швыдкой Хозяин русской культуры и его заслуги перед великой Германией

Ключ к демократической власти: реституция

Сладкие дивиденды политической порнографии

«Задача и содержание искусства – десакрализадия»

Собчак Принцесса Ксюшадь – Марианна хипстеров

Трудное детство под сенью великих родителей

Символ агрессивной пошлости и вседозволенности

Лицо либерального протеста

Мутное зеркало эпохи

Венедиктов Россия погибнет, а «Эхо Москвы» останется

Стремительное развитие бизнеса

Либеральные ценности в действии

«Слушайте радио: остальное – видимость»

Незаменимый помощник власти

Либеральный диктатор

Познер Физиолог человеков: чужой, страдающий в России

Головокружительное начало: дитя мира

Советское процветание: разочарованный «Голос Москвы»

Певец западных ценностей в России

Академия российского телевидения

Личный вклад в разрушение старой Москвы

Познер и Украина

Истинные ценности

Профессионально искреннее раскаяние

Навальный Фюрер на заклание: «трезвый Ельцин»?

Лбом в стену: бизнес и политика

Золотое дно: политический гринмейл

От «популярного блогера» – в «будущие президенты»

Пик карьеры: помощь Собянину

Стратегический резерв либерального клана

«Айфончик Нанотольевич» Медведев Грезы вельможного хипстера

«Я не знаю, зачем и кому это нужно»

«Новая нормальность» мира на фоне старой ненормальности либерализма

Социально-экономическая политика: Ясина вызывали?

Катастрофа либерального сознания

Часть IV Как и почему либерализм стал либерастией: основные закономерности

Где твоя страна, Каин: почему элиты предают свои народы

«Оффшорная аристократия»: жизнь ради потребления

Конкуренция ценностей

Технологии уничтожают демократию

Когда элиты слышали человека

Глобальный управляющий класс: новые хозяева

Технологический социализм против «Железной пяты»

Особенности современного либерального сознания

Фундаментальная ошибка либерализма

Заблокированное восприятие и тоталитарность

Коммерционализация

Агрессивность

Примитивность

«Патриотизм – последнее прибежище негодяя»

Заключение От реформ к нормальности: категорический императив выживания человечества

Примечания