Кейт Сойер

Остов

Copyright The Stranding

© Kathryn Sawyer 2021

© Новоселецкая И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», 2023

Посвящается Руби

Пролог

– По чему ты скучаешь? Из того, что было Прежде.

– По тостам.

– Да-а, хлеб. Свежий хрустящий хлеб.

Они оба затихают, лежат, не шевелясь.

Вспоминают.

Она чувствует, как тело ее обсыхает, влага, скопившаяся в ямочке пупка, улетучивается.

Сегодня на ней не осталось белого соляного налета, но она все равно чувствует, как кожа стягивается, морщится на солнце.

Дыхание ее выравнивается, пульс возвращается в привычный ритм. Отрывистый стук сердца и судорожные вздохи растворяются в звуках окружающего леса, подобно тому как с гладких камней испаряется озерная вода, накапавшая с их тел.

– По блесткам.

– По блесткам? – фыркает он.

Она пихает его локтем. Обнаженные тела соприкасаются. Он поворачивает голову и целует ее в плечо, извиняется за насмешку.

– А ты вернулась бы? Если б могла? Ради блесток, – с нарочитой беззаботностью задает он трудный вопрос.

Об этом она спрашивает себя каждый божий день, но ответа пока так и не знает.

– Наверное. Если бы ты поехал со мной.

Ее рука скользит по камню, нащупывает его руку. Их пальцы переплетаются, ладони смыкаются. Она чувствует жар, согревающий ее изнутри, как солнце – греет снаружи.

Открыв глаза, она закидывает вверх подбородок, чтобы видеть деревья позади нее. Разлапистые, с раскидистыми кронами, они протягивают во все стороны кривые ветки, которые образуют узор, напоминающий грудную клетку. Легкие земли, думает она, снова закрывая глаза.

Лучи солнца проникают сквозь тонкую кожу век, и мир вокруг кажется розово-сиренево-пурпурным.

Она сжимает его руку в своей, напоминая им обоим, что они вместе, в безопасности.

Разморенная на солнце после утренних занятий, она чувствует, как к ней подкрадывается сон, сознание туманится.

Вспоминает, как они провели день. Прогулка по лесу. Щебет птиц высоко в деревьях. Временами их голоса напоминали крики людей, глумившихся над ними. Ощущение полнейшей свободы при погружении в глубокий прозрачный водоем.

Его ладонь обхватывает ее запястье.

Ее губы прижимаются к его голове, к впадинке за ухом.

Мысли плывут, теряют ясность. В сознание вторгаются грезы – волны, облизывающие песок.

Хвост: широкий, изогнутый, черный.

Нет, не черный – сине-зеленый. Сине-зеленый раздвоенный хвост разрубает воду?

Нет, сушу. Ударяет по земле.

Сине-зеленый раздвоенный хвост бьется о мокрый песок.

День клонится к вечеру, солнце опускается, скатывается с небосвода, отбрасывая тени ветвей на ее лицо.

Она плавает в озере, снова отдаваясь на волю грез.

Лежа на одеяле под яблоней, она читает книгу. Сквозь листву на нее падает пятнистый свет. Ей хочется побывать в неизведанных мирах. Раньше этот роман она не читала. Слова на странице расплываются, но она чувствует, что история будет интересной.

Шерстяное одеяло колется. Она сучит по нему ногами.

Переплетает свои пальцы с пальцами другой руки, лежащей на колючей шерсти. Рука, которую она держит, дарит ощущение надежности.

Ярко-розовое небо. Сиреневое, пурпурное, оранжевое.

На руках у нее младенец, влажный комочек новой жизни.

Слышно радио. Женский голос, стук ножа матери, что-то нарезающей на пластиковой разделочной доске.

Кто-то зовет ее.

Дочь?

Мама?

Мелодичный голос несется к ней с берега.

Маленькая головка запрокидывается вверх, смотрит на гигантский скелет, который висит над ними.

Крохотная ручка показывает на извивающийся силуэт в море.

Снова этот раздвоенный хвост необычного цвета. Хвост цвета морской глуби.

Пение.

Смех.

Вино льется в бокал. Неодобрительный взгляд кошки.

Свет, падающий сквозь листву, играет на страницах бесценной книги.

Она закрывает глаза. Возможно ли видеть сон о сне?

Ее снова зовут. Его голос.

Вечереет. Пора идти. Чья-то рука гладит ее по влажным волосам.

Она переворачивает страницу. Пусть зовут. Вот только дочитает эту главу.

Стремительный поток воздуха. Стон, до того отчаянный, что у нее щемит сердце.

Шум, который нельзя не услышать.

Над ней – белый остов. Хребет; широко распахнутые реберные дуги; челюсти, похожие на клещи; роговые пластины.

Кости кита немного светятся в темноте.

Она смежает веки. Думает: мой старый друг, мой дом, мое убежище.

– Спасибо.

1

Среди груды плавника на испещренном черными крапинками песке распласталось огромное существо.

Издалека оно похоже на гигантского слизня, греющегося на берегу, но, подходя ближе, Рут видит, что это млекопитающее. Теплокровное млекопитающее, которое дышит кислородом и даже имеет пупок, как и она сама.

Его размеры ошеломляют. Уставший мозг, да и глаза тоже просто отказываются это воспринимать. На секунду ей кажется, что у нее галлюцинации, но от чудища исходит запах, который она почти чувствует на языке.

Она ехала сюда, чтобы посмотреть на это животное. С детства о том мечтала, представляла это мгновение, только не думала, что это произойдет при столь печальных обстоятельствах.

Рут торопливо идет к берегу. Мышцы отзываются болью, дыхание прерывистое. Животное до того огромное, что одним взглядом его не охватить. Ее глаза бегают туда-сюда, скользят по грациозному плавнику, лежащему среди стелющихся водорослей, по всему телу от рыла до хвоста и обратно.

«Размером с пару двухэтажных автобусов».

Сколько раз она это читала?

Кожа не синяя, как она всегда думала, а черная. Но не глянцево-черная, как горячая смола, а с густым зелено-синим отливом – темно-бирюзовая.

Как напольная плитка в коридоре у Фрэн, думает она.

Кожа кита напоминает покрытую лаком растрескавшуюся древесину. Как на старом пианино. Ни дать ни взять прибитый к берегу гигантский рояль из бального зала потерпевшего кораблекрушение океанского лайнера. Длинное белое брюхо с бороздками, как на брусках пластилина. Участки кожи перламутрово-белого, бежевого, кремового цветов испещрены серыми, черными, кораллово-оранжевыми отметинами. Вокруг пасти и глаз тоже оранжевые пятна, похожие на ржавчину: размазавшийся в воде небрежный макияж.

Рут чувствует вибрацию теплящейся жизни: за ней наблюдают.

Теперь она замечает, что у животного открыт глаз. Он без ресниц, но есть в нем что-то знакомое. Черный зрачок обрамляет бело-желтая окаемка.

Совсем как у человека.

Кажется, что он смотрит, видит.

Ей хочется опуститься на колени рядом с животным и положить на него ладони в порыве… чего? Благоговения? Почитания? Священного трепета? Желание прикоснуться к животному непреодолимо.

Она хватает ртом воздух, грудь ходит ходуном. Мышцы, тугоподвижные от скопившейся в них молочной кислоты, протестуют. Нога подворачивается на песке, и лодыжку пронзает боль – напоминание о том, как она недавно упала. Горло горит, саднит, во рту пересохло от жажды: уже несколько дней она не пьет вдоволь.

Рут отстегивает рюкзаки, те бухаются на песок рядом с животным.

Она в жизни не видела ничего прекраснее.

Неподалеку от ручья, пробивающегося сквозь камыши к океану, стоит пикап. В его ветровом стекле отражается нависшее над океаном розовое небо, водителя снаружи не видно.

Ник выключает радио и сидит, наблюдая за женщиной через окрашенное в розовый цвет стекло.

Огромный рюкзак сполз с ее спины, и он замечает, что плечи женщины шелушатся, – видимо, она слишком долго находилась на солнце.

Он наваливается на руль, наблюдая, как она наклоняется и роется в пакетах, выкладывая вещи на песок. Достает контейнер – пластиковую коробку c защелкивающейся крышкой: в таких обычно носят сэндвичи. Она снимает крышку, отбрасывает ее, содержимое коробки опрокидывает на землю и бежит к морю.

До воды добирается быстро.

Должно быть, ноги у нее длинные, хотя рост ее определить невозможно: рядом с китом любой человек кажется крошечным.

Откуда она примчалась?

Видно, что одежда ее намокла от пота. Волосы, местами золотистые, тоже влажные. Она собрала их на самой макушке, но несколько завитков выбились из пучка и теперь липнут ко лбу и шее, покрытым испариной.

С трудом присев у кромки берега, она зачерпывает контейнером воду. Ему понятно, что она задумала: пытается донести воду до животного, которое лежит на боку так непривычно далеко от океана. Определенно не профи.

Обычная туристка, радеющая за животных. Невольная свидетельница неизбежного конца.

Женщина бегом возвращается к гиганту, по пути расплескивая часть воды из маленького контейнера. Поравнявшись с глазом животного, она поднимает руку, чтобы вылить на него воду. Ник с удивлением замечает у нее под мышкой волосы, такого же оттенка, как на голове.

Одна из этих женщин.

Он вскидывает брови, бросает взгляд на розовеющее небо и, глубоко вздохнув, выбирается из пикапа.

Рут замечает человека и останавливается как вкопанная.

– Помогите! Пожалуйста!

Она снова бежит к морю, наполняет пластиковый контейнер водой. Слишком маленький. Может быть, у незнакомца в машине есть более подходящая емкость.

Она резко поворачивается, отчего живот пронизывает боль, и все так же бегом возвращается к киту.

Выливает воду из контейнера на сухой бок животного и кладет ладонь на его шершавую голову, почти у самого глаза.

– Держись, – шепчет ему, тяжело отдуваясь.

Потом устремляет взгляд на мужчину. Тот стоит, прислонившись к машине, руки сложены на груди.

– Да не стойте же как истукан! Помогите. У вас есть что-нибудь, в чем можно носить воду?

Он щурится, словно не понимает, что ему говорят.

Она качает головой, чуть прихрамывая, снова идет за водой и бегом возвращается к киту со своим импровизированным ведром.

Привалившись к капоту, Ник склоняет набок голову и смотрит, как женщина в очередной раз мчится к воде. Потом выпрямляется и идет к тому месту, где она разложила свои вещи. Наблюдает, как она обеими руками пытается удержать в равновесии контейнер, из которого все равно выплескивается соленая вода.

У нее за спиной алеет вечерняя заря, напоминая ему, что любое общение с этой женщиной абсолютно бесполезно. Бессмысленно. Пустая трата времени.

– Не помогает, да?

Она резко поворачивается к нему. Они стоят лицом к лицу. Непривычно для него, тем более что перед ним женщина. Значит, она высокая. Высокая и сердитая.

– Ну так что? У вас есть ведро?

Акцент. А раньше вроде не было.

– Вы пришли помочь мне? Или что?

Англичанка? Прекрасно.

Дыхание женщины обдает его лицо. Оно несвежее – видимо, она давно ничего не ела.

– Вы смотрели новости? – мягко спрашивает Ник, словно обращается к разъяренной кошке.

Она смотрит на него, выпятив подбородок, но на вопрос не отвечает.

– Вы британка, да?

В ее лице мелькает что-то необъяснимое.

– Мне жаль, – говорит он.

Тяжело дыша, она поворачивается и снова бросается к морю.

Он разглядывает ее вещи, что лежат вокруг него на песке. Небольшой рюкзак, сетка с апельсинами; лекарства, вываленные из контейнера, которым она зачерпывает морскую воду. Походный рюкзак тоже есть, набит битком, натянутые ремни трещат. С них свисают металлическая фляга, фонарь. С одной стороны к рюкзаку ремнями прикреплена палатка, с другой – свернутый в скатку спальный мешок. Под днищем – полотенце в пластиковом пакете.

– Вы путешествуете в одиночку?

Рут резко оборачивается, окидывает незнакомца оценивающим взглядом. Ростом она ему не уступает, да и в быстроте, вне сомнения, тоже. Но он значительно плотнее, крепче и, скорее всего, намного сильнее.

– Да. – Она переводит дух. Легкие горят, будто охвачены огнем.

Кит вдруг начинает шевелиться, вздрагивает всей своей махиной, с трудом поднимая в воздух хвост и плавники. И со всего размаху опускает их на мокрый песок. Раздается оглушительный треск, как при вспышке молнии. Вверх поднимаются фонтаны песчинок, сопровождаемые протяжным вздохом.

Ей больно слышать этот вздох.

– Ой, нет, нет! – визгливый вскрик Рут выдает ее панику. Она и сама слышит смятение в своем голосе. – Что нам делать? – спрашивает она у незнакомца, поворачиваясь к нему.

Ник встречает взгляд женщины, и выражение его лица смягчается.

– Мы уже ничего не можем сделать.

Он замечает, что глаза ее немного воспалены. Края век, обрамленные длинными загибающимися ресницами, покраснели, как будто их долго терли.

– Поверьте, я хотел бы помочь. Но мы можем только ждать, быть с ним рядом.

Женщина по-прежнему смотрит на него, в ее взгляде отчаяние.

Ник физически ощущает исходящее от нее горе, и это мучительно, невыносимо.

Он опускает глаза и носком ботинка медленно выписывает на песке восьмерку. Ну как подобрать верные слова? И все-таки лучше сказать хоть что-нибудь, пусть и невпопад, чем промолчать.

– Сочувствую вашей утрате.

Она не станет плакать, нет времени на слезы. Кусая губу, Рут тоже опускает взгляд, затем закрывает глаза, стараясь дышать медленно. Ноздри ее чуть раздуваются.

– Мне не нужно ваше сочувствие. Мне нужна ваша помощь.

Мужчина улыбается, точнее – кривит губы в подобии улыбки. Такое впечатление, что ему все равно: словно он пытался улыбнуться, но потом передумал.

– Даже если бы у нас с вами были большие ведра… нет, не так… даже если бы у нас с вами была большая лодка или целых пять лодок, это ничего бы не изменило. Ему уже ничем не поможешь.

Рут чувствует, как ноги ее слабеют, и она с глухим стуком плюхается на песок.

– Почему это происходит? Это ведь так… несправедливо.

Кит, словно вторя ей, издает стон. Пронзительно-утробный скрип, подобный скрежету днища судна о камни. Смиренный всхлип умирающего существа, отдающегося в объятия смерти.

– Нет.

Рут подскакивает к киту, садится на корточки перед его глазом.

– Останься со мной, прошу тебя. Не покидай меня, пожалуйста.

Кит испускает последний судорожный вздох. Из его дыхала, словно пар из чайника, вырывается струя воздуха. Глаз, лишь чуточку меньше головы Рут, стекленеет. И жизнь в нем гаснет. Словно штору задвинули на окне.

Рут смотрит, затаив дыхание. Затем падает на колени и лбом прижимается к обезвоженной шкуре кита.

2

С тех пор как Рут нашла местечко, народу в баре прибавилось. Она смотрит на вход, но его загораживают галдящие биржевики из Сити в костюмах разных оттенков серого. Какой-то молодой парень в костюме и галстуке набекрень задом задевает ее левую руку, так что правой ей приходится упереться в сырую кирпичную стену, возле которой она сидит. Она немного оттесняет его, высвобождая для себя чуть больше пространства, и продолжает читать, положив книгу так, чтобы на нее падал скудный свет.

Кто-то хватается за спинку стула, который стоит с другой стороны от ее столика.

– Простите, я жду бойфренда. – Она лишь немного приврала. Он ей не бойфренд, как бы Рут ни нравилось это определение. Любовник, скорее. Я жду любовника? Фу, ужасно звучит.

Рут вежливо улыбается девушке, которая хотела утащить стул. Та отвечает ей натянутой улыбкой и ковыляет прочь, все еще надеясь найти в переполненном зале стул, чтобы присесть и унять жжение в стопах.

Рут пригубливает вино. Она заказала бокал, рассчитывая, что Алекс выберет бутылку чего-нибудь необычного – такого, о чем она не думала, такого, что на вкус как «персик», или как «камень, когда его лизнешь», или с «ароматом свежевспаханного поля». С некоторых пор ей стало нравиться вино, и это каким-то образом неразрывно связано с ее непреодолимым влечением к нему.

Наконец Рут замечает Алекса в море серо-угольной толпы. Из-за велосипедного шлема его волнистые волосы прилипли к голове. Озабоченно морща лоб, он ищет ее среди посетителей бара, вытягивает шею, потирая грудь ладонью. Эти несколько секунд до встречи доставляют ей истинное удовольствие, ведь у нее есть возможность понаблюдать за ним, вспомнить его лицо, насладиться реакцией собственного тела на его приближение.

– Алекс, – окликает его Рут. Она чуть приподнимается из-за столика, складывая пальцы правой руки в приветственном жесте.

Он находит ее глазами, и лицо его светлеет. Она снова опускается на стул и смотрит, как он, широко улыбаясь, пробирается к ней сквозь толпу.

– Фу, ну и тягомотина! – Алекс падает на стул напротив нее. Смотрит на свои наручные часы. – Прости, дорогая, раньше уйти не мог. – Он берет бокал Рут и, сделав большой глоток, одобрительно произносит: – Хорошее. Соаве?

Она кивает, наблюдая, как он задирает свой бежевый джемпер, под которым на нем серая футболка, немного влажная под мышками. Пока он стягивает джемпер через голову, она вдыхает его запах. От него пахнет стиральным порошком, теплом и свежестью.

– Я заказала бокал. Не знала, захочешь ли ты остаться.

Алекс пододвигает к себе меню и начинает листать его, изучая.

– Выпьем здесь бутылочку, потом к тебе? – спрашивает он. – Совсем допоздна задержаться я не могу, но и спешки никакой нет. У нее посиделки с сестрой.

Рут оглядывается через плечо. Все еще никак не привыкнет к тому, что они сидят вдвоем в людном месте, совсем недалеко от его жены и спящих детей.

Сначала их свидания проходили в условиях полнейшей секретности. Где-нибудь на улице, в запертом туалете на вечеринке, в роскошном номере отеля, в ее наскоро прибранной квартире, в ресторане среди иностранцев. Но с недавнего времени они перестали так осторожничать, решив, что всегда можно выдать свидание за случайную встречу.

Иногда, просыпаясь по утрам, она ужасается: они же ведут себя как подростки, прячутся, хитрят. При этом она не настолько ослеплена страстью, чтобы не понимать: свидания украдкой усиливают остроту ощущений. Она никому о нем не рассказывала. Так непохоже на нее. В неведении пребывали даже те, с кем обычно она делилась самыми непристойными подробностями своих любовных похождений. Ей хотелось уберечь то, что есть между ней и Алексом. И совершенно не хотелось, чтобы кто-то, как бывает в таких случаях, насмешливо закатывал глаза, донимал ее якобы добрыми подколками, указывал на его недостатки, пусть даже «для ее же блага», и уж тем более выражал свое возмущение из-за его семейного положения. Она стремилась сохранить свежесть взаимного влечения. Мнение посторонних непременно разрушило бы идиллию.

– У меня ничего нет на ужин.

– Значит, бутылку здесь, потом – к тебе, – решительно кивнул он. – Я не есть к тебе прихожу.

Позже они до последнего будут валяться вместе в ее постели, а по дороге домой на велосипеде он заскочит в местный супермаркет и купит себе сэндвич. Жалкая замена ужину из трех блюд, которым, как уверена его жена, он наслаждался в компании «норвежского гостя».

– Где ты как бы находишься сегодня вечером?

– Какая разница? Я с тобой. Давай поговорим о тебе, это куда интереснее.

Алекс кладет меню на стол и, не отводя взгляда от ее лица, вскидывает руку, привлекая внимание официантки. Заказывает апельсиновое вино.

– Оно вовсе не из апельсинов, называется так из-за цвета. Видишь? – Алекс держит бокал над свечой, чтобы пламя озаряло янтарную жидкость. – Такой цвет получается в результате ферментации виноградного сока вместе с кожурой.

Вино не сразу производит на нее должное впечатление. Оно одновременно душистое, терпкое и слегка игристое, чем-то напоминает вкус фруктового салата, который долго хранили во вздувшемся пластиковом контейнере. Но, пока они с Алексом беседуют и он расспрашивает ее о работе, смеется над ее рассказом об утренней поездке в электричке (кроме нее во всем вагоне была лишь одна пожилая супружеская чета, и старики почему-то решили сесть за один с ней столик, и только оголтелое упрямство помешало ей пересесть на другое место, в результате она целый час тряслась в поезде с зажатой ногой), Рут начинает понимать, что этот необычный ферментированный сок все-таки воздействует на ее чувства и способность мыслить здраво.

Он не целует ее, пока они вместе с его велосипедом не садятся в черное такси, направляясь на юг, в Дептфорд, в ее квартиру. Каждый раз, когда они целуются, Рут переживает три фазы: изумление (Зачем этому мужчине целовать такую женщину, как она?), утрату чувства реальности (Это ее рука или его? Они в машине? Какой сейчас год?), чисто животное вожделение. До знакомства с ним она редко позволяла себе растворяться в чувствах. Теперь ей плевать, что на них кто-то смотрит, плевать на возможные последствия. Она хочет одного – быть с ним, как можно скорее, со всем исступлением страсти. Сила этого чувства поражает ее каждый раз, когда они встречаются, каждый раз, когда его губы касаются ее губ.

Они у нее дома. Он сидит на краю кровати, натягивает футболку. Пресыщенная, она лежит на спине, влажные простыни сбились у нее в ногах.

– Когда мы снова увидимся? – Пальцем она проводит по кромке ремня на его джинсах, из-под которых выглядывает край трусов.

Вздохнув, он ложится на подушку рядом с ней, гладит ее по щеке, взглядом впитывая каждую черточку ее лица. Говорит:

– Я уйду от Сары. Так уже нельзя. Я должен уйти от нее.

Прежде об уходе от жены он не заикался. Рут замирает, задерживает дыхание, боясь всколыхнуть неподвижный воздух.

– Ты примешь меня? – спрашивает он.

Она зарывается пальцами в кудри на его макушке, приближает к нему свое лицо, нежно кусает его за левое ухо и шепчет:

– Да. Да.

3

Рут сидит, привалившись спиной к киту. Каждая косточка в ее теле ноет от изнеможения. Закрывая глаза, она чувствует, как проваливается в сон, но потом – толчок, и она вспоминает: вряд ли теперь она когда-нибудь сможет заснуть.

Жаль. Она всегда любила поспать.

Она поднимает усталые веки и понимает, что не одна. У своих ног на песке она видит ботинки мужчины. Она и забыла, что он рядом. Глаза все еще жжет от слез. Она обращает на него взгляд. Высокий, плечистый, широкоскулый, с бритой головой. Грудь и руки в татуировках, выглядывающих из-под футболки.

Ник смотрит на женщину. Груда конечностей на песке. На верхней губе – слизь. Она вытирает рот краем футболки, обнажая мягкий округлый живот. На пупке отметина от пирсинга.

Он отводит глаза, подходит к киту и кладет на него руки. Кожа под его ладонями еще теплая – напоминание о том, что эта жизнь только-только угасла. Ему становится грустно.

– Кит лежит здесь несколько дней. – Он убирает руки с животного и вытирает их о джинсы. – Мучительная смерть. Им предназначено жить в воде.

– Я просто пыталась сделать хоть что-нибудь, – вздыхает Рут. – Чувствую себя совершенно беспомощной.

– Не вы одна.

Рут охватывает гнев.

– Почему ему позволили умереть? Почему сюда не сбежался народ, чтобы помочь? Я думала, здесь все любят китов. Думала, их считают священными животными!

Мужчина фыркает. Его фырканье можно было бы принять за смех, если бы не выражение его лица.

– Ну-ну. Н-да. Полагаю, народ посмотрел новости, посоветовался с предками и решил, что надвигающийся апокалипсис важнее.

Рут краснеет от смущения. Она его оскорбила.

– Простите, – извиняется она, глядя прямо в глаза мужчине.

Тот кивает и отводит взгляд.

– Давно вы в Новой Зеландии?

– Со Дня подарков [1].

– А-а. – Он потирает рукой бритую голову. – Сочувствую.

Рут смотрит на своего случайного знакомца. Он не намного старше нее – ему, должно быть, едва за сорок. И он тоже выглядит усталым и печальным.

– Что передают в новостях? Вы упомянули новости.

– Вопрос времени, говорят.

Ник садится на песок рядом с женщиной. К запаху, исходящему от кита, примешивается запах ее пота. Не неприятный.

Он достает мешочек с табаком, бумагу, сморщенный комок марихуаны и принимается скручивать сигарету.

– Не возражаете? – Он приподнимает мешочек с табаком.

– Да пожалуйста, – улыбается Рут. Раньше она такого не делала. И ее это устраивает. – Можете и меня угостить. Почему бы и нет. Почему бы не отключиться под кайфом?

Из двух листиков бумаги Ник аккуратно скручивает сигарету в форме буквы «Т», сделав фильтр из боковины картонной пачки.

Они сидят в молчании, наблюдая, как небо приобретает все более насыщенный розовый цвет.

– Это было бы красиво, – она показывает на алеющее небо, – если бы это был не… сами знаете… конец.

Он прикуривает сигарету.

– Да, жуть.

– Не то слово.

Он протягивает ей сигарету, она берет ее, глубоко затягивается, задерживает во рту дым и затем выдыхает.

– В Англии есть поговорка: «Если небо красно к вечеру, моряку бояться нечего». – Она прыскает.

Ник забирает у нее сигарету.

– Ну, моряки, по крайней мере, счастливы.

Ее смех перерастает в гортанный хохот, и Ник, сам того не желая, невольно подхватывает его.

Рут расслабилась, горе притупилось. Последние дни боль она носила как мантию. Сигарета с марихуаной несколько уняла ее, теперь воздействие земного притяжения ощущалось чуть меньше.

Сейчас, когда все силы не уходят на то, чтобы не поддаваться отчаянию, она позволяет себе пойти на поводу у любопытства.

– Вы не хотите быть со своей семьей?

Ник проводит ладонью по щетине на голове и сквозь сомкнутые губы выпускает ровную струю дыма.

– У меня никого из родных не осталось. Впрочем, в этом я не одинок, так ведь?

– Пожалуй.

Он предлагает ей сделать последнюю затяжку, но Рут отказывается. Они сидят и слушают плеск волн.

– Кстати, меня зовут Ник.

– Рут.

Она смотрит на тушу кита, которая лежит рядом с ними. Та похожа на огромный камень, словно выросший из песка на берегу во время давнего землетрясения, изменившего рельеф планеты. Или на метеор, врезавшийся в песок при падении, – на один из многих, что некогда дождем сыпались на землю, заставляя динозавров искать укрытия.

– Думаете, кит понимал, что он умирает?

– Да кто ж его знает.

Ник зарывает окурок в песке и смотрит на небо.

– Вам страшно?

– Конечно. А вам разве нет?

– Как будто не осознаю полностью. Кажется, сюр какой-то. Думал, люди придут спасать кита. Хотел сделать снимки. Потом продать их кому-нибудь. А тут никого. Тогда-то до меня и дошло. Это конец. Думал, буду тут один с китом.

– А тут еще я нарисовалась.

– Выходит, что так.

Он начинает пофыркивать: снова смеется.

– Вы чего?

– Да вспомнил, как вы со своим контейнером бегали туда-сюда, расплескивая воду. Сам не знаю, зачем с вами заговорил… Другой не стал бы.

Рут со стоном закрывает лицо руками. Если б кто-то сказал ей, что при таких обстоятельствах можно испытывать стыд или смущение, она рассмеялась бы этому человеку в лицо. Но, увы, никуда не денешься: она сгорает от стыда.

– Нет, вы правы. Я понимаю. Просто смешно было.

Ник встает и кладет ладони на кита.

– Теплый еще.

Он обходит Рут и идет к голове животного. Бережно обеими руками опускает веко на его глазу.

– Величественный зверь.

– Больше, чем пара двухэтажных автобусов.

Ник поворачивается и идет к своему пикапу. Открывает дверцу, достает что-то из него. Когда он захлопывает дверцу, Рут видит, что на шее у него висит фотоаппарат. Он подносит его к лицу и нацеливает объектив прямо на Рут. Она чувствует на себе его взгляд. В животе у нее екает, хотя она уверена, что это фото вряд ли кто-то увидит. До нее доносится щелчок затвора. Щеки вспыхивают румянцем.

– Вы меня фотографируете?

Ник опускает камеру, показывая глаза.

– Да. Вас вместе с китом. Это…

Ему никогда не удавалось внятно объяснить, почему он делает те или иные снимки. Просто знает, что должен это сфотографировать. Свои объекты он выбирает не глазами. Это происходит на уровне чувств, ощущений. Бывает, воздух какой-то особенный, или свет, или атмосфера беседы. Случается, он чем-нибудь занимается, чем-то абсолютно обыденным, и вдруг хватается за фотокамеру. На этом и была построена вся его карьера фотографа.

Ник подходит к Рут и, присев на корточки, показывает ей дисплей своего цифрового фотоаппарата.

– Вот, смотрите.

Рут моргает, стараясь сосредоточить взгляд на экране.

В кадре четко видна только голова кита. Вся остальная туша утопает в розовом сиянии. Сама Рут там же, где сейчас, рядом с гигантским плавником кита, смотрит прямо в объектив. Выглядит она изнуренной, но, как ни странно, производит интересное впечатление.

Фотография восхитительна.

– Вы отличный фотограф.

– Более или менее.

Он снова подносит камеру к лицу. Щелкает затвор, запечатлевая ее лицо крупным планом. Ник встает и идет к рылу кита, ритмично щелкая фотоаппаратом, потом фотографирует темнеющее небо.

Рут замечает, что дрожит. Солнце почти полностью скрылось, холодает. Она поднимается с песка. Спина и ноги ноют от усталости. Кожа на плечах натянулась и горит, хотя сама она мерзнет. Рут достает из рюкзака тонкий свитер, надевает его. Протащив голову через горловину, она замечает, что Ник снова держит ее в объективе, и вскидывает руки, заслоняя лицо.

– Извините, но у вас очень интересное лицо. – Он опускает фотоаппарат.

– У меня очень усталое лицо.

Он грузно садится на песок рядом с ней. Рут перекладывает рюкзак.

– Потому и интересное. Спать будете?

– Вряд ли. А вы?

– Нет. Лучше еще один косячок выкурю. Составите компанию?

Рут улыбается ему, и он достает из кармана мешочек с табаком. Поджимает ноги по-турецки и смотрит на кита, на море справа от них.

Она кладет руку ему на плечо, и он цепенеет.

Опираясь на него, постанывая, Рут с трудом опускается на землю.

Сворачивая сигарету, он все еще ощущает на плече отпечаток ее холодной ладони.

4

Рут идет по улице в горку, тащит за собой тяжелый чемодан. Руки в перчатках потеют от напряжения. Впереди она видит Фрэн. Та, прислонившись к капоту автомобиля, что-то смотрит в телефоне. Увлеченная своим занятием, она даже не замечает приближения подруги, хотя колесики чемодана громко дребезжат по неровному тротуару. Рут наблюдает, как Фрэн склоняет голову набок, надувает губы или морщится, оценивая то, что видит в телефоне, и проводит пальцем по экрану в одну или другую сторону. Руки ее оголены, рукава футболки подвернуты до самых плеч.

– Пальто надень, чокнутая!

Голос Рут отчетливо разносится в зимнем воздухе. Фрэн поднимает глаза от телефона и сдвигает на лоб солнечные очки.

– Это ты чокнутая. Я по твоей милости спала всего три часа.

Рут смеется в ответ.

– Значит, хорошо гульнули? – Преодолев с чемоданом последние шесть метров, она останавливается рядом с кабриолетом.

– Не то слово, подруга!

Они обнимаются. Рут улавливает запах перегара, который не заглушили ни зубная паста, ни духи, хоть Фрэн и пользуется духами с очень густым ароматом. Обычно, услышав его, Рут всегда оглядывается по сторонам, ожидая увидеть поблизости подругу.

Фрэн смотрит на ее багаж.

– А ты, я вижу, налегке. – Она с трудом поднимает чемодан в багажник машины. – Что у тебя там? Твой бывший?

В последние годы поездка домой для Рут такое же событие, как и само Рождество.

Плейлист они составляли вместе: Мэрайя Кэри, Крис Ри, Эрта Китт, – и, выехав на шоссе А406, обе с удовольствием подпевают. Но, когда выруливают на автостраду М11, уменьшают громкость и спорят о том, зачем Рут включила в список The Pogues.

– Нет, в самом деле. Не понимаю!

– А ты попытайся!

Фрэн подмигивает и отпивает кофе, который Рут купила ей на заправке.

Последние двадцать миль Рут сомневается, разумно ли было садиться в машину к Фрэн: та почти не касается руля, в одной руке у нее кофе, другой она яростно жестикулирует и при этом еще умудряется, не сбавляя скорости, обгонять грузовики. Рут постоянно напоминает подруге, чтобы та смотрела на дорогу, но Фрэн не терпится поделиться с ней ужасами пережитого вечера.

– Начало было вообще абзац. Нас рассадили не по отделам, и я оказалась за столом среди незнакомых людей. Моя соседка разговаривала с закрытыми глазами. Блин, как же это раздражало!

– У нас на работе есть один парень. Так вот он всегда смеется, когда что-то говорит. Я – ему: «Все нормально, Бен?» – а он: «Ха, да, ха, отлично, ха-ха». С ума можно сойти.

– Наверно, носит рубашки пастельных тонов и занимается альпинизмом.

Рут лишь улыбается в ответ, не отрывая глаз от дороги в надежде, что Фрэн последует ее примеру.

– Так он тебе нравится! – Фрэн смотрит на нее поверх темных очков.

– Нет, у меня пока перерыв.

Рут понимает, что скоро придется рассказать подруге об отношениях с Алексом. Выдумка о затянувшемся уже на полгода обете воздержания с каждым днем кажется все более несуразной. Фрэн еще в школе говорила ей, что не обязательно после разрыва с одним парнем бросаться в объятия другого, но Рут никогда не расставалась с очередным бойфрендом, пока не найдет новый объект влюбленности. Теперь ей ясно, что с помощью этой поспешно сочиненной лжи она подсознательно рассчитывала получить одобрение подруги. Лучше бы она говорила Фрэн, что каждый раз у нее свидание с новым парнем. Это звучало бы куда убедительнее. А своей побасенкой о полном отказе от мужчин она лишь загоняет себя в угол. Ну почему она совсем не умеет врать? Ведь всем известно: лжи скорее поверят, если говорить правду, слегка изменив второстепенные детали, чтобы скрыть собственные прегрешения.

Рут косится вправо – проверяет, смотрит ли на нее Фрэн.

– В самом деле?

В животе у нее екает.

– Смотри на дорогу!

Фрэн выравнивает машину, а у Рут сердце заходится в груди, к лицу приливает кровь. Разумеется, ей не хочется угодить в статистику предрождественских аварий, но на самом деле этот выброс адреналина связан с тем, что в очередной раз при общении с лучшей подругой у нее получилось уклониться от разговора об Алексе.

Почему ей так страшно сказать: «Я познакомилась с одним парнем, и на этот раз все серьезно»?

Со скоростной магистрали они съезжают на более узкое шоссе. Приближаясь к родному городку, где прошло их детство, они все чаще видят здания по сторонам дороги, застройка становится плотнее. Вечереет. Бескрайнее серое небо восточной Англии темнеет. По обочинам зажигаются оранжевые огни. На дорожных указателях – знакомые названия.

Рут и Фрэн планируют завтра, в канун сочельника, встретиться в одном из любимых ресторанчиков. Такая у них традиция: обязательно выпить по бутылке вина, чтобы пережить предстоящие три дня, когда вырваться от родственников никак не получится.

– Энн и Джим здоровы? – Фрэн подруливает к обочине возле украшенного к Рождеству дома в георгианском стиле, где живут родители Рут.

– Давай зайдем, сама спросишь.

– Ха! У меня свои родители есть. А еще братья и все их орущие отпрыски.

– Ты же любишь племянников.

– Особенно невесток. – Фрэн содрогается: бр-р-р.

– Какая приятная светская беседа.

– На следующий год я останусь на Рождество дома, в Лондоне. Пусть тебя кто-нибудь другой сюда везет.

– Ладно.

– Нет, правда. Выросли мы уже из этих глупостей. Передавай от меня привет своим.

Рут машет вслед огням удаляющегося в темноту автомобиля и обещает себе, что завтра обо всем расскажет Фрэн. Отрепетирует заранее и расскажет.

Она поворачивается к родительскому дому и расплывается в широкой улыбке, видя, как дверь распахивается и на пороге появляется ее мама в запачканном мукой переднике с красными оленями.

В своей лондонской квартире Рут живет уже почти десять лет, но ей так и не удалось воссоздать уютную атмосферу родительского дома. Почему-то в ее гостиной всегда холодно, как будто она подготовлена к постановочной фотосъемке. Рут пыталась украшать ее ковриками, дополнительными подушечками, предметами искусства. Но все равно чего-то не хватало. Может, особого запаха? Она купила свечу в сосуде из черного стекла, для создания эффекта открытого огня, но в конце концов пришла к выводу, что у нее никогда не получится наполнить квартиру запахом домашнего тепла, каким пропитан дом ее родителей.

Она бросает вещи у подножия лестницы и с наслаждением вдыхает этот запах.

Папа сидит за столом на кухне. В очках отражается синий свет от планшета, в котором он что-то читает.

– Приехала! Как дороги, детка? Машин много? – Он не встает из-за стола, но планшет выключает. Снимает очки и откидывается на спинку стула.

– Много.

– Ежегодный исход, – заключает Джим. – Ну что, девочки, чайку или джину с тоником?

За время с ее последнего приезда мама перекрасила стены ее детской спальни в симпатичный горчичный цвет. Свежая краска скрыла пятна от плакатов, которые Рут старательно развешивала, когда жила здесь: фотографии парней в клетчатых рубашках и без рубашек, взиравших на нее со стен по ночам, пока она спала. Из ее детства сохранился только один плакат – гигантский анатомический рисунок синего кита, животного, которым она была одержима с малых лет. Часами просиживала над книгами о китах, а потом за столом на кухне пересказывала родителям интересные факты. Вы знали, что погружение кита в море называется «ныряние»? Вы знали, что китовый жир стали использовать в лампах для освещения магазинов, чтобы они могли работать после наступления темноты? А вы знали, что в годы Первой мировой войны из китовой ворвани делали бомбы? А вы знали, что из китовой ворвани делают губную помаду? И маргарин?

В школе она постоянно собирала подписи под петициями с требованием запрета китобойного промысла, так что от нее все стали шарахаться. Ее импровизированные лекции в столовой не привлекали к ней друзей, но Фрэн ее поддерживала, даже согласилась вместе с ней целый год копить карманные деньги, а накопленную сумму направить в «Гринпис» в поддержку кампании «Спасти китов». Но вскоре после этого у Рут проснулся интерес к мальчикам, и ее увлечение китами поугасло.

Энн вставила рисунок с китом в рамку, и теперь он висит на стене над комодом. Сам комод и платяной шкаф тоже изменились: Энн их подремонтировала, перекрасила в тон стенам. Но под слоем краски – все та же дубовая мебель с зазубринами, мебель ее юности, в которой до сих пор хранятся памятные вещицы из ее прошлого.

Рут ложится на свежевыстиранное пуховое одеяло, включает телефон. Сообщений, как обычно, нет, но во «Входящих» под заголовком «Сегодня вечером» электронное сообщение. Алекс пишет, что позвонит в 10 вечера. Он пойдет гулять с собакой родителей жены, и они смогут поговорить без посторонних ушей. Через пять часов она услышит его голос.

Небо за окном совсем черное, лишь мерцает несколько звездочек. В Лондоне она порой вообще забывает об их существовании. Рут выключает лампу у постели, и вся спальня погружается в темноту.

Закрыв глаза, она слушает звуки родного дома. Трубы скрипят – значит, включилось центральное отопление. Пиканье, возвещающее о начале выпуска новостей по радио, голос диктора. Родители возятся на кухне, прямо под ней. Мама поливает пирог сахарной глазурью, папа спорит с ней, обсуждая то, о чем бархатным голосом рассказывает диктор.

– Ты очень меня огорчаешь, Энни, очень. Мы не суем нос в чужие дела. Они же грубо нарушают Женевскую конвенцию.

– Джим, скоро Рождество. Неужели нельзя на три дня забыть о политике, а?

– Энни, но меня это беспокоит.

Рут слышит, как открывается и захлопывается дверца холодильника. Затем папа с шипеньем открывает банку пива.

– Очень беспокоит.

– Лучше спроси у дочери, не хочет ли она пирога с изюмом? В половину по телику будет рождественская викторина. Мы могли бы посмотреть ее вместе, пока не приедут остальные.

Рут слышит, как отец что-то бормочет себе под нос, затем поднимается по лестнице, стучится к ней в комнату. Она закрывает глаза, притворяясь, что спит.

– Рути?

Дверь со скрипом открывается.

– Я хочу немного отдохнуть, папа.

– Ладно, но потом спускайся и упакуй красиво подарки. Пусть будет как в прежние времена: ты в углу что-то напеваешь, а мы потягиваем сливовую настойку.

– Через пять минут.

Дверь с тихим щелчком закрывается.

Рут открывает глаза.

Пожалуй, нужно сказать им про Алекса именно сейчас. Тетя и семья ее кузена приедут примерно через час, так что на разговор у них будет не больше сорока пяти минут.

5

Рут лежит на коврике, который принес из пикапа Ник, и, мотая головой из стороны в сторону, наблюдает, как звезды оставляют за собой шлейф на небосводе. Песок под ковриком поскрипывает.

– Я в полном улете.

– Я тоже.

Они оба опять смеются.

Он задевает рукой ее ладонь, и она рефлекторно стискивает его пальцы. Жест такой интимный, что оба перестают смеяться.

Щетинки ковра колют руку. Она чувствует, что ее ладонь начинает потеть. Они лежат и смотрят на полную луну в вышине. У нее появился розоватый оттенок, и звезды вокруг меркнут от ее ослепительного сияния.

– Я вот думаю… – начала Рут и осеклась.

– Ты думаешь?..

– Да. Возможно, нам осталось жить всего несколько часов или минут. Знаешь, что все говорят? Что отвечают люди, когда у них спрашивают: «Что бы вы сделали перед самым концом света?» – Рут не поворачивается к нему.

Он молчит.

Замер.

Не шевелится, но руки ее не выпускает.

– Многие сказали бы: «Занялись бы сексом с тем, кто рядом». – Рут не сводит взгляда с розоватой луны.

Слышит, как дыхание Ника становится более глубоким.

Ощущает на своей руке тепло его неподвижной ладони.

Держа Ника за руку, она поворачивается на бок и смотрит на него. Луна освещает его профиль. Его глаза закрыты. Он облизывает губы, и они блестят в падающем на него лунном свете.

– Ты один из этих людей?

Рут протягивает к его лицу левую руку. Указательным пальцем обводит его черты – линию волос надо лбом, две вертикальные морщины между темными бровями, выступы носа, мягкие губы, подбородок и, наконец, шею до самой впадинки над ключицей, где скачет пульс.

– Я хочу заняться с тобой сексом.

Он поворачивает к ней голову, открывает глаза, оценивающе смотрит на нее.

– Ты под кайфом.

– Да.

– Расскажи про свою семью.

Она убирает руку с его шеи, отпускает его ладонь и снова перекатывается на спину. Сквозь пелену дурмана ощущает острую боль.

Мама.

Папа.

Фрэн.

Все.

Глаза ее наполняются слезами. Она чувствует, как они струятся по щекам и стекают к ушам.

Теперь он трогает ее лицо. Вытирает слезы, но они продолжают капать, несмотря на все его усилия.

Он привлекает ее к себе, сжимает в объятиях, позволяя ей выплакаться. Наконец она переводит дух.

– Извини, просто я…

Она шмыгает носом в рукав флисовой куртки, надетой поверх ее бесполезного тонкого свитера. Это его куртка.

– Так ты это серьезно?

Она закрывает лицо ладонями.

– Да ладно тебе. Никто же не пострадал. А если честно, я не уверен, что смог бы. Только не принимай это на свой счет.

Она улыбается ему. На ее верхней губе блестит сопля.

– Кто бы мог подумать, что конец света я буду встречать с единственным парнем, которому не хочется заняться сексом в последние мгновения жизни.

– Думаю, таких, как я, гораздо больше, чем тебе кажется. А если серьезно, это сейчас ты лапочка, а еще совсем недавно бегала туда-сюда, поливая водой несчастное животное.

Он подмигивает ей, и ее обволакивает тепло. Она расслабляется.

Ник забавный, добрый.

Как хорошо, что он не поддался на ее провокацию. Она слегка постукивает по тыльной стороне его ладони – благодарит за то, что не дал ей выставить себя дурой.

Черту они переступили и теперь лежат молча, прислушиваясь к дыханию друг друга и рокоту прибоя.

– Как думаешь, это правда? Конец света?

– Не знаю.

Рут садится на коврике и смотрит на простирающийся перед ней океан. Кромка горизонта подернута розовым светом.

– Смотри.

Ник тоже садится и обращает взгляд туда, куда она показывает пальцем.

– Светает?

– Не думаю.

Рут вскакивает на ноги, не отводя глаз от горизонта. От выкуренного в голове невообразимая легкость. Ее пошатывает.

– Это оно?

Розовая полоса на небе ширится. Теплый бриз ласкает ее лицо. Зарево разрастается. Рут смотрит, словно завороженная, не в силах отвести глаза.

Потом содрогается, будто в отвращении: что-то подсказывает ей, что нужно бежать от этого света. Она хватает Ника за руку, дергает, заставляя подняться с песка.

– Бери вещи. Неси их к киту. Живо!

Ник выполняет ее указание, наблюдая, как она мчится к киту. Рывком поднимает с земли старый коврик, быстро надевает на плечи рюкзак Рут. Бежит следом за ней, сгружает все у рыла кита.

Она пытается раскрыть огромную пасть в оранжевых отметинах.

И тогда его осеняет: рычаг. Им нужен рычаг.

Он кидается к пикапу, роется в кузове, ищет за запасной шиной.

Только бы найти.

Он снова рядом с Рут, орудует монтировкой.

Одну сторону его лица омывает лунное сияние, вторую озаряет жгучий розовый свет.

Она слышит, как Ник, покряхтывая, приподнимает верхнюю губу кита и обнажает стену длинных сочлененных роговых пластин.

– Держи.

Рут наклоняется, принимая на себя вес верхней губы кита.

Она тяжелая, но удержать можно. Словно поднимаешь громоздкую портьеру вроде той, что в театре закрывает сцену. Занавес? Кажется, так это называют.

Под ее руками Ник вставляет монтировку под китовый ус – фильтрующие роговые пластины, охраняющие доступ к пасти кита.

Рут начинает потеть. Ветер с моря становится теплее, и она чувствует, как кожу лица щиплет от усиливающегося жара розового сияния.

Ник теперь полностью освещен. С помощью монтировки ему удается приподнять верхнюю челюсть и просунуть обе руки под китовый ус. Одной рукой он берется за верх пасти, второй – за низ и начинает ее раздвигать.

Из темноты пасти исходит горячий смрад. Они же там задохнутся, думает Рут, испекутся насмерть.

– Бросай туда вещи.

– Что?

Рут отпускает губы и помогает Нику раздвигать челюсть.

– Залезай!

Он орет во все горло, силясь перекричать вой ветра. Лицо его лоснится от пота.

Она хочет сказать, что это безумие, но смотреть на него уже не может: свет слишком яркий.

Горячий ветер обжигает кожу, опаляет, словно огнем.

И она подчиняется.

Бросает во мрак пасти свои рюкзаки и заползает на мягкий влажный огромный язык животного. Кажется, что она лежит на горячем мокром матрасе. Запах чудовищный – одуряющая соленая гниль мусорной ямы. Над ней дугообразный свод пасти кита, в которой можно не только сидеть, но и стоять во весь рост.

Рут поворачивается к Нику.

Его губы шевелятся, но она его не слышит. Зажимает уши ладонями в тщетной попытке приглушить пронзительный свист.

Ник тоже заползает в пасть и изнутри опускает верхнюю челюсть, отгораживаясь от розового сияния. Их окутывает мрак.

Ее одежда пропитывается теплой влагой с языка кита.

В пасти жарко, нестерпимо жарко.

Они сварятся, думает Рут. Задохнутся, а потом сварятся.

Нужно выбраться отсюда. Глупая была идея.

А потом, в темноте, она чувствует, как Ник накрывает, придавливает ее своим телом, выжимая из ее легких воздух.

Она делает вдох, и ей кажется, что от вкуса, появившегося во рту, ее вот-вот стошнит.

Ник обхватывает ее руками и крепко держит. Его голова находится прямо над ее головой.

Невообразимо громкий шум. Ей кажется, что у нее вот-вот полопаются барабанные перепонки.

– Закрой глаза.

Его голос раздается прямо у ее уха. Он вынужден кричать, чтобы она услышала его сквозь сверхъестественно жуткое завывание.

Рут закрывает глаза, зажмуривается.

Вой внезапно стихает. Их обволакивают мрак, безмолвие, сырость.

Она чувствует на себе тяжесть крепкого теплого тела Ника.

Потом в мертвой тишине сквозь плотно стиснутые веки она видит его над собой. Его лоб, линию подбородка. А за ним, озаренные извне ослепительно белым светом, какого она еще не видела, вырисовываются кости кита, образующие арку над ними, – каркас из хребта и ребер над их сплетенными телами.

6

– Если вы еще и это все съедите, у вас не останется места для картошки!

Голос матери едва слышен в гвалте, заполняющем гостиную.

Работая на кухне, Рут тихо напевает себе под нос – мурлычет рождественские гимны со службы, которую они недавно смотрели по телевизору. Услышав шаги Энн, она умолкает. Даже стоя спиной к матери, Рут чувствует, как меняется атмосфера на кухне, когда та входит из холла. Энн на мгновение останавливается на пороге, а затем идет к раковине за спиной Рут и сгружает туда опустошенные детьми деревянные миски, в которых были чипсы.

– Ну и обжоры!

Это первые слова, прозвучавшие между ними за последние сутки. Расценив это как шаг к примирению, Рут поворачивается к матери.

– Значит, нам достанется больше жареного пастернака, раз они уже набили животы чипсами.

Вскинув брови, Энн подносит к губам хрустальный бокал с белым вином и делает большой глоток. Ее взгляд направлен мимо Рут на начищенную морковь, которую дочь нарезает ровненькими колечками и отправляет в пароварку.

– Ну вот, а я собиралась ее нашинковать.

Рут смотрит на разделочную доску на выложенной плиткой поверхности рабочего стола в маминой кухне. Осталось только две морковки.

– Прости. Я просто хотела помочь.

– Да.

Энн надевает рукавицы-прихватки, наклоняется и открывает духовку. По теплой кухне разносится аппетитный аромат запекающегося мяса.

– В самый раз.

Захлопнув духовку, она снимает со лба запотевшие очки и вытирает стекла о край передника. Затем включает газ на плите, кладет в пароварку остатки нарезанной моркови, проверяет, достаточно ли в кастрюле воды, и ставит овощи вариться.

– Пойду папе помогу. – Рут вытирает ладони о фартук и уже собирается выйти из кухни, когда Энн вскидывает руку, прося дочь задержаться.

Она прислоняется к столу.

– Рут, я не хочу ссориться с тобой, тем более в Рождество. – Энн осушает свой бокал.

– Я тоже, мама.

– Я просто хочу, чтобы ты поняла, почему мы с папой расстроены.

Протяжно вздохнув, Рут берет бутылку с вином и снова наполняет бокалы.

Какое-то время они молча стоят друг напротив друга: Рут – у одного стола, мать – у другого. Из коридора доносятся крики четырех мальчишек. Они состязаются с отцом, матерью, бабушкой и двоюродным дедушкой в какой-то словесной игре.

– Рути, мы ходим одного: чтобы ты была счастлива.

– А я счастлива, мама. Впервые за много-много лет я могу честно сказать: я счастлива.

– Это ведь так неожиданно, Рут. Конечно, мы ждали, что ты с кем-то познакомишься. Мы ведь не слепые, знаешь ли. Мы сразу поняли, что у тебя кто-то появился. Ты стала редко бывать у нас. «Походка у нее пружинящая», – заметил отец, когда ты была здесь в прошлый раз. Но как-то это все слишком быстро. С нами он не познакомился, а уже переезжает к тебе. Это нетипично даже для квартирантов. Нам они хотя бы рекомендации предоставляют.

– Мама, Алекс не собирается снимать у тебя жилье.

– Разумеется. И поэтому возникает еще один вопрос. Почему этот человек, с которым мы даже не знакомы, должен бесплатно жить в твоей квартире?

– Он будет вносить свою долю, мама. В любом случае это наши с ним дела.

– Наверняка он уже выплачивает ипотеку. И ему придется финансово обеспечивать своих детей. С какой стати мы должны оплачивать его ошибки?

– Мама.

– Дорогая, ты должна понимать: этот человек, этот взрослый, зрелый мужчина, он всюду в выигрыше, с какой стороны ни посмотри. Я не сомневаюсь, что он любит тебя. Как тебя можно не любить? Ты чудесная, замечательная. Но ты должна признать, он нашел удачный выход из затруднительного положения. А если б он влюбился в девушку, родители которой не помогли ей купить квартиру почти в центре Лондона? Ему пришлось бы искать собственное жилье. То-то и оно. Ему пришлось бы взять на себя ответственность. А он вместо этого намерен присосаться к нам, использовать тебя в своих интересах. И это при том, что мы с ним даже не знакомы. Это подозрительно. И у тебя он тоже должен вызывать подозрения.

– Тебе он понравится. Вот увидишь.

– Маловероятно, дорогая. Еще и занимается непонятно чем…

– Мама, да все там понятно. Он работает в неправительственной организации!

– Порядочный мужчина не бросил бы жену и детей ради молодой женщины. Порядочные мужчины так не поступают. Это подло и низко.

– Мама, ему только сорок три года, так что «связался черт с младенцем» – это не про него. Да и я из возраста Лолиты вышла лет двадцать назад.

Их внимание отвлекает внезапное шипение на плите.

Закипевшая вода в пароварке находит выход из кастрюли и белой пеной выливается на огонь. Уклоняясь от летящих в нее шипящих брызг, Рут спешит сдвинуть кастрюлю с горящей конфорки и выключает газ. Шум прекращается, в кухне снова наступает тишина. К аппетитным ароматам праздничного ужина теперь примешивается неприятный запах жженого крахмала.

Энн натянуто улыбается в знак примирения.

– Давай не будем портить друг другу ужин. Мне бы хотелось, чтобы мы снова были друзьями. Попроси отца прийти помочь мне. А ты, пожалуйста, проследи, чтобы все помыли руки, и рассади их за столом.

За ужином Рут налегает на алкоголь. Допив белое вино, которое она потягивала еще в кухне, с удовольствием принимает бокал шампанского, а затем наливает себе и «Риоху» – вклад кузена в праздничное застолье. Вино этой марки она видела в супермаркете: приятное, но ничего особенного.

– Вином наслаждаешься, Рут?

Олли, заметив, что она изучает этикетку на бутылке, самодовольно улыбается ей. Она показывает ему язык.

Кузен всего на год старше ее. В детстве они были большими друзьями. Она гордилась, что ее принимали за его родную сестру. Обычно лето они проводили вместе и, когда она возвращалась в школу после каникул, Фрэн смеялась над своеобразным акцентом, который появлялся у Рут после долгого общения с кузеном. Но потом Олли встретил Андреа, они поженились, детишек нарожали. Теперь Рут виделась с ним только на семейных торжествах и каждый раз не могла отделаться от ощущения, что они с кузеном принадлежат к разным поколениям. Пусть она работает с детьми, но ей никогда не понять, зачем кому-то заводить четырех собственных. Она всего-то полчаса сидит между детьми семи и пяти лет, но даже после почти двух бутылок вина не рискнет пообещать, что не воткнет вилку в чью-нибудь мельтешащую руку, чтобы прервать их безумолчное верещание.

Отец, заметив ее недовольство, подмигивает ей через стол.

– Привыкай, Рути. Скоро у тебя появится своя готовая семья!

За столом мгновенно воцаряется тишина.

Уму непостижимо, как во всеобщем гвалте, да еще увлеченные своими разговорами, все умудрились расслышать именно эту фразу.

– Готовая семья? – нарушает молчание ее тетя, сестра отца.

– Ты с кем-то познакомилась? Наконец-то! – Андреа поднимает бокал, чествуя Рут.

– Не все так просто. – Чувствуя, что краснеет, Рут подливает себе вина.

Глубокой ночью ее будит настойчивая вибрация мобильного телефона.

Плохо соображая спросонья, она пытается понять, где находится. Светящийся экран телефона наполняет комнату голубым сиянием, как лучи солнца, пронизывавшие воду в ее сне. Постепенно до нее доходит, что она уже не спит. От жажды в голове шумит, во рту пересохло. У нее никак не получается сфокусировать взгляд на дисплее, чтобы увидеть, кто звонит.

– Алло?

– Дело сделано. Я в машине. Еду к тебе. – Голос Алекса звенит от возбуждения. – Рут?

– Да, я слушаю. Извини, спала.

– Я еду. Пришли мне ваш почтовый индекс.

Она слышит, как хлопает дверца автомобиля и заводится двигатель.

– Прямо сейчас едешь? Сегодня же Рождество.

– Я не горжусь собой, но оставаться там больше не мог ни минуты.

Рут отнимает телефон от уха и, прищурившись, смотрит на часы: 4:08. Четыре часа, День подарков. Если Алекс едет из Котсуолдса, где живет семья его жены, значит, у дома ее родителей он будет к завтраку.

У Рут сводит живот: вот-вот стошнит.

– Рут?

– Да?

– Я люблю тебя.

В трубке слышно, как его машина мчится по шоссе, направляясь к ней. Привкус выпитого накануне вина поднимается по пищеводу, обжигая горло.

– Ну? А ты разве меня не любишь? – смеется он, абсолютно уверенный в ее ответе.

– Конечно, люблю, – отвечает она. – Конечно.

После звонка Алекса сон как рукой сняло.

Рут встает с постели и на цыпочках идет на кухню мимо комнат, в которых за закрытыми дверями тихо посапывают ее родные.

В кухне она берет из буфета стакан, наполняет его водой из-под крана и залпом выпивает. После трех стаканов воды наконец-то удается утолить жажду.

Рут идет в ванную. Стоя под душем, тихо напевает себе под нос – одну из песен Стиви Уандера.

Бреет ноги, улыбаясь во весь рот. Смеется над собой, над своим легкомыслием. Бреет подмышки и, поколебавшись немного, уже притупленным лезвием удаляет почти все завитки с лобка.

После, выключив свет в ванной, бесшумно пробирается в свою комнату, где расчесывает волосы, наносит увлажняющий крем на тело и лицо.

Надевает свой самый красивый бюстгальтер, чистые трусики, пижаму и, улегшись в постель, ждет.

Наблюдает, как над соседними домами занимается рассвет. Лучи восходящего солнца отражаются от стекла, под которое помещено изображение кита, и расчерчивают комнату световыми полосами.

Теперь к ожиданию примешивается волнение, сердце колотится быстрее. Он будет здесь с минуты на минуту. На тумбочке у кровати стоят часы. Она смотрит на них, стрелки, едва различимые в сумеречном свете, показывают 8:12.

Обострившийся слух улавливает рокот автомобиля, сворачивающего на их улицу. Машина тормозит у дома, вяло тарахтит, паркуясь, и затихает.

7

Шума как такового нет. Есть звук. Словно она под водой: в ушах не звенит, но что-то вибрирует, будто жидкость струится.

Одежда липнет к мокрому телу.

На ней лежит что-то тяжелое. Плющит ее.

Она открывает глаза, но ничего не видит.

Темно.

Она дезориентирована, ее тошнит.

Она спала?

Стала жертвой несчастного случая?

Где она?

Груз, придавливающий ее, шевелится; она чувствует, как ее лицо обхватывают две руки. Из последних сил отбивается от них.

Потом вспоминает.

Ник.

Он двигается, смещая тяжесть своего тела, и наконец скатывается с нее. Теперь он тоже лежит на спине, рядом с ней. Все так же темно.

И густой звериный, гнилостный дух.

Тяжело дышать. Она медленно выдыхает, стараясь не паниковать.

Между ног тепло, одежда мокрая, и Рут со стыдом понимает, что это отчасти и по ее вине: моча смешивается с влагой китового языка.

Она делает глубокий вдох, наполняя легкие зловонным воздухом.

Кашляет, отрыгивает. Горло обжигает желчь.

Она жива.

Рядом ворочается Ник. Она ощущает вибрацию его голоса, но не может разобрать ни слова.

– Не слышу! – голос Рут, громкий и пронзительный, прорезает шум в ушах, будто сирена.

Ник что-то рокочет в ответ.

Что он говорит?

Ник снова возится. Садится.

Она тоже пытается подняться, но тело не подчиняется. Кажется, что ее одежда отяжелела не только от пота, мочи и слизи кита, или как там называется жидкость в его пасти. Такое ощущение, что на ней кольчуга: кости тянут вниз.

Она чувствует, как Ник копошится у ее ног. И откуда только силы берутся?

Она снова вдыхает омерзительный запах.

Она жива!

Ник шарит рукой под ногами Рут.

Мышцы болят. Кажется, что кожа туго натянута, ограничивает движения. Он прощупывает складки слизистой оболочки пасти кита, ищет в них монтировку.

Трудно сказать, сколько часов он пробыл без сознания, но Ник уверен, что кислорода в этой сырой пещере осталось мало. Он не знает, что обнаружит за стенами их бункера, но единственный возможный путь к выживанию теперь там.

Его рыскающие ладони натыкаются на какой-то металлический предмет, лежащий у мокрой ноги Рут.

Она по-прежнему неподвижна, а из-за громкого звона в ушах он не может разобрать ее слова.

Ей больно?

Ему нужно увидеть ее, убедиться, что она не пострадала. Необходимо осмотреть себя, свою обожженную кожу.

Они живы. Но надолго ли?

Ник раздвигает монтировкой челюсти кита, приоткрывая окно во внешний мир.

В образовавшееся отверстие врывается холодный воздух, а вместе с ним – какой-то странный свет. Зеленоватое сияние снегов из его смутных детских воспоминаний о лыжных прогулках.

Он снова смотрит в темноту китовой пасти и дергает Рут за ногу.

– Рут?

Ответа нет.

Спиной он шире раздвигает пасть кита и подтягивает к себе Рут. Теперь свет падает на ее лицо, и он видит, что ее глаза закрыты, а покрасневшую кожу покрывают волдыри.

– Рут?

Она чуть приподнимает веки, пытается сосредоточить на нем взгляд. Губы шевелятся, что-то говорят, но он не различает ни слова.

– Не слышу.

Морщась, Рут поднимает руку – показывает на ухо, крутит пальцем. Она тоже его не слышит.

Ник кивком показывает, что понял.

Выглядывая из китовой пасти, он видит во мгле свой пикап со сдувшимися колесами. Краска с него полностью содрана. Двигатель слегка светится: в нем догорают остатки бензина.

Он смотрит на море. Оно беснуется.

Сверху сыплют хлопья, похожие на снег. Они покрывают песок, оседают на воде в ручье, который все так же течет к морю.

Ник чувствует, что во рту у него пересохло.

Монтировкой он подпирает верхнюю челюсть кита, оставляя щель во внешний мир; небо быстро светлеет.

Скрежеща зубами от боли, раздирающей все тело, он ползком добирается до рюкзака Рут, который лежит за ней. Находит флягу, открывает ее и льет воду в свой пересохший рот. Затем падает рядом с Рут и бережно открывает пальцами ее рот. В ее глазах появляется беспокойство, но, почувствовав прикосновение к губам холодного металла, она с жадностью пьет.

Повернув голову, Рут смотрит в отверстие за спиной Ника. Она видит падающий пепел, и глаза ее округляются. Она смотрит на него, надеясь получить объяснение.

Он качает головой.

Тоже не знает, как им быть дальше.

Ник снова ложится рядом с Рут. Чувствует, что одежда на нем мокрая, но пока ему тепло.

Она поворачивается к нему.

– Мы живы.

Он кивает. Слова Рут он прочитал по ее губам, ее голос звучит как отдаленный шорох.

– Почему?

Ник качает головой. Он и сам не понимает.

Она трогает его лицо. Ее прикосновение вызывает жгучую боль. Должно быть, кожа его тоже покрыта волдырями, как и у нее. Он морщит лоб. Рут подносит руку к своему лицу. И резко дергает головой от собственного прикосновения.

Рут кажется, что ее лицо горит. Она оглохла. В ушах лишь какое-то бульканье. Свет, струящийся в щель, едва-едва освещает Ника.

Ей кажется, что она спит и видит сон.

Она роняет руку, нащупывает рядом ладонь Ника, берет ее, хотя испытывает при этом адскую боль, и смотрит на него.

Ее переполняет благодарность к этому едва знакомому человеку. Его веки тяжелеют. Она тоже закрывает глаза. Стискивает его ладонь, и он в ответ обнимает ее одной рукой, укрывая своим телом. Она слышит гудение собственной крови, шум в ушах, похожий на рев водопада, обрушивающегося на камни. Чувствует, как его тело обмякает.

Его сознание затуманивается, мысли вытесняются снами.

Снаружи толстый слой пепла покрывает опаленную кожу кита. Берег белеет в темноте, словно припорошенный снегом.

Напитанное пеплом небо теперь изрыгает его – прах кремированного человечества.

Вскоре и кит, и пикап Ника становятся частью берегового рельефа.

Все усыпано пеплом.

Солнце пробивается сквозь облака летающих хлопьев, и небо постепенно светлеет.

Но мужчина и женщина, пережившие катаклизм, не просыпаются. Лежа в обнимку на языке мертвого кита, они крепко спят, а их организмы тем временем восстанавливаются после перенесенного стресса и исцеляются от полученных ожогов. Им снится мир, которого больше не существует.

8

Рут просыпается оттого, что ей жарко. Тепло исходит от обнаженного тела Алекса, обнимающего ее сзади. Она вспотела, это неприятно, но она не отодвигается от Алекса, чтобы не разбудить его. Он посапывает ей в затылок, редкая поросль на его груди липнет к ее лопаткам, вялый пенис – к ее левой ягодице.

Ладонью она проводит по его покрытой пушком мускулистой ноге и чувствует, как в животе екает от желания. Живя с Алексом, она чувствует себя подростком. Словно заново открывает грани собственной сексуальности.

Она осторожно откидывает назад пуховое одеяло, чтобы охладиться хотя бы спереди. Грудь обдает студеным воздухом первого январского дня. Окно открыто с минувшего вечера, когда они громко поздравляли жителей Дептфорда с наступающим Новым годом и весело колотили деревянными ложками по кастрюлям, пока со смехом не рухнули на кровать. Рут чувствует, как соски твердеют, реагируя на холод и ее воспоминания о том, как они с Алексом занимались сексом всего несколько часов назад, отмечая праздник.

Она слышит, что ритм дыхания Алекса меняется. Он просыпается и вместе с тем возбуждается.

– С Новым годом, моя маленькая печка.

Он берет ее за талию и притягивает к себе. Его руки ползут по ее телу. Он кусает ее за ухо и в очередной раз сливается с ней.

Алекс живет у нее уже неделю. Рут хотела бы сказать, что она безумно счастлива, но на самом деле она постоянно не высыпается. Энергия из Алекса бьет ключом. Он как вечный двигатель: постоянно что-то делает, говорит, думает. Утверждает, что он «одержим» ею, но его одержимость выражается главным образом в желании заниматься с ней сексом: утром, перед сном и часто еще когда он возвращается в свой новый дом. Не то чтобы она устает от секса, от состояния тихого блаженства, в которое он возносит ее, но ее организму страшно не хватает отдыха. Когда она жила одна, отойти от будничной рутины значило не включать будильник, ложиться спать когда захочется и спать допоздна. Но в эти рождественские каникулы, с тех пор как она вернулась от родителей и Алекс поселился у нее, выспаться ей никак не удается. Алекс работает преимущественно с зарубежными контрагентами и, кроме официальных выходных, никаких других праздников не признает. Каждый день у него переговоры по телефону, и его онлайн-работа начинается раньше, чем в британских учреждениях. И он постоянно будит ее ласками на рассвете, хотя спать они легли всего несколько часов назад.

Если не считать недосыпа, во всем остальном совместная жизнь ее более чем устраивает. В отличие от ее бывших бойфрендов, Алекс вполне себе хозяйственный человек. Он даже чистоплотнее, чем она сама. Самая главная перемена в ее повседневной жизни – его присутствие, все прочие незначительны. За неделю на ее кухне произошло несколько заметных изменений: вместо продуктов из местного супермаркета теперь товары известных брендов; отходы тщательно моются и сортируются, а не запихиваются в переполненное ведро, которое раньше она не выносила до тех пор, пока из него не начинало попахивать.

На второй день пребывания Алекса в ее квартире Рут увидела рядом с унитазом новый ершик. От мысли, что он посчитал нужным купить его, она покраснела, но еще сильнее смутилась, когда задумалась, кто из них стал причиной этого приобретения. Были и другие туалетные аспекты, вгонявшие ее в краску. Алекс был против использования бытовой химии, в том числе аэрозолей. За минувшую неделю Рут не раз приходилось открывать окно в ванной и вспенивать в раковине мыло в попытке замаскировать оставшийся после нее запах. Еще больше ей становилось не по себе, когда на входе в ванную ее встречал почти теплый воздух, напоминавший о недавнем визите Алекса. Однако долгие часы общения, когда они беседовали и смеялись вместе, примиряли ее с обозначившимися под глазами серыми мешками и с тем, что ее возлюбленный был обычным человеком со всеми физиологическими проявлениями.

За последнюю неделю Алекс перевез в ее квартиру коробки из своей прежней жизни. Из своего бывшего дома он возвращался осунувшимся, с остекленевшим взглядом. Правда, они не прятались от этой проблемы. Рут открывала им пиво, зажигала свечу на кухонном столе, они садились и разговаривали. О том, что он скучает по детям, опасается за психическое здоровье жены, с которой скоро оформит развод. Кажется, у них вообще нет секретов друг от друга.

– Ты сводишь меня с ума.

Содрогаясь, он судорожно вздыхает и падает на нее.

– А меня сводит с ума твой тост с авокадо. – Она целует его в ухо.

Смеясь, Алекс скатывается с нее.

– Не знал, что я подписался быть не только твоим любовником, но еще поваром и уборщиком.

– Всегда читай напечатанное мелким шрифтом. – Рут откидывает одеяло ему на голову и вскакивает с постели, спеша первой занять душ.

Стоя под горячими струями, она мурлычет песню, под которую они с Алексом танцевали в минувшую полночь. Намыливая шампунем голову, поздравляет себя с тем, что проснулась почти без похмелья. Каждый раз она мечтает начать год на позитивной ноте: выйти на долгую прогулку, после обеда посмотреть какой-нибудь классический фильм, рано лечь спать. Но обычно ее благие намерения летят к чертям из-за каких-нибудь незапланированных похождений с Фрэн, после которых она почти все первое января проводит в постели и с похмельем. Да, бурная вечеринка обычно стоит ее страданий, но все же приятно просыпаться с надеждой в душе, а не с чувством вины, обреченности и паранойи. Когда Рут поднимает руки, чтобы отжать волосы, плечо простреливает резкая боль. Она делает вращательное движение рукой, чтобы ослабить напряжение.

Накануне вечером она отказалась от шумных гуляний, сославшись на «воспалившиеся гланды». Фрэн предупредила в последний момент, чтобы та не смогла переубедить ее. Да, она нагло солгала подруге, но ей не очень стыдно. Она ведь не бросила Фрэн одну в новогоднюю ночь: та уже несколько часов праздновала в Сохо и, судя по тону ее сообщений, не очень-то скучала без Рут в компании марихуаны.

Совесть мучила ее по другому поводу: Фрэн до сих пор не ведала о существовании Алекса. Даже не знала, что у Рут появился мужчина, а уж тем более про его переезд к ней. Действительно ли у нее не было возможности рассказать Фрэн про Алекса? Она могла бы сделать это – во время встречи в пабе перед Рождеством. Но Рут тогда была изнурена ссорой с родителями и ей не хотелось портить Фрэн настроение признанием, что последние полгода она лгала подруге. Им крайне редко доводилось проводить время вдвоем, вне большой компании. Рут дорожила подобными мгновениями и не хотела омрачать их встречу. Ведь стоило только начать говорить правду, как одна за другой стали бы вскрываться подробности, которые вряд ли понравились бы Фрэн. В этом Рут не сомневалась, прекрасно зная подругу. Поэтому она в очередной раз промолчала, и они, устроившись вдвоем в углу паба, в который когда-то впервые пришли с фальшивыми удостоверениями личностями, пили ужасное вино и хохотали, пока не заболели животы.

Рут смывает с волос кондиционер, мысли о Фрэн сменяются воспоминаниями о вечере с Алексом. Свечи, играет пластинка, бутылка дорогого кьянти, журнальный столик сдвинут к дивану, они, нарядные, танцуют – только они двое – в гостиной. Ради таких светлых воспоминаний можно и приврать немного.

Она слышит голоса, хлопает дверь. Надеюсь, он заказал пиццу, думает она. Завернувшись в полотенце, босиком шлепает на кухню.

– Тебе получше? – За кухонным столом сидит Фрэн с непроницаемым выражением на лице.

– Любимая, я и не знал, что тебе вчера нездоровилось. – Алекс очень обеспокоен. Он выключает чайник и наливает кипяток в кофеварку, стоящую на рабочем столе.

– Горло немного болело. Пустяки!

Рут чувствует, как под взглядом подруги ее щеки начинают гореть.

Алекс ставит перед Фрэн чашку с черным кофе.

– Может, все-таки что-нибудь покрепче? Стопочку на опохмел?

– Нет, спасибо.

Рядом с Фрэн полный пакет продуктов из магазинчика на углу. Сквозь пластик Рут различает «Люкозад», парацетамол и коробку замороженной пиццы. Я отвратительная подруга, думает она.

– С Новым годом, Фрэн. Много о тебе наслышан! – Алекс приподнимает свою кружку, чествуя Фрэн.

Рут опускает глаза. С ее ног стекает вода, образуя лужицы на кухонной плитке. Ступни заледенели, пальцы начинают коченеть. Она поднимает голову. Фрэн не сводит с нее сурового взгляда. Алекс что-то говорит, но Рут слышит только гул крови в ушах. Колени у нее подкашиваются. Она хватается за стол, чтобы не упасть.

– Дорогая! У тебя и впрямь нездоровый вид. – Алекс выдвигает для нее стул. – Пойду принесу тебе халат.

Рут осмеливается поднять глаза на подругу.

– Ну?

Рут утыкается взглядом в шлифованное дерево стола, на котором лежат ее вспотевшие ладони. Она ведь знала, что рано или поздно ее секрет откроется, но лишь теперь поняла, какой вред могла нанести этим их доверительным отношениям, которые пестовались с самого детства. Сколько Рут себя помнит, она всегда делилась всеми своими горестями и радостями с Фрэн.

– Я не думала, что это серьезно, пока не стало серьезно.

– Совсем, что ли, рехнулась? Кто пускает парня к себе жить после нескольких классных свиданий?

А если сказать, что она познакомилась с Алексом совсем недавно? Что влюбилась с первого взгляда? Голову потеряла из-за него? Нет, даже думать об этом противно. Лгать, лгать и лгать, чтобы замести следы? Тоска берет от одной только мысли.

– Мы встречаемся уже некоторое время.

– Некоторое время?

– С июля.

На противоположной стороне стола – ледяное молчание. Сидя с опущенными глазами, Рут видит, как на стол падают капли воды. Лицо Фрэн заливают слезы. Она в изумлении качает головой.

– Извини, новостями заслушался. – Алекс виновато вскидывает руки. Увлеченность новостями – одна из его маленьких слабостей.

Потом он набрасывает халат на плечи Рут. Махровая ткань окутывает ее уютным теплом, и она содрогается, только теперь осознав, что замерзла.

Это не та прогулка в первый день января, о какой она мечтала. Рут знает, что Фрэн приняла приглашение Алекса лишь ради того, чтобы продолжить прерванный разговор. Она чувствует себя как школьница, стоящая под дверью директорского кабинета. Фрэн ждет благоприятного случая. Всю дорогу она оживленно болтает с Алексом, расспрашивая его о работе. Алекс охотно рассказывает ей о преимуществах криогенных технологий в сельском хозяйстве. Взахлеб говорит о новой идее выращивания урожая в старых матрасах в лагерях беженцев. Фрэн всегда устанавливала дружеские отношения с парнями Рут. Беспроигрышная ситуация: она либо заводила нового приятеля, либо перечисляла Рут все недостатки ее бойфренда. Рут наблюдает за Фрэн и Алексом, которые увлеченно беседуют, обогнав ее, и по поведению подруги пытается определить, пройдет ли Алекс проверку.

На вершине холма они, по примеру многих других, достают смартфоны, чтобы запечатлеть свой подвиг – выход из дома. Фрэн предлагает сфотографировать Алекса и Рут на фоне раскинувшегося внизу Лондона. Потом Алекс, отвечая любезностью на любезность, фотографирует подруг. Те стоят в обнимку, и Фрэн, наклонившись к Рут, шепчет ей:

– Дура ты.

Но голос у Фрэн не сердитый: Алекс ее очаровал. Иначе и быть не могло. Разве может кто-нибудь устоять перед его обаянием?

У подножия холма они находят паб, где заказывают по пинте пива и две пачки чипсов, которые вываливают в общую тарелку на столе. Алекс идет в уборную, и Рут готовится выслушать вердикт Фрэн. Но ожидаемой критики не следует.

– Не понимаю, почему ты его скрывала. По-моему, он тебя любит. Представляю, чего тебе стоило хранить молчание.

– Может быть, я наконец-то повзрослела, – пожимает плечами Рут.

Она прислоняется к Фрэн, ощущая тепло ее руки. Сейчас подходящий момент рассказать подруге, как начались их с Алексом отношения. Вряд ли ведь Фрэн изменит мнение об Алексе только из-за того, что он женат.

Краем глаза Рут замечает, что Алекс возвращается из туалета. Он направляется к бару, жестами и мимикой спрашивая у них, не заказать ли еще по пинте пива.

– Мне он нравится.

Рут затрудняется вспомнить, когда последний раз Фрэн одобрительно отзывалась о ком-то из ее бойфрендов. Алекс улыбается им от стойки бара. Рут, улыбаясь ему в ответ, берет с тарелки горсть чипсов и запихивает в рот.

9

Рут просыпается оттого, что вся дрожит. Она замерзла. Насквозь промокшая одежда липнет к телу, кожа зудит.

Она чувствует на своем лице дыхание Ника, его кислый запах.

Рут открывает глаза.

Лицо Ника так близко, что она даже не может его рассмотреть. Рут немного отодвигается и замечает, что волдыри у него на коже вздулись. Из них сочится жидкость. Видимо, такое же происхождение и у липкой жидкости на ее лице.

Все тело ломит, она пытается немного повернуться и выглянуть наружу. В глаза бьет яркий свет.

Она выбирается из-под спящего Ника, подползает к краю пасти кита и встает на ноги, осматриваясь. В чистом синем небе ярко светит солнце; со всех сторон, куда ни кинь взгляд, до самой дальней дали – покров хрустящей белой пыли, в которой отражается все сущее.

На секунду она представляет, как ее мать вылезает из укрытия – из-под лестницы? из недавно обнаруженного подвала? из наскоро устроенного бункера вроде того, в каком спряталась она сама? – и идет в сад, а там – белым-бело, новый белый мир: все ее буддлеи и мимозы засыпаны белым пеплом.

Рут трясет головой, прогоняя эту сцену из воображения, а вместе с ней и всякую надежду на то, что ее родители уцелели.

Она осторожно выпрастывается из мокрой флисовой куртки Ника, стараясь не задевать обожженное лицо. Как ни странно, кожа рук от кисти до плеча чистая. Стянув с себя брюки, Рут видит, что ноги тоже чистые. Она идет к морю, на ходу снимая футболку и нижнее белье, и, обнаженная, заходит в волны.

Рут с головой погружается в воду – кожа горит. Но, вынырнув, чтобы вдохнуть воздуха, она чувствует сквозь боль, что соленая вода успокаивает жжение.

Она спиной падает в волны, тело снова уходит под воду. Вытянувшись во всю длину, она лежит на мелководье, позвоночником касаясь песчаного дна. Покачивается на волнах, распахивая глаза навстречу солнцу; уши ее скрыты под водой. Живот начинает сводить от голода, и она задумывается о еде. В рюкзаке осталось немного продуктов, на сегодня им с Ником хватит. Но ведь завтра и потом им тоже надо будет что-то есть. А еще понадобятся антибиотики, иначе раны на коже не заживут: слюна кита, в которой они оба вымокли, наверняка ускорит процесс заражения.

Рут чувствует выброс адреналина.

Да, пока она жива, но, если хочет жить и дальше, сидеть сложа руки нельзя.

Ник смотрит, как Рут, обнаженная, выходит из моря. Он старается сосредоточиться на ее кистях и лице, воспаленных, красных от ожогов, и старательно отводит взгляд от ее полных грудей и густых волос под животом. Рут улыбается, шагая к нему. Нагнувшись, поднимает свое нижнее белье с покрытого пеплом песка.

– Ты меня слышишь?

Голос доносится как бы издалека, словно она говорит сквозь звукоизолированную стену, но он слышит ее четче, чем прежде, до того, как они уснули – сколько же они проспали? – хотя в ушах по-прежнему шумит.

Рут понимающе кивает.

– От тебя воняет. Иди окунись.

Она активно двигает губами, артикулируя каждое слово, чтобы ему легче было понять ее. Одной рукой зажимает нос, другой указывает в сторону моря.

Ник стягивает с себя джинсы и футболку, но трусы не снимает. По следам, оставленным Рут на пепельном покрове, идет к накатывающим на берег волнам.

Он не оглядывается и не знает, что стесняться ему нечего: Рут за ним не наблюдает.

Рут уже вытащила из пасти кита свой большой рюкзак. Расстелив на засыпанном пеплом песке водонепроницаемую подстилку для палатки, выгружает из него вещи. Находит чистые трусики, натягивает их и продолжает работать полуобнаженной. Содержимое рюкзака она раскладывает на кучки:

одежда, полотенце;

палатка, походный коврик, спальный мешок;

туалетные принадлежности, складной нож, аптечка;

продукты.

Рут перебирает медикаменты. Дезинфицирующих салфеток совсем мало. Это плохо. Она аккуратно укладывает в пластмассовую коробочку тюбики и упаковки таблеток, пластыри и бинты в пластиковых обертках.

На мгновенье перед глазами возникает образ матери, собиравшей для нее аптечку всего несколько дней назад так же, как теперь укладывает медикаменты она сама.

Мамочка.

Энн стоит у кухонного стола; очки подняты на лоб, чтобы волосы не падали на лицо. Смеясь над чем-то, что она услышала по радио, ее мать педантично втискивает в контейнер упаковку за упаковкой, будто составляет пазл.

Рут хватается за горло, словно пытается выдавить из мыслей видение, которое ее душит. Зажмуривается, стискивает зубы. Нельзя погружаться в воспоминания. Надо жить дальше.

Она вскрывает один из пакетиков, вынимает салфетку с цитрусовым ароматом, вытирает обожженную кожу – сначала лицо, затем ладони и тыльные стороны рук. Морщится: антисептик обжигает открытые раны.

Едва Рут надевает спортивный бюстгальтер, из моря возвращается Ник. Он весь мокрый, с него капает вода. Ник оттопыривает на себе трусы-шорты, чтобы сделать свои очертания менее заметными. Рут качает головой – надо же, какой стыдливый! – и бросает ему свое мокрое полотенце.

– Есть хочешь? – Она имитирует движение ложкой.

– А у тебя есть еда?

Рут вытаскивает из рюкзака три консервные банки, несколько булочек в вакуумной упаковке, с виду сухих, несколько соленых кренделей и сетку апельсинов.

– Вот. – Она бросает Нику апельсин и идет к нему, на ходу зубами вскрывая упаковку с еще одной антисептической салфеткой. – Сейчас будет больно.

Рут промокает салфеткой его лицо. Он морщится от боли и ругается себе под нос, когда один из волдырей лопается.

Выбросив использованную салфетку и упаковку от нее, Рут складным ножом вскрывает банку с печеной фасолью. Отогнув на ноже ложку, она кладет в рот фасоль и протягивает банку Нику.

– Вот все, что у меня есть, – Рут показывает на вещи, разложенные на подстилке одноместной палатки. – Нам нужно пополнить запасы. Найти помощь. Найти людей.

Ник кивает, возвращая Рут банку с фасолью.

Он выкручивает джинсы и футболку, раскладывает их сушиться на солнце рядом с вещами Рут, на свободной части подстилки.

– Машина, должно быть, сдохла?

Рут морщит носик, на лице – замешательство. Либо она не слышит, либо не поняла, что он сказал.

Ник указывает рукой туда, где стоит усыпанный пеплом пикап.

За машиной – незнакомый пейзаж, словно изображение чужой планеты в фантастическом фильме. Ник вспоминает солончаки в Южной Америке, он видел фотографии в соцсетях. Цифровые снимки низкого качества, сделанные с разных ракурсов. Как и к статуе Христа-Искупителя в Рио, к ним стекались туристы, фотографировали, а потом, в доказательство того, что правда видели их, засоряли интернет этими снимками, своего рода отметками в паспортах. Но тогда еще существовал интернет.

Кстати, да, думает Ник. Интернета же больше нет.

А может, и солончаков уже нет.

Неужели он сам никогда уже не сможет сфотографировать их?

– Надо бы оценить масштаб ущерба. Узнать, выжил ли кто-нибудь еще.

Он смотрит на расположение солнца на небе. Полдень, наверное, пару часов как миновал.

– Пошли, пока светло. Идти сможешь?

Рут по-прежнему слышит его плохо, но кое-что понимает по губам.

Она кивает, пережевывая очередную ложку фасоли.

Из сумочки с туалетными принадлежностями вынимает баночку с увлажняющим кремом и, морщась от боли, обильно смазывает им опаленную кожу. Протягивает крем наблюдающему за ней Нику, но он отказывается.

Рут убирает вещи в два рюкзака – один большой, другой поменьше. Во второй она кладет самое необходимое: фонарь, складной нож, флягу с водой, аптечку. Из кармана рюкзака достает пустую холщовую сумку и протягивает ее Нику. Изумленный, он берет у нее сумку.

– Можно положить это в твою машину?

Рут показывает сначала на свой походный рюкзак, потом на ободранный пикап. Огонь пожара давно погас, от двигателя остался один корпус. Не автомобиль, а шкаф на колесах.

Он согласно кивает и смотрит, как Рут поднимает рюкзак на плечо, морщась от боли, потом долго дергает дверцу фургона, пытаясь ее открыть. Наконец ей это удается. Рут оборачивается и поднимает вверх большой палец: кабина цела. Она швыряет туда рюкзак, захлопывает дверцу.

– Может, запереть машину? Как думаешь?

Ник недоуменно смотрит на нее. Она жестикулирует, как бы закрывая ключом дверцу, но он все равно не понимает. Рут возвращается к нему. Кричит:

– Ключ? – И для наглядности изображает, как поворачивает ключ в замке.

Ник улыбается. Дверцу-то зачем запирать?

– Ничего с ней не случится.

Теперь в лице Рут отражается недоумение: она его не поняла. Ладно, зачем что-то объяснять? Легче просто запереть машину. Ник кивает, вскакивает на ноги и трусцой бежит к пикапу. Запирает дверцу, а ключ от машины вместе с холщовой сумкой запихивает в карман влажных джинсов.

– Пойдем посмотрим, что и как.

Щурясь, Рут смотрит, как Ник шагает прочь. В ярком свете послеполуденного солнца пепельный покров слепит глаза.

Он оборачивается, зовет ее за собой. Силуэт, предлагающий ей уйти от кита, от моря, от берега и по пеплу отправиться к чему-то неизвестному.

Она вешает на плечо рюкзак с остатками припасов и следует за ним.

10

От мелкого январского дождика волосы Рут начинают пушиться и завиваться. Она приглаживает их. Перед ней в очереди всего три человека. По ее прикидкам, поскольку Фрэн всегда опаздывает, она успевает купить для них по стакану кофе и по пирожному и прийти к реке точно к условленному времени. Рут надеется, что это поможет начать их встречу на хорошей ноте. Она знает, что Фрэн все еще дуется на нее, и хочет вернуть расположение подруги.

Двое молодых американцев перед ней тихо спорят, решая, остаться им в кафе или взять еду с собой. Стоящая у прилавка женщина спрашивает про пирожные.

– Есть что-нибудь без глютена?

– Миндально-черничные.

– И глютена в них нет?

– Да. То есть нет. Они без глютена.

– А ягоды?

– Есть. Черника.

– Нет, мне с ягодами нельзя. Я возьму круассан.

– В нем глютен.

Молодой бариста ждет, когда женщина определится с выбором; щипцы в его руке зависли над подносом с выпечкой.

– Все равно давайте.

Рут смотрит время на экране телефона. Она успевает едва-едва.

Фрэн ждет, сложив руки на груди. Ладони она засунула под мышки, пятками нетерпеливо отбивает дробь. Она стоит спиной к серо-бурой реке. Рут знает, что со своего места подруга не заметит ее приближения, и видит в этом возможность растопить между ними лед. Незаметно подкравшись к Фрэн, она шепчет ей на ухо:

– Кофе?

Фрэн от неожиданности взмахивает руками, и стаканы с кофе на десять фунтов летят на тротуар. Они смотрят на разлившуюся между ними молочную лужу. Рут протягивает подруге промасленный бумажный пакет.

– Тогда только круассан?

Они идут вдоль реки. От измороси над извилистой лентой Темзы висит мгла. Кажется, что Ковент-Гарден гораздо дальше, чем им казалось, когда они планировали прогулку.

– Как дела на работе?

– Мне только в понедельник выходить.

– Лентяйка.

Рут не поддается на провокацию. Разговор легко может перетечь в перепалку – они не раз уже ссорились из-за пренебрежительного отношения Фрэн к ее работе, – и она не хочет раскачивать лодку. Да и на самом деле нельзя сказать, что она так уж страдает на работе.

Они минуют бетонные блоки здания Национального театра, построенного в стиле брутализма, и величавый стеклянный фасад Саутбэнк-центра, затем пересекают реку по пешеходному мосту. Время от времени их разговор прерывает скрежет металла, когда на вокзале Чаринг-Кросс останавливаются или начинают движение поезда.

Это один из тех сырых лондонских дней, когда постоянно чувствуешь себя мокрым. Правда, когда они доходят до середины моста, солнце прорывается сквозь пелену облаков и на секунду ослепляет их яркими лучами. Рут клянет себя за то, что не взяла темные очки. Фрэн, конечно же, в очках – она редко выходит без них на улицу.

Сзади парочка откуда-то с севера – из Лидса или Йорка – обсуждает мост.

– Майкл, по-моему, это не тот.

– Тот самый. Пешеходный мост Миллениум.

– Нет, тот качался. Его пришлось закрыть.

– Тогда как называется этот мост, черт возьми?

Фрэн, глядя поверх очков, перехватывает взгляд Рут. Раньше они тоже не раз спорили о мостах, но теперь они настоящие лондонцы и могли бы перечислить названия всех мостов и туннелей между Кью и Вулиджем.

Они идут мимо крыши ночного клуба «Хэвен», в котором побывали еще школьницами, во время одной из первых тайных поездок в Лондон. Рут смутно припоминает, как она танцевала под арками среди дружелюбных полуобнаженных мужчин, а Фрэн общалась с девчонками, с которыми она вела переписку посредством частных объявлений, что размещались на последних страницах журнала NME [2]. С восходом солнца они первым же автобусом вернулись в родной городок и в школу прибыли с небольшим опозданием.

Теперь они проходят через вокзал Чаринг-Кросс, где пахнет горячей выпечкой и дорогими духами с ароматом сандалового дерева, который, по мнению Рут, довольно приятный, а по словам Фрэн, «примитивный». Рут вообще нравится бывать на вокзалах в выходные: когда нет гудящих толп пассажиров, которые, локтями расталкивая друг друга, спешат кто в метро, кто на поезд, можно ехать куда захочешь. У нее мелькает мысль предложить Фрэн вскочить в ближайший поезд до Гастингса. Она давно не была на море. С удовольствием посидела бы на берегу. Смотрела бы на горизонт, наблюдала бы за птицами, парящими над белыми гребнями волн, а потом вернулась бы домой с пропахшими озоном волосами.

На Трафальгарской площади демонстрация. В последнее время по субботам там всегда проходит какое-нибудь политическое мероприятие.

– Наверно, нам следовало бы быть там.

Пикетчики, теснящиеся на ступеньках Национальной галереи, держат плакаты и горящие свечи.

– Может, и следовало бы, да что толку протестовать? Если мы в заднице, так в заднице. И вообще, я жрать хочу. Пойдем лучше кафешку поищем.

Они идут по Чаринг-Кросс-роуд и затем через Сохо направляются на Оксфорд-стрит.

– Как Алекс?

На минувшей неделе, когда они с Фрэн ходили в театр, Рут рассказала подруге, как они с Алексом познакомились. Билеты купила она – сделала подарок им обеим. Выбрала спектакль по исполнителям: в постановке участвовали два актера, которые ей всегда нравились, и любимая актриса Фрэн. Как только поднялся занавес, стало ясно, что это пьеса об измене, поэтому, когда после спектакля они зашли в бар, Рут сочла, что это подходящее время для очередного признания. Ее не удивила реакция Фрэн, когда вскрылась еще одна ложь про Алекса, а вот холодность, омрачавшая их дружбу всю неделю, расстраивала. Рут хотела избежать разговора об Алексе и попытаться наладить отношения с подругой.

– Великолепно. Что ты хочешь на обед?

К тому времени, когда они доходят до Олд-Комптон-стрит, напряженности между ними почти не осталось. Фрэн берет Рут под руку.

– Хочу косметики прикупить. Не возражаешь?

Фрэн широко раскрывает глаза и выпячивает нижнюю губу, глядя на нее умоляющим щенячьим взглядом. Рут страшно не хочется тратить время на магазины, но она соглашается, понимая, насколько непрочен достигнутый ими мир.

Они бродят между полками с косметикой в старинном универмаге. Рут сильно проголодалась, и ее немного тошнит от множества запахов лаков для волос, духов и ароматизированных свечей. Фрэн чиркает разными помадами по тыльной стороне ладони, подбирая нужный тон, затем оглядывается, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь из продавцов. Убедившись, что все они заняты покупателями, она быстро, но аккуратно красит губы и поворачивается к Рут.

– Что скажешь? Не слишком ярко для третьего свидания?

– Ты с кем-то встречаешься?

Фрэн награждает ее сардоническим взглядом.

– Ну, у нас же теперь как? Мы больше не рассказываем друг другу о своей личной жизни.

Обедают они в Сохо. Рут удалось завести подругу в один из их любимых ресторанов, где дешевле, чем в клубе Фрэн. На двоих они заказали три разных вида пасты: широкие бархатистые ленты со сливочным маслом и шалфеем; тонкие длинные спагетти, присыпанные стружкой из свежих трюфелей, которые придают блюду слегка плесневелый привкус; толстые перченые пичи с тающим пармезаном. В бокалах с «Негрони» звякают кубики льда.

– С Дженни. Она забавная, у нас с ней много общего. Давно одна. Немного ворчлива, ругается на жизнь, но в постели великолепна.

Хорошо, что Фрэн рассказывает ей о новом увлечении. Все нормально. Как будто Рут уже прощена.

– Она хочет детей?

– На втором свидании мы не обсуждали цвет детской, но, в принципе, да, она хочет семью.

– Так это же здорово! Куда ты пригласишь ее на ваше третье свидание?

– Это она меня приглашает.

– Удачи, Дженни!

– Я очень стараюсь спокойно относиться к сюрпризам.

Рут опускает взгляд в свой коктейль. Выуживает из бокала ломтик апельсина и съедает мякоть.

– Прости. Сама не знаю, почему сразу не рассказала тебе про Алекса. – Она наматывает апельсиновую кожуру на палец. – Наверно…

– Продолжай, – ободряюще кивает ей Фрэн, но Рут качает головой.

На этот раз она ничего не скрывает – просто не может выразить свои чувства словами. Ей стыдно? Стыдно, что она находит привлекательным такого человека, как Алекс? Его зычный голос, аристократичный выговор с проглатыванием гласных, красивое лицо… Какая же она банальная, неоригинальная. Стыдно, что ее тянет к чему-то столь предсказуемо желанному.

– Наверно, отчасти потому, что я знала, какой будет твоя реакция.

– В самом деле? И какой же?

Хочет ли она посеять еще больше сомнений во Фрэн?

– Ты бы спросила, не познакомилась ли я с ним через Камиллу.

Заинтересованность на лице Фрэн медленно сменяется улыбкой.

– И где же ты с ним познакомилась?

– Заткнись.

Обе хохочут, и Фрэн разрезает надвое последнюю ленту макарон – по половинке для каждой из них.

– И как Камилла относится к тому, что ты разрушила чужую семью?

– Мы сейчас не общаемся.

– Выходит, быть блудницей тоже по-своему выгодно. Надеюсь, она точит на тебя зуб.

Остаток дня они наматывают круги вокруг Оксфорд-Серкус, навешивая на себя пакет за пакетом, пока руки не начинают ныть от тяжести. Фрэн покупает главным образом модную одежду, на которую скидки не распространяются, – потакает собственному сумасбродству, по мнению Рут. Сама она с ума не сходила: купила только несколько вещей, что ей приглянулись. Даже Алекс не стал бы упрекать ее в том, что она немного пополнила свой практичный гардероб для работы.

Снова моросит дождь. Они направляются к метро. Перед входом на станцию «Оксфорд-Серкус» столпотворение. Люди выстраиваются в очередь, чтобы спуститься под землю. Рут и Фрэн терпеливо ждут, когда им удастся подобраться к лестнице. Будут знать, как таскаться в Вест-Энд по субботам, когда везде распродажи.

Когда они приближаются к лестнице, становится ясно, почему возник затор. Женщина примерно их возраста, с обвешанной пакетами коляской, в которой сидит ребенок, нагнувшись, тихо увещевает маленькую девочку в синем макинтоше. Кудряшки на голове малышки спутались, по щекам текут слезы.

– Давайте мы вам поможем, – предлагает Фрэн.

Рут цепенеет.

Она узнала детей.

Маленькая девочка с кудряшками, щурясь, вопросительно смотрит на нее.

– Привет!

Писклявый голосок малышки взмывает над окружающим их шумом: гомоном недовольных пассажиров, гудками автомобилей, голосом мужчины с мегафоном, предвещающего скорый конец света. Дальнейшее похоже на кадры в режиме замедленного воспроизведения, женщина постепенно поворачивается, выпрямляется и оказывается лицом к лицу с Рут, стискивает ладошку дочери, хватает за ручку коляску с маленьким сыном.

– Ты?!

Фрэн, ничего не замечая, спускается на несколько ступенек и приподнимает коляску за подножку.

– Рут, ты берись сверху. Женщина пусть дочку несет.

Пользуясь возможностью уклониться от взгляда Сары, Рут с готовностью берет коляску за ручку.

– Не надо! Не смей прикасаться к моему сыну.

Рут мгновенно отступает на шаг. Дождь усиливается. Волосы липнут к ее лбу.

– Дождик-дождик, уходи, – напевно произносит малышка в синем строчку из детского стишка. Глядя на пасмурное небо, она щурится, чтобы в глаза не попали быстро падающие капли. А глаза у нее как у Алекса. И хмурится она так же, как он.

Лили, вспоминает Рут ее имя. Лили и Джек.

– Мы поможем вам спуститься, – говорит Фрэн. – Пойдемте, а то все промокнем.

Но Сара не двигается с места. Стоит как вкопанная, крепко держа дочь за руку, и смотрит.

Рут остро сознает, что дождь превращает копну ее вьющихся пушащихся волос в мокрый шлем, плотно облегающий голову.

– Мам, больно!

Лили выдергивает свою руку из ладони матери, поворачивается, хватается обеими ручками за грязный поручень над головой и с упрямой решимостью начинает ступенька за ступенькой спускаться по лестнице. В тот момент, когда дочь высвобождает руку, Сара переводит взгляд с Рут на Фрэн.

– Спасибо.

Медленно, в том же темпе, что и Лили, они идут вниз. Сара держится рядом с дочерью. Фрэн изо всех сил пытается удержать двухместную коляску со спящим Джеком, пакетами с подгузниками и купленной на распродаже детской одеждой. Рут спускается следом. На нее все еще льет дождь. Ладони болят: она впивается в них ногтями, стискивая кулаки.

Добравшись до подножия лестницы, Лили опять закатывает истерику, потому что ступенек больше не осталось. Сара снова пытается угомонить ее. Едва девочка успокаивается, она выпрямляется и смотрит на Рут и Фрэн. Качает головой, улыбается.

– А знаешь что? – Она подхватывает Лили на руки. – Удачи. Она тебе понадобится.

Толкая перед собой коляску, Сара направляется к турникетам. Спокойно проходит через один, разговаривая с Лили, сидящей у нее на руках. Малышка не сводит с Рут любопытного взгляда, пока не исчезает из виду на эскалаторе, который увозит ее к поездам Центральной линии.

– Ты ее знаешь?

– Это жена Алекса, – кивает Рут.

Фрэн рядом с ней замирает. В ярком свете флуоресцентных ламп видно, как блестят дождевые капли на ее темных очках, сдвинутых на макушку. Рут догадывается, что подруга считает в уме.

– Вы начали встречаться, когда его жена была беременна?

– Между ними уже все было кончено. Все не так ужасно, как кажется.

На самом деле ужасно, и она это понимает.

Рут знала, что Алекс женат, когда он сел рядом с ней на ужине в доме Камиллы. В конце концов, вместе с его женой они были подружками невесты на ее свадьбе. Знала она, почему Сары не было на этом ужине: в ее возрасте риск выкидыша во время второй беременности был более высок. Рут догадывалась, что без жены на вечеринке Алексу должно быть немного одиноко. Она судила по себе: на ужинах Камиллы и Чарли ей тоже всегда было одиноко, потому что из всех гостей только она не имела своей семьи. А Алекс, замечала Рут, всегда смеялся над ее шутками чуть дольше, чем это было необходимо. На вечеринках он всегда находил повод, чтобы пообщаться с ней. Всегда делал комплименты ее нарядам, спрашивал про работу. Она прекрасно понимала все это, когда во время шумного застолья наклонилась к нему и попросила научить ее разбираться в винах. Улыбнувшись, Алекс велел ей закрыть глаза и попробовать уловить запахи черники и навоза.

– О, Рут, – произнесла Фрэн, – неудивительно, что ты не рассказывала.

11

То, что предстает взору, напоминает Рут сделанные с воздуха фотографии разрушенных ураганами городов. Только сейчас это не вид сверху.

Они стоят в молчании, разглядывая открывшуюся им картину.

На месте яхт-клуба теперь груды щебня и керамических черепков.

Когда она пробегала мимо него? Несколько часов назад? Вчера?

Рут понятия не имеет, сколько времени они провели в пасти кита.

По пеплу они идут туда, где, по всей вероятности, находилась парковка. У обожженных голых деревьев, лишенных листвы, громоздятся сгоревшие машины, некоторые лежат на боку. Опаленные сучья, словно фигурки, вырезанные из черного картона, обрамляют парковку по периметру. Они припорошены пеплом, похожим на искусственный снег.

– Думаю, надо прикрыть чем-то рты и носы. Возможно, здесь повсюду радиация.

Рут вытаскивает из кармана Ника свернутую матерчатую сумку. Зубами надрывает ткань и рвет сумку на две длинные полоски. Одну вручает Нику. Тот берет ее, наблюдая, как Рут своей лентой обматывает лицо и завязывает концы на затылке.

– Перчатки, возможно, тоже нужны.

Ник смотрит, как Рут встряхивает руками, будто исполняет последние аккорды музыкального произведения крупной формы.

Что она имеет в виду?

С закрытыми лицами общаться им будет еще сложнее. Его слух пока не полностью восстановился, а матерчатая маска на лице Рут не только мешает ему читать по губам, но пока и приглушает ее голос. Что бы она ни пыталась сообщить ему, сейчас главное – найти еду. Все остальное подождет.

– Сначала – продукты. – Ник изображает, что он ест, затем, по примеру Рут, обматывает широкой лентой свое лицо и туго завязывает концы на бритом затылке. Морщится от боли, потому что случайно содрал несколько волдырей. Поворачивается, собираясь идти дальше, но Рут придерживает его за руку. Сдвинув со рта импровизированную маску, она кричит:

– Эй? Есть здесь кто-нибудь?

Это Ник услышал.

Они внимательно смотрят на горы щебня: вдруг где-то что-то шевельнется. Затаив дыхание, напрягают слух, силясь расслышать хоть что-нибудь, кроме звона в ушах.

Проходит несколько минут. Никто не отзывается.

Ни малейшего движения.

Ни звука. По крайней мере, они ничего не слышат.

Рут натягивает на рот маску и хочет подойти поближе к щебню, но Ник мягко трогает ее за плечо. Она поворачивается к нему. Он качает головой. Она кивает, и они идут в город.

Все здания, которые встречаются им по дороге, в том же плачевном состоянии. От общественных туалетов, куда он заходил еще вчера, осталась только беспорядочная куча бурых кирпичей. Часть стены еще стоит. Из нее торчит теперь уже бесполезная раковина. Вода, смешиваясь с пеплом, образует грязный ручей на их пути. Они осторожно переступают через него. В груде щебня фонтанирует лопнувшая труба. Бьющая из нее струя смывает пепел, вода течет по склону холма к морю.

Они идут дальше.

Вокруг одни лишь разрушения.

Маленький городок, в котором он провел последние несколько дней, теперь превратился в руины. По обочинам дороги торчат обугленные деревья и кустарники, иногда попадается автомобиль с выжженной краской и сгоревшим двигателем. И всю местность расчерчивают обвисшие электрические и телефонные провода.

Неужели так всюду?

В кои-то веки он рад, что у него нет своего дома. По крайней мере, то, чего не существует, не может быть уничтожено.

Рут приходит в голову, что в одном из этих разрушенных зданий, возможно, живет Ник. Или он говорил, что он не местный? Что он приехал сюда только из-за кита? Она помнит, как он говорил, что у него не осталось никого из родных. Но должны же быть друзья, коллеги. Какие-то знакомые, с которыми ему необходимо связаться. Убедиться, что близкие ему люди не пострадали.

Она отстает от него на несколько шагов, пытаясь понять, что он чувствует, но он по-прежнему для нее загадка. Слишком мало она о нем знает.

Его зовут Ник.

У него есть пикап.

Он фотограф.

Ей известны о нем только эти несколько фактов, но она чувствует, что ее судьба неразрывно связана с его судьбой. Очень странно.

Они доходят до перекрестка. Дороги, пересекающие одна другую, остались, но по обочинам – ничего, кроме обломков кирпичей, бетона и выпирающих металлических жердей.

Вдалеке Рут видит какие-то сооружения, которые чуть выше, чем окружающие их груды мусора. Она постукивает Ника по плечу и показывает ему на эти строения.

Проследив за направлением ее пальца, он кивает. Быстрым шагом они идут к выпуклым силуэтам. Когда подходят ближе, картина начинает проясняться. Рут запыхалась. Они ускоряют шаг. Ник почти бежит впереди нее, прямо по завалам из щебня и стекла.

Многие трейлеры все еще стоят, но краска с них ободрана, как будто их подвергли пескоструйной обработке. Стекла почти во всех окнах выбиты. Некоторые прицепы лежат на боку, задрав колеса без шин, отчего они похожи на мертвых насекомых.

Рут идет за Ником, тяжело отдуваясь. Наклонившись вперед, она упирается руками в колени и старается перевести дух. Ник останавливается, крутится на месте, пытаясь сориентироваться, затем направляется к одному из немногих уцелевших трейлеров. Этот прицеп стоит в стороне, в его разбитых окнах слегка колышутся занавески.

Ник оттягивает вниз маску и с улыбкой докладывает:

– Я не подключал газ.

Это его дом? Рут догоняет Ника.

Ник тянет дверь на себя, дергает раз, другой, потом, упершись ногой в железную стенку прицепа, наконец открывает ее.

В помещении погром, будто там побывали грабители. Всюду валяются бумаги и фотографии, на всех поверхностях тонкий налет пыли.

– Пожалуй, лучше ни к чему не прикасаться.

Рут заходит следом. Маску она спустила на подбородок, взгляд ее скользит по разбросанным вещам. Возможно, Ник сам оставил в трейлере беспорядок, когда уходил. Ей трудно об этом судить, ведь раньше она здесь не бывала.

Ник прикрывает лицо рукой, пряча нос и рот, и открывает стенной шкаф, в котором лежит напиханная как попало одежда. Он достает вязаную шапочку, натягивает ее на голову.

Так-то лучше. Он сразу чувствует себя менее голым.

Ник бросает Рут пару перчаток и свою старую бейсболку. Она ловит их, надевает, убирая пропылившиеся волосы под кепку, а покрытые волдырями руки прячет в шерстяные перчатки. Он видит, что она морщит лоб, – вероятно, недоумевает, почему летом он возит с собой зимние вещи. Ну и пускай.

Из выдвижного ящика в нижней части шкафа Ник достает нож – небольшой, но на вид грозный. Вытаскивает его из чехла. Лезвие острое. Что ж, вполне может пригодиться.

Рут пятится.

– Не нервничай ты, это мой старый рыбацкий нож.

– Это твой дом? – Рут смотрит на фотографии, разбросанные по комнате. На них лежит пыль.

– Можно и так сказать. Я не… – Он замолкает. Ей-то какое дело? – Да, пока тут, живу здесь… жил.

Ник поворачивается к полке над раковиной, на которой стоит несколько консервных банок, упаковка мюсли и печенье, тоже покрытые пылью. Он тянется к печенью, но потом останавливается.

Чувствуя на себе взгляд Рут, поворачивается к ней.

– Знаешь, что-то мне подсказывает, что нам лучше вернуться на берег.

– Думаешь?

– Я, конечно, не ученый, но уверен, что счетчик Гейгера здесь должен зашкаливать.

– Мне казалось, пока непонятно, ядерная это катастрофа или нет.

За последние дни в Окленде Рут посмотрела больше новостных выпусков, чем за весь прошлый год. Дикторы с паникой в глазах как могли старались предоставить информацию, которой у них просто не было. Сообщения, поступавшие из Европы, ясности не вносили. С лица земли исчезали целые города, но никто не знал, что именно произошло. Известно было одно: в результате какой-то катастрофы все живое и неживое было истреблено. Бедствие невиданного размаха, не имевшее аналогов в истории.

Свет послеполуденного солнца сочится в окно, озаряя Ника. Он машет перед собой покрытой волдырями рукой – разгоняет пыль, плывущую в воздухе.

– Посмотри, какой дрянью мы дышим. И, что бы это ни было: ядерная бомба, «грязная» бомба, какое-то химическое оружие, – непонятно, к чему это приведет.

Он хватает из шкафа худи, натягивает его через голову.

– Так, пусть пыль оседает, а мы возвращаемся на берег, разводим костер, ставим твою палатку, составляем план. Ясно, что живых мы здесь не найдем, но ведь не может быть, что уцелели только мы с тобой вдвоем. Такого просто не может быть. Нужно подождать. Посмотрим, что будет дальше.

Рут кивает. В словах Ника есть свой резон. У нее урчит в животе.

– Как быть с едой?

– У тебя ведь еще есть бобы, да?

– Да. Но надолго их не хватит.

– Надеюсь, нам не придется долго ими питаться. И мы должны есть водоросли.

– Водоросли?

– Да. Будем жарить их на палках, мы с отцом так делали, когда ходили на рыбалку. Чтобы организм получал йод.

Рут качает головой.

– Таблетки йода принимали после Хиросимы, Нагасаки, Чернобыля. А в водорослях есть йод, да? Точно не знаю, как это действует, но хоть не умрем сразу. Может быть, у нас какая-нибудь онкология разовьется, но об этом мы подумаем потом.

– Значит, на ужин водоросли и бобы.

– Уступаю дорогу дамам. – Ник с улыбкой кивает на дверь. Смотрит на Рут. Она стискивает зубы, как тогда на берегу, когда он впервые ее увидел. Ник снова показывает на дверь и извиняется: – Прости. Я хотел сказать: веди нас.

12

– Пакуй чемоданы!

Алекс с велосипедом на плече влетает в дверь. Рут поднимает глаза от книги. Чувствует, как в ней закипает восторг. Вот почему она решила связать свою жизнь с этим энергичным красавцем.

– Мы уезжаем. Не забудь положить удобную обувь для ходьбы и что-нибудь непромокаемое!

Непромокаемое? Рут падает духом. В ее гардеробе нет ничего похожего на плащ. Она надеялась на несколько дней сбежать от нескончаемого февральского уныния. Думала, будет сидеть на веранде, потягивать холодные напитки, подставляя лицо солнцу, а не тащиться куда-то, где нужна непромокаемая одежда.

В глубине души она понимала, что они вряд ли покинут Великобританию: в Новый год Алекс пообещал себе летать на самолете только по служебным делам. Ей суждено отправиться в отпуск на автомобиле или на поезде. Но ведь в Париж они все равно могли бы поехать, разве нет? Там сейчас не тепло, но все же это Париж.

Настроение у нее снова поднимается: небольшое приключение в середине семестра – это именно то, что им нужно.

Алекс, она знает, задумал путешествие, чтобы не накручивать себя из-за того, что Сара везет детей к родителям. Рут выдохнула с облегчением, когда узнала, что Лили с Джеком не будут гостить у них и ей не придется играть роль мачехи, но Алекс всю неделю ворчал из-за того, что его бывшая жена не согласовала с ним свое решение по поводу детей. Перемена в его настроении радовала, и, даже если этот мини-отпуск, ставший для Рут сюрпризом, Алекс задумал в пику Саре, отказываться от удовольствия она не собирается. Алекс до нелепого романтичен – цветы, широкие жесты – этим, помимо прочих своих достоинств, он изначально ее и подкупил. Для нее он как герой романа: ее собственный мистер Рочестер или Ретт Батлер.

По дороге на вокзал Кингс-Кросс у Рут голова кружится от эйфории. Она обожает путешествовать поездом «Евростар». Надеется, что повторится их первая совместная поездка на выходные: отель в Марэ, секс до изнеможения. В воскресенье прогулка по бульвару Бомарше, они выбирают сыры на рынке, покупают устриц и вино на улице, где на углу играет оркестр. Потом, одурманенные друг другом, в обнимку возвращаются на Северный вокзал. Поезд мчит их по туннелю под Ла-Маншем, она спит у Алекса на плече.

За окном поезда, на котором оседают капли дождя, мелькают унылые распаханные поля. Абсолютно английская панорама: сырость, серость, мрак.

Они не делают пересадку на станции Кингс-Кросс, чтобы доехать до красивого кирпичного здания вокзала Сент-Панкрас и выпить там по бокалу шампанского перед поездом.

Вместо этого Алекс заводит ее в купе со столиком в вагоне поезда, который в 9:52 утра отправляется в Лидс. Сердце в груди Рут наливается тяжестью. У нее не будет позднего обеда на Монмартре. В магазине «Маркс и Спенсер» Алекс купил для нее сэндвич, который ей не нравится. Не нравится и то, что ноги в купе не вытянуть: мало места. Алекс то и дело переворачивает страницы газеты, заслоняя ей видимость и отвлекая ее от чтения книги. Рут уже готова завопить с досады, но тут он протягивает руки к ее лицу и снимает с нее наушники.

– Как настроение, брюзга? Еще не простила меня за сэндвич с сыром «Венслидейл»?

Рут показывает ему язык, а он ловит его большим и указательным пальцами. Она взвизгивает. Чувствует, что ее решимость тает. Хохочет, когда он начинает ее щекотать. Поезд мчит их мимо Донкастера.

В Лидсе, к ее огромному облегчению, они пересаживаются на другой поезд. Перед посадкой Алекс позволяет ей самой выбрать кофе, всячески демонстрируя, что он «не из тех мужчин, которые всегда навязывают женщинам свой выбор» и не хочет, чтобы его принимали за такового. Но ты именно что навязываешь, думает про себя Рут, заказывая латте со специями и взбитыми сливками – просто чтобы его позлить. Но Алекс, к ее удивлению, заказывает то же самое. Они оба смеются, как школьники, и бегут к поезду, стараясь не расплескать напитки. Чуть не опоздали. Алекс ногой придерживает дверь, пока Рут несется по платформе. Только она запрыгивает в вагон, поезд трогается с места. Проводник отчитывает Алекса за то, что тот мешает закрытию двери, и они со смехом вваливаются в салон.

– Куда бы вы ни поехали, мисс Ланкастер, неприятности следуют за вами по пятам.

Он шепчет это прямо ей в лицо. Она хватает его за ворот поло и целует, ощущая на его губах вкус взбитых сливок и шоколада.

Женщина за столиком напротив цокает языком, недовольная публичным проявлением чувств. Раздраженная Рут поворачивается к ней, собираясь огрызнуться, и видит, что их попутчица широко улыбается. Алекс уже обаял ее своей покоряющей виноватой улыбкой. Рут охватывает сладостный трепет. Ее распирает от самодовольства – ах, какого красавца она себе отхватила! – хоть она и понимает, что это недостойное чувство.

В Сеттле их встречает краснощекая женщина лет пятидесяти пяти. Она грузит их багаж в свой «Рэйндж Ровер», и они со свистом катят по Йоркширским долинам, пока не останавливаются перед небольшим каменным домиком с освещенными окнами.

– Приехали!

Женщина заносит их чемоданы в дом, показывает Алексу, как включать-выключать отопление, камин, плиту. Рут смотрит в окно, недоумевая, где в этой глуши можно купить тампоны, которые понадобятся уже на этой неделе. В прошлом месяце она узнала, к своему ужасу, что практические аспекты менструации – деликатная тема для Алекса и его лучше не посвящать в детали.

Роуз, хозяйка дома, махнув им рукой, выезжает на узкую дорогу и, набирая скорость, мчится вверх по холму черт знает куда.

– Наконец-то мы одни. – Алекс спускает с плеча Рут рубашку и целует ее в шею.

В кухне Рут нарезает помидоры черри так, как ей велено.

Сегодня готовит Алекс. Она ему помогает.

Разрезая помидорки пополам, она напевает себе под нос. Эту песню выбрал один из ее любимых писателей в выпуске «Пластинок на необитаемом острове» [3], который она слушала, пока принимала ванну. В какой-то момент Рут сознает, что в ее пение вторгается другая мелодия: это Алекс, обжаривая на огне перчики, тоже что-то мурлычет. Должно быть, начал он тихо, но потом незаметно для себя увлекся. Рут умолкает, прислушиваясь к его мотиву. Узнает дурацкую заставку из викторины, посвященной текущим событиям в стране и в мире. Эту программу он смотрел накануне вечером.

Она умоляла его не включать телевизор, просила, чтобы на время их короткого отпуска они оградили себя от всего мрачного.

– Дорогая моя девочка, нельзя полностью отгородиться от того, что происходит в мире.

– А я попробую!

Читая в спальне, она слышала, как Алекс хохочет на всю гостиную вместе со зрителями в студии.

Рут мотает головой, чтобы стряхнуть раздражение, и под пение Алекса продолжает молча нарезать черри.

Они садятся ужинать. На столе горит свеча. Приборы в этом доме, как ни странно, из серебра.

Когда они заканчивают, Алекс отодвигается от стола и предлагает ей пересесть к нему на колени. Она со смехом подчиняется.

– Итак, любовь моя, давай поговорим о тебе. Как ты себя чувствуешь?

– Объелась.

– Мне уточнить?

– Я чувствую себя прекрасно. Счастлива, что я здесь с тобой. И немного обеспокоена.

– Обеспокоена? Чем?

– Обеспокоена тем, что завтра по твоей милости мне придется прошагать много-много миль.

– Вот лентяйка. – Смеясь, он тычет ее пальцем в живот. – Хорошая прогулка тебе не помешает, мой пухленький поросенок.

Он водит пальцами по ее животу. Щекотно. У нее перехватывает дыхание. Она смеется.

Алекс откидывается на спинку стула, улыбаясь ей. Свет падает на его лицо справа, отбрасывая тень на ту его часть, что находится ближе к ней. У нее екает в животе. До чего же он красив, даже усталый.

Она любит этого мужчину?

У нее сдавливает грудь.

– Я люблю тебя, Алекс.

Голос у нее сиплый, словно ей необходимо прочистить горло.

– Знаю, дорогая, я тоже тебя люблю.

У нее щиплет в глазах, они наполняются слезами.

Она начинает целовать его – жадно, страстно. Он целует ее в ответ, а слезы капают из ее глаз. Она подавляет всхлип и встает. Расстегивает на нем ремень, затем молнию на брюках. Он закрывает глаза. Она продолжает беззвучно плакать. Слез уже не остановить.

Рут отирает мокрое лицо тыльной стороной ладони.

Дыхание от напряжения затрудняется, на лбу проступает пот. Снова и снова она поднимается и опускается.

Снова и снова.

Забытье, которое наступит вместе с оргазмом, заглушит голоса в голове.

Сотрет ощущение пустоты в животе, оставшееся даже после ужина.

Рассеет тень газеты, что она видела в поезде, и заголовок, от которого она отворачивалась.

Она знает, что, если растворится в нем, если оргазм вытеснит из головы все мысли, она забудется на несколько секунд и слезы перестанут течь.

– Осторожно.

Она делает ему больно.

Она и себе делает больно. Но это самый быстрый путь к бегству от реальности.

Утром она соглашается отправиться с ним на прогулку. Чтобы угодить ему. Загладить вину за свои мрачные мысли.

Зашнуровывая походные ботинки, Алекс заверяет Рут, что ее кроссовки тоже вполне подойдут. Рут держит его за руку, слушается во всем. Так проще, думает она. Лучше не принимать решения: если что-то пойдет не так, отвечать не ей.

– Сюда.

– Шире шаг.

– Не отставай!

Ее успокаивает такое покровительство. Ей нравится, что ее опекают.

Под мелким дождем волосы Алекса курчавятся; он раскраснелся и поэтому выглядит моложе. С чувством огромного облегчения она берет его за руку, когда он помогает ей перебраться через перелаз на поле, где пасутся овцы. Она не думает ни о чем, кроме того, чем они заняты сейчас.

Алекс смешит ее. В шутку выступает от имени овец, выражая их суждения о людях, проходящих через их пастбище.

На обед они заходят в паб, в котором Алекс бывал прежде. Он заказывает им обоим по пинте пива и по завтраку пахаря [4], не спрашивая, чего бы хотелось ей, словно читает ее мысли.

Рут наблюдает за ним. Он стоит у барной стойки – стройный, спина прямая. Непромокаемую куртку он снял, и видно, что футболка сзади, в том месте, где рюкзак прижимал ее к телу, промокла от пота. За обедом он рассказывает ей, как бродил по этим самым вересковым пустошам в прошлый раз. Она кивает, улыбается в нужные моменты. Довольно странно слушать, как он был в точно такой же поездке со своей бывшей женой, но Рут его не прерывает, ведь рассказывает он интересно.

Перед уходом, когда они уже надели куртки, собираясь выйти под серое послеполуденное небо, Алекс идет в туалет, и Рут, воспользовавшись случаем, прячет под скомканную бумажную салфетку на своей тарелке маринованный лук, к которому она не притронулась: если на обратном пути дойдет до поцелуев, запах изо рта будет совсем ни к чему.

В субботу вечером они читают. Садятся в разных уголках небольшого диванчика, вытягивают ноги на середину, переплетают их, ступнями упираясь в живот, в грудь, в подмышку. На Алексе очки в тонкой оправе. Время от времени, не отрываясь от чтения, он наклоняется и целует ногу Рут.

Она поднимает глаза от книги, наблюдает за ним.

Он с интересом читает что-то историческое, она погружена в новый роман – продирается сквозь паутину слов о переплетенных судьбах. И у нее неожиданно возникает вопрос: были бы они так же увлечены чтением, если бы поменялись книгами? В груди ноет, когда она понимает, что в этом случае они оба наверняка сразу бы уснули. Рут прогоняет эту мысль, когда Алекс снимает с нее один носок и целует ее лодыжку.

На обратном пути в Лондон Алекс держит ее за руку, продолжая читать.

Рут свою книгу закончила и теперь смотрит на мир, мелькающий за окном поезда. Настроение у нее благодушнее, чем было четыре дня назад. Из-за движения поезда кажется, что она куда-то стремится, хоть и сидит на одном месте. Ей всегда хотелось отправиться в долгое путешествие по железной дороге, пересекая континенты по земле, увидеть пейзажи, которые разворачивались бы перед ней, пока она едет из одной страны в другую. Она всю жизнь мечтала проехать по Транссибирской магистрали. Подростком составляла на домашнем компьютере с проводным интернетом маршрут и смету долгого путешествия из Санкт-Петербурга в Пекин, через всю пустыню Гоби. Этому проекту она посвятила больше сил и времени, чем подготовке к экзаменам. Интересно, куда подевались все те ее таблицы, над которыми она так старательно трудилась? Таблицы, которые ей так и не пригодились. Она забыла про них летом, посещая фестивали вместе с Фрэн, экспериментируя с наркотиками и подолгу ожидая телефонного звонка от идиота Сэма.

Ей так и не довелось попутешествовать столько, сколько хотелось. Да, она бывала в Европе, но всегда хотела увидеть больше: побывать на сафари в Африке, посмотреть пингвинов в Патагонии и китов у берегов Новой Зеландии.

Она представляет, как вместе с Алексом плывет на корабле через Атлантику в Америку, как они на автобусах и поездах неделями колесят по континенту, посещают всякие экзотические края, где ей всегда хотелось побывать, например Бразилию.

Ее рука потеет в ладони Алекса, когда она думает, что из-за его отказа летать самолетами она никогда больше не увидит землю с высоты облаков. Никогда больше не будет с удивлением отмечать, сколько в южной Англии открытых бассейнов.

К тому времени, когда поезд прибывает на вокзал Кингс-Кросс, Рут уже высвободила свою ладонь из ладони Алекса. Обе ее руки с переплетенными в замок пальцами лежат у нее на коленях.

13

На песчаном берегу они расчищают от пепла небольшой пятачок и ставят на нем крохотную палатку Рут. В сумерках собирают плавник; в яме, вырытой голыми руками, из самых сухих веток сооружают костер. К радости обоих от зажигалки Ника ветки сразу загораются. Когда костер начинает весело полыхать, они признаются друг другу, что не умеют добывать огонь трением палок. Потом Ник, пытаясь разогреть консервную банку в пламени, обжигает руку, и без того покрытую волдырями.

– Я вообще-то городской житель. По бушу никогда не бродил. – Ник морщится, по настоянию Рут намазывая на руки антисептический крем.

– А я только один раз была в походе, на юге Франции, – сообщает Рут.

Когда они просыпаются на следующее утро, каждый чувствует боль во всем теле и опустошенность от понимания того, какая реальность их окружает. Вонь от мертвого животного усилилась. От него несет горелой плотью, слабо, но стойко пахнет гниением.

Они убирают палатку и ставят снова, подальше от туши кита, по другую сторону от пикапа Ника.

Он осторожно проводит ладонью по обуглившейся коже животного.

– Его словно поджарили на мангале. Только не до конца прожарили.

Жуть.

Что сталось бы с ними, если б животное сварилось?

Да и сами они – почему не сварились заживо?

– Вонь скоро станет невыносимой. Надо чем-то проткнуть брюхо кита, а то взорвется еще.

– Для полного счастья!

Из живого грациозного существа кит превратился в окаменелую глыбу, но Рут по-прежнему не может отвести от него взгляд.

Его размеры завораживают, хотя теперь он больше похож на гору угля.

Рут смотрит на застывшую раззявленную пасть кита, куда они втискивали свои тела, пролезая под китовым усом, чтобы затем возродиться в испепеленном мире.

Ей уже с трудом верится, что они находились внутри кита, когда произошла катастрофа. Что они остались в живых.

Она вспоминает, как, сжавшись от ужаса, лежала под Ником, вспоминает жуткую вонь, темноту, потом яркий свет, зловещее эхо свистящего ветра. Все это теперь кажется далеким, словно полузабытый сон.

Рут хочется спросить у Ника: «Это было? И что это было? Почему мы выжили?»

Но не решается. Почему-то страшно. Кажется, если спросить, она разрушит чары, и сами они тоже расщепятся, превратятся в белую пыль, которая немного повисит в воздухе и осядет – еще одна пригоршня праха поверх слоя пепла, покрывающего теперь их мир.

Ник предлагает выложить из камней гигантские буквы SOS на берегу – на случай, если в небе будет пролетать какая-нибудь спасательная команда. И еще они должны следить за тем, чтобы костер не гас: если корабль будет проплывать мимо, на борту сразу заметят, что на берегу есть выжившие.

После того как эти важнейшие меры приняты, Ник приходит к выводу, что делать больше нечего: остается только сидеть и размышлять.

Постепенно возникают неизбежные вопросы.

Сколько еще выживших?

Как получилось, что они вдвоем уцелели, а все остальные в городке – нет?

Придет ли вообще спасательная команда? Где начинается и кончается зона разрушения? Сколько им осталось жить? Уцелел ли кто-нибудь из знакомых?

Слишком много вопросов, все не охватишь.

Второй вечер подряд они жуют на ужин резиновые водоросли, поджаренные на костре. Рут наконец решается задать единственный вопрос, который, как ей кажется, можно задать.

– Как быть с пропитанием? – Она умирает с голоду. Но, кроме того, ей нужно чем-то занять себя. Чтобы отвлечься от неизбежных вопросов, которые ее преследуют.

Она смотрит на Ника, освещаемого пламенем костра. Он без аппетита глодает сморщенные «резиновые» водоросли, намотанные на обуглившуюся палку.

– Ник?

– Да, я думаю. – Он потирает лоб, морщится. – Не знаю, что лучше – остаться здесь или идти куда-то. И, если мы найдем какие-то продукты, как определить, можно ли их есть? – Его лицо измазано сажей, волдыри еще больше воспалились. – Возможно, они окажутся радиоактивными, или зараженными, или…

Рут кивком просит его продолжать. Это даже хорошо, что он растерян. Вместе не так страшно искать выход из положения, в котором они оказались.

– Скорей всего, мы уже чем-то заражены. – Он показывает на свое изъязвленное лицо.

Рут дотрагивается до шеи и тут же отдергивает руку: малейшее прикосновение вызывает жгучую боль.

– Например, вода в ручье. Она наверняка ядовитая, хотя на вкус нормальная.

Ник умолкает, затем поворачивается к Рут, немного краснея от смущения.

– Прошу прощения за подробности, но у меня форменный понос. А ты как?

– Да, тоже живот побаливает.

Туалетный вопрос – самый проблемный аспект возникшей ситуации. Рут уходит в темноту, подальше от Ника, чтобы он не слышал, как она тужится, но слишком далеко не забирается: она должна оставаться в пределах слышимости, если вдруг придется позвать на помощь, предупредить о приближении друзей или врагов. Вместо туалетной бумаги использует листья тростника, которые отмывает в ручье от пепла. К сожалению, даже самые широкие и мягкие из них колются и оставляют порезы. Сегодня вечером она попробовала сходить «по-большому» у ручья, закопала за собой, как кошка, и подмылась в холодной воде. А потом, увидев, как Ник наполняет флягу водой из ручья, покраснела, чувствуя вину из-за того, что вода, которую Ник собирается пить, грязная и по ее вине.

– Под развалинами наверняка найдется немало коробок и консервных банок с едой. Этого нам хватит на много месяцев, а то и лет.

Рут вспоминает дома и фермы, которые встречались ей на пути, когда она шла до этого городка. Живо представляет содержимое буфетов, заваленных грудами кирпича и бетонных блоков. От этих мыслей начинает урчать в животе.

– Вообще-то, – вздыхает Ник, – без пищи мы точно умрем… причем довольно скоро. Так что, по факту, нужно искать продукты. Даже если они светятся в темноте, без них мы все равно не выживем. А пока, конечно, будем есть водоросли.

Рут смотрит, как он отправляет в рот еще один обуглившийся жесткий кусочек того, что еще недавно было зеленым растением.

– Полностью с тобой согласна, – отвечает она. – Попробуй только отнять их у меня.

Едва темно-синяя ночь сменяется серым утром, они начинают потеть. Жар летнего солнца прорывается к ним сквозь толстый слой облаков, хотя вообще-то день пасмурный.

Они решают вернуться в кемпинг, забрать из трейлеров все что можно. Потом попробуют разгрести развалины бывшего сельского магазина и пороются там.

– В худшем случае мы обнаружим под обломками труп хозяйки лавки, той, что была при кемпинге.

– Лавки?

– Магазина. Супермаркета. Или как там у вас, британцев, это называется.

Трупы Рут видела только по телевизору. Она пытается подавить дрожь. Неужели они найдут тело женщины, с которой она познакомилась, когда в последний раз покупала продукты в магазине, сразу как пришла в этот городок? Трудно представить, как может выглядеть труп в нынешних условиях.

Готовя себя к предстоящему зрелищу, Рут перебирает в уме самые душераздирающие варианты.

Каким будет труп – обугленным, окаменевшим, как шкура кита после взрыва?

Или высохшим? Одни кости?

Осталась ли на нем человеческая плоть? Сумеет ли она рассмотреть выражение на обожженном, окаменевшем лице?

Рут мотает головой, стараясь вытеснить из сознания жуткие картины.

Она чувствует, как ее пустой желудок сжимается, когда перед глазами встает до боли знакомое лицо Фрэн, на котором навсегда застыла гримаса страха и нестерпимой муки.

А может, и не будет никаких трупов – лишь тени на стенах, как в Хиросиме. Рентгеновские снимки людей, которые когда-то жили здесь.

Хоть бы люди погибли мгновенно. Не страдая. Сразу.

К кому обращена эта просьба? Она никогда не верила в высшую силу, сейчас – тем более. И все же сердце не так рвется, когда думаешь, что тела рассыпались на атомы. Что от них остались лишь плоские очертания – как длинные тени на дороге на исходе летнего дня.

Силуэты мамы, папы, Фрэн – всех тех, кого она мгновенно узнает.

Можно ли увидеть что-то красивое в очертаниях тени, появившейся в результате таких кошмарных обстоятельств?

Кемпинг все такой же, каким и был.

Ник останавливается, смотрит на обугленные деревья вокруг, прислушивается.

– Птиц нет!

В его голосе ликование: наконец-то он понял, что не давало ему покоя, пока они шли от берега океана. Их окружает полнейшее безмолвие.

– Если увидим что-то бабахнутое, резко линяем отсюда.

Рут тупо смотрит на него.

Ему надо употреблять поменьше жаргонных словечек. Она не понимает и половины из того, что он ей говорит.

– Если увидишь что-то подозрительное, беги со всех ног. Встретимся возле кита. Хорошо?

Рут согласно кивает.

– Думаю, надо быть готовыми к худшему, пока не получим доказательств обратного.

Ник надеется, что его страх наткнуться на одичавших людей – всего лишь отголосок многочисленных фильмов о конце света и зомби. Ему хотелось бы быть позитивнее, больше верить в силу человеческого духа. Но все же, раз он пока жив, глупо лишаться жизни, доверившись тому, кому доверяться не следует.

С другой стороны, с Рут он тоже знаком не с сотворения мира, однако жизнь свою ей доверил. Впрочем, разве у него есть выбор? Ясно ведь, что держаться вместе – лучший вариант для них обоих.

Он вскидывает руку, предупреждая Рут, что надо остановиться и оглядеться. Взглядом он ощупывает покрытую пеплом местность, высматривая признаки движения, затем осторожно открывает дверь своего трейлера.

И сразу же приступает к делу: срывает с кровати одеяла и простыни, сворачивает их в тугой узел и запихивает на дно рюкзака – последние две ночи он замерзал. Просить Рут, чтобы она пустила его в свой спальный мешок, было как-то неловко, а кофта с капюшоном и флисовая куртка не спасали. Да и шея болит. Он хватает с кровати две подушки и пристегивает их по бокам рюкзака.

Рут наблюдает, как Ник упаковывает вещи. От каждого его движения поднимается пыль, в воздухе мельтешат хлопья пепла. Она плотнее натягивает маску и начинает собирать разбросанные на полу бумаги и фотографии. Тексты старается не читать – ведь это чужие бумаги, – но фотографии сами притягивают взор. Прекрасные снимки. Черные, белые и серые оттенки создают впечатление, что перед ней изображения из другой эпохи. Люди на снимках, похоже, не замечают, что их фотографируют, погружены в свой собственный мир. Вот, например, эта женщина, ее лица почти не видно за длинными волосами. Курит, сидя на бордюре тротуара. За ней на заднем плане – машины на шоссе, далекие, нечеткие.

– Смотри, что я нашел!

От неожиданности Рут вздрагивает, роняет фотографию.

Она оборачивается. Ник со смехом поднимает вверх, словно ценный трофей, упаковку туалетной бумаги, в которой не хватает лишь одного рулона из шести. Голос Ника эхом разносится по трейлеру, он бросает ей упаковку. Потом открывает еще одну дверь, за которой оказывается маленький санузел: небольшой унитаз, раковина, над ней зеркало, душевая кабинка, такая крохотная, что непонятно, как он туда помещался.

Ник открывает створку зеркала, за ней – шкафчик. Он собирает все, что попадало с полок: зубную щетку, зубную пасту, бутылочку с зеленой жидкостью для полоскания рта, большой флакон геля для душа, шампунь, стеклянный пузырек в виде мужского торса. Опрыскивает себя лосьоном после бритья.

– Мы зачем сюда пришли – готовить тебя к свиданию или искать продукты?

Пожимая плечами, он пшикает спреем и на нее. Рут протестует, машет рукой, чтобы развеять резкий запах.

– Прости, но тебе это не помешает.

Рут поворачивается к нему спиной. Щеки горят от стыда. С тех пор как они, выбравшись из пасти кита, оба окунулись в море, купание как-то отошло на второй план. И пусть она почти ничего не делала, разве что хворост собирала, время, казалось, сжимается и расширяется, так что она утратила чувство очередности событий. Уже и не помнит, когда в последний раз мылась как следует.

Они приступают к поискам, начав с основного помещения трейлера.

В буфете и шкафчиках Рут находит очень мало продуктов: немного крекеров, крупу, банку арахисового масла. Должно быть, Ник здесь совсем недавно. Неужели он действительно приехал, чтобы сфотографировать кита? Ему, наверно, хочется поскорей вернуться домой?

А если это так, как поступит она?

Поедет с ним?

Или останется здесь? Одна?

Рут мотает головой: меньше думай, больше занимайся делом.

Она выдвигает один из ящиков – в нем несколько ножей, ложек и вилок. Она ссыпает столовые приборы в рюкзак. Одну ложку, правда, держит в руке. Опустив на лице маску, она отвинчивает крышку банки с арахисовым маслом, погружает ложку в мягкую пасту и подносит ее ко рту.

– Кайф, то что надо! – восклицает она невнятно, поскольку рот заполнен пастообразным маслом и язык липнет к небу.

– Дай и мне! – Руки Ника заняты, он просто открывает рот. Рут зачерпывает полную ложку масла и подносит к его губам. Он захватывает ее в рот, и меньше чем через секунду разжимает губы. Рут вынимает из его рта облизанную ложку.

Закрыв глаза, Ник мычит от удовольствия.

Рут вдруг осознает, что стоит почти вплотную к Нику. Она чувствует аромат его лосьона после бритья, которым он недавно брызгался, и запах самого Ника; этот запах, постепенно крепчавший, за последние дни стал привычен. Впервые с того вечера перед катастрофой, когда они лежали рядом на коврике, они оказались так близко друг к другу.

Ник все еще не открывает глаз. Рут разглядывает его: большой рот, губы потрескались от жажды, грязное лицо с воспаленной кожей, на щеках и подбородке уже появилась щетина. Она смотрит на опущенные веки его миндалевидных глаз: по краям их обрамляют загибающиеся ресницы.

Ник открывает глаза и упирается в нее взглядом.

Рут задерживает дыхание.

Ощущает покалывание в ладонях, идущее от больших пальцев.

– Надо проверить, есть ли вода в кране.

Рут отворачивается от Ника, крутит кран. Даже шипения нет.

– Вода поступает из основного резервуара. Испарилась, должно быть, из-за жуткого жара.

Рут берет бутыль с жидкостью для стирки и бросает ее в рюкзак, прежде туго завинтив крышку. Одежду надо постирать.

Ник перегибается через нее и берет с подоконника лежащий на боку радиоприемник. Поворачивает ручку. Ничего.

– Гикнулся.

Опять жаргонное словечко. Но хоть значение его очевидно.

Ник замечает, что Рут с нетерпением наблюдает, как он снимает заднюю крышку приемника, чтобы проверить, в чем проблема. Они уже обсуждали, что можно бы попробовать связаться с кем-нибудь по радио. С кем? Со спасателями? Это вряд ли.

– Не волнуйся, просто батарейки сели. Будем надеяться, что найдем новые в том магазине. Под развалинами.

Будет ли приемник работать с батарейками, неизвестно. Ник неплохо разбирается в фотоаппаратах, но вот в радиоприемниках длинноволнового диапазона он полный профан.

Пожалуй, рано он обрадовался.

Для начала неплохо бы найти батарейки.

Ник бросает радиоприемник в свой рюкзак, кладет в него еще несколько вещей: оставшуюся одежду, бумаги и фотографии, которые Рут сложила на столе.

– Ладно, пойдем в следующий трейлер. – Он указывает Рут на открытую дверь: туда.

Прежде чем выйти, она поправляет на лице маску и натягивает кепку. Дождавшись, когда она отойдет от двери, Ник возвращается в спальню, выдвигает ящик тумбочки возле кровати, вынимает оттуда тетрадь и вытаскивает лежащий между страниц конверт.

Смотрит на пожелтевшую цветную фотографию. На ней – улыбающаяся женщина в шортах и спортивной майке. Длинные черные волосы с проседью заплетены в косу, переброшенную через плечо. Она сидит на ступеньках деревянного крыльца, смотрит прямо в объектив. У ее ног – косматый беспородный черно-белый пес; склонив набок морду, он тоже смотрит в объектив.

Бережно держа фотографию указательным и большим пальцами, Ник подносит ее к губам и закрывает глаза, затем аккуратно сует снимок в задний карман джинсов.

В тех трейлерах, которые не сгорели, в последнее время никто не жил. Взять в них нечего. Рут предполагает, что со временем им могут пригодиться такие вещи, как набивка встроенных сидений, ткань занавесок, а может, даже трубы и провода.

– Вряд ли. Мы здесь ненадолго.

– Оптимистично, – хмыкает Рут.

– Я имел в виду, что, бог даст, нас скоро спасут.

Рут подозревает, что Ник имел в виду именно то, о чем она и подумала.

Они подошли к повороту, где раньше стоял магазин. Все покрыто пеплом. Металлическая вывеска, еще несколько дней назад находившаяся на крыше, теперь торчит из груды кирпичей и облицовочных плит. «Лавка» превратилась в гору обломков.

– Ну что, за дело?

Ник снимает полупустой рюкзак, бросает его на дорогу.

Они медленно и осторожно разбирают кирпичи. Постепенно вырастают две кучи: в одной – кирпичи и обломки, во второй – то, что, как им кажется, может пригодиться. Первая растет намного быстрее, чем вторая. Это тяжелый, изнурительный труд. Рут обливается потом. Она хочет снять шляпу и маску, но знает, что они хотя бы немного защищают ее от летающей вокруг пыли.

– Смотри, что я нашел!

Немного в стороне Ник быстро разгребает обломки, потом вытаскивает что-то и поднимает вверх, показывая Рут. Рукой в перчатке смахивает пыль со своей находки.

– Держи, – он протягивает ей коричневую жестяную банку, затем возвращается на то же место и вытаскивает из кучи обломков еще одну. Вытирает ее о джинсы, верхний край – с особой тщательностью. Дергает за язычок банки, и она с шипением открывается.

Ник льет жидкость из банки прямо себе в рот.

– Кайф! Первое, что мы нашли, – моя любимая газировка! – Глупо так радоваться содовой при нынешних обстоятельствах. Но он с детства обожает именно эту газировку. Всегда любил ее больше остального.

Его вдруг пронзает чувство вины. Чего это он так раздухарился?

И, словно в ответ на его мысли, дневной свет начинает тускнеть. И без того серое небо темнеет еще больше.

– Вроде бы рановато для сумерек, а? – Рут явно нервничает. Значит, как и он сам, она не верит, что худшее уже позади?

Ник смотрит на небо, на опускающуюся сверху мглу, затем – на небольшую кучку банок, консервов и упаковок у своих ног.

– Улов не так уж плох. На некоторое время хватит. Грузим все это и уходим.

Они складывают провиант в рюкзаки, вытирая и стряхивая пыль с банок и коробок.

Ник поднимает тяжелый рюкзак на плечо и вдруг слышит за спиной какой-то шум. Тихое постукивание. Он оборачивается. Это капает дождь, постепенно смывая пыль с красной вывески магазина.

Ник задирает голову, и капля дождя плюхается ему прямо в глаз. Он спускает маску под подбородок и подставляет под струи открытый рот.

Рут почти не видит дороги перед собой. Дождь теперь сильный, проливной. С тяжелым рюкзаком бежать быстро не получается, мышцы ног болят, как тогда, когда она неслась к киту. До того, как все это произошло.

За ней бежит Ник. Она слышит его тяжелое дыхание, слышит хлюпанье слякоти каждый раз, когда ноги его касаются земли.

Смываемый с руин серый пепел грязным густым потоком выносит на дорогу, превратившуюся в черную реку. С исчезновением пепельного покрова яснее видно, где кончается одно и начинается другое. На берегу обнажился золотистый в черную крапинку песок, вдоль ручья зазеленели листья тростника.

Рут снимает с плеч тяжелый рюкзак и запихивает его под машину, чтоб меньше промок. Потом хватает все емкости, какие у них есть: банки от фасоли, фляжку, пластмассовую бутылку, – и выставляет их на капот автомобиля, с которого слезла вся краска. Они начинают быстро наполняться водой.

Рут снимает шляпу, перчатки, а потом всю остальную мокрую одежду и вешает ее на борт кузова машины. Дождь постепенно смывает с вещей белую пыль, показывая их настоящие цвета.

Ник стоит как истукан.

Она смеется, глядя на него, и открывает дверцу машины.

Достав то, что искала, поворачивается к Нику. В руках у нее мыло.

– Ты же сам говорил, что мне не мешало бы искупаться! – Она начинает намыливать свое обнаженное тело.

Ник чувствует, как грязная одежда на нем все больше и больше намокает под проливным дождем.

Рут хохочет как сумасшедшая. Ее голос доносится до него даже сквозь какофонию ливня.

– Эх, была не была! – Ник снимает рубашку, ботинки, носки, майку, джинсы и, наконец, трусы. Швыряет все в машину. Совершенно голый, он подходит к Рут и протягивает руку за мылом.

Дождь наконец стихает, и тут выясняется, что костер развести они не могут: плавник, что они насобирали, отсырел.

Дрожа от холода, они сидят рядом и едят из банки холодный горох.

Затем съедают пополам последний апельсин, обливаясь его сладким соком, который стекает у них с подбородков. После принимают решение отныне хранить дрова под машиной.

Костра у них нет, поэтому с наступлением темноты они залезают в палатку. Теперь у каждого своя подушка. Ник накрывает их дополнительными одеялами из трейлера.

– Укрывайся сам. У меня есть спальник.

– Нет уж, мы с тобой товарищи по несчастью. Все, что находим, делим поровну. Договорились?

В палатке пахнет мылом. Они оба в чистой одежде. Кажется, почти нормальная ситуация – как будто они отправились в поход и Рут ночует в палатке со спутником, которого она знает не очень хорошо.

Она протягивает руку через плечо, расстегивает молнию спальника до самого низа, сбрасывает с них обоих одеяла.

– Эй! Ты что?

Рут вытаскивает из-под себя спальный мешок и накрывает их обоих, как двойным одеялом, а сверху кладет другие.

– Как договорились, – произносит она в темноту.

Рут старается не шевелиться. Без спальника она остро осознает, что Ник лежит рядом: она ощущает жар его тела. Ей нестерпимо хочется пододвинуться, прижаться к нему, почувствовать теплое прикосновение его груди.

В воображении само собой возникает лицо спящего Алекса.

Алекс.

Сердце щемит.

Она зажмуривается, пытаясь прогнать его образ, вытеснить из головы возникающие вопросы.

Где он мог быть, когда это произошло? Догадывался ли, что надвигается катастрофа? Было ли ему страшно?

Как же она злилась на него, когда уезжала!

Дыхание у нее поверхностное. Такое чувство, будто она не может расправить легкие, словно воздух застревает в горле.

Ник кладет ей на спину руку, она чувствует между лопатками его плоскую твердую ладонь.

– Сосредоточься на выдохе.

Она выдыхает через рот, затем на счет восемь вдыхает через нос – как всегда советовала делать своим ученикам в школе, когда они были чем-то огорчены.

Успокаивается.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

И чувствует, что к чистому запаху мыла, исходящему от мужчины, который лежит у нее за спиной, примешивается смрад обгорелой гниющей туши кита, разлагающегося в темноте неподалеку от палатки.

14

Рут открывает дверь своего класса в модуле-времянке и сразу чувствует дыхание приближающейся весны. В главном здании школы идет ремонт, и всех второклассников выдворили во временные помещения, сооруженные вокруг спортивной площадки.

Эти времянки, напоминающие кемпинг, нравятся Рут даже больше. С ноября в них довольно прохладно, но приятно смотреть, как широкие золотистые лучи солнца проникают в класс с двух сторон, освещая маленькие лица детей, которые сосредоточенно выводят буквы алфавита заточенными карандашами.

В пасмурную погоду стук дождя по крыше напоминает о том, как в детстве они с родителями путешествовали и останавливались в кемпингах. Закат. Мошки кусают ее голые лодыжки. Ужин прямо из магазинного пакета: багет, несоленое сливочное масло, сыр и ветчина; на десерт – теплый йогурт.

Такое впечатление, что ее класс вместе с ней находится в прямоугольном коконе разборного дома. Их помещение никак не связано с другими, поэтому, когда дети молчат – читают или «отдыхают», опустив головы на руки, сложенные на партах, – она не слышит звонких голосов из соседних классов, где идут уроки. Только гул самолетов, пролетающих в небе каждые четыре минуты, да иногда вой сирен откуда-то из-за школьных ворот.

Большую часть дня Рут думала, что сегодня пятница. Даже дала малышке Мейси пакет с кормом для школьного хомячка, которого та собиралась взять домой на выходные. Потом приуныла, вспомнив, что еще только четверг и от вольных выходных ее отделяет целый день школьных занятий. Сердце глухо стукнуло в груди.

Пока достаточно светло, но через полчаса начнет смеркаться, хотя еще нет и пяти. Как же хочется, чтобы время текло быстрее и она уже могла уходить из школы при свете дня. Времена года сменяются, а значит, скоро она опять будет заканчивать работу в середине дня, и Рут улыбается самой себе, запирая дверь класса и убирая ключ в кожаную сумку.

– Не желаете ли выпить, мисс Ланкастер?

Бен. Как всегда, с сумкой, перекинутой через плечо.

– Да нет, пожалуй, пойду домой. Сегодня мой бойфренд возвращается из командировки.

– А может, все-таки пропустим по стаканчику? После сегодняшних новостей я бы охотно выпил. Не составишь компанию?

Рут старается не читать и не слушать новости. Они наводят тоску. Она отключила оповещения на телефоне и включает только онлайн-кинотеатры и те подкасты, в которых не обсуждают текущие события. На этой неделе отгораживаться от новостей было проще, потому что Алекс уехал в командировку. Но она понимала, что скоро опять вернется к привычке читать в постели в наушниках, под классическую музыку, пока Алекс орет в гостиной, комментируя выступления политологов в ночных новостных программах. Его не было всего пять дней, но она с радостью отметила, что скучает по нему. Правда, он возвращается не прямо сейчас, так что у нее есть время ненадолго заглянуть в паб и побаловать себя пинтой пива.

Они идут в «Монти» – паб «Монтего армз», который находится рядом со школой и куда частенько наведываются учителя. Рут не нравится интерьер, специально ободранные тисненые обои и сломанная мебель, но там есть несколько укромных уголков, где можно спрятаться, в случае если их коллеги тоже решат утопить в спиртном свои горести, и в меню – комплекс из куска пирога и пинты пива по сходной цене для учителей, за что и она сама, и все другие педагоги Академии Ледиуэлл весьма жалуют это заведение.

Бен ставит перед ней кружку.

– Американский светлый эль. На твой выбор повлияли сегодняшние события?

– Нет. Еще одно слово про новости, и меня здесь не будет.

– Понял. Если хочешь прятать голову в песок, я с радостью последую твоему примеру.

Он проводит пальцами по губам, «закрывая» рот на замок, и бухается на стул рядом с ней.

– Уф, ну и денек.

– Что, замучили десятилетки?

– Да, профессор. Некоторые готовят детей к экзамену, пока ты учишь малышей читать и складывать один плюс один.

Бен ей нравится. В Академии Ледиуэлл Рут работает с сентября, и сначала он казался ей недотепой, но со временем она лучше узнала его – во время перекусов в учительской, когда они ели разогретый в микроволновке суп, за пинтой пива после работы, если Алекс задерживался допоздна, – и постепенно прониклась к нему симпатией.

Красавцем Бена назвать нельзя, но чуть вздернутый нос и широкие скулы делают его обаятельным. Одевается он как учитель на детском рисунке 70-х годов: вельветовые брюки, фланелевая рубашка, отцовский портфель, – что Рут особенно умиляет. Она сама ходит с кожаной сумкой, которую носила ее мама в восемнадцать лет, когда поступила в университет.

– Так где твой бойфренд?

– В Норвегии. На конференции по делам благотворительной организации, в которой он работает.

– Он религиозный человек?

– Что?

– Ну, раз работает в благотворительной организации, значит, занимается богоугодным делом. – Бен делает глоток пива.

Он флиртует с ней. Их разговор идет по уже знакомому ей пути. Бен начинает с вопросов о ее житье-бытье, спрашивает о партнере, любопытствует, как они ладят друг с другом. Потом находит что-нибудь смешное в том, что она рассказала ему об Алексе, и принимается язвить на его счет, критикует, чтобы самому выглядеть лучше в ее глазах. Рут, конечно, раскусила Бена, но это вовсе не значит, что его тактика неэффективна. Порой, возвращаясь домой, к Алексу, после общения с Беном в пабе, она обращает внимание на прикованный цепью к ограде велосипед Алекса и с удивлением понимает, что эта его педантичность ее веселит. Заметив, что субботним утром он тщательно моет в раковине пластиковый контейнер из-под йогурта, перед тем как бросить его в ведро для отходов, она смеется, вспоминая вопрос Бена о «мусорных» привычках Алекса, заданный накануне вечером. Наблюдая, как Алекс ерошит свои кудри, чтобы придать им объем, она краснеет, потому что о его уходе за волосами Бен тоже спрашивал.

– Мой бойфренд оказывает помощь голодающим беженцам. Не думаю, что тут уместны какие-то шутки. Прости, что пришлось тебя разочаровать. – С улыбкой Рут поднимает со стола свою кружку.

– Да я же просто спросил! – Бен повышает голос в притворном негодовании. – Ну вот честно, парень как парень, что о нем скажешь? Но мы все согласны, что работа у него интересная.

Рут со смехом бьет его по плечу. Оно на удивление твердое.

– Ух ты, черт возьми! Да ты прямо ковбой! Железо тягаешь, что ли?

Бен играет бицепсами.

– Иногда хожу в спортзал.

Рут дотрагивается до своей шеи и замечает, что рука у нее горячая.

Она смотрит на часы – почти шесть. Небо на улице потемнело. Включенные фары машин, проезжающих мимо паба, светлыми полосами расчерчивают его окна. Рут допивает пиво.

– Мне пора. – Указательным и большим пальцами она вытирает уголки рта.

– Давай еще по одной. Когда он прилетает?

Рут кладет сумку на кухонный стол. Смотрит на часы. Почти девять.

Вибрирует ее мобильный телефон. Она вздрагивает от неожиданности.

«Только что высадился в Сити. Умру, если не трахну тебя сразу, как доберусь до дома. А.»

Рут прижимает к губам кончики пальцев. Идет в ванную, где, не включая свет, чистит зубы электрической щеткой и полощет рот специальным травяным настоем Алекса.

Смотрит на себя в зеркало.

Пожалуй, надо принять душ. Она поворачивает кран, пока вода, хлынувшая из лейки, не становится нестерпимо горячей. Затем встает под обжигающие струи, греется в каскаде обволакивающего тепла.

Намыливает шампунем голову. От его аромата сводит живот. Она до сих пор чувствует у уха горячее дыхание Бена, шепнувшего ей, что она очень вкусно пахнет. Рут смывает с волос кондиционер и выключает душ.

Стоит в темноте. Вода стекает в ванну с ее обнаженного тела.

Хлопает входная дверь, возвращая ее в реальность. Свет, включенный Алексом в прихожей, сочится в темную ванную через стеклянное окно над дверью.

– В доме есть роскошная женщина?

– Я здесь!

Все еще мокрая, Рут вылезает из ванны и обматывается полотенцем. Заслышав приближающиеся шаги Алекса, быстро вытирает между ног и отмечает, как ее тело отзывается на прикосновение.

– Электричество экономишь? – смеется Алекс, включая свет и входя в ванную. – Принимаешь душ в темноте? Вот это я понимаю – сознательность. – Он подходит к ней, обнимает одной рукой, привлекая к себе. – Вижу, ты избавила меня от необходимости тебя раздевать. – Он сдергивает с нее полотенце. Нагое тело обволакивает остывающий воздух в ванной. Алекс наклоняет голову и берет в рот ее сосок.

Она льнет к нему, второй раз за вечер испытывая от прикосновения зуд в ладонях и слабость в ногах.

Лежа под Алексом, она чувствует, как от ее мокрых волос намокают и простыни. Теперь придется спать в сырой постели. Лучше бы разобрались с этим прямо в ванной, как он того и хотел.

Через его плечо она смотрит на неровно оштукатуренный потолок. У окна темнеет пятно: в том месте, которое она прошлым летом закрасила противогрибковой краской, снова образуется плесень.

Крякнув, Алекс с пыхтением падает на нее, целует в шею. Обмякая, он становится тяжелее, сдавливает ее грудь так, что не продохнуть. Она не жалуется. Прижатая к кровати, лежит под ним, хватает ртом воздух и, глядя на потолок, думает, скоро ли ей придется лезть на стремянку, чтобы соскоблить плесень и наложить свежий слой краски.

15

С тех пор как припустил дождь, солнце не прорывается сквозь толщу свинцовых туч. Темень ночи медленно сменяется густой синевой, которая, в свою очередь, постепенно бледнеет до мягкого серого оттенка. Через несколько часов серый горизонт снова синеет, а потом окрашивается в черноту.

Первоначальное возбуждение, вызванное жуткой ситуацией, в которой они оказались, улеглось.

Теперь, когда они ложатся спать, ни он, ни она не впадают в лишенную сновидений кому, в которую погружал их защитный механизм организма. Глубокое забытье позволяло мозгу проанализировать случившееся и сохранить силы для того, чтобы противостоять стрессам нового дня.

Теперь их сны наполнены яркими видениями. Образами и картинами прежней жизни, принимающими искаженные формы.

Рут снится дом – Англия, где ее родители перевоплощаются в знаменитостей из глянцевых журналов, когда она пытается их обнять.

Ей снится, что она ест трепыхающихся насекомых из грязной консервной банки, сидя за столиком в дорогом ресторане вместе с Фрэн, которая сначала преображается в Камиллу, затем в Алекса, потом снова становится собой. Стулья, на которых они сидят, сделаны из хребтов неведомых существ. На потолке сверкает люстра. В огромные, от пола до потолка, окна она видит красные автобусы «Рутмастер», плывущие в ярко-розовом поднебесье.

Каждый день, просыпаясь, Рут сбита с толку и не понимает, где она.

Это все еще сон?

Кошмарный сон?

Неужели эта новая реальность столь же причудлива, как и ее сны?

Ситуация осложняется тем, что в нерассеивающейся мгле, поглотившей солнце, невозможно отличить день от ночи. Еще хуже то, что весь ее круг общения – это один-единственный мужчина, о котором ей практически ничего не известно.

Рут, конечно, не впервой просыпаться рядом с человеком, которого она едва знает.

Прежде, проснувшись рядом с храпящим незнакомцем, она бодро надевала джинсы и покидала чужую квартиру, с тихим щелчком закрывая за собой дверь. Она живо помнит все тогдашние ощущения: как ранним утром выходила на улицу с всклокоченными волосами; как тушевалась под любопытными взглядами в метро, где в столь ранний час народу было мало; с каким ликованием набирала в телефоне сообщение Фрэн о своем новом завоевании. Сейчас она отдала бы что угодно за возможность написать подруге.

Теперь, просыпаясь, она видит мятую постель, где ночью рядом с ней спал Ник, и это напоминает ей только о неизбывном горе, от которого никогда уже не избавиться. Она чувствует, что печаль следует за ней по пятам. Она бежит, уворачивается от нее, отпихивает от себя, пытаясь сосредоточиться на том, что необходимо для выживания.

Но выживать тоже мучительно трудно.

То, что им требуется для выживания, столь же кошмарно, как и горе, от которого она бежит.

Рут выходит из палатки. Вряд ли даже ее подсознание сумело бы воспроизвести увиденное в столь мерзких подробностях: Ник, обнаженный до пояса, покрыт розовыми брызгами крови и ворвани.

На песке, словно трофейный ковер, расстелен кусок китовой шкуры. Кожа, содранная с самого величественного существа, которое она когда-либо встречала.

Ник медленно разделывает кита на куски.

Они не разговаривают уже несколько дней – просто сосуществуют, как давно женатые поссорившиеся супруги.

Накануне, вернувшись в лагерь с собранным плавником, Рут застала Ника за кромсанием китовой туши, и ее обуяла такая ярость, какую она сама от себя не ожидала. Потрясенная, Рут выронила дрова и с кулаками набросилась на Ника. Хватала его за руки, пыталась оттащить от кита.

Теперь они молча делили вместе все тяготы, как и было условлено, но без особого удовольствия.

Она не помогала ему разделывать кита, а он перестал с ней общаться. Они просто делили пищу и кров.

Она наблюдала, как он вспарывал брюхо кита – ужасающий кладезь трофеев. Чего там только не было: огромная рыбацкая сеть с разноцветными поплавками; кусок парусины – почти целый; стеклянные банки, некоторые даже с крышками; красный пластиковый стул – их единственный предмет мебели, не сломанный и достаточно крепкий, вполне выдерживает вес Ника; и самое чудовищное – невероятное количество раздувшихся полиэтиленовых пакетов. Все эти и другие находки из чрева кита лишь усугубляют ее чувство вины за то, что она выжила. Еще одно доказательство низости ей подобных, их алчности и неуважения ко всему живому, о чем свидетельствует и выжженная земля вокруг.

Ник сидит на корточках возле разгорающегося костра. Оборачивается, проверяя, не наблюдает ли она за ним. Нет, не наблюдает. Сидит, уткнувшись взглядом в колени. Хмурится.

Крякнув, он бросает в огонь студенистое белое вещество. Маленькие языки пламени мгновенно вспыхивают ярче, рвутся вверх. Он встает и бросает в костер еще два больших куска древесины. Ник по-прежнему без рубашки, хотя уже стемнело. От пылающего огня распространяется жар: можно и самому быстро обсохнуть, и высушить одежду, постиранную в ручье.

Рут устроилась у входа в палатку. Он поворачивается к ней, и она, словно почувствовав его взгляд, поднимает голову.

– Не составишь компанию?

– Воняет.

Прогресс!

Он уже несколько дней пытается разговорить ее, но без толку. При звуке ее голоса, ворвавшегося в рев огня, Ник чувствует, как просыпается надежда. Он все еще злится на нее – ишь, принцесса капризная! – но от этого обоим только хуже.

– Да, вонь валит с ног, зато тепло.

Рут подходит к нему, садится на песок у костра, но старается не смотреть ему в глаза.

– Все еще дуешься?

Рут в ответ лишь выпячивает подбородок.

– Боже. Ну ты прямо как трехлетний ребенок. – Качая головой, Ник идет к пикапу. Возвращается с двумя консервными банками. Открывает и рукой в перчатке ставит на тлеющую головешку.

Рут изучает карту, которую она нашла в бардачке пикапа.

– В поход собралась?

Рут поджимает губы.

– Думаю, нам лучше оставаться на месте. Здесь мы неплохо устроились. Пойдешь куда-нибудь, заблудишься среди руин. Надо будет нести с собой продукты, придется разбивать лагерь. А то и наткнешься на кого-нибудь. И те, другие, могут оказаться не такими дружелюбными, как я.

Он широко улыбается, стараясь разрядить обстановку. Если удастся растопить лед, тогда, может быть, они сумеют уладить разногласия.

Насупившись, Рут разворачивает карту, расстилает ее на песке перед собой. Смотрит на огонь, отражающийся в ее глазах красными отблесками.

Ник вытаскивает из костра две консервные банки. Чертыхается, потому что обжегся, даже через перчатки. Не создан он для походной жизни. Ник вываливает консервы в две эмалированные тарелки, которые они забрали из автоприцепа, и одну вручает Рут.

– Ужин подан, мадам.

В сиянии костра его глаза светятся добрым юмором.

– Ну вот что ты упрямишься? Охота тебе?

Он дает Рут время на ответ, но она молчит, с вызовом выпячивая подбородок.

– Глупо же.

Рут возит по тарелке консервированный шпинат – ярко-зеленое обрамление для четырех сосисок неестественного цвета.

– Просто это… – Она резко осекается, но Ник терпеливо ждет.

Ему нужно слышать ее голос. Пусть ругается, но это лучше, чем оставаться наедине со своими мыслями.

– …жестоко, – невыразительным тоном добавляет она.

– Не спорю, жестоко, – кивает Ник.

Они жуют соленые сосиски со шпинатом.

– Жестоко и чертовски геморно, – нарушает молчание Ник через некоторое время. И затем перефразирует свою мысль: – Работа тяжелая, от помощи я бы не отказался.

Рут кивает.

– По-твоему, мне это доставляет удовольствие? Речь идет о выживании.

– Знаю. Просто это так ужасно.

– И то верно.

– Можно ведь переместиться куда-нибудь дальше.

– Я мало что в этом понимаю, но знаю, что, если хочешь выжить, первое правило – оставаться на месте. Если на поиски уцелевших высланы спасательные отряды, нам лучше сидеть здесь. Перемещающийся объект отследить гораздо труднее.

– Допустим. Но что нам мешает пройти немного вдоль берега?

– Ты хоть представляешь, как далеко распространяется запах гниющей туши?

– Нет.

– Далеко. К тому же это непозволительное расточительство. Нельзя бросаться ценными продуктами. Это растопка. Шкура. Кости. Пища.

– Хочешь, чтобы я это ела?

Рут кивает в сторону пикапа, где Ник натянул что-то вроде бельевой веревки, на которой колышутся на ветру длинные полоски мяса с крапинками жира.

– Консервы рано или поздно закончатся.

Она молчит.

– Рут, температура падает. Мы должны мыслить шире. Нельзя надеяться только на консервы, которые мы от случая к случаю находим под обломками. К тому же, как я сказал, при нынешних обстоятельствах расточительство непозволительно.

Костер трещит. Жир в огне шипит и горит, окрашивая языки пламени в бело-фиолетовый цвет.

– Прости.

Произнесенное ею слово висит в воздухе, как смрад горящего китового жира.

Надо же, извинилась. Наконец-то.

Разве не этого он добивался?

Но теперь, когда она попросила прощения, он не уверен, что ему нужны ее извинения. Да, судьба свела его с этой женщиной, но кто сказал, что она должна нравиться ему. Его раздражает, что он чувствует себя в ответе за нее. Почему просто не дать ей уйти?

Пусть эта глупая англичанка идет на все четыре стороны и сама заботится о себе. Ему-то какое до нее дело?

Или все-таки она ему не безразлична?

– Да, ты прав. Расточительность непозволительна. Нужно делать запасы. Но ведь это животное… Она спасла нас. Не знаю, как так получилось, но мы живы, в отличие от всех остальных, кто жил здесь, именно благодаря этому существу. И теперь мы ее разделываем? Неправильно это.

Она? Ее?

Разумеется, Рут решила, что этот кит – самка.

Ник со вздохом проводит рукой по голове. Незачем спорить по пустякам. С помощью Рут сподручнее будет разделать остальную тушу, ведь работы еще непочатый край. В любом случае им стоит держаться вместе, хоть ему в компаньонки и досталась английская принцесса, психическое состояние которой, возможно, оставляет желать лучшего.

– Я так думаю: если это животное оказалось здесь, чтобы нас спасти, значит, оставляя его гнить, мы посылаем к чертям собачьим то – что бы это ни было, – что пока позволяет нам выживать. Ты видишь то же, что и я. Хорошего мало. Неизвестно, сможем ли мы пережить надвигающуюся зиму, если не сделаем это.

Рут кивает. Она понимает: Ник прав. Понимает, что ее негодование происходит от убеждений, которые она уже не вправе иметь. Она мало знает о мире, в котором они теперь живут, но понимает, что ссориться с Ником – самое глупое, что только можно придумать, ведь он пытается спасти их обоих от смерти.

– Завтра я буду тебе помогать.

Ник улыбается ей, по-настоящему улыбается, а не вымучивает улыбку, едва скрывающую откровенную неприязнь. Эта улыбка выдает его радость. Скрепляет мир между ними.

Рут искренне улыбается в ответ.

И это так здорово. Здорово, что ее гнев отступает перед его добротой.

У нее возникает идея.

Она не уверена, что это осуществимо, но, если у них получится, они отдадут должное киту, а заодно исполнят желание Ника найти применение мертвому животному.

– Как ты думаешь, у кита крепкие кости?

– Вполне.

Рут краснеет. Не будет ли он смеяться над ней?

Может, не стоит говорить?

Однако Ник улыбается и кивает ей, подбадривает.

И она излагает свою задумку.

16

– Дорогая! – При виде остановившегося у дома автомобиля Энн, сидящая на корточках в палисаднике, машет им обеими руками. – Джим! Они приехали! – кричит она в дом, с осторожностью поднимаясь с колен.

На матери Рут цветастое платье, более нарядное, чем те, в которых она обычно возится в саду; на лице – макияж. Хоть она в садовых перчатках, а в руке у нее лопатка, нельзя сказать, что живая изгородь вдоль газона выглядит заметно ухоженнее.

– Вот, решила немного прополоть сорняки до приезда нашего гостя-садовода.

– Мама, ты так говоришь, будто он входит в состав жюри на цветочной ярмарке в Челси [5].

– Дорогая, сельское хозяйство и садоводство – это две стороны одной медали. Энн! Вы просто неотразимы. – Опережая Рут, Алекс подходит к Энн и целует ее в обе щеки. Рут, к своему ужасу, замечает, что ее мать краснеет. – Энн, огромное вам спасибо, что пригласили нас на Пасху. Как и договаривались, вино с нас.

Алекс идет в дом. На плече у него висит сумка с аккуратно сложенными вещами, под мышкой – коробка с вином. До Рут доносится его громкий голос, приветствующий ее отца.

– Алекс, будь как дома!

Энн торопливо семенит следом за ним.

Рут остается одна у автомобиля. С трудом вытягивая из багажника набитый чемодан, она отмечает про себя, что Алекс, как это ни удивительно, уже чувствует себя как дома.

Сегодня Страстная пятница. Вечером они собираются устроить барбекю, пока не приехали ее тетя и кузен с детьми.

Алекс помогает Энн на кухне – нарезает овощи для салата как велено.

– Энни, так подойдет?

– В самый раз, Алекс. Спасибо.

– Можно просто Ал.

– Как в песне Пола Саймона [6]?

Сквозь половицы Рут слышит заливистый смех матери, кокетничающей с Алексом.

Она слышит, как на улице отец возится у жаровни: испытанной металлической щеткой он чистит решетку гриля, меняет газовый баллон и вообще суетится больше, чем нужно, чтобы поджарить несколько кусков мяса.

С верхней полки шкафа Рут достает аккуратно сложенное одеяло, бесшумно спускается на первый этаж и выскальзывает во двор через черный ход. Босыми ногами осторожно ступает по тропинке из сланца, что тянется вокруг дома. Под кухонным окном пригибается, чтобы ее не увидели мать и возлюбленный. Острые края камней щекочут подошвы ног, странная боль на грани наслаждения. Она пересекает задний двор, мощенный гладкими каменными плитами. Отец стоит к ней спиной, но она все равно идет на цыпочках, чтобы он ее не услышал. Доходит до газона, прибавляет шаг и направляется в дальний конец сада.

Расстилает под яблоней одеяло, садится на него. Смотрит на небо сквозь раскинувшиеся над ней ветви; листочки на них только-только распускаются. Потом с удовлетворенным вздохом ложится на одеяло и поднимает над собой книгу. Открывает титульную страницу и видит там надпись. Почерк похож на мамин. Это стихотворение. Довольно откровенное. В шее покалывает от смущения. Интересно, кто адресат? Ее отец? Кто-то, кого мама любила до него? Университетский бойфренд? Какое-то ненужное увлечение? В принципе, Рут не должно бы удивлять, что Энн – чувственная натура – в конце концов, она ее дочь, – но все равно довольно странно наткнуться на доказательство этого в стихотворении, записанном в старом зачитанном романе. Раньше эту книгу она не читала, хоть и собиралась. Рут взяла ее с полки, где та, тонкая, по формату меньше, чем другие издания, среди которых она была втиснута, манила ее своим растрескавшимся зеленым корешком. Рут пролистывает стихотворение и открывает первую страницу. Слова расплываются перед глазами, но она чувствует, что ее ждет интересное повествование. И она читает. Солнце струится сквозь листву яблони. Рут переворачивается на живот, сучит голыми ногами по шерстяному одеялу. Оно шершавое, и это почему-то умиротворяет.

В кухне работает радио. Судя по голосам, мама слушает «Женский час» [7], хотя вроде бы для этой передачи уже поздновато. Может быть, повтор. В мелодичную речь ведущей программы вторгается стук ножа по пластиковой разделочной доске. Рут слышит, как мать зовет ее, потом просит Алекса найти дочь. Слышит, как он зовет ее на верхнем этаже, затем, вернувшись на кухню, докладывает Энн, что Рут нигде нет. Правда, матери известны все ее укромные уголки, и вскоре прямо в ресторане Новой Англии, где происходит действие романа, внезапно раздается голос Энн, зовущей ее с террасы: она просит Рут накрыть на стол.

– Иду! Только абзац дочитаю.

Еще несколько страниц. Она задержится еще на несколько минут, пока не дочитает главу.

После ужина они сидят во дворе. Смеркается. Энн сворачивает сигарету – слабость, которую она позволяет себе раз в неделю, – и курит. Она немного пьяна и размахивает руками, рассказывая о спорах в ее книжном клубе на этой неделе.

– Мам, а бывает так, что вам всем нравятся одни и те же книги?

– Редко. Но роман букеровского лауреата этого года понравился всем.

Родители расспрашивают Алекса о его работе, о том, как устроена деятельность его организации. Джим упоминает последнее достижение в области искоренения голода – то, что Алекс с гордостью называет «франкензерновыми» [8]. Рут осознает, что это выражение ей суждено слышать до тех пор, пока он будет в ее жизни.

Эта мысль шокирует ее. Пока он будет в моей жизни. Неужели когда-нибудь он из нее исчезнет?

Она вспоминает о недавно прочитанном: героиню романа сковал парализующий страх. Та была охвачена паникой, каким-то странным чувством отчуждения, дистанцирования от окружающей действительности, словно находилась в ступоре или под водой.

Рут осознает, что затаила дыхание.

– Рути, что-то ты сегодня все молчишь да молчишь.

Конечно, отец заметил, что она немного не в себе. Он не так очарован Алексом, как ее мать.

– Да так, о жизни размышляю.

Рут вытаскивает руку из-под шерстяного одеяла – она принесла его из сада, потому что стало холодать, – находит ладонь отца и крепко ее стискивает.

– В странное время мы живем, – произносит он, сжимая ее руку в ответ. – Мы были бы не мы, если бы порой не задумывались обо всем, что происходит в нашем беспорядочном мире.

– Джим, давай не будем о политике.

– Энни, жизнь – это политика. Сейчас она, возможно, не влияет на наше повседневное существование, но это не какие-то там абстрактные понятия. Твоя мама считает, что, если притвориться, будто ничего не происходит, все рассосется само собой.

– Яблоко от яблони! Любую газету, что я приношу домой, Рут сразу бросает в мусорное ведро. – Алекс всем телом подается вперед, почувствовав возможность подискутировать – его любимое времяпрепровождение.

– Мам, давай помогу тебе убрать со стола.

В кухне они трудятся молча, не мешая друг другу. Со двора доносятся голоса мужчин, обсуждающих ситуацию с беженцами, и Энн закрывает окно.

– Твой отец с Алексом, похоже, поладили.

– Да. Неожиданно.

– Мы оба хотим получше узнать Алекса.

Рут недоверчиво вскидывает брови и наклоняется, складывая сполоснутые тарелки в посудомоечную машину.

– Честное слово, Рут.

– Мам, я же не спорю.

– Да, в Рождество мы погорячились, но мы с папой счастливы, если счастлива ты. Сама ведь знаешь.

Рут кивает, ставя в раковину бокалы. Капнув на губку жидкость для мытья посуды, она начинает мыть их вручную.

– Ты ведь счастлива, правда, Рути?

Стоя спиной к матери, Рут замирает у раковины, затем, с мыльной губкой в руке, поворачивается к ней.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто с тех пор, как вы приехали, я ни разу не слышала, чтобы ты пела.

Точно, думает Рут. Вот это-то и необычно. Она не поет.

Алекс приходит под утро. Вчера поздно вечером, пока Рут с матерью смотрели по телевизору старую романтическую комедию, Алекс с отцом разговаривали на террасе. Слыша, как перекликаются их голоса, то соглашающиеся, то несогласные, женщины переглядывались, насмешливо приподнимая брови. Из дома на террасу, где на столе чадила свеча, перекочевала еще одна бутылка вина. Читая в постели свою книгу, в которой действие теперь происходило в квартире на Манхэттене, описанной ярко и выразительно, Рут слышала, как мужчины продолжают беседовать, но содержания их разговора уже не улавливала. Ожидая скорого прихода Алекса, она заснула с включенным светом. Проснулась оттого, что он погасил свет. Судя по часам на тумбочке, скоро начнет светать.

– Вы все это время болтали?

– Думали, как навести порядок в мире.

– Надумали что-нибудь?

– Только то, что порядок был бы, если б у руля стояли мы с твоим отцом.

– Ну, а раз вы не у руля?

– Ну, – урчит Алекс, носом тыкаясь ей в шею; его ладонь проникает под ее пижаму, – раз мы не у руля, надо пользоваться удобным случаем.

Алекс придавливает ее к матрасу своей тяжестью. На секунду Рут представляет, как матрас не выдерживает его напора и проваливается, словно зыбучий песок, и она вместе с ним медленно погружается под землю, которая засасывает, заглатывает ее. А Алекс остается на поверхности, продолжая долбить ворох спутанных простыней.

– Мы не должны шуметь, – скрежещет ей в ухо его голос. Это даже не шепот, а что-то более гортанное.

Алекс зажимает ей рот ладонью, пальцами впиваясь в щеки. Рут вспоминает, как он это сделал в первый раз. Тогда это было чем-то новым, и она с восторгом покорилась ему. Теперь вошло в привычку и перестало ее возбуждать.

Она хотела бы сказать об этом, но во время секса возможности нет, а после она не решается: боится, что они поссорятся.

Попросить бы совета у Фрэн, но ведь та прочтет ей целую лекцию.

Алекс поднимает ее, переворачивает на живот.

Полусонная, она лишь пассивно подчиняется ему.

Поворачивает голову, ухом прижимаясь к подушке.

Слышит тяжелое дыхание Алекса. От запаха спиртного, которым разит от него, ее начинает подташнивать.

Глаза привыкают к темноте, фокусируются на изображении кита. Она вспоминает, как купила его. Однажды в дождливую субботу специально повела Энн в магазин, где продавали плакаты. Буквально затащила ее туда, держа за руку. Стала перебирать пластмассовые рамы с разными рисунками, пока не нашла то, что хотела.

– Уверена? Вот это куда симпатичнее.

Но Рут не нужна была фотография кита, выныривающего или выпрыгивающего из воды. Ей больше нравилось изображение, похожее на старинный анатомический рисунок, на котором показано внутреннее строение кита и все органы подписаны, чтобы часами можно было изучать их. Сердце кита – размером с небольшой автомобиль и весит примерно полтонны.

Лежа под Алексом, она наблюдает за игрой бликов уличного фонаря на плакате, затемняющих изображение. Когда она чуть-чуть смещается, кит снова виден.

Есть.

Нет.

Есть.

Нет.

Изображение искажается: она не видит ни кита, ни отражения комнаты в стекле рамы. В ее глазах слезы. Блики размазаны, словно кто-то кисточкой растушевал световую окантовку.

Дыхание Алекса учащается. Рут заливает волна облегчения, тело расслабляется, подстраиваясь под его ритм. Она зарывается лицом в подушку, поглощающую крик, который срывается с ее губ.

17

Вдвоем они строят хижину. Из широких ребер кита делают каркас, из челюстных костей – вход. Поверх каркаса натягивают палатку Рут, парусину из желудка кита и прочие найденные материалы. Ковер Ника расстилают на песке и сооружают на нем кровать из сидений пикапа и матраса, притащенного из кемпинга.

Теперь у них есть хижина. И спальное место. Дождь и ветер не проникают в их жилище. Но ведь вокруг все равно властвуют силы природы. Со своей кровати они слышат шум моря, сквозь парусину видят свет луны и солнца, хоть и не часто, потому что небо почти всегда затянуто облаками. Мерзнут, если не прячутся от холода под ворохом одеял. Но им все же есть где преклонить головы после тяжелого трудового дня.

Теперь они разбирают завалы в городке, столь же методично, как разделывали китовую тушу. Работают молча и быстро, прислушиваясь к посторонним звукам, которые могут предвещать опасность. Работают сосредоточенно, осмысляя свои потери.

На второй ферме, которую они обследуют, находят тележку. Очевидно, она служила прицепом для какого-то грузовичка. Самое удивительное, что колеса вращаются, хоть тележка и прошла через испепеляющий жар. Из подручных материалов они мастерят упряжь, чтобы можно было ее тащить. Если правильно разложить на тележке вещи, с помощью этих самодельных ремней можно перевозить тяжелые грузы.

По молчаливому уговору в тележку обычно впрягается Рут, потому что у нее длинные ноги. Ник обычно носит походный рюкзак и все, что способен уместить в своих невероятно сильных руках.

Появление тележки открывает перед ними новые возможности. Они выгребают все из кухонь, а также из сараев и с полей. Привозят тюки сена и утепляют им свою хижину, запихивают его между костями кита, образующими каркас дома.

Дороги относительно чистые. Лишь иногда встречается поваленное дерево, обуглившееся в паутине электропроводов, в которых теперь нет тока. В дождливые дни – а такие не редкость – по разбитому асфальту несутся реки грязной воды.

Они просеивают щебень и мусор.

Найденные продукты откладывают в одну сторону, вещи – в другую. В конце дня упаковывают свои сумки, решая, что в первую очередь нужно отнести в лагерь.

Есть еще дары земли. Картофель и свекла в полях. Зерновые культуры – не только в мешках, но и на корню: кукуруза, пшеница, ячмень.

Они собирают и складируют продукты питания. Запасов уже больше, чем они смогут съесть за одну зиму.

Под хранилище они приспособили кузов пикапа Ника. Из металлических листов разрушенных сараев и заборов сооружают новые склады.

Ник строит и делает запасы.

Он поглощен планированием, что, к счастью, отвлекает его от тягостных дум.

Подбирает каждый кусок железа, древесины или пластика, любой предмет, который может пригодиться в их лагере. Каждая находка – огромная радость для него. Странно. Он всегда обходился малым. Прежде. Становлюсь крохобором, как мама, отмечает про себя Ник. Видать, гены сказываются. Может, он от природы еще и огородник, как отец?

– Нужно думать наперед. Я ничего не смыслю в сельском хозяйстве, но мы должны подумать о том, как вырастить урожай. Допустим, в этом году мы кое-что соберем с полей. А потом?

Они выбирают и сушат семена, чтобы посеять их весной.

Ник предлагает зарыть картофель в ящиках с песком и сеном. Надеется, что за время холодов клубни не сгниют. Один ящик с картофелем он не прячет под землей, но все равно хранит в темноте. Надеется, что клубни дадут семена и в будущем принесут урожай.

Как надо выращивать овощи, он помнит с детства, но смутно. Помнит, как отец – в трещинки на подушечках его больших пальцев забилась грязь – аккуратно сажает нежные молодые побеги в красные пластиковые горшочки, присыпает свежим компостом белые корни. Помнит резкий запах растений в духоте теплицы. Мама шлепает его по ноге, велит держать руки при себе. Когда ему наконец-то позволили попробовать огненно-красный плод и рот наполнился сладковатой мякотью томата, он понял, что мама была абсолютно права: такое наслаждение стоило каждой секунды ожидания.

Ник собирает все съедобные растения, какие им встречаются, чтобы потом разводить их. Сохраняет даже зерна из консервных банок.

– Но их ведь приготовили, разве они дадут ростки? – спрашивает Рут.

– Попытка не пытка, – отвечает он.

И они не оставляют попыток, экспериментируют со всем, чем можно.

Ник надеется, что путем проб и ошибок они поймут, как им выжить.

Рут никогда не занималась так много физическим трудом. Она видит, что одежда на ней – другой у нее вообще нет – висит. Рассматривает выпирающие тазовые кости, проводит пальцем по разросшимся волосам на лобке и с грустью отмечает, что живот у нее прирос к спине, а ее животик всегда ей нравился. Джинсы, чтобы не сваливались, теперь она подвязывает в поясе куском пластикового шнура.

Их повседневное существование – это нескончаемый тяжелый труд. Просыпаясь утром, они молча принимаются за работу, намеченную с вечера.

Дни проносятся как в тумане: они что-то тягают, таскают, режут, сажают, готовят, сортируют. Не успевают оглянуться, как уже наступает ночь.

Вскоре дни начинают удлиняться, и Рут понимает, что приближается лето.

Миновал год. А кажется, только вчера она сошла с трапа самолета в тот непривычно тихий аэропорт. С другой стороны, такое чувство, будто за этот год она прожила новую жизнь.

И все это время рядом с ней находился Ник. А она до сих пор не знает о нем почти ничего.

А он? Что ему о ней известно?

Рут потихоньку пытается разговорить его, когда они возвращаются в лагерь после трудового дня и вечерами, сидя у костра. О своем прошлом они по-прежнему рассказывают друг другу мало, но уже хотя бы начинают размышлять вместе о том, что, вероятно, лежит за пределами их скудных знаний о новом мире.

Иногда по вечерам они рассуждают, что, возможно, реальность, в которой они оказались, коснулась лишь их двоих.

– А вдруг где-то далеко продолжается нормальная жизнь? Не могли же мы одни остаться на этом свете? Насколько это вероятно?

Рут смотрит на Ника. Он лежит на боку по другую сторону костра. Сегодня они ходили далеко и вернулись практически с пустыми руками. Рут видит, что Ник устал и оттого не в настроении.

– Тогда мы видели бы самолеты, суда. Слышали бы что-нибудь по радио. А нас окружает один только белый шум.

Сегодня они не готовы фантазировать о том, как со дня на день из мест, где не было катастрофы, за ними приедут спасатели и увезут их в цивилизацию.

Каждый день, пока она работает, Рут пытается осмыслить, что и как произошло, но не может продвинуться дальше догадок. Как можно представить полную картину, если нет фактов? Ну а если бы она смотрела новости так же жадно, как многие ее друзья и родные? Что бы это дало? Они знали, что грядет большая беда, но разве им это помогло?

Она знает, что произошло. Но вот почему это произошло?

Переживая последствия катаклизма, в результате которого, судя по всему, было истреблено все человечество, Рут отказывается верить в то, что земля обезлюдела.

Невозможно осознать, что все погибли, а она жива.

Она?

Почему именно она?

Еще больше сомнений вызывает сам способ спасения.

Не подводит ли ее память?

Неужели она и впрямь избежала конца света, спрятавшись в пасти кита?

Чем больше времени проходит, тем более абсурдным это кажется. Сказка, миф, притча, урок нравственности для ребенка.

И будь рядом ребенок, которому можно было бы это рассказать, он ни за что бы ей не поверил.

Если бы не Ник, Рут и сама бы подумала, что историю эту она сочинила.

Ночи снова становятся холодными, и запах дыма костра в их хижине напоминает ей о кемпинге, в котором они с родителями останавливались. В темноте Рут рассказывает Нику, как Джим, сидя слишком близко к огню, спалил подошвы своих ботинок.

– Кто такой Джим? – спрашивает он, когда ее смех затихает.

– Мой отец.

Впервые она упоминает при нем своих родителей. Раньше не решалась, боялась, что будет еще сильнее скучать по ним. Но теперь, рассказывая о родителях, обо всех, кто ей дорог, она как будто продлевает их жизнь.

Рут начинает вспоминать разные истории из своего прошлого, и очень скоро Ник знает по именам всех людей, которые живут в ее сердце.

Они смотрят на небо, на котором сияет расплывчатое пятно – полная луна, пробивающаяся сквозь неисчезающую завесу смога.

– Хорошо бы увидеть звезды, – произносит она.

– И солнце, – добавляет Ник.

Они находят лодку, и Ник на тележке привозит ее к берегу. Это гребная шлюпка, спасательное средство с какого-то корабля. Они нашли ее, перевернутую, у причала яхт-клуба. Ник спускает шлюпку на воду, ожидая, что она потонет.

А лодка остается на плаву!

В тот вечер они лакомятся свежей рыбой, приготовленной на углях. И вокруг пахнет рыбой: остальной улов они разложили сушиться на решетке, которую соорудили специально для этой цели.

Ник до сих пор чувствует качку. Вестибулярный аппарат расшалился. Кажется, что земля уходит из-под ног, он сам не свой. Именно поэтому, когда Рут спрашивает, где он научился рыбачить, он, сам того не желая, рассказывает ей, как ходил на рыбалку с отцом. Как под его бдительным оком учился нанизывать на крючок кусочек хлеба или извивающегося червяка. Отчетливо помнит, как рука отца направляла его маленькую ручку, помнит кровь на пальцах – кровь проколотого червя. А вот лицо отца вспоминает с трудом. Мать после его смерти замуж не вышла. Для нее он оставался единственным любимым мужчиной, она продолжала горевать о нем. Ник никогда этого не понимал. Пока не встретил Еву.

Он слышит, как его голос звенит в воздухе.

– Ева. – Он так давно не произносил это имя. Почти забыл, как оно звучит.

Костер трещит.

Ник смотрит на Рут, молча умоляя не выпытывать у него больше того, что он рассказал. Она улыбается ему. Понимает его чувства?

– Научишь меня ловить рыбу? – спрашивает Рут.

Он улыбается. Его переполняет благодарность.

– Конечно.

По мере того как дни снова удлиняются, Рут все больше увлекается рыбалкой, предпочитая вносить свой вклад в пропитание уловом. Она открывает в себе талант заядлого рыболова. Чувствует, что рыбачить ей нравится.

Нравится смотреть на берег с лодки.

Нравится ждать, когда беспомощная рыба начнет трепыхаться на крючке, заставляя танцевать леску.

Нравится быть одной.

Она лежит на дне лодки и смотрит, как под серой завесой клубятся облака.

Что это за серая завеса? Пепел? Другие облака?

Она смотрит на горизонт в надежде увидеть какое-нибудь судно, океанский лайнер.

Она вспоминает роман «Жизнь Пи» [9], который когда-то прочитала. Интересно, сумеют ли они с Ником добраться до Австралии на этом крошечном суденышке, пересечь океан, как Пи с его воображаемым тигром? И будет ли увиденное в Австралии отличаться от того, что здесь?

Однажды, во время рыбалки, она обращает взгляд на берег.

И видит Ника. Он поглощен работой и не догадывается, что она наблюдает за ним. Он обнажен по пояс, и даже издалека заметно, какие у него мускулы: тяжелый физический труд сделал их обоих крепче, жилистее. Она невольно восхищается его рельефным торсом: работая на солнце, он похож на греческого бога. Она отводит глаза, сознавая, что нарушает их негласный договор, и переводит взгляд на горизонт. Потом, не задумываясь о том, что делает, непроизвольно вдыхает полной грудью и начинает петь. Чувствует, как струится ее голос, как вибрируют кости лица. В носу щекочет.

Она чихает, смеется и продолжает выводить мелодию.

На душе становится легко-легко, чего не было уже очень давно. Словно льющаяся из нее песня уносит груз печали, которым она была придавлена, будто она слой за слоем снимает с себя мокрую одежду.

Рут поет и поет.

Исполняет любимые песни, громко, во весь голос. Поет, стараясь не думать о том, что, возможно, никогда больше не услышит их ритма, задаваемого гитарой и ударными инструментами.

Она поет в ритме моря.

Ник на берегу ухаживает за рассадой. Ветер доносит до него пение Рут. Он отвлекается от работы и смотрит туда, где на волнах качается лодка. Закрывает глаза и слушает мелодию ее голоса, звучащего на одной волне с прибоем.

В груди у него теплеет: она поет с таким самозабвением, вольна как ветер.

18

– Я покину вас на пять минут, дамы и господа, скоро вернусь! – гремит из динамиков голос ведущего в «Монти», аж стекла дребезжат.

Бен и Рут стоят во дворике сбоку от паба, под лампой для обогрева, которая отбрасывает причудливые тени на лица обоих, окрашивая их лбы в оранжевый цвет. Бен последний раз затягивается сигаретой и передает ее Рут. Она подносит сигарету ко рту; фильтр еще влажный от губ Бена.

– По-моему, у нас неплохие шансы, – подмигивает он, выдыхая струю дыма.

Рут выпускает дым, не разжимая губ; от необычного ощущения в горле немного саднит. Вообще-то она не курит – бросила не так давно, – но, когда Бен предложил ей выйти и выкурить косяк, возможность побыть с ним наедине и обсудить их непонятные отношения показалась Рут заманчивой: сколько можно ходить кругами. Но пока ее смелости хватило лишь на то, чтобы выкурить с ним крепкую сигарету и обсудить их успехи в квизе, который проходит сейчас в «Монти». Пустая болтовня. Рут ненавидит шутливый треп, но нередко на него ведется. Почему? Так и проведешь всю взрослую жизнь, избегая серьезных разговоров, если отдаешь предпочтение общению с людьми, которых хлебом не корми – дай позубоскалить.

– Трудно сказать. На вопросах о картинах я блеснула, конечно. А вот музыкальный тур мы продули. Теперь остались политика и карта подземки. Не мои темы.

– Вообще-то я в политике профи. – Бен с самодовольным видом прислоняется к стене.

– Да ну! Сроду не слышала, чтобы ты о ней говорил.

Сарказм – ближайший союзник троллинга.

– Удобно, да, сидеть на своем заборе? Смотри заноз не нахватай. – Бен кривит губы в улыбке, и она видит скол на его переднем зубе. Что-то сжимается у нее в животе. Бен смотрит на часы. – Пора возвращаться в зал, мисс Ланкастер. Пива?

Рут понимает: если выпьет еще – опьянеет. Она ничего не ела, кроме чипсов, которые Шейла всегда подавала участникам викторин из Ледиуэлла, как только они приходили («Заморите червячка»).

– Пожалуй, не надо. А то опьянею.

Бен склоняет голову набок.

– Мне нравится, когда ты пьяная.

– Правда?

– В прошлый раз понравилось.

Он пристально смотрит ей в глаза, и она чувствует пульсацию в ладонях.

– Тогда ладно. Да, давай еще по пинте.

Бен направляется к барной стойке.

Оставшись одна, Рут все равно подносит сигарету ко рту и глубоко затягивается, чувствуя, как дым царапает нежную слизистую горла.

– Как можно присудить победу команде с названием «У нас есть смартфон»? Это несправедливо!

Они едут на втором этаже автобуса, одни, и зычный голос Бена заполняет все пространство. Громкость его голоса, по-видимому, зависит от количества выпитого.

– Не знала, что у тебя настолько обостренное чувство справедливости.

– Естественно, обостренное! Я же педагог. Я учу будущее поколение отличать хорошее от плохого.

– Не знала, что в программе шестого класса вопросам этики уделяется особое внимание.

– В учебный план это не входит, но я, несомненно, играю роль в формировании юных умов нации.

Они занимают два сиденья на первом ряду, напротив друг друга.

– За рулем – я, – объявил Бен, поспешив занять место справа, как только они поднялись наверх. И все это время сидел, вытянув ноги вдоль сиденья, демонстрируя ей подошвы своих туфель.

– Где ты выходишь?

– Там же, где и ты, – отвечает Бен. – Я иду к тебе.

У нее дома Бен берет в руки разные вещи, рассматривает их, кладет на место. Как будто на уличной ярмарке.

Рут наливает им по бокалу джина с тоником и по стакану воды из-под крана.

– Кто из вас книголюб? Ты или он? – Стоя у ее книжной полки, Бен вытаскивает книги, листает, ставит на место. Он не знает, что она любит читать и что Алекс книг не читает. Ничего он о ней не знает.

– Я. – Рут протягивает ему два бокала.

Он кладет книгу, которую листал, берет у нее напитки и залпом выпивает полбокала воды. Пока он пьет, она смотрит на его открытый рот сквозь бокал. Видит его коренные зубы в увеличенном изображении. Одновременно мерзкое и завораживающее зрелище.

– Книжный червь, что ли?

В принципе, это утверждение, а не вопрос. Бен вытирает губы рукавом рубашки и переходит к стене, увешанной фотографиями. Склонив набок голову, разглядывает снимок, на котором ее кузен с семьей стоят, наклонившись с балкона.

– Это чьи же карапузы? Его?

– Моего кузена. Перед тобой тетушка Рут. Хотя, по-моему, я им – троюродная сестра. Без полбанки не разберешься.

Она отпивает свой джин с тоником, в ее бокале позвякивает лед.

– Симпатичные детки.

– Доставучие, но я их люблю. – Рут встает с подлокотника дивана и подходит к Бену. Теперь он рассматривает снимок, на котором она с Камиллой, Чарли и другими знакомыми из Бристоля.

– Твой бойфренд – один из этих бравых ребят?

– А-а, так вот что ты ищешь! Фото Алекса?

Бен пожимает плечами и переходит к фотографии, где они с Фрэн на каком-то фестивале. Валяются на траве, склонив друг к другу головы, тянут руки к фотоаппарату.

– И долго ты была блондинкой?

Бен рассматривает фотографию, поставив теперь уже пустой бокал на сервант.

– Почти весь шестой класс. А окончательно перестала краситься в университете. Обесцвечивание – дорогое удовольствие. Да и волосы стали выпадать клоками.

– Мне больше нравится твоя нынешняя прическа. – Бен оборачивается и трогает ее волосы. Они стоят рядом, поэтому ему ничего не стоит привлечь ее к себе. Он целует ее, едва коснувшись губами, затем отходит и садится на диван. А она все еще ощущает прикосновение его губ.

– Значит, у тебя нет его фотографий, да и признаков того, что здесь живет мужчина, я тоже не вижу. А ты, часом, не выдумала этого своего бойфренда, чтобы набить себе цену?

Говоря это, Бен не смотрит на нее: его взгляд прикован к бокалу джина в правой руке, в котором он взбалтывает кубики льда. Рут вытаскивает из сумки телефон, идет к Бену, садится рядом с ним на диван, касаясь ногой его ноги. Открыв галерею фотографий, она находит снимок Алекса, сделанный во время их поездки в Париж. Алекс сидит напротив нее в переполненном кафе, на нем льняная рубашка с расстегнутым воротом. Держа в правой руке кусок хлеба, он улыбается в объектив.

– Это Ал. Я его не выдумала.

Бен осторожно берет у нее из рук телефон и увеличивает фото.

– Симпатичный.

– Не спорю.

Бен блокирует экран и возвращает телефон Рут. Неуклюже поворачивается в ней.

– В общем, я не хочу отказываться от данного слова и все такое…

– Ты ничего не обещал, – перебивает его Рут.

– Ну да. Я хотел сказать… Что я здесь делаю? Зачем ты пустила меня к себе? Особенно после того раза… Если у тебя есть этот Ал и он вернется – когда, завтра?

Рут кладет ладонь ему на грудь, заставляя его замолчать. Бен наклоняется к ней, и она целует его в губы. Они судорожно тискают друг друга. Рут садится к нему на колени, лицом к лицу.

– Кажется, порвался.

Голова Рут лежит на груди Бена, и она слышит, как его голос отдается в ней. Потные, разморенные, они лежат на диване.

– Что?

Бен выбирается из-под нее, встает с дивана.

– Прости, даже не помню, сколько времени эта штука пролежала у меня в бумажнике.

Рут наблюдает, как Бен снимает порвавшийся презерватив. Он берет салфетку из коробки, которую Алекс недавно поставил на журнальный столик, заворачивает в нее презерватив, потом второй салфеткой вытирает ладонь. Рут чувствует, как прилив эндорфинов, захлестнувший ее несколько секунд назад, сменяется беспокойством.

– Ты же принимаешь противозачаточные? Вряд ли вы с твоим… как там его?.. пользуетесь резинками. – Бен вытаскивает еще одну салфетку из коробки и протягивает ей. – Рут?

Она берет салфетку, вытирается и приходит в ужас, видя, насколько она мокрая.

– Рут?

– Не беспокойся. Я разберусь.

Рут встает, стягивает со спинки дивана одеяло, заворачивается в него, идет на кухню. Включает кран и держит руку под струей, ждет, пока польется холодная вода.

Наполнив два стакана, возвращается в гостиную. Бен уже оделся, теперь обувается.

– Я, пожалуй, пойду. Завтра рано вставать, и вообще…

– Вообще-то Алекс вернется только в выходные.

– Понятно, – пожимает он плечами. Задрав правую ногу на колено левой, завязывает шнурки на ботинках. – Просто я предпочитаю спать в собственной постели.

Рут стоит с двумя бокалами воды в руках, а Бен находит взглядом пиджак и сумку, которые он бросил у входной двери. Перекинув сумку через плечо, он поправляет ремень на груди, смущенно ерошит волосы.

– Спасибо за прекрасный вечер. Пойду, поздно уже.

Он не смотрит ей в глаза: проверяет свой телефон.

– Ты знаешь, как лучше добраться до дома?

– Вызову такси.

Он уже у двери, отпирает замок.

– До завтра. – Немного помолчав, он добавляет: – Прости.

Голая, в одном лишь одеяле, подоткнутом под мышками, Рут стоит на пороге кухни и слушает, как Бен спускается по лестнице. Он выходит на улицу, с грохотом захлопывая за собой подъездную дверь, отчего квартирная слабо дребезжит. Из бокала в правой руке она залпом отпивает как можно больше воды, затем, все так же в одеяле, присаживается на диван.

Еще несколько минут назад они с Беном лежали на этом самом месте в объятиях друг друга. И вдруг в один миг – щелк! – все изменилось. Рут охватывает грусть. Иногда лишаешься чего-то, даже не успев осознать, что у тебя это было.

Качая головой, она берет пульт телевизора. Открывает экран выбора программ, листает их. Судя по часам в углу экрана, еще не так уж и поздно, отмечает она. Хоть Бен и сослался на позднее время, поспешно покидая ее квартиру, сейчас только десять часов. Рут нажимает кнопку, включая выпуск новостей. Внизу – текст сообщений бегущей строкой. Рут прибавляет громкость, чтобы слышать все, что говорит диктор. Новости она не смотрела уже несколько месяцев и сейчас впитывает каждое слово. Ощущает всплеск адреналина, слушая ухоженную дикторшу. Положив голову на подлокотник дивана, смотрит на мелькающие изображения. Слезы наполняют глаза, стекают по щекам, капая на обивку дивана, но она их не вытирает.

Рут просыпается. Она лежит на диване, замерзла. Голое тело по-прежнему завернуто в одеяло.

Ей снились сны.

В этих снах она тоже была голой, но кожа у нее была не своя, а какого-то животного, морского животного. Она куда-то плыла, и перед ней мелькали изображения – те, что она видела в выпуске новостей. Каждый раз, когда перед ней возникал мерцающий экран со сценами жестокости, она пыталась уплыть в другом направлении. Но изображения все быстрее и быстрее сменяли одно другое, вода уплотнялась, пока не появилось ощущение, что она плывет в вязкой патоке и уже не в состоянии шевелить обнаженными руками и ногами. Ненавистные картины страданий людей блокировали путь, в какую бы сторону она ни повернула.

С экрана на Рут падает синий свет, она пытается успокоить участившееся дыхание. Показывают документальный фильм о море, слышен голос диктора за кадром. В углу экрана жестикулирует женщина-сурдопереводчик. Она переводит на язык глухонемых рассказ Дэвида Аттенборо [10] о животных, плывущих на экране.

– Узы, связывающие мать и детеныша, особенно прочны у китообразных. У некоторых видов детеныши могут оставаться с матерями до десяти лет, проплывая с ними тысячи километров по просторам океанов. Почти половина из восьмидесяти видов китообразных водится в Тихом океане…

Рут нащупывает пульт, упирающийся ей в ребра, и обрывает рассказ, выключая телевизор.

Сквозь шторы проникает рассвет. Рут смотрит на настенные часы над телевизором. Через два часа ей нужно идти на работу. Она берет телефон, идет в спальню и забирается под пуховое одеяло. Ставит будильник, которому звонить уже через полтора часа, закрывает глаза с размазавшейся тушью и засыпает. Сновидения ее больше не тревожат.

19

Сидя в лодке, Рут чувствует, как меняется воздух. По вечно серому небу нельзя определить время года, но, если теплый бриз внезапно начинает крепчать и переходит в холодный порывистый ветер, значит, наступает осень.

Рут берется за весла, разворачивает лодку и гребет к берегу. В ящике на дне лежат четыре большие серебристые рыбины – весьма скромный улов.

Ветер наметает волосы ей в лицо, но она и не думает о том, чтобы собрать их в хвост, боится потерять весла или сбиться с курса. Дождь падает огромными жирными каплями. Рут чувствует, как они разбиваются на ней. Вскоре волосы уже не полощутся на ветру перед глазами, а просто липнут к голове.

Приближаясь к берегу, она видит Ника в ее изношенном желтом плаще. Он всматривается в морскую даль. Плащ ему мал, так что он еле-еле может поднять руки, когда, увидев ее сквозь пелену дождя, начинает ей махать.

Рут направляет лодку в его сторону. Ник бежит к воде, белой пеной обрушивающейся на песок.

Грозные волны беснуются.

Чтобы пристать к берегу, Рут наклоняет весла так, как учил ее Ник, но ее старания тщетны. Пенящиеся волны швыряют лодку туда-сюда, воды в ней прибавляется. Сама она уже промокла до нитки. Ящик с рыбой она зажимает между ногами, опасаясь, что ее улов выбросит в море и тогда весь день рыбалки насмарку.

В конце концов ей все же удается достаточно близко подобраться к берегу, и Ник бросается ей на помощь. Нос лодки задирается на волне и врезается Нику в подбородок. Рут в ужасе смотрит, как от удара он зубами прокусывает губу.

Вытащив лодку на берег, они относят рыбу к грузовику, бегом возвращаются в хижину и снимают с себя мокрую одежду. Затем заворачиваются в одеяла и сушат волосы полотенцем, которое Рут привезла аж из Дептфорда.

– Дай посмотрю.

Она задирает лицо Ника вверх, разглядывая его в скудном свете, что пробивается сквозь затянувшие небо тучи. Его нижняя губа сильно разбита; на добытые в руинах лоскутные коврики, которыми они застелили пол своей хижины, льется кровь.

– Плохо дело, – говорит Рут.

Ник сидит на полу, зажимая рану уже пропитавшейся кровью тряпкой.

Рут приносит маленькую черную сумочку и бутылку виски, найденную в одном из железных сараев на ферме.

– Это для меня или для моей губы?

– И для тебя, и для губы.

Рут садится напротив Ника и смотрит ему прямо в глаза.

– Послушай, все мои познания в медицине почерпнуты из сериала «Анатомия страсти» [11]. Но губа у тебя серьезно повреждена. Боюсь, не заживет, если не зашить.

Рут открывает лежащую на коленях сумочку. Это походный набор для шитья, который мама дала ей в дорогу: несколько иголок, маленькие ножницы, приспособление для вдевания нитки в ушко иголки и кусочек картона, обмотанный нитками нескольких цветов.

– Какой цвет предпочитаешь?

Рут показывает ему картонку с нитками, как сомелье – бутылку вина. Ник невесело улыбается, отчего рана на губе открывается шире. Она плеснула на нее немного виски.

– Черт!

– Боюсь, будет еще больнее.

Рут замечает, что ее рука, вдевающая нитку в самую тоненькую иголку, чуть дрожит.

– Выпей виски, да побольше.

Ник запрокидывает голову и льет виски из бутылки прямо в горло.

Тем вечером, когда Ник засыпает, Рут поворачивается к нему.

От него разит виски.

Она придвигается ближе, так что даже чувствует на своей щеке жар, исходящий от его лица.

Медленно, стараясь не шуметь, в темноте вытаскивает руку из-под одеяла и осторожно поднимает туда, где, как ей кажется, должен быть его лоб.

Нащупывает его макушку. Ее покрывала щетина, когда Рут первый раз коснулась его головы – давным-давно. Она и не заметила, как за прошедшее время его волосы отросли. Теперь они длинные, вьются за ушами. На ощупь мягкие, гораздо мягче, чем она ожидала, и чище, чем у нее.

Затаив дыхание, указательным пальцем Рут осмеливается очертить контур его лица, как в первый вечер их знакомства. Обводит лоб, плавные линии носа. Когда палец спускается к верхней губе, Ник внезапно хватает ее за руку.

– Я думала, ты спишь.

Она слышит стук собственного сердца, чувствует, как заливается краской. Хорошо, что в хижине темно. Впрочем, отсутствие света не отменяет того, что она переступила черту.

– Нет.

Рут ощущает на своем лице дыхание Ника, пропитанное запахом виски. Пытается выдернуть палец, который он сжимает в своей ладони. Не получается.

Потом, догадываясь, что сейчас должно произойти, чувствует, как у нее перехватывает дыхание. Крепче стискивая ее палец, Ник медленно тянет его к себе, обхватывает губами.

Объятая страстью, Рут резко втягивает в себя воздух.

– Ник? – шепчет она в темноту.

Не выпуская изо рта ее палец, он обнимает ее одной рукой, привлекает к себе. Сквозь слои одежды она ощущает жар его груди. Он возбужден.

Ник разжимает зубы, отпуская ее палец, и сиплым голосом произносит ей в ухо:

– Ты уверена?

Рут заключает его лицо в ладони и осторожно, помня о шве, который она наложила на рану совсем недавно, целует его в разбитые губы.

Прежде Рут нередко говорила во время секса: просила делать или не делать что-то, попробовать что-нибудь другое, а иногда – она морщится, вспоминая это, – даже болтала непристойности. Она разыгрывала своего рода представление, выпытывая у партнера его тайные желания. Порой, притворяясь, будто ей хочется того, что, как она знала, еще больше распалит партнера, неожиданно забывалась и обнаруживала собственные неизвестные ей раньше пристрастия.

Но с Ником слова излишни.

Слова заменяют его жадные губы.

Знакомство с его запахами.

Он исследует каждый изгиб, каждую впадинку на ее теле.

Никакие слова не нужны, когда он рукой доводит ее до оргазма и смотрит ей прямо в глаза, наблюдая, как она содрогается от наслаждения.

Пусть слов нет, дыхание говорит о многом.

Ее дыхание. После оргазма оно выравнивается, подобно тому как бледнеют и исчезают последние лучи солнца с наступлением сумерек.

Его дыхание. В ответ на движение ее пальца, которым она, почти не касаясь, ведет по его спине.

Он склоняется над ее животом, и она испускает вздох.

Его дыхание на мгновение исчезает, пока он ласкает ее губами и языком, нежно покусывает. Она отдается его власти. Привкус соли во рту. Жар, испепеляющий разум, так что на секунду кажется, будто жизнь остановилась.

Потом оба, учащенно дыша, вместе находят новый ритм. Подстраиваются друг под друга, льнут один к другому, сливаются в одно целое.

Его голова рядом, он дышит ей в ухо, одной рукой обвивает ее за талию, мышцы его живота сокращаются.

Потом, полусонные, они лежат обнявшись. Дыхание у обоих замедляется.

Дни становятся короче. Наступает холодная дождливая унылая зима.

Кроме как по зову природы, они по многу дней не покидают свою хижину, их надежное укрытие от непогоды. Едят лишь то, что запасли, насушили, навялили, заготовили.

Временами стоят пугающие холода. Эта зима вообще холоднее предыдущей. Несколько дней идет ледяной дождь. Рут боится снега, но Ник уверяет ее, что в прибрежных районах Северного острова снега не бывает.

– Мир изменился, Ник. «Сердитая зима, весна и лето сменились платьем; изумленный мир по их плодам не узнает их больше…» [12]

– Поэзия?

– Шекспир.

Рут постоянно мерзнет, продрогла до костей и никак не может согреться. У нее постоянно поднимается температура. Что бы она ни съела, ее тошнит. Она до того устала, что однажды проспала целый день: Ник покинул хижину на рассвете, вернулся на закате, а она за это время так ни разу и не встала с постели.

Раньше при малейшем недомогании она ставила себе диагноз по интернету. Интернета ей, конечно, не хватает, но по форумам здоровья она не скучает. Рут до мозга своих ноющих костей уверена, что вялость, от которой она не может избавиться, неутолимая жажда, нескончаемые приступы тошноты – симптомы неизлечимой болезни, которая ее убивает.

Да, они сумели пережить первый удар, но рано или поздно их обоих поразят болезни, вызванные радиоактивным облучением.

Они до сих пор с трудом верят в свое чудесное избавление.

Думают, что их спас кит. Ник припоминает, как читал где-то, что у китов никогда не бывает опухолей. Или об этом говорили в каком-то документальном фильме. Может, они потому и не погибли, спрятавшись в пасти кита?

Рут с ним не согласна. Маловероятно, что природа создала существо, способное противостоять самому разрушительному изобретению человека. Это было бы слишком идеально. Более вероятно, думает она, что тело кита пластифицировалось еще до того, как он умер: животное было напичкано химикатами и микропластиком, которыми человечество загрязняло океан, и его тело превратилось в токсичную капсулу, не подверженную воздействию даже ядерного взрыва.

Рут рвет на ковер, покрывающий пол в их хижине. Ник гладит ее по спине.

Он вспоминает Еву. Как он потирал ей спину, когда она сплевывала в картонную чашку. Сам он сидел рядом, стараясь не задеть паутину трубочек, подсоединенных к канюле на тыльной стороне ее ладони.

Он вспоминает, как читал ей в больнице газету, а она, чтобы остыть, прижималась лбом к железным поручням на больничной койке.

Убирая за Рут, он жалеет, что у них нет хлорки, с тоской вспоминает запах антисептика, которым была пропитана та отдельная палата. Этот запах оставался на его одежде, даже когда он возвращался в их квартиру – один.

Тогда Ник пообещал себе, что такое с ним больше никогда не произойдет. Что он будет жить один, так же как мать после смерти мужа.

И вот теперь – надо же: он пристально следит за каждым движением Рут.

Все фотографии Евы он оставил в Окленде, когда уезжал. С собой взял только одну – ту, на которой она курит и лица ее не видно. Убедил себя, что только усугубит свои страдания, если будет смотреть на лицо, которого больше никогда не увидит вживую. Но теперь он жалеет, что не сохранил остальные ее снимки.

Ему хочется показать Рут Еву. Чтобы его рассказы обрели лицо.

Ему хочется фотографировать Рут. Каждый день он ловит себя на том, что рука сама тянется к фотоаппарату, но потом он вспоминает. Ник понимает, что фотографиями не удержит ее, но он готов отдать что угодно, лишь бы запечатлеть в мельчайших деталях ее фигуру, лицо…

Увы.

Поэтому при любой возможности он старается быть рядом с ней – запоминает каждую черточку, каждый ее запах.

Ник смотрит, как Рут ладонью вытирает рот. Ее знобит.

– Никак не могу согреться.

Он привлекает ее к себе, растирает ее руки. Они покрыты гусиной кожей. Он чувствует это даже сквозь рубашку, которая теперь висит на ней как на вешалке, ведь она постоянно худеет.

– Господи, я многое бы отдала за то, чтобы понежиться в ванне, в горячей ванне с пеной. Я всегда добавляла в ванну пену с ароматом герани. Бутылка стоила дороже обеда из трех блюд. Я всегда чувствовала себя виноватой, когда тратила на нее столько денег, но потом, когда я погружалась в эту пену… какое же это было блаженство. – Глаза Рут блестят.

Он не знает, болезнь или воспоминания придают блеск ее глазам, но боится за нее.

– Ложись в постель. – Он укрывает ее одеялами, разводит огонь.

Кипятит воду, чтобы в ней не осталось микробов и паразитов, и разминает консервированные персики. Перед употреблением, как всегда, внимательно проверяет, не пробита ли банка, – чтобы не отравиться. Хоть он и подозревает, что болезнь Рут куда серьезнее, чем пищевое отравление, он не хочет усугублять ее страдания.

Вернувшись с едой в хижину, Ник слышит тихое посапывание Рут.

– Рут?

Она просыпается и улыбается ему, учуяв аромат персикового сока.

Ник помогает ей сесть. Целует ее в лоб, довольный, что она ест, пусть и совсем немного.

– Кажется, мне стало лучше.

– Уверена? Надо бы проверить сети, но я не хочу оставлять тебя одну.

– Иди-иди, проверяй.

Рут пытается обрести устойчивость, хотя земля качается под ногами, будто сошла со своей оси. Голова кружится все сильнее, но она все-таки стоит на ногах, держась за центральный шест хижины.

Пахнет ее рвотой, потом Ника и дымом.

В их жилище все провоняло дымом.

Пошатываясь, она откидывает брезент, который служит дверью. Морской воздух валит с ног. Сухо. Впервые за многие месяцы нет дождя. Она вдыхает полной грудью, жадно поглощая кислород. Снимает с себя штаны – спортивные брюки Ника, их давно пора постирать, – и в нижнем белье и джемпере идет к океану. Стоит по щиколотку в воде, шевеля пальцами, между которыми забивается песок. У ног ее плещется тихий прибой.

Словно по наитию поднимает глаза к небу. Позже она скажет Нику, что так и не поняла, что заставило ее посмотреть вверх. В серой хмари – брешь. Клинышек синевы.

Синее небо.

Брешь расширяется, и ее лицо омывает свет.

Рут стягивает с себя джемпер, который не снимала много дней, и бросает его назад, на песок. Стоит с закрытыми глазами, раскинув в стороны руки. Смеется, подставляя солнцу свою полупрозрачную кожу. Наклоняется и начинает брызгать водой на обнаженное тело, смывая с себя недели сна и полузабытья. Соленой пеной намывает руки по всей длине, блаженствует от ощущения высыхающей на солнце кожи. Зачерпнув в ладони воду, поливает грудь.

И резко отдергивает от себя руки, будто коснулась раскаленного металла.

От прикосновения пальцев к тонкой сморщенной коже сосков грудь пронзает боль. С любопытством снова трогает соски – ощущение такое, будто ее ударило током.

Рут опускает руки и прикидывает в уме. Она потеряла счет дням, даже неделям, пока лежала больная в хижине, и уже не помнит, когда последний раз разрывала на прокладки одну из простыней, добытых в руинах городка.

Она ощупывает свой живот. Он снова стал округлым. Несмотря на то что она ест как птичка.

Рут никогда особо не следила за своим менструальным циклом. В подростковом возрасте, да и потом тоже, месячные часто заставали ее врасплох. Ее не настораживали приступы раздражительности и вспышки гнева со слезами, случавшиеся через двадцать пять дней после очередной менструации, и она каждый раз удивлялась, когда, вытираясь в туалете, вдруг замечала на туалетной бумаге кровь, хоть это случалось каждый месяц. Потом, на четвертом десятке, она стала отслеживать свой цикл с помощью современных технологий. Когда Камилла пыталась забеременеть, она использовала специальное приложение, чтобы вести подсчет дней, и предложила Рут последовать ее примеру. И она с радостью загрузила это приложение в телефон, только с противоположной целью. Когда выяснилось, что оно не столь надежно, как она рассчитывала, Рут все равно находила ему применение, но при этом постоянно носила с собой в сумке тампоны. Конечно, теперь приложениями не воспользуешься. Ее мобильный телефон, немой, безжизненный, лежит в коробке из-под печенья, в которой она хранит свои самые ценные вещи, и ждет, когда появится электричество. Тогда она сможет еще раз открыть порталы в свою настоящую жизнь.

Рут смотрит на горизонт. Море искрится на солнце. Ник возвращается к берегу. Заметив ее, он поднимается в лодке во весь рост, показывает на солнце, на синеву, распространяющуюся по небу.

Ветер доносит до нее его ликующие возгласы.

Слыша его счастливый голос, она чувствует, как трепещет в груди сердце.

А в животе ему вторит другое сердце, которое бьется гораздо быстрее.

20

Рут всегда неуютно в северной части Лондона. В столице она живет уже больше десяти лет, но все, что лежит севернее Юстона, для нее чужой город. На станции «Хайгейт» она выходит из уже полупустого метро. Голос из динамиков объявляет: «Станция метро Хай-гат». Разве это слово так произносится? Она плохо знает этот район и инстинктивно не доверяет ему.

Подняв капюшон, чтобы защитить лицо от дождя – а то еще макияж размажется, – от метро она идет в горку. На вершине холма поднимает глаза и сквозь пелену мороси видит Алекса, только что подкатившего к дому.

Она всегда замечает его издалека, он будто притягивает ее взгляд. Его фигура. Рост.

Когда они только начали встречаться, Рут думала, что у нее развилось шестое чувство: о приближении Алекса она всегда догадывалась до того, как видела его, причем в самых неожиданных местах. Однажды она покупала кофе у кольцевой развязки на Олд-стрит и, когда вводила ПИН-код, внезапно подняла голову и заметила, как Алекс пронесся мимо на велосипеде. Если бы она посмотрела секундой раньше или секундой позже, то не увидела бы его. И это был не единственный случай. Она почувствовала, что он рядом, когда стояла в очереди на кофейной ярмарке через несколько дней после того ужина. Почувствовала, что он рядом, когда оказалась в одном с ним вагоне наземного метро в один из последних августовских дней. Все это убеждало ее в том, что они «предназначены друг для друга». Теперь она задумывалась, не была ли ее реакция обусловлена воздействием гормонов. Тайные свидания и переписка вызывали приток адреналина, каждое прикосновение – повышение уровня окситоцина. Тогда она была как помешанная: постоянно думала о нем, желала его. Теперь, когда гормональный туман немного спал, она понимает, что действительно была одержима Алексом, как наркоманка.

Рут смотрит, как он слезает с велосипеда и пристегивает его к фонарному столбу перед домом Камиллы и Чарли. Не догадываясь, что она следит за ним, он дополнительно вешает цепь, закрывает замок и только потом поворачивается к дому. Похоже, видит кого-то, потому что ставит сумку к ногам и машет кому-то обеими руками. Детский голос зовет его, и он пружинящим широким шагом идет в дом, легко открывая и закрывая за собой железные ворота. Сегодня там, разумеется, будут его дети, и Сара с сыном на руках постарается не находиться в одной комнате с Рут. С минуту она стоит под дождем, собираясь с духом, затем направляется к дому.

Дом наполнен писклявыми, визгливыми голосами пятилетних малышей.

– Мы пригласили аниматора. Она должна была быть в образе принцессы из их любимого мультфильма, но видок у нее как с похмелья. Чувствуется, что она распрощалась с мечтами о блестящей карьере, которую ей предрекали после окончания театрального.

Чарли ловко помогает Рут снять ее мокрый желтый плащ.

– Милла прячется в кухне с другими девчонками. Проходи, не стесняйся, возьми себе что-нибудь выпить. – Он встряхивает ее плащ у двери и только потом вешает его под лестницу, где висят разноцветные плащи и куртки других гостей. – Где уборная, ты знаешь, – если захочешь привести себя в порядок. А то ты как мокрая курица. Бедняжка. Чертова погода. А ведь вроде весна на дворе.

В туалете на первом этаже Рут убеждается, что и впрямь выглядит ужасно, и неохотно прощает Чарли реплику, которую сначала приняла за его традиционное женоненавистничество. Он не упускает случая дать оценку внешности той или иной женщины, считая свое мнение важным или уместным. На ее памяти только один человек решился дать ему отпор – Фрэн, что вылилось в затяжной скандал на повышенных тонах и со слезами. Рут не хотелось бы еще раз пережить нечто подобное. Рассматривая себя в зеркало, она видит, что от потекшей туши на щеках образовались черные бороздки; от тона и румян, которые она старательно наложила на лицо спонжиком и кисточкой, не осталось и следа. Клочком туалетной бумаги Рут пытается убрать подтеки и сразу вспоминает, как Камилла наставляла ее в университете: «О господи! Что ты делаешь? Никогда не вытирай лицо бумагой – только ватой». От этого воспоминания что-то вздрагивает у нее в животе. Она бросается к унитазу, поднимает крышку, и ее рвет.

– Шипучку или просто белое? – На руках у Камиллы семимесячная Зейди.

– А минералка с газом есть? Меня немного мутит.

Камилла отворачивается от холодильника и приподнимает одну бровь, глядя на Рут.

– Мутит? Вина перепила или беременна?

– Милла!

– О боже! Как интересно!

– Милла, я не беременна. И можно не орать на весь дом?

– Не волнуйся, Саре уже все равно… Ах, ну да, конечно, первый триместр! Тсс, тсс, мы никому не скажем, правда, Зейдс? – Камилла прижимается носом к большеглазой малышке у нее на руках и достает из холодильника бутылку газированной минералки. – Я, когда носила Элфи, ведрами пила эту воду, а с Зейди – на дух не переносила. Так что, возможно, у тебя мальчик! Ксандер будет в восторге.

– Камилла, прекрати. Я не беременна.

Камилла кладет в бокал ломтики лайма и кубики льда из чаш на столе, затем передает Зейди юной немке, которую они недавно наняли присматривать за детьми. Потом наливает в бокал газировку и вручает напиток Рут.

– Извини, больше не буду. Но позволь дать тебе один ценный совет. Если хочешь сохранить это в тайне, всегда клади в свой бокал лимон или лайм. Тогда все будут думать, что ты пьешь джин с тоником, и никто не станет тебе надоедать, пока ты не начнешь воротить нос от стейка «тартар» и устриц. – Камилла приподнимает свой бокал с вином. – За твое здоровье, дорогая! Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

Рут качает головой, но все равно чокается с Камиллой.

– Мама! Мы открываем подарки!

В кухню влетает, скользя на плитке в носках, именинник – Элфи. Одет он празднично – костюмные брюки, сорочка, жилет, голубой галстук-бабочка. Ни дать ни взять королевский паж.

– Элфи, дорогой, поздоровайся с крестной, – наставляет его Камилла.

– Привет, Рут. У тебя есть для меня подарок?

– Элфи, это неприлично.

– Думаю, подарок принес дядя Ксандер, Элф. – Рут улыбается розовощекому мальчику. Зрачки у него расширены от сладкого и от возбуждения.

– Дядя Кса-а-анде-е-ер? – Все так же скользя по плитке, Элфи несется в другую комнату.

– Пойдем к гостям. Жалко, что ты не пьешь. Со спиртным легче переносить визг и крики. Сразу предупреждаю, там собрались шестнадцать малышей, которым еще нет пяти.

Состроив гримасу, Камилла кивком велит няне отнести дочку в гостиную. После ее ухода она с заговорщицким видом поворачивается к Рут.

– Сара тоже здесь, но ты не беспокойся: у нее появился ухажер, с которым она познакомилась на каком-то сайте для одиноких родителей. Я его еще не видела, но будем надеяться, что он сегодня придет, и тогда всем можно будет расслабиться и упиться.

Камилла берет Рут за руку и тянет ее туда, откуда доносится какофония пронзительных голосов. В холле, перед тем как войти в гостиную, она останавливается и кладет ладонь на живот Рут.

– Как интересно! – шепотом произносит Камилла и заходит в комнату.

Рут на секунду задерживается на пороге гостиной, наблюдая за тем, как Камилла вливается в кутерьму. Пол усеян растрепанными малышами, за два часа испачкавшими свои наряды. Лица и руки у всех в крошках от чипсов и в фиолетовых пятнах от голубики. Светлый ковер Камиллы измазан раздавленной едой.

Среди детей, возящихся на полу, Рут замечает Лили. Качая головой, девочка пытается обменять выигранную деревянную игрушку на воздушный шарик из фольги, который прижимает к груди другой ребенок. Рут осторожно опускается на диван в углу, надеясь, что Лили не обратит на нее внимания. Она полюбила упрямую малышку, хотя та внешне вылитая мать и этим постоянно напоминает Рут о ее вине. Зато характером Лили в Алекса: прямая, своевольная, она постоянно диктует окружающим, что и кому делать.

Алекс с сыном на руках идет к Рут. Сара только-только вверила Джека заботам бывшего мужа, а сама стоит у камина с большим бокалом вина в руке и оживленно беседует с какими-то гламурными дамами. Должно быть, почувствовав на себе взгляд Рут, она почти сразу поворачивается и смотрит ей в глаза. Ее лицо мгновенно мрачнеет, но в следующую секунду на нем появляется деланая улыбка. Женщины, болтающие с Сарой, выглядывают из-за нее, смотрят, кому она улыбается, потом вскидывают брови, поджимают губы и демонстративно отворачиваются. Рут чувствует, как жар от щек поднимается к ушам и они начинают пылать – в прямом и переносном смысле.

Алекс уже возвышается над ней, держа сына на плече. Малыш вытягивает шею, наблюдая за воздушным шариком, который отскакивает от потолка, по периметру украшенного карнизом. Фольга переливается бликами на свету.

– Джин с тоником? Не похоже на тебя, дорогая. Чарли выбрал неудачное вино?

– Да нет, просто захотелось.

– Что ж, имеешь право. Тем более что от такого напитка меньше поправляются, если, конечно, он низкокалорийный.

Рут не отвечает. Просто потягивает газированную воду. В желудке по-прежнему неспокойно.

Алекс опускается на диван рядом и сует сына ей в лицо.

– Смотри, Джеки, это красавица Рут.

Малыш улыбается ей беззубым ртом. От него исходит душисто-кисловатый запах – сочетание молока и слюны с нотками мочи.

– Привет, Джейк. – Рут понарошку пожимает ему руку. Его мокрые пальчики стиснуты в маленький кулачок.

– Не кокетничай, Джеки! Впрочем, разве можно его осуждать? Вон какая ты у нас роскошная красотка!

Свободной рукой Алекс убирает ей за ухо все еще влажные волосы, обнажая ее шею, и целует Рут во впадинку над ключицей. Ее взгляд непроизвольно метнулся к Саре. Та наблюдает за ними со своего места у камина. Смутившись, Рут отстраняется от Алекса.

– По всему видно, что наш крестник очень доволен своим днем рождения. – Рут кивком показывает на беспорядок посреди комнаты.

На светлом ковре всюду валяются обрывки подарочной упаковочной бумаги. У эркерного окна какой-то малыш плачет, сидя на коленях у отца. Тот пытается успокоить сына, но мальчику, видимо, очень трудно смириться с потерей игрушечного мотоцикла, который пришлось подарить Элфи.

– Надеюсь, тебя это не отпугивает?

Улыбаясь, Алекс кивает на расстроенного малыша. Рут ошеломлена: он впервые заговорил о детях. Может, это у него развито шестое чувство.

– Ты хочешь еще детей?

Горло внезапно сдавило, словно она обожгла его кипятком.

– Я знаю, это не вполне соответствует моим идеалам – борцы за охрану природы обычно многочисленным потомством не обзаводятся… но наш общий ребенок? Возможно, именно наш ребенок спасет мир?

– Никто из других твоих детей на эту роль не подходит?

Рут с удивлением слышит свой голос. Резкий. Вообще-то она не собиралась отвечать ему так грубо. Алекс сникает. Он обижен. Уязвлен. Впервые она видит на его лице такое выражение. Рут роется в памяти и с изумлением осознает, что впервые сказала ему что-то недоброе, даже саркастическое. Неужели? Краем глаза она замечает, что к ним направляется Сара, – без сомнения, для того чтобы унести маленького сына подальше от Рут.

– Мне нужно в туалет, – говорит она.

Туалет на нижнем этаже занят. Маленькая девочка опорожняет содержимое своего желудка, совсем как Рут недавно.

Она поднимается на второй этаж и закрывается в большой ванной. Садится на край ванны. Несколько секунд концентрируется на дыхании: вдох через нос, выдох через рот. На подоконнике в сосуде из матового стекла мерцает свеча с древесным ароматом, как написано на этикетке с серебряной окантовкой. Рут качает головой. Интересно, во сколько Камилле ежегодно обходится ароматизация этого помещения, почти всегда пустого? Ей жарко, и она, открыв кран раковины, подставляет запястья под холодную струю. От журчания воды хочется в туалет. Она садится на унитаз. Вытирается и смотрит на смятый клочок туалетной бумаги в руке. Ничего.

Из заднего кармана джинсов Рут достает телефон, открывает приложение.

Сразу же закрывает его и звонит.

– Привет, – раздается в трубке голос Фрэн, – можешь оттуда смыться? Или Камилла поручила тебе после десерта приготовить «бейбичино»?

– Фрэн, у меня задержка.

21

Они решили, что это как-то связано с морем.

Вероятно, потому не погибли в пасти кита, что кит – морское млекопитающее. Правда, объяснить это они не могут. Погибло все живое на земле и в воздухе, как во время Великого потопа, который пережил только Ной со своим зверинцем, а обитатели моря вообще не пострадали. Свидетельство тому – рыба и моллюски, из которых теперь в основном и состоит их рацион. Может, потому они и спаслись, рассуждают Рут с Ником, что спрятались внутри морского животного.

– Как Иона, – говорит Ник.

– Иону проглотила рыба. Большая рыба. Потому люди и думают, что это был кит. Но это не тот случай, что с Ноем. Хотя оба они из Ветхого Завета.

– Кто-то неплохо знает Библию.

– Ну, вообще-то меня назвали в честь одного из центральных библейских персонажей.

– Правда, что ли?

– Вроде того.

Им приходится пересмотреть свою гипотезу, потому что с появлением солнца снова слышится пение птиц, а вскоре вечерами – и стрекот сверчков в высокой траве.

Все это часть какого-то великого промысла? Если не божественного, тогда, может быть, Матери Природы?

– Возможно, мы выжили, чтобы продолжить род человеческий. Как Адам и Ева.

Они лежат в постели. В хижине темно. Ладонь Ника покоится на выпуклом животе Рут.

– Каином и Авелем?

– А может быть, наше спасение было ошибкой? Матушка Природа немного промахнулась.

– Не говори так, – предостерегает Ника Рут.

– Люди – хворь земли, – нараспев произносит он.

Рут поворачивается на бок и решительно накрывает его рот ладонью, заставляя замолчать. Он щекочет ее под мышкой, и они покатываются со смеху под разномастными простынями.

Временами они безумно счастливы. Но стоит только задуматься, и действительность лавиной обрушивается на них. Они чувствуют вину буквально за все. За то, что выжили, а другие – нет. Но особенно за то, что принесут в разрушенный мир новую жизнь.

Что они смогут предложить этому ребенку? Родится ли он здоровым? Сумеет ли выжить?

– Ну вот как можно сейчас рожать? – этим вопросом Рут задается все последние месяцы.

– А куда деваться? – неизменно отвечает Ник. Другого ответа у него нет.

Ник считает, что им не остается ничего, кроме как положиться на естественный ход вещей. Это не значит, что сам он не клянет себя за то, что подверг опасности Рут.

Ради чего? Ради нескольких секунд удовольствия?

Он постоянно жаждет близости с Рут, но из чувства вины не решается к ней прикоснуться, а ее это только расстраивает. Из-за того что Ник не проявляет интереса к сексу, ей кажется, что он осуждает ее, будто это она виновата в том, что забеременела. На самом деле они понимают, что оба в ответе за этот самый безответственный шаг, совершенный со времени того, что было Прежде.

Дни идут на убыль, ребенок в чреве Рут растет, доставляя ей дискомфорт. Она уже не может рыбачить и охотиться. Ее тело подстраивается под развивающийся плод: позвоночник выгибается, таз уходит назад. Она отяжелела, стала неуклюжей и медлительной.

Раз охота ей заказана, она занимается собирательством. Методично срывает ягоды с разросшихся кустов куманики вдоль дорог и яблоки с искривленных деревьев, стоящих там, где раньше цвели сады.

Ник со смехом признается Рут, что раньше все комнатные растения у него дома постоянно засыхали, но она наблюдает, как он с весны ухаживает за рассадой, высаженной в самых разных контейнерах. Наблюдает, как он не разгибая спины трудится на поле рядом с яхт-клубом – ближайшем к берегу участке земли, который можно использовать для сельского хозяйства. Он посадил семенной картофель, который они заботливо хранили всю зиму, а также тыквенные семечки, чуть не сгнившие в одном из сараев. Он посеял весь небольшой запас зерна, который они сохранили: крупу они не съели, даже когда животы у них сводило от голода. Рут знает, что тяжелым физическим трудом Ник пытается заглушить чувство вины и страх перед надвигающимся отцовством.

Скоро он начнет пожинать плоды своего труда. Она молится, чтобы земля позволила накормить их внезапно образовавшуюся семью.

Однажды утром, встав с постели, Рут чувствует, что ей стало легче дышать.

Многие недели увеличенная матка давила на ребра, мешая легким, а теперь давление исчезло. Рут кладет ладони на свой огромный живот и чувствует, что он опустился.

– Ник, – шепчет она. Он начинает медленно просыпаться. – Ребенок переместился вниз. Думаю, роды уже скоро.

Впервые Ник оставляет ее одну на всю ночь.

Днем Рут засыпает, а когда открывает глаза, приходит в ужас, увидев, что Ник водружает на спину потрепанный походный рюкзак.

– Нужно сходить в город.

– Я с тобой. – Она неуклюже встает с постели.

– Не в этот город. В соседний.

Ник отправляется в город, где ее вышвырнули из автобуса, когда она пыталась добраться до Веллингтона. Сонный глухой захолустный городишко, где накануне катастрофы она приняла решение пойти сюда, к морю. Восемь часов шла она оттуда до побережья: тронулась в путь на рассвете, а добралась до места уже после полудня.

– Но ведь туда-обратно – путь очень долгий.

– Да, но идти нужно.

– Вот-вот начнутся роды.

– Именно поэтому я должен идти сейчас.

Почему он бросает ее, беззащитную, когда ей вот-вот рожать?

Рут кажется, что Ник сбегает от нее. Господи, если б она тоже была в состоянии сбежать… Все что угодно отдала бы за такую возможность!

– У нас нет лекарств. Нет ничего на случай, если что-то пойдет не так. Если возникнут проблемы у тебя. Или у ребенка. Нам нужны лекарства, антисептики.

Да, это правда. Считаные упаковки антибиотиков, что у нее были, давно кончились. Из болеутоляющего осталось лишь несколько полупустых блистеров с парацетамолом.

Впрочем, Рут убеждена: если что-то пойдет не так, они мало что смогут сделать. Чему быть, того не миновать. Она давно уже бросила всякие попытки контролировать происходящее.

– Я обернусь меньше чем за сутки. Если отправлюсь прямо сейчас, в том городке буду к сумеркам. Когда стемнеет, переночую в палатке, возьму, что удастся найти там, где была аптека, и завтра к вечеру вернусь.

Часы безмолвия тянутся медленно. Ночью ей холодно, потому что Ника нет рядом и он не согревает ее своим теплом.

Рут понимает, что должна поспать, набраться сил для родов, но без Ника она невольно прислушивается к малейшим звукам за стенами хижины.

После беспокойной ночи она разводит костер, затем вышагивает вокруг огня, ожидая возвращения Ника.

Наконец он появляется на горизонте. Солнце еще высоко. Ребенок толкается в животе, реагируя на радостный стук ее сердца.

Перед рассветом Рут будит спазм в области бедер. Она думает, что это одно из многих недомоганий, появившихся в последние месяцы беременности.

Во второй половине дня, подставив лицо солнцу, она сидит на ящике, который Ник откуда-то принес для нее, чтобы ей не приходилось садиться на песок – с каждым днем это все труднее, – и вдруг чувствует, что по ноге течет теплая струйка. Она вытирает ее ладонью и подносит руку к носу. Судя по запаху, это не моча. Значит, амниотическая жидкость. Вскоре начинаются настоящие схватки.

Мощные непроизвольные сокращения мышц. Ничего подобного ей не доводилось испытывать прежде.

Как ни странно, боль заставляет Рут прислушаться к себе, и впервые за многие месяцы она не боится, что может умереть во время родов. Страх сменяется любопытством: насколько силен и крепок ее организм?

После нескольких часов мучений, в течение которых она со стоном то становится на четвереньки, то опускается на корточки, Ник говорит, что, кажется, видит головку ребенка. Рут ложится на спину и нащупывает слипшиеся волосики на макушке младенца. Но потом время как будто останавливается. Светает. Начинается новый день. Рут уверена, что ребенок застрял, и ее обуревает ярость. Собравшись с силами, которых, у нее, казалось, совсем уже не осталось, она заставляет себя встать на колени и просит Ника поддерживать ее в вертикальном положении.

Тужится, издавая яростный крик. Чувствует острый позыв облегчиться и затем, вместе с очередным потоком хлынувшей из нее жидкости, выталкивает из себя младенца – синюшного и безмолвного.

Ник из-за спины Рут бросается к неподвижному ребенку, хватает его с простыней, что расстелены под Рут. Тщательно прокипяченные, они теперь пропитались кровью.

Он высасывает слизь изо рта и носа младенца, сплевывает ее на пол хижины, затем осторожно вдыхает воздух в крошечные легкие новорожденной.

Едва раздается крик возмущенной малышки, внезапно оказавшейся в непривычной для нее среде, к Рут возвращается ясность сознания. Изнуренная, уже лежа на спине, она чувствует, что из нее по-прежнему хлещет.

Трогает себя, смотрит на руку и видит, что ладонь алая. Она истекает кровью.

Ник возится с ребенком. Ножницами из нержавейки, простерилизованными над огнем, он перерезает пуповину и накладывает на конец зажим, чтобы остановить кровотечение. Внимательно осматривает руки и ноги новорожденной, пересчитывает пальчики, затем переворачивает ее, выискивая признаки деформации. Ничего такого не видит.

Девочка – само совершенство.

Он прижимает ее к себе. Она чуть надувает губки, ищет молоко. Крошечные черные глаза высматривают источник пищи. Ник целует влажный лобик, затем пеленает новорожденную и бережно кладет ее на постель.

Поворачивается к Рут, чтобы выразить свой восторг, и в тусклом утреннем свете видит, что лицо у нее серое. Быстро понимает, что с Рут не все в порядке. Со всем присущим ему спокойствием зажимает разрывы, чтобы они не кровоточили, затем аккуратно обмывает ее заранее приготовленным стерилизующим раствором.

Он очень осторожен, но жжет так, будто ее обливают кислотой. Рут вскрикивает. Новорожденная, испугавшись, пищит – требует, чтобы ее покормили.

Ник тихонько тянет за пуповину, чтобы спровоцировать выход последа, и Рут, еще раз крякнув от натуги, выдавливает огромный шмат студенистой массы.

– Мне нужно отдохнуть, – говорит она.

– Постарайся не спать. – Ник бережно приподнимает Рут, вытаскивает из-под нее пропитавшиеся кровью простыни и заменяет их чистыми.

Ребенок вопит от голода. Младенческий крик непривычно режет слух – слишком долго они слышали только собственные голоса да шум моря.

Ник осматривает Рут, стараясь не причинять ей боль. После выхода плаценты кровотечение заметно ослабло. На постеленных под ней свежих простынях расплывается лишь одно небольшое пятнышко крови.

– Держи ребенка. Попробуй покормить ее.

Ник вкладывает в руки Рут орущий сверток – их дочь.

– Девочка?

– Девочка. Taku tamāhine [13]. Дочка.

– Фрэнсис. Назовем ее Фрэнсис. – Рут гладит нежную щечку малышки.

– Привет, крошка Фрэнки, – воркующим голосом обращается к малышке Ник. – Taku tamāhine.

Уже рассвело. Один из первых дней ранней весны вступил в свои права. Языки костра, который Ник поддерживал всю ночь, взмывают ввысь. Он нарезает на мелкие кусочки плаценту, бросает их в одну из их побитых кастрюль, добавляет туда немного морской воды и ставит на огонь. Запах тушащегося мяса напоминает ему блюдо из печени и лука, которое готовила мама, когда он был маленьким: оно имело мерзкий металлический животный привкус и вызывало у него отвращение. По нынешним временам такая пища – деликатес, думает Ник, надеясь, что его блюдо поможет вернуть силы изможденной обескровленной женщине, которая сейчас лежит в хижине с испариной на лице, а ей, в свою очередь, – накормить их ребенка.

Помешивая подрумянивающееся мясо, Ник чувствует, что у него слабеют ноги, что он на грани обморока.

Чтобы не упасть, он вытягивает вперед руку, затем садится на песок, оставив мясо тушиться на горячих углях. Дыхание у него неровное, и он усилием воли заставляет себя дышать медленно и размеренно, как совсем еще недавно сам велел Рут.

Головокружение постепенно проходит, и он, встав на колени, снимает с огня кастрюлю с мясом, чтобы оно не подгорело.

– Идиот.

Ник знает, что подобные мгновения полнейшего покоя опасны. Он занимает себя то одним, то другим, стараясь ни о чем не думать. Как только голова будет забита мыслями, вернутся и чувства. А он не может позволить, чтобы чувства захлестнули его. Сейчас это недопустимо. Он нужен Рут.

Он нужен Рут и их ребенку.

А они нужны ему.

Успокоившись, Ник ложкой накладывает мясо в металлическую тарелку.

У входа в хижину он останавливается. Слышит голос Рут. Она разговаривает с малышкой. Поет ей песенки.

22

В пятницу Рут отпросилась с работы на вторую половину дня. Большого труда это не составило. Она сказала директору, что у нее «запись к врачу». Тот отпустил ее без вопросов.

– Конечно, конечно, – суетливо произнес он, не требуя дальнейших объяснений: как бы не узнать о женском организме больше, чем следует.

Приближались летние каникулы, и учебный процесс все равно затормозился, а вместо уроков все чаще проводились спортивные мероприятия. Тем более что многие родители уже забрали своих детей домой, считая, что двухмесячных каникул для отдыха недостаточно. Например, многих из ее учеников родители уже увезли в летние коттеджи.

Объяснить свое отсутствие Алексу было сложнее. Ему она сказала, что Фрэн устроила ей сюрприз: купила билет на поезд до Эдинбурга, где она будет шиковать за чужой счет, как участник деловой конференции.

– Повезло, – только и сказал он в ответ, не требуя подробностей. У него не было причин не доверять ей. Он никогда еще не уличал ее во лжи.

Фрэн ни на секунду не сомневается, что подруга забеременела от Алекса, поэтому о Бене Рут не упоминает. В действительности она точно не знает, от кого из них двоих «залетела» по неосторожности, но ей не хочется лишаться безраздельного внимания Фрэн. Зачем разочаровывать подругу, в очередной раз сообщая ей, что отношения с нынешним партнером Рут перестали устраивать и она, чтобы не остаться в накладе, попыталась завести новые? Хоть она и твердила, что с Алексом у нее все по-другому, история, как ни стыдно это признавать, повторяется. Рут и самой противно, что она так непостоянна в своих привязанностях. Это неискоренимый порок ее личности? Возможно, она вообще не способна долго любить кого-то одного. В принципе, ее это вполне устраивает – она воображает, что, как Элизабет Тейлор, до самой старости встречается с красивыми мужчинами, – и она рассчитывает, что в идеале каждое ее расставание не будет иметь серьезных последствий.

Бену она тоже ничего не сказала. Это было нетрудно: после того вечера в квартире Рут Бен усердно ее избегал. Однажды во время утренней летучки им пришлось сидеть рядом. На протяжении всего совещания Бен старательно отводил от нее глаза и, едва оно закончилось, пулей вылетел из учительской.

Перед абортом Фрэн ведет Рут в их любимую пиццерию. Почти полдень. Они устраиваются за одним из столиков в кафе – раньше здесь была почта – и заказывают пиццу.

– И бутылку домашнего красного, пожалуйста.

– Вино на обед, – с улыбкой кивает официантка. – Жаль, что не могу к вам присоединиться! – Бодрым шагом она возвращается к барной стойке и оформляет их заказ.

– Тошнотворно веселая девица, да? – комментирует Фрэн, оценивающе рассматривая официантку, пока та резво выбивает чек. – А что, джинсовые костюмы снова в моде?

– Лучится как солнышко. Может, возьмем ее с собой в клинику? Будет поднимать нам настроение.

Девушка возвращается и с сияющей улыбкой на лице ставит перед ними бутылку вина и два маленьких бокала.

Подбадриваемая Фрэн, Рут запивает вином две таблетки кодеина и две – парацетамола, которые ей посоветовали принять, и приступает к пицце.

– Как самочувствие? – спрашивает Фрэн с набитым ртом.

– Нормально. – Рут подливает себе вина.

– А знаешь, ты молодчина.

Избегая пристального взгляда Фрэн, она кладет себе еще кусок пиццы с общей тарелки, стоящей на столе между ними.

– Я собираюсь сделать аборт. Этим не хвастаются.

– Рут, ты меня приятно удивила. Я тобой восхищаюсь. Слышишь, что я говорю?

Не отвечая, она продолжает жевать.

– Ты – моя лучшая подруга, и я люблю тебя. И мне очень обидно, что ты не любишь себя так, как люблю тебя я. Но это решение! Оно доказывает, что кишка у тебя не тонка. Наконец-то думаешь о себе. О своем будущем – таком, какое ты хочешь для себя. Не позволяешь горстке несформировавшихся клеток разрушить вашу жизнь. Или, что не менее важно, не позволяешь погубить потенциальную жизнь этой горстки несформировавшихся клеток. Молодец.

Рут в ответ лишь молча кивает.

– Рут? Ты слышишь, что я говорю?

– Да. Слышу, конечно. Спасибо.

Но Рут не уверена, что все и на самом деле так. Да, она приняла серьезное решение, но вряд ли оно продиктовано стремлением обеспечить себе то будущее, о каком она мечтает. Скорее она намерена обезопасить себя от нежеланного будущего. От будущего, которое ее пугает. Она не хочет заводить ребенка прямо сейчас. Она вообще не уверена, что хочет иметь детей. Да, многие женщины ее возраста увидели бы в этом «последний шанс», но у Рут другие представления о жизни. Не то чтобы она не любила детей, вовсе нет, – просто она не считает, что ей нужен собственный ребенок. Во-первых, это огромная ответственность, которую она не готова взять на себя. Во-вторых, обрекать родное дитя на борьбу за существование в нынешнем чокнутом мире – это жестоко. Планета и без того перенаселена.

– Ну что, допиваем? – Фрэн берет со стола почти пустую бутылку и разливает остатки вина в бокалы. Потом, глядя на соседний столик, наклоняется к Рут и шепотом спрашивает: – Это тот самый актер? Тот, что всегда играет придурков? Такой коротышка?

Это действительно тот самый актер, и в жизни он, похоже, такой же неприятный тип, как и его персонажи. Буквально измывается над официанткой: требует, чтобы ему принесли чесночное масло, а потом заявляет, что просил чили, потом просит черный перец и т. д. и т. п. Голос у него брюзгливый, вот-вот сорвется на крик. Девушка в джинсе уже чуть не плачет. Фрэн, видя, что официантка расстроена, подмигивает ей – дает понять, что они на ее стороне, считают, что клиент к ней несправедлив. Та благодарно улыбается в ответ.

– Да, он самый. И впрямь коротышка. И в сто раз противнее своих персонажей, – громко отвечает Рут, чтобы актер слышал ее. Кодеин с алкоголем уже бурлят в крови, придавая ей смелости.

– А мне мама всегда говорила: не доверяй тем, кто невежлив с официантами. – Фрэн адресует свои слова актеру, а тот оглядывается через плечо, думая, что она говорит с кем-то другим. – Нет-нет, это я вам, – подтверждает Фрэн.

Насупившись, актер берет со стола газету в тщетной попытке спрятать за ней покрасневшее лицо.

Пока они расплачиваются картой, официантка тихо благодарит Фрэн за то, что она за нее вступилась.

– Nolite te bastardes carborundorum [14], – говорит Фрэн, вручая ей вместе с чеком свернутую десятку. – Выпейте вина после смены.

Они идут из кафе. Актер поворачивается и смотрит им вслед. Рут ощущает прилив гордости. Она берет Фрэн под руку, вспоминая множество других случаев, когда ее распирало от собственной важности. Рядом с Фрэн она неуязвима.

Они выходят на улицу и шагают в горку.

К клинике подходят запыхавшимися и раскрасневшимися от ходьбы.

Фрэн делает оскорбительный жест в сторону мужчины средних лет у дверей больницы. Он подносит к ним затасканный плакат – большой кусок картона, к которому скотчем прикреплено зернистое изображение плода в матке. Ниже маркером написано: «УБИЙЦА».

– Как вам не стыдно! Оставьте в покое бедных женщин. Лучше бы шли домой и занялись чем-нибудь полезным.

Возможно, потому что Рут немного пьяна, реакция опешившего мужчины на отповедь Фрэн почему-то смешит ее, и в приемную они входят в веселом настроении, которое не совсем соответствует окружающей обстановке.

Удивленная работница регистратуры оформляет Рут и жестом предлагает им присесть. Атмосфера в помещении действует на них отрезвляюще. Они устраиваются в уголке, и Фрэн приглушенным голосом вызывается принести Рут воды из кулера в вестибюле.

– Два преступления в одном. Стаканчики в форме рожка, да еще и из пластмассы. – Она вручает Рут полный до краев стаканчик. Та морщится – зачем тратить пластмассу ради такой мизерной дозы? – но одним глотком выпивает воду: во рту начинает пересыхать.

Они сидят молча, украдкой рассматривая остальных в приемной. Несколько молодых женщин, без провожатых, читают потрепанные журналы, взятые со стола в центре комнаты. Женщина возраста Рут – лет тридцати пяти – с тремя детьми, самой маленькой не больше полугода; двое сидят спокойно, малышка агукает в коляске. Мужчина постарше крутит кольца на толстых пальцах, то и дело поглядывая на дверь смотровой; от нетерпения он раскачивается на стуле взад-вперед, отчего на груди его прыгает золотая цепь. Кого он ждет? Рядом с ним – женщина с дочерью, на вид как сестры. Кто из них пришел на аборт? Или сразу обе?

– Рут Ланкастер? – Медсестра с короткой стрижкой, выйдя в приемную, смотрит на сидящих поверх очков.

– Удачи. – Фрэн похлопывает ее по ноге. Рут встает и, улыбнувшись медсестре, следует за ней в кабинет.

Медсестра садится за аппарат УЗИ.

– Пожалуйста, снимайте трусики и ложитесь на кушетку.

Головка датчика, покрытого гелем, холодит слизистую. Медсестра смотрит на монитор и кивает.

– Хотите посмотреть?

Рут качает головой.

– Никаких сомнений? Вы уверены?

– Утром я приняла таблетку экстренной контрацепции.

– Это не всегда помогает. К тому же, возможно, вы уже были беременны. Знаете свои даты?

– Я твердо решила.

– Что ж, ладно.

Рут испытывает легкий дискомфорт, когда датчик убирают. Медсестра дает скомканную салфетку.

– Вытирайтесь, одевайтесь, и приступим.

Одевшись, Рут садится напротив медсестры. Та что-то быстро печатает на компьютере. Не отводя глаз от монитора, она пододвигает к Рут по столу распечатанный документ и кладет на него шариковую ручку. Через некоторое время наконец-то переводит взгляд на Рут.

– Распишитесь здесь. И здесь. – Она показывает на пустую рамочку и на пробел над линией из точек. – Это значит, что вы подтверждаете свое согласие и уведомлены о рисках медикаментозного прерывания беременности.

– Да, хорошо. Прошу прощения. Прежде чем я поставлю свою подпись, будьте добры – простите, – перечислите еще раз возможные последствия?

Медсестра монотонно перечисляет: кровотечение; боль; малая вероятность сепсиса; иногда бывает, что лекарства не действуют и беременность сохраняется; возможны проблемы с зачатием в будущем.

– Понятно. – Рут берет ручку и расписывается.

– Но все это очень маловероятно, милочка. – Медсестра забирает у Рут документ, расписывается в нем сама. – Так, теперь еще требуется подпись моей коллеги. Подождите минутку. – Она выходит из кабинета, оставив дверь приоткрытой.

На стенах – ламинированные плакаты. Изображения утробных плодов, маток, инструкции по мытью рук. Стоит характерный запах антисептика. Огромный монитор на столе похож на какое-то загадочное устройство. Под столом жужжит компьютер.

За окном – чудесный солнечный день. Листья на деревьях такие же, как и на тех, что растут у ее дома, – разлапистые ладони звездообразной формы. Белый клен? Ей ли не знать. В школе они каждую осень собирают гербарий. Листья уже стареют, с наступлением лета меняя цвет: весной, только-только распустившись, они были бледно-зеленые, а теперь обретают более темный насыщенный оттенок.

– Итак, все подписи есть, – выводит Рут из созерцательного состояния голос вернувшейся в кабинет медсестры. Она вздрагивает от неожиданности.

Не теряя времени, медсестра деловито вручает ей два пластиковых стаканчика: в одном – две таблетки, в другом – вода.

– Выпейте это и можете быть свободны.

Улыбнувшись Рут, медсестра снова садится за компьютер.

Рут выполняет ее указания: выпивает таблетки, и она свободна.

Дома у Фрэн они раскладывают ее большой диван с бархатной обивкой, кладут подушки, одеяла. Фрэн готовит горячий шоколад, и они смотрят одну романтическую комедию за другой. Солнце садится. Обе засыпают.

Когда Рут открывает глаза, в комнате уже темно. Телевизор работает. От экрана по комнате скачут разноцветные блики, освещая лицо спящей Фрэн на другом краю дивана. Пока они спали, онлайн-кинотеатр запустил дурацкий фильм про Рождество. На спинке дивана сидит кошка Фрэн. Сузив глаза, она наблюдает за Рут. Питомицу подруги Рут знает с тех пор, когда та была котенком, но не может избавиться от ощущения, что кошка ее недолюбливает. Словно в подтверждение, кошка кусает Рут за ногу и спрыгивает с дивана.

Ощущая ноющую боль в пояснице, Рут спускает ноги на деревянные половицы, которые помогала Фрэн циклевать и покрывать лаком, когда та купила эту квартиру, и выходит в выложенный плиткой коридор. Стены в черно-синих тонах увешаны старинными зеркалами. Многие из этих зеркал они вместе отыскивали в пыльной глубине магазинов подержанных вещей, сданных на благотворительные цели, и на антикварных рынках, которые обычно устраиваются рано утром. Рут добирается до туалета в конце коридора, включает свет и садится на унитаз. Кладет руку на живот. Боли нет. Сделав глубокий вдох, она опускает глаза и замечает на прокладке розовое пятно.

– Вот и все, – громко говорит она себе.

23

Малышка сидит на берегу, сует в рот пухлые кулачки, в которых зажат черный песок. Улыбается матери во весь рот, в котором уже торчит пара зубов. Рут сидит неподалеку и, зажав ведро между колен, чистит и разделывает рыбу – нарезает длинные тонкие ломтики филе, которые вечером они закоптят над огнем.

Самый разгар лета. Тяжелой повседневной работы стало меньше, начались несколько недель передышки. Скоро листва на деревьях начнет желтеть, и они примутся с рассвета до заката добывать пропитание, по очереди таская привязанную к груди дочку. Потом, когда световой день начнет сокращаться, они станут пожинать плоды труда, приложенного за полгода до этого. Девочка будет спать рядом в самодельной колыбели.

Рут переводит взгляд с играющей дочери на низкое солнце. Скоро придется самой костер разводить: Ник опять ушел за припасами.

После удачного похода за медикаментами перед самым рождением Фрэнки Ник собрал небольшую аптеку. Они растили дочку, и он понимал, что необходимо запасти как можно больше лекарств – на случай, если мать или малышка порежутся, или выпьют грязной воды, или… или… или… Воображение беспрерывно рисовало ему ужасы, которые могут свалиться на них и отнять у него самых дорогих его сердцу людей. Часто он не спал по ночам, думая о хрупкости человеческого бытия. Каждое утро, просыпаясь, дивился тому, что они с Рут не только уцелели, но еще и дочку родили, и пока им вполне удается сохранять ей жизнь.

Ник постоянно настороже, присматривается, прислушивается, стараясь выявить малейшие признаки возможной опасности, но, несмотря на этот страх, он регулярно уходит все дальше от дома в поисках пищи и других необходимых вещей.

Он уже привык натыкаться на скрюченные высохшие трупы – людей и животных, которые пережили ядерный взрыв, но потом умерли по непонятным причинам. Во всяком случае, для них с Рут они не понятнее загадки их собственного спасения. Теперь он систематически опустошает супермаркеты, привозя домой консервы для своей молодой семьи.

В путь он отправляется с тележкой, смазав ее колеса жидкостью из бутылок, найденных в воронке на месте автозаправки. Тащить груженую тележку – тяжелый труд, дорога занимает вдвое больше времени, чем без груза. Зачастую он не ночует дома по двое суток.

В такие вечера Рут подбрасывает дрова в костер до наступления полной темноты и рано уходит в хижину. Покормив дочку, укладывается спать. Рядом кладет заряженное ружье, которое они нашли в одном фермерском доме.

Правда, нередко заснуть не может, пугая саму себя: ей все кажется, что извне она слышит какой-то шум, – но каждый раз с восходом солнца обнаруживает, что, кроме них, никого нет.

– Пойдем, Фрэнкс. – Рут берет дочь на руки, прижимая к голой талии ее попку и ножки, на которые налип песок. – Маме пора ужинать.

Малышка кладет свою темноволосую головку на грудь матери и вздыхает. Свободной рукой Рут подхватывает ведро с начищенной и нарезанной рыбой, поворачивается от реки к морю и собирается идти к хижине. Взгляд скользит по берегу, и она замечает, как вдалеке, по другую сторону русла, что-то блестит на солнце.

Отражение?

Она прищуривается, всматриваясь, – этот танцующий свет как будто движется.

Ник? Вряд ли. Он придет с другой стороны, да и рано для него. По идее, он как раз сейчас покидает город. И потом, тащить тележку по песку очень трудно.

Рут ставит ведро с рыбой на землю, малышку пересаживает на левую руку, а правой прикрывает глаза от солнца, снова глядя на источник блеска.

Сияние приближается, и теперь Рут ясно видит, от чего отражается солнце. Она крепче прижимает к себе мягкое голое тельце дочери и различает силуэты – силуэты людей с сумками, отбрасывающих на берег длинные тени. Блестит что-то, что они несут: солнечные лучи пляшут вокруг них.

Незнакомцы медленно бредут по берегу к ней.

Рут начинает быстро пятиться к хижине, не отрывая глаз от приближающихся фигур.

Фрэнки заходится недовольным плачем: ей очень хочется вернуться на песок.

Ненавидя себя, Рут ладонью зажимает дочери рот, но замечает, что силуэты останавливаются. Дальше все происходит как в замедленной съемке: одна фигура вытягивает руку, показывая на нее. Чувствуя на себе чужие взгляды, Рут покрывается гусиной кожей. Пускается бежать.

Влетает в хижину, отбрасывая шкуры, которыми они завесили вход, и кладет плачущую Фрэнки в колыбель, сколоченную из планок упавших садовых калиток.

С заряженным ружьем наперевес Рут выходит из хижины.

С тех пор как они нашли это ружье, она стреляла из него несколько раз, но только под руководством Ника. Она знает, что оно заряжено, но толком не знает, как с ним обращаться, если вдруг придется стрелять. У нее никогда не получалось самостоятельно перезарядить ружье. Судорожно соображая, Рут мчится туда, где она бросила ведро. Рыба из него вывалилась. Белые куски обсыпаны песком, словно их запанировали для обжаривания.

Порой на нее накатывает, приводя в замешательство, тоска по чему-нибудь из прошлого, из того, что было Прежде. Странно устроен человеческий мозг. Вот почему ей захотелось жареной рыбы с картофелем фри именно сейчас, когда она готовится ко встрече с первыми за несколько лет подобными им живыми существами? Когда готовится выяснить, друзья они или враги.

Когда готовится защищать жизнь маленькой дочери и свою собственную.

А мозг только и делает, что мучит ее мыслями о пропитанной солодовым уксусом картошке фри в промасленном кульке и терпких пупырчатых маринованных корнишонах.

Рут встряхивает головой, прогоняя неуместные мысли, затем хватает разделочный нож, лежащий на песке среди кусков рыбы.

С оружием в руках пригибается, принимая боевую позу, чтобы при необходимости дать отпор.

Но фигуры не приближаются. Кажется, что они не сдвинулись с места с той минуты, как заметили ее, – до того медленно они плетутся.

Не могут бежать?

Или ждут благоприятного момента?

Рут стоит, держа ружье на изготовке, наблюдает, как фигуры постепенно увеличиваются в размерах.

Из хижины доносится плаксивое завывание Фрэнки: девочке не нравится, что ее оставили там одну. В ответ на хныканье дочери у Рут из грудей течет. От сочащегося молока на футболке расплываются два заметных мокрых пятна. Рут несколько раз сплевывает на нее, чтобы эти пятна не бросались в глаза: пытается любой ценой скрыть, что она – кормящая мать.

И зачем только она отпустила Ника? Она ведь легкая добыча. Пока его нет, обязательно произойдет что-то ужасное. Одно успокаивает: Ник уже идет назад. Вернется через несколько часов. Если она поведет себя умно, а незнакомцы не вооружены, может быть, удастся выиграть время, не позволить им приблизиться, пока Ника нет.

Группа чужаков тащится еле-еле, но теперь Рут различает, что их трое. Самая маленькая фигурка поддерживает кого-то тощего. Третья, нагруженная сумками, ползет как черепаха.

– Стой, не двигаться! – кричит Рут через перешеек в том месте, где речка впадает в море. Она вскидывает ружье. – Я вооружена.

– У нас нет оружия, – отвечает ей женский голос.

Рут смотрит, как один из незнакомцев – кожа да кости в непотребном рванье – останавливается.

– У нас есть еда. – Тот же самый голос. Полный отчаяния. Женщина пытается договориться. – Пожалуйста, позвольте нам переночевать здесь. Поставить палатку. Моему мужу нужно отдохнуть.

Рут медлит. Теперь она различает их лица. Переводит взгляд с одного грязного лица на другое. Не считая Ника и Фрэнки, это первые люди, которых она видит за четыре с лишним года.

– Пожалуйста, – несется к ней жалобный детский голосок, голос девочки, с другого берега реки.

24

Летом Лондон – странное место. По утрам, без привычных толп студентов и школьников, город кажется обезлюдевшим, хотя все, кого она знает, по-прежнему ездят на работу.

В мае Рут заговаривала с Алексом о совместном отпуске где-нибудь на солнышке, но из-за его контрактных обязательств от этой идеи пришлось отказаться, и теперь она на все лето застряла в Лондоне.

– Зачем мне столько свободного времени, если нет никого, с кем можно поехать в отпуск? Мне как-то не улыбается два месяца торчать в городе.

Этот разговор происходит поздним вечером в воскресенье, в первые выходные ее отпуска, и у Рут нет абсолютно никаких планов на предстоящую неделю.

– Сейчас модно проводить отпуск дома, заодно внесешь свой вклад в охрану окружающей среды, – отвечает Алекс, не поднимая глаз от газеты. В очках, сидящих на кончике носа, он выглядит старше своих лет. Все еще влажные после ванны волосы скрутились в тугие завитки.

– Я надеялась, ты свозишь меня куда-нибудь, где жарко и солнечно.

– Не могу, дорогая. Слишком много работы. Но и здесь, я уверен, солнца будет достаточно. Судя по прошлому месяцу, тебе придется обмазываться густым слоем солнцезащитного крема, чтобы дойти до магазина на углу улицы.

– Загорать на тротуаре в Дептфорде – не самое романтическое времяпрепровождение.

– Рано или поздно мне надо будет съездить в Норвегию. Если поеду, возьму тебя с собой. Как ты смотришь на то, чтобы провести пару романтических вечеров в Осло?

Он глядит на нее поверх очков и целует. Затем, сняв очки, поворачивается на бок и выключает свет. Рут лежит в темноте и смотрит на потолок, на котором пляшут отблески фар проезжающих мимо машин.

Пока что Скандинавия справляется без профессионализма Алекса, и Рут каждый день ищет, чем заняться. По привычке просыпается она рано. Алекс охотно приглашает ее принять душ вместе с ним. Она соглашается, надеясь, что активный секс изнурит ее и после ухода Алекса она уснет. Однако, когда дверь за ним со стуком закрывается, она с мокрыми волосами сидит в кухне перед тарелкой с холодным тостом, понимая, что надо как-то пережить долгий день опустошенности и безделья.

Рут много читает, у нее масса свободного времени. Роман «Моби Дик» она стащила с книжной полки отца, когда навещала родителей.

– Это не моя? – Джим вытаскивает книгу из сумки дочери, пока она разгружает багажник у вокзала.

– Ты не против?

– Нет. Только потом, когда прочитаешь, заберу. У меня есть несколько новых триллеров, возьму их с собой на море. А тебе оставлю Измаила и Ахава [15].

Отец уезжает. Рут машет ему вслед, немного жалея, что отказалась от возможности поехать с родителями в Испанию. Но, когда они бронировали билеты, она еще верила, что поедет отдыхать с Алексом. Откуда ж ей было знать, что внезапно возникшие неотложные вопросы поставят крест на отпуске Алекса.

Хотя в одном он был прав: ей незачем ехать за теплом в Испанию. В Лондоне вовсю светит солнце. Рут старается не задумываться, почему в Великобритании стоит такая же жара, как в Северной Африке, и просто наслаждается солнечной погодой.

Знойные дни она проводит в хлорированной воде открытого бассейна Брокуэлл-Лидо. Плавает от бортика до бортика, но всегда разными стилями: брассом, кролем, на спине, – иногда уходит под воду, задерживая дыхание до тех пор, пока не станет невмоготу, и затем выныривает на теплый солнечный воздух. Если плывет на спине, смотрит на самолеты, оставляющие в небе инверсионные следы. Потом поднимается по металлической лесенке и выходит из бассейна. Ложится на полотенце, расстеленное на бетонных плитах, и, обсыхая на солнце, читает толстую книгу в бумажном переплете, влажными пальцами морща страницы. Устав от чтения, дремлет – то проваливается в забытье, то просыпается от радостных криков детей, снова и снова прыгающих в воду.

В один из жаркий дней, когда была особенно высокая влажность, по совету Фрэн Рут садится на поезд, следующий по центральной линии Лондона, доезжает до парка Хампстед-Хит и купается в холодной глубине Дамского пруда. После, остудившись в зеленой воде, загорает на траве без бюстгальтера, чувствуя себя абсолютно непринужденно в окружении других обнаженных тел. Подремав немного под ритмичное гудение женских голосов, поднимается на вершину Парламентского холма, садится на скамейку и читает, представляя себя на борту китобойного судна «Пекод». Иногда отвлекается от чтения и любуется простирающимся внизу городом.

Вечерами Рут с нетерпением ждет возвращения домой Алекса. Ей хочется с кем-нибудь поболтать, рассказать о забавном случае, который она видела днем. Каждый вечер она готовит для него ужин. Пока возится на кухне, откупоривает бутылку вина. Но Алекс часто приходит поздно, к этому времени она уже раздражена и немного пьяна.

– Припозднился, прости, дорогая. Что на ужин? Я умираю с голоду. – Алекс целует ее в макушку, и она тотчас же приглаживает взлохмаченные волосы.

– Лазанья.

– Очередное углеводное пиршество?

Он щиплет ее за складку над поясом джинсов. Рут отступает от него и надевает рукавицы-прихватки.

– Точнее, я готовила лазанью, но не знаю, съедобна ли она теперь.

Алекс склоняет набок голову, глядя на Рут. Протянув руку к ее затылку, стягивает с нее ободок. Говорит:

– Ну вот, так-то лучше. – И приглаживает пряди у ее правого уха.

Ее отпуск подходит к концу. Как-то в пятницу они встречаются в одном из кафе в районе Нью-Кросс, чтобы поесть рамен. Поскольку Рут целый день бездельничала, в кафе она прибывает раньше Алекса. Наблюдает, как он подъезжает, привязывает свой велосипед, проверяет телефон, затем распахивает дверь и, со шлемом в руке, глазами ищет ее в зале. Его внешность – странное сочетание юности и солидной зрелости. Хулиганистый мальчишка, взъерошенный после уличной игры, но в то же время потрепанный и старый, как замызганный плюшевый медведь.

– Привет, красавица. – Как всегда, он целует ее в макушку.

Рут так и подмывает сказать ему, что ей это неприятно, но тогда обязательно возникнет неловкость, а выяснять с ним отношения она не готова. Поэтому она просто приглаживает взлохмаченные волосы и пододвигает к нему ламинированное меню.

Алекс садится, снимает краги. Рут наблюдает за ним. У него красивые руки – это первое, что она отметила, когда они познакомились.

– Отличные новости.

– Осло? – восторженно восклицает Рут, со смущением сознавая, что от волнения перешла на фальцет.

– Ой, нет, извини, дорогая. К сожалению, не Осло.

– О! – У Рут такое чувство, будто он подарил ей большой яркий воздушный шарик и тут же лопнул его прямо перед ее лицом.

– Нет, отличная новость в том, что Сара отдает нам детей на выходные!

– Да, здорово. Чудесно.

Не здорово и не чудесно, по мнению Рут. Бурный уик-энд в Осло был бы куда предпочтительнее.

– Пожалуй, мы могли бы сходить в Музей естествознания. Тебе ведь там нравится, да?

– Да, очень. Превосходно!

Идея превосходная. Она любит Музей естествознания.

Официантка приносит пиво, которое Рут заказала еще до прихода Алекса, и ставит кружку перед ним. Рут готова поклясться, что девушка чуть ли не приседает в реверансе, подавая ему напиток.

– Вам тоже рамен с чили? Она уже сделала заказ. – Официантка лучезарно улыбается Алексу, а Рут даже мимолетным взглядом не удостаивает. Словно она пустое место.

– Уже заказала? – Алекс вскидывает брови, глядя на Рут. Та снова смотрит в стол. – Тогда мне то же, что и ей.

Рут поднимает глаза и успевает заметить, что официантка, с румянцем на щеках, не сводит взгляда с Алекса, пока отходит от их столика.

– И мне, пожалуйста, не забудьте принести пиво, которое я заказала! – кричит Рут ей вдогонку.

– Вот это да!

Глаза Лили округляются от изумления, головка запрокинута назад, ободок вот-вот соскользнет на пол. Рут осторожно сдвигает его ближе ко лбу.

– Такой большой! – выдыхает Лили с благоговением.

– Куда делся динозавр? – спрашивает Алекс.

– Красивый, – восторгается Лили.

– Да, красивый, – соглашается Рут, глядя на скелет, подвешенный к потолку.

Малыш в коляске вертится и хнычет.

– Знаю, приятель. Я тоже надеялся увидеть диплодока, – говорит Алекс ерзающему сыну.

Рут чувствует резкий запах. Она смотрит на Джейка – ему явно некомфортно.

– Фу-у, – зажимает нос Лили. – От Джейка воняет.

– Алекс, сомневаюсь, что Джейк недоволен заменой скелета динозавра скелетом кита. Скорее он хочет, чтобы ему поменяли подгузник.

Алекс принюхивается.

– Фу-у! Ты права. Лили, побудешь с тетей Рут?

Рут кривится. Ужасно противно, когда твой бойфренд пытается заставить своих детей называть тебя «тетей».

– Да, папа, – рассеянно отвечает Лили, уже таща Рут за руку к стенду с информацией о ките. – Руф, пойдем. Расскажи мне про кита.

Алекс подмигивает Рут, затем поворачивает коляску ко входу и ищет, где бы заняться ребенком.

– «Хоуп, синий кит», – громко читает Рут. – «Скелет весит четыре с половиной тонны…»

– Когда он умер? – Лили стоит спиной к стенду, где находится справочный текст, который читает Рут, и по-прежнему таращится на скелет существа, висящий в атриуме центрального зала.

Рут пробегает глазами информацию на стенде.

– Давно. Здесь говорится, что этот синий кит, Хоуп, был обнаружен в Ирландии 25 марта 1891 года. То есть более ста лет назад.

– В Ирландии? Но ведь киты живут в море.

– Да, в море. Но этот выбросился на берег Ирландии.

– А-а, выбросился.

Рут улыбается маленькой девочке. Лили, открыв рот, смотрит на гигантский скелет.

– Лили, возможно, когда ты пойдешь в школу, вы будете изучать китов. Киты были моими любимыми животными, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас.

– А теперь какое у тебя любимое животное?

Рут собирается ответить и вдруг понимает, что ответа у нее нет. Она давно уже не задумывается, бывает ли у нее что-нибудь любимое. До встречи с Алексом она сидела на сайтах знакомств, и там часто задавали парные вопросы, чтобы найти что-то общее у людей, которые пролистывают странички в поисках кого-нибудь, с кем можно просто перепихнуться. Как будто ответ на вопрос: «Кошки или собаки?» – верный способ предсказать, что между двумя людьми могут завязаться серьезные отношения.

– Я давно об этом не думала, Лили. Но, пожалуй, мне до сих пор больше всего нравятся киты.

– Мне тоже.

Лили берет Рут за руку. Вдвоем они стоят и молча смотрят на скелет, отливающий мягкой белизной. Он не сильно отличается от скелета динозавра, который Рут помнит по визитам в этот музей в детстве. Без мускулатуры, жира и кожи скелет кита выглядит как кости доисторического животного. Если бы Рут знала меньше, она запросто приняла бы его за существо из другой эпохи, из далекого-далекого прошлого, когда Земля еще только зарождалась. В то же время есть в нем сходство и с костной структурой человека. Сочленяющиеся позвонки хребта. Очищенные от плоти плавники по бокам – пять пальцев – подобны кистям рук человека, почти как та рука, что держит сейчас ладошку Лили. И грудная клетка – когда-то вместилище легких, которые наполнялись воздухом и затем вытесняли его; так и ее ребра расширяются при дыхании.

Мозг будто пронзает электрический импульс: ведь скелет над ее головой когда-то был живым существом, таким же живым, как она сейчас.

О чем-то думал, мечтал этот кит?

Питал ли какие-то надежды?

И опять мимолетная мысль словно бьет ее током: когда-нибудь от нее тоже останется только скелет.

В большие окна под потолком светит солнце, каким оно бывает в конце августа; свет, струящийся через витражи, отражается от костей скелета.

Рут чувствует, как ладошка Лили в ее руке сжимается.

– Мне этот кит нравится, только жалко его.

– Мне тоже, Лили.

– Руф, почему он выбросился на берег?

– Хороший вопрос. Вряд ли кто-то знает ответ. Может быть, Хоуп и сама не знала. Может быть, она просто следовала своим инстинктам. Может быть, совершила ошибку. Или пыталась от чего-то спастись.

– Или кого-то искала, – предполагает Лили.

Рут снова смотрит на скелет животного, теперь разглядывая его голову, две тяжелые кости нижней челюсти, массивную верхнюю пластину. Она огромная. Гигантская. В такой пасти спокойно может улечься человек, думает Рут.

– Возможно, она кого-то искала и заблудилась. – От уверенного тона Лили что-то трепещет в груди Рут.

– Да, – отвечает она. – Может быть.

25

Ник резко просыпается. Ему кажется, что его разбудил шум.

Окончательно проснувшись, он понимает, что находится один в крошечной палатке Рут.

Наверное, разыгралось воображение, вот шум и почудился. Свет утренней зари вывел его из глубокого сна, а иллюзорные звуки, возникшие в подсознании, ускорили пробуждение. Прекрасно. Теперь у него еще и слуховые галлюцинации!

Он со стоном потягивается, спина болит. Вчера он перетрудился. Во время таких походов и сразу после возвращения по утрам он нередко просыпается с ощущением, будто сильно перепил накануне. Если бы! Он уже и не помнит, когда последний раз находил пиво.

Иногда ему снится, как он входит в магазин спиртных напитков и берет из холодильника запотевшую бутылку пива. Или достает банку из мини-холодильника на пикнике.

Ник садится и через голову стаскивает джемпер.

Незачем дразнить себя, лучше сосредоточиться на настоящем.

Он расстегивает палатку, выбирается из нее, встает во весь рост и вытягивает руки над головой.

Светает, небо чистое. Если тронется в путь прямо сейчас, дома будет до наступления палящего зноя. Ему не терпится показать Рут найденные леденцы. Им так редко удается побаловать себя вкусненьким. Оба ужасно скучают по сладкому. Сегодня вечером они вместе будут пировать.

Ник сворачивает палатку и спальный мешок, связывает их в узел и сует в груженую тележку. Вчера он поживился на славу. Ах, какой супермаркет он нашел, ну просто клад! Правда, дорога туда и обратно занимает двое суток, зато за один раз он набрал столько припасов, что их хватит на несколько месяцев.

Ник цепенеет. Опять этот звук. Теперь он уверен, что шум ему не мерещится. Но все равно задерживает дыхание – на всякий случай.

Поворачивает голову в ту сторону, откуда раздался звук.

Вот, опять! Легко узнаваемое кукареканье петуха, приветствующего новый день.

Возня живности в тележке жутко раздражает. Еще и коленка сильно болит в том месте, где он содрал ее при падении, когда пытался поймать черную жилистую курицу. Домашней птицы было очень много, он не знал, за какую хвататься, и в конце концов «приударил» за курами. Во-первых, их было легче поймать; во-вторых, если повезет, они будут нестись. Если б поймал еще и петуха, тогда, конечно, у них появились бы и цыплята, хотя петух на вид был совсем дохлый.

Ничего, теперь он знает, где их найти.

Вернется.

Несмотря на боль в колене, идет он довольно быстро. День теплый, но от радости, что он достал кур и скоро покажет их Рут и малышке, у него словно крылья выросли. Он даже напевает себе под нос одну из песенок, что Рут всегда поет за работой. Он вспоминает ее голос, вспоминает, как ее пение плывет по ветру.

Теперь уже недалеко, остался последний отрезок пути – самый трудный участок: тележку приходится тащить по песку.

Он даже не догадывался, как это тяжело, пока самому не пришлось впрягаться, когда Рут забеременела. Чертовски сильная женщина.

В первые дни знакомства она казалась ему избалованной принцессой. Да еще этот ее английский акцент. Ник всегда его ненавидел. Ее выговор напоминал ему костюмные художественные фильмы, которые мама с упоением смотрела по телевизору. Тогда ему казалось, что Рут относится к нему с презрением. Теперь он обожает ее голос, даже акцент. Это голос родного дома.

Он вспоминает, какой увидел ее в первый раз: как она бегала по берегу туда-сюда, поливая водой кита, и кричала на него. Теперь ему ясно, что все это было от горя: каждое ее действие, каждое движение были пропитаны скорбью от осознания того, что все, кого она знала, все, кто был ей дорог, исчезли с лица земли. Ему бы сразу это понять, ведь ее попытка спасти кита, по сути, была сродни тому, что сделал он сам: после смерти Евы продал все свое имущество и, взяв с собой один лишь фотоаппарат, отправился скитаться по свету.

Горе толкает человека на странные поступки.

Теперь он знает Рут лучше, чем кого бы то ни было, даже лучше, чем родную мать. Даже лучше, чем Еву. Ему и в голову не приходило, что такое вообще возможно.

С кряхтением Ник тащит тележку по холмам. Куры квохчут в ящике, возмущенные заточением.

Он устремляет взгляд к морю и видит силуэт Рут, держащей Фрэнки за руку. Он ненадолго останавливается и, тяжело дыша, наблюдает, как его голенькая дочка, цепляясь за руку матери, убегает от пенящегося прибоя.

Но что-то здесь не то.

Во рту появляется металлический привкус. Женщина, которая держит Фрэнки за руку, какая-то маленькая, и волосы у нее длиннее, чем у Рут, телосложение другое. Женщина, которая держит Фрэнки за руку, вовсе не Рут.

И только теперь он замечает, что на песке за их хижиной стоят две незнакомые палатки.

Ник сбрасывает с плеч ремни и хватается за рукоятку ножа, висящего у него на поясе.

– Вот здесь, – говорит женщина, тыча пальцем в карту растрескавшимся грязным указательным пальцем. Потертая карта аккуратно разглажена, вдоль береговой линии сделаны пометки рукой женщины. – Мы ведем учет. Здесь вот, видите, мы шли два дня – видите там цифру 2? – добираясь до Кембриджа. Туда мы отправились, когда выяснили, что Матамата полностью разорена. Но в Кембридже оказалось не лучше. Даже хуже. Одни собаки. Правда, не такие злые, как те, каких мы видели потом, да, Билл?

– Да, не такие, – хрипит Билл.

Рут кивком просит ее продолжать.

– Да, одичавшие собаки опасны. Но в Кембридже мы поймали и съели нескольких псов. И ничего, не отравились. Жаль, не сообразили завялить немного мяса. А вы молодцы.

– Это Рут придумала.

Ник весь вечер молчит. Просто сидит и наблюдает. Рут догадывается, что он не доверяет пришельцам. Она чувствует, что он напряжен. Насторожен. Сжат, как пружина. Готов в любую секунду нанести удар.

Женщина зубами отрывает кусок сушеной рыбы. В нижнем ряду у нее не хватает одного зуба, почерневший резец вверху тоже вот-вот выпадет. Одета она в то, что Рут нашла в развалинах, – спортивные штаны и футболку.

Она искупалась в реке, Рут дала ей кусок мыла, но руки у нее по-прежнему грязные, как будто покрашенные, – так глубоко въелась в ладони грязь.

Рядом с женщиной сидит девочка, прижимается к матери. Вылитая мать. Волосы неровно обстрижены под самые корни, лицо порозовело, после того как с него соскоблили грязь. Потягивая отвар, который Рут согрела для путников, она опасливо поглядывает поверх жестяной банки, обернутой в тряпку, чтобы не обжечь руки.

– Потом мы вернулись на шоссе… вот здесь. – Женщина снова тыкает в карту. – Это заняло день пути. Там мы впервые увидели машины. В некоторых были вещи и продукты – больше, чем мы могли унести. Главное, привыкнуть к трупам. До этого мертвых мы не видели – они находились под развалинами или… Билл, как ты это называешь?

– Их атомы расщепились, – отвечает Билл и закашливается.

– От них места мокрого не осталось. – Женщина опять сосредоточивает внимание на карте. – Как бы то ни было, в некоторых машинах было снаряжение куда лучше, чем наше. Палатки, например. – Она показывает на груды грязных сумок и две палатки, стоящие неподалеку от костра. – У нас их три, в одну мы кладем свой скарб. Но потом Билл заболел, стал слабеть, и, поскольку после встречи с ублюдками в Гамильтоне мы ни одной живой души не видели, пока на вас не наткнулись, мы решили, что нет смысла все это с собой тащить.

Рут смотрит на Билла. Его глубоко запавшие белесые глаза поражены катарактой. Их невидящий взгляд обращен к свету костра. Лицо осунувшееся, скулы заострены. Волосы лезут клочьями, обнажая язвы на коже головы, некоторые открытые. Он уже похож на скелет.

Уложив Фрэнки спать, Рут выходит из хижины. Женщина – ее зовут Анна – сидит одна с Ником. Их озаряет сияние костра.

– Они оба заснули. Устали очень, – говорит Анна.

– А Билл давно?.. – голос Рут сходит на нет. До этой минуты она не решалась спрашивать.

– Быстро сгорает. Хоть недолго осталось мучиться.

Рут кивает, надеясь, что Анна продолжит.

– Первыми начали отказывать глаза. Он сказал, что плохо видит. Потом они стали мутнеть, как у дохлой рыбы. Мы тогда были недалеко от Гамильтона. Я точно знаю, потому что мы наведались в больницу. Разумеется, она была разграблена, но я чувствовала, что за нами наблюдают. К сожалению, не встретили никого, с кем захотелось бы остаться. Тогда я и решила двинуть к побережью и идти вдоль моря в надежде добраться до Южного острова. Может быть, он не пострадал или хотя бы пострадал не так сильно. Может быть, там уцелевших больше. Кто, как мы, спрятались в укрытии.

– Это было подземное убежище?

Ник недоверчиво слушает рассказ женщины. Забавно, думает Рут, если учесть наше собственное чудесное спасение.

– Да. Отец Билла выкопал его в начале 80-х. Своеобразный был человек. В ту пору весь город над ним смеялся. А вышло так, что последним посмеялся он: его гены до сих пор живут и здравствуют!

– Убежище было герметичное? Сколько же вы там продержались без свежего воздуха?

– Ник. – Рут кладет ладонь на его руку, намекая, что не следует засыпать Анну вопросами.

– Почти месяц. Пока вода не кончилась.

– У вас были припасы? Вы подготовились?

– Да, мы запаслись водой и продуктами. Когда это случилось в Европе, Билл пошел в супермаркет и целое состояние спустил на консервы и бутылки с водой – по самое не хочу загрузил машину. Надо признать, я тогда тоже подумала, что он умом тронулся, как и его папаша. Оказалось, что он поступил правильно. Буквально через два дня – бабах! – и все.

– Так ваше убежище было воздухонепроницаемым? – Подавшись вперед, Ник буравит Анну серьезным сосредоточенным взглядом.

– Нет. Там были вентиляционные отверстия, выходившие наружу, – ответила Анна. – Через несколько дней мы обнаружили в укрытии пепел. Наверно, насыпало как раз через эти отверстия. Сомневаюсь, что отец Билла установил фильтры. Как знать? Может быть, эта горстка пепла в конечном итоге и убьет нас.

– Значит, последний раз людей вы видели в Гамильтоне?

– Да, пока не встретили вас. Правда, по пути попадалось много трупов. Вместо зданий одни развалины. А потом вдруг вы. Вы и ваш кит.

Анна показывает на их хижину, затем переводит взгляд с Ника на Рут, щурится. Она все еще пытается понять, что в их рассказе правда, а что ложь.

Ник не хотел рассказывать незнакомцам о деталях их спасения, но Рут проболталась до того, как он успел ее предостеречь. Как оказалось, Анна не очень-то им и поверила. Впрочем, Ник тоже сомневался в правдивости ее истории.

– Остался ли кто еще в живых, вы тоже не знаете? Слышали что-нибудь по радио?

– Нет. В бункере у нас было радио, но после катастрофы оно замолчало.

– Да, мы тоже пробовали включать свое. Ни звука.

Анна улыбается Рут, и в уголках ее глаз собираются морщинки.

– Да благословит Господь отца Билла за то, что он построил укрытие, хоть он и был параноик. Всегда твердил, что надо ждать ядерного апокалипсиса. И ведь прав оказался. Только с датами промахнулся.

– А кашель Билла? – Рут старается тактично выведать интересующую ее информацию, но Анну не раздражает прямота.

– Да теперь уже давно кашляет. Потому мы и задержались надолго в Нью-Плимуте. Из-за него, ну и чтобы покопаться в руинах. – Анна впивается в Рут пронзительным взглядом. – Я знаю, о чем вы думаете. Пытаетесь вычислить, сколько вам… то есть сколько нам всем… Хотите понять, сколько нам еще осталось.

– Просто пытаюсь осмыслить все это.

– Трудно сказать, почему Билл заболел. Он со мной и Ниной все время, с того дня до сегодняшнего, и ест то же, что и мы. Может, он к тому времени уже был болен. Он ведь курил. – Она подбирает лежащую у ее ног палку и, помешивая ею уголья, добавляет: – Может быть, как раз из-за этого. Говорят ведь, как только бросаешь курить, болячки тебя и настигают.

Они слышат, как Билл кашляет в палатке.

– Кто-нибудь из тех, кого вы встретили в Гамильтоне, знает что-то про других уцелевших? – спрашивает Рут, спеша изменить тему разговора. – Может быть, им известно больше, чем вам?

– Нет. Это была свора отморозков. Они жили как те уроды в «Безумном Максе». Не удивлюсь, если они скоро начнут жрать друг друга.

Рут содрогнулась, внезапно почувствовав себя неуютно оттого, что напротив сидит крепкая женщина с мускулистыми руками.

– Потому Ник и убежден, что лучше оставаться на месте.

– А вы все молчите, а, Ник? – Анна обнажает в улыбке почерневшие гнилые зубы.

– Думаю, Анна. Думаю и слушаю.

Голос у него надтреснутый, неприветливый. Рут слабо улыбается, пытаясь сгладить его враждебность.

Рут наблюдает, как Нина играет с Фрэнки. Взгляд ее светлеет только тогда, когда она возится с малышкой. Рут теперь знает, что ей двенадцать лет. Высокая девочка для своего возраста, молчаливая. Разве что матери иногда что-то тихо скажет или ответит. Если Фрэнки поручают ее заботам, просят последить, чтобы малышка не сунула в рот ничего такого, чем можно подавиться, или не заползала в воду и не захлебнулась, Нина преисполняется собственной важности, и тогда ее лицо порой озаряет улыбка.

Последние несколько дней Ник чувствует себя странно. Четыре года у него не было другого собеседника, кроме Рут, а теперь ему снова приходится общаться со своими соотечественниками. Он давно уже почти не использует местный сленг, которым когда-то пестрела его речь, – не надо давать объяснения Рут, когда она, наморщив лоб, с надменной британской интонацией переспрашивает: «Что?»

Он беспрестанно интересуется у Анны, что они видели во время своих скитаний.

Леса сгорели?

Животные встречались? Дикие? Одичавшие домашние?

В любом случае картина ему теперь ясна.

Ответы Анны подтверждают его подозрения: Новая Зеландия превратилась в запустелый обезлюдевший край. По крайней мере, Северный остров. А те, кто выжил во время катастрофы, за четыре года превратились либо в умирающих, либо в сумасшедших. Правильно он сделал, что убедил Рут остаться на месте и строить жизнь здесь. Кто знает, как бы все сложилось, если бы они отправились на поиски людей?

– Завтра мы вас покидаем, – сообщает Анна тем вечером.

Они сидят вокруг костра, поужинав яйцами и сладким картофелем. Анна говорит тихо, чтобы ее слышали только взрослые. Ее дочь рядышком играет с Фрэнки в «ку-ку». Улыбается, глядя, как малышка прячет лицо в ладонях.

– Вы можете оставаться здесь. Надвигается осень, потом зима придет. А на юге будет только хуже.

– Ник прав. К тому же чем больше народу, тем безопаснее. Думаю, мы бы поладили. Ужились бы вместе, – добавляет Рут, поддерживая Ника.

Знакомство с Анной и ее семьей на многое открыло Рут глаза. В ней проснулась тоска по обществу. Сосредоточенная на том, чтобы выжить, приспособиться к новым условиям, она не осознавала, насколько ей не хватает общения. Но теперь, когда она провела какое-то время в компании других людей, пусть и чужих, она поняла, насколько это необходимо. Она хочет жить среди людей, хочет, чтобы ее дочь росла среди людей.

– Нет, решено. Нам снова пора в путь. Мы должны придерживаться своего плана – Анна непоколебима. – Да и для вас так будет лучше. С малышкой, я знаю, вам не с руки путешествовать, но мы, если кого-то встретим, пришлем вам подмогу. Вот, смотрите. – Она раскрывает карту. На синеве моря, рядом с тем местом, где они находятся, сделана новая пометка. Схематично нарисованы три фигуры – мужская и две женские (одна маленькая, другая побольше) – и под ними написаны их имена: Рут, Ник, Фрэнки. – Если кто-то еще уцелел, мы их найдем и пришлем к вам. Отсюда мы отправимся в Веллингтон. Если это такой же город, как Гамильтон, там будут люди, хотя бы несколько человек. Те, кто успел укрыться в подвалах или бункерах, которые построили их чокнутые свекры. Если повезет, встретим кого-то, кто совершенно здоров, потому что им посчастливилось спрятаться в пасти кита. – Анна кривит рот в улыбке. Она до сих пор не верит в их историю. Ее откровенный скепсис и саму Рут заставляет усомниться в реальности их чудесного спасения.

– Анна, вы подвергаете себя опасности. Сами же говорили, что люди, которые до сих пор обитают в городах, посходили с ума. Подумайте о Нине.

– Рут, не в обиду вам, но, оставшись здесь, я буду постоянно изводить себя мыслями о том, что где-то за горизонтом есть нормальная жизнь или хотя бы ее подобие, и в конце концов тоже свихнусь.

Рут кивает. Она хорошо понимает Анну. Чувствует в душе то же самое.

– Что касается Нины, если я хочу, чтобы у нее было будущее… – Анна сморит на дочь. Та, нагнувшись, с интересом рассматривает поблескивающую в лунном сиянии ракушку, которую малышка Фрэнки показывает ей. – Чтобы дать ей хотя бы шанс на это, мы должны посмотреть, кто еще остался на этой земле.

В ту ночь Рут не спится. Тело ее жаждет отдыха, но мозг жужжит, как мотор.

– Ник?

Он зашевелился, со стоном просыпается, мгновенно настораживается.

– Малышка?

– С ней все хорошо. – Фрэнки крепко спит рядом с ней. Громко сопит в темноте, будто завернутый в одеяло поросенок.

– Что случилось?

– Может, тоже снимемся с места? Пойдем завтра вместе с ними?

Ник поворачивается на бок. Она видит блеск его глаз в мягком свете, изгиб подбородка, озаренного сиянием полной луны, проникающим в хижину через парусину.

– Мы это уже обсуждали. И вроде договорились, что остаемся здесь.

– Да, договорились. Но теперь, когда мы знаем, что есть другие люди, разве не стоит попытать счастья?

– Анна говорит, если они найдут других, пришлют их к нам. Лучше оставаться здесь – больше шансов, что нас отыщут. В движущуюся цель попасть труднее.

Голос у него уверенный, внушает чувство безопасности, защищенности. Но все равно Рут не может отделаться от этой мысли. Семя идеи брошено в почву сознания, оно проросло и дальше уже развивается само по себе.

А как же Фрэнки?

С кем она останется, если что-то случится с ней и Ником? На какую жизнь они обрекут ее, если лишат возможности взаимодействовать с другими людьми?

Ник целует ее, затем, наклонив голову, целует Фрэнки.

– Останемся здесь, и в конце концов нас найдут. Здесь наш дом.

Рут слышит, как ритм его дыхания меняется: он снова засыпает. А она так и лежит в темноте с открытыми глазами.

Едва рассвело, они попрощались с гостями. Анна с мужем и дочерью медленно бредут по берегу, направляясь на юг. Ник с Рут смотрят им вслед.

– Меньше ртов кормить. – Ник обнимает Рут за плечи одной рукой. Она кивает и отворачивается от исчезающей вдалеке троицы.

– Покажи, что ты нашел в городе.

Она идет к груженой тележке, сверху накрытой туго натянутым грязным синим брезентом. Куры довольно кудахчут в наскоро сколоченном для них птичнике, клюют зернышки, рассыпанные Ником в тростниковых зарослях. Рут сажает Фрэнки на песок, откуда малышка может наблюдать за курами, а сама подходит к тележке, развязывает веревки и принимается выгружать остальные трофеи.

26

Ночи становятся длиннее, скоро часы переведут на зимнее время. Летом дни казались бесконечными, ей было одиноко и скучно, а теперь она тоскует по той свободе.

В школе жизнь течет размеренно и однообразно, и она чувствует себя как в ловушке, причем дело не только в самой работе. В теплой одежде, которую приходится носить из-за наступающих холодов, она чувствует себя как в смирительной рубашке. В автобусе, где раньше она могла думать о том о сем, теперь ее мучат приступы клаустрофобии. После школы смеркается так быстро, что домой она добирается уже затемно, отчего и в квартире ее не покидает сопровождаемое тревогой ощущение замкнутого пространства.

Ей одиноко, особенно потому что жизнь города вокруг никогда не останавливается. Она скучает по друзьям, но повидаться с ними не получается. Камилла и Чарли распланировали свое время на несколько месяцев вперед. Фрэн занята на работе и поглощена романом с Дженни, поэтому ей трудно выкроить время для близкой подруги, тем более что сама Рут вынуждена подстраиваться под график Алекса.

Узнав, что в ближайшие выходные Алекс уезжает в командировку, Рут решает, что не пойдет с Беном в «Монти», а постарается выманить Фрэн в район к югу от Темзы, чтобы провести вечер вдвоем.

Она так волнуется перед встречей с Фрэн, словно ждет, что в дверь вот-вот позвонит возлюбленный, а не близкая подруга. Из бара Алекса она взяла хорошее вино, открыла бутылку заранее, чтобы вино подышало, зажгла свечи, сама приготовила макароны с соусом.

Рут нужно поговорить с Фрэн, но всю неделю ее не покидает чувство дежавю. Она не уверена, что отважится обсудить с подругой свои истинные чувства.

Да и какие они, ее истинные чувства?

Что отношения с Алексом развиваются не совсем так, как она надеялась?

Что Алекс не такой, как она думала, или, вернее, не такой, каким ей хочется видеть его?

Сможет ли она признаться Фрэн, что теперь понимает, почему так долго утаивала от нее свой роман с Алексом? Утаивала от тех, кто хорошо ее знает, потому что эти люди открыли бы ей глаза на то, что теперь она понимает и сама: они с Алексом не очень подходят друг другу.

Она не хочет портить этот вечер. Но желала бы обсудить одну идею, которую обдумывает уже некоторое время. Идею, которая, как ей кажется, могла бы спасти ее отношения с Алексом. Правда, для этого придется признать, что сейчас их отношения далеки от идеала, а она не уверена, что готова это сделать.

– С чего это вдруг он развесил тут фотографии своей семьи?

Фрэн расхаживает по комнате, пока Рут наливает вино в бокалы. Наблюдая за ней, Рут вдруг осознает, что Фрэн очень давно не бывала у нее. Да и вообще, они сто лет уже не общались без посторонних.

– Это его дети.

Однако Рут и сама понимает, что на стенах и полках в ее квартире очень уж много фотографий бывшей семьи Алекса. После визита Бена, когда он смутил ее замечанием, что не видит признаков мужского присутствия в ее доме, Рут сказала Алексу: если он хочет, пусть расставит в комнатах какие-то свои вещи. И Алекс воспользовался этим предложением с гораздо большей готовностью, чем она ожидала.

– Все равно странно, – бурчит Фрэн, беря с полки фотографию в позолоченной рамке. – А тут и жена его бывшая!

– Сколько тебе положить? – спрашивает Рут, чтобы сменить тему.

– Как себе. – Фрэн продолжает осматривать полки.

Рут присаживается на диван, протягивает ей тарелку с макаронами.

– В общем, я подумываю о том, чтоб все бросить и отправиться в путешествие.

Фрэн поворачивается к Рут. Взгляд ее загорается.

– Так, продолжай.

– Успокойся, это всего лишь идея. Я только подумываю об этом.

– И куда? Куда ты только подумываешь отправиться?

– Пока не знаю. Куда-нибудь, где я никогда не бывала. Куда-нибудь далеко. Может, в Новую Зеландию?

– А мистер Углеродоборец? Как он относится к тому, что ты собираешься улететь на другой конец Земли? Ему же придется заплатить за целый лес деревьев, чтобы компенсировать экологический ущерб от твоих полетов.

Рут набивает рот макаронами.

– Так ты ему еще не говорила?

Рут боится взглянуть на подругу.

– Жду подходящего момента.

Фрэн кладет ей руку на колено. Рут поднимает глаза и видит в лице подруги только доброжелательность.

– Рут, но это же здорово.

Рут провожает Фрэн, уехавшую домой на такси, и затем, воодушевленная реакцией подруги и разгоряченная выпитым вином, тут же звонит родителям.

– А что вы скажете…

Энн и Джим, приглушив телевизор, слушают ее по громкой связи. Рут излагает им свою задумку и затем, умолкнув, нервничает в ожидании их ответа. Несколько секунд в телефоне зловещая тишина.

– Я, пожалуй, скажу за себя и за маму. Рут, мы оба считаем, что это отличная идея.

– Дорогая, это будет чудесное приключение!

Рут потрясена. Ее глаза неожиданно наполняются слезами.

В субботу она лежит в постели, до носа натянув пуховое одеяло, ломает голову, когда бы сообщить Алексу о своих планах. Время летит быстро, позади уже почти половина осеннего триместра, а там не успеешь оглянуться – Рождество, и шанс будет упущен. Заявление на увольнение давно следовало бы подать, авиабилеты и так будут невообразимо дорогими.

А наедине с Алексом они останутся только в воскресенье вечером. Надо ловить момент: Сара вот-вот снова подкинет им детей. Рут с ужасом думает о еще одних выходных в роли мачехи.

Да, с Лили они уже подружились, и Джейк – милый мальчуган. Только ведь она и так всю неделю окружена детьми. В идеале, будь ее воля, она предпочла бы проводить выходные по-взрослому, а не притворяться все время бодрой и веселой и постоянно идти на компромиссы.

На улице льет дождь. Если они поведут детей в парк «Кристал пэлас», где динозавры, все промокнут насквозь и замерзнут – ничего хорошего. Сможет ли она убедить Алекса, что лучше еще раз сходить в музей Хорнимана [16]? А может, получится уговорить всех остаться дома и смотреть фильмы, которые она сама обожала, когда ей было столько же лет, сколько Лили? Интересно, какие из тех фильмов выдержат проверку временем?

Алекс уже встал и оделся. Он наклоняется к ней и целует ее в лоб, выглядывающий из-под одеяла. Рут на мгновенье задерживает дыхание, лежит не шевелясь, с закрытыми глазами, будто дремлет.

Услышав, что он уходит, она сдвигает с лица одеяло, чуть приоткрывает глаза и видит, как его фигура в костюме из лайкры исчезает в дверях.

Рут переполняет чувство облегчения: Алекс отправился на пробежку, а значит, хотя бы час она сможет побыть одна.

Как только входная дверь захлопывается, она садится в постели и берет ноутбук. Открывает электронную таблицу, в которой работала, начинает вводить цифры. Сначала все это казалось несбыточной мечтой. Все долгое лето, когда у нее была уйма свободного времени, она немного занималась подготовительной работой, изучала возможные варианты. Смотрела стоимость перелетов. Следующим этапом стало создание электронной таблицы, чтобы оценить, насколько все это вообще реально.

И теперь эта мечта уже не кажется несбыточной. У нее есть план, а если план хорошо проработать, убеждает себя Рут, будет гораздо легче поставить Алекса перед свершившимся фактом. С этой мыслью она открывает вкладку браузера и копирует адреса электронной почты в верхней части страницы. Затем вставляет их в адресную строку нового электронного письма и начинает печатать.

С приходом Лили и Джейка в квартире воцаряется хаос. Выходные превращаются в череду вспышек раздражения, причем не только у детей.

И опять, по мнению Рут, те несколько минут, когда они с Алексом остаются наедине, – не подходящий момент для разговора об ее планах.

Рут все больше привязывается к Лили и Джейку, но ее квартира слишком мала для них, пусть они и проводят здесь всего пару дней. К тому времени, когда Сара приезжает за ними, чувствуется, что дети рады вернуться к своей привычной жизни. Открывая ей дверь, Рут видит перед собой сияющую довольную женщину. Хоть кто-то насладился спокойными выходными, думает она.

Убрав тарелки и вытерев со стола следы от раздавленных Лили горошин, они с Алексом без сил падают на диван перед телевизором, смотрят новую мелодраму, из тех, что обычно показывают воскресными вечерами. Милый, приятный фильм; такие всегда есть в программе национального телевидения, когда листья на деревьях начинают желтеть. Рут не пытается вникнуть в сюжет; она думает о том, что после фильма у нее появится возможность налить себе чашку травяного чая и поговорить с Алексом.

Потом она замечает, что ладонь Алекса уже не просто лежит на ее ноге, а активно ее гладит. Рут накрывает его руку своей, намекая, чтобы он прекратил, но его пальцы настойчивы, ползут все выше и выше. Тогда она встает с дивана и говорит, что ей нужно подготовиться к урокам.

Алекс вздыхает, обиженно смотрит на Рут, но не задерживает ее.

Какое-то время Рут просто сидит в спальне. Она слышит, как Алекс идет к холодильнику, наливает себе еще бокал вина, затем переключает телевизор на новостной канал.

Она падает спиной на постель и, отрешившись от внешних звуков, листает в телефоне отпускные фотографии подруг на берегу моря, смешные снимки захмелевших знакомых, отмечающих выходные.

Раздраженная, она откладывает телефон и берет книгу.

Должно быть, она уснула за чтением, потому как вдруг почувствовала, что изо всех сил пытается вырваться из сновидения: она запуталась в паутине из пластика, длинные спирали обвивают ее и тянут в темную пучину океана.

– Отстань, отпусти!

Она пытается кричать.

Но ее рот тоже чем-то закрыт.

Во рту – кляп.

Мокрый.

Теплый.

Рут вздрагивает и просыпается.

Она в своей спальне. Темно. На ней лежит Алекс.

Целует ее.

Всей тяжестью своего тела прижимает ее к постели.

Джинсы на нем расстегнуты. Рука уже пролезла под ее рубашку и бюстгальтер. Рут резко поворачивает голову набок, уклоняясь от поцелуя.

– Какого черта?! – Дыхание у нее неровное, тяжелое. Она спихивает с себя Алекса и садится в постели. – Рехнулся, что ли? Я же спала!

– Ты выглядела такой очаровательной. Я просто не мог удержаться, – улыбается он ей и ложится на кровать, подсунув руки под голову.

– Не мог удержаться? – оторопело повторяет она, не находя других слов. Улыбка на лице Алекса гаснет, он озабоченно морщит лоб.

– Что-то не так? – Алекс приподнимается на локтях. Рубашка на нем расстегнута, грудь голая, лицо освещено светом уличного фонаря за окном.

Рут пытается осмыслить поступающую информацию: Алекс не находит в своем поступке ничего дурного. Как так?

– Дорогая, что с тобой? Все нормально?

Он протягивает руку, чтобы погладить ее плечо. Рут инстинктивно отодвигается от него.

– Нет. Нет, Алекс. Не нормально.

Он смотрит на нее в полном недоумении.

– Я спала и проснулась оттого, что ты пытался меня трахнуть. Когда я спала.

Выражение лица Алекса меняется, словно лампочка зажглась.

– Ну ты даешь! – Он снова откидывается на кровать, голова его падает на подушку.

– И как понимать твое «ну ты даешь»?

– Значит, прежде чем прикоснуться к тебе, я должен спрашивать разрешения?

– Да, – отвечает Рут. – Именно так. А когда я сплю, черт возьми, мне довольно непросто дать разрешение.

– Боже мой! – Алекс в раздражении закрывает глаза, проводит руками по лбу, ерошит волосы.

Рут молча наблюдает за ним, ждет, когда он опомнится и попросит прощения.

– Не понимаю, что на тебя нашло, – произносит он.

Рут замирает, сидит с каменным лицом.

– Я думал… как тебе сказать… мне захотелось ласки, понимаешь? Последнее время ты только и делаешь, что шарахаешься от меня.

Рут не отвечает.

– Хорошо, молчи, если хочешь. Но я так скажу: если бы ты видела те новости, которые я сейчас смотрел, тебе бы тоже захотелось ласки.

– А что случилось?

– Лучше спроси, чего не случилось! Не прекращается конфликт…

Рут вскидывает руку, останавливая его. Она не хочет знать подробности, не хочет слышать про ужасы.

Алекс пытается взять ее за руку, но она уворачивается от него, встает и идет в ванную. Чистит зубы, сплевывает в раковину. Моет руки и мажет их кремом, который был в чулке с рождественскими подарками от мамы. Нюхает ладонь – аромат слишком сильный. Она вытирает крем о полотенце Алекса.

Возвращаясь в спальню, она собирает себя в кулак, чтобы продолжить спор, но Алекс уже спит, укрывшись одеялом. Одежда его разбросана у кровати. В открытое окно рядом с ним проникают звуки улицы.

Штора отодвинута, и комнату освещает полная луна, будто сейчас декабрьские сумерки, а не глубокая ночь в начале октября.

Рут надавливает на левое плечо Алекса, и он немного отодвигается.

Она забирается в постель, не потревожив его сон.

Ей не спится.

Она смотрит на пятно плесени в углу. Оно стало больше. Разрослось почти до светильника.

Когда она заметила его в первый раз? А сейчас оно уже бросается в глаза – неоспоримое доказательство ее лени. Да и Алекса тоже: он несколько раз указывал ей на плесень. Но ни он, ни она никаких мер не приняли.

Лентяи.

Хоть в этом они похожи, думает про себя Рут.

Она со злорадством представляет, как возмутился бы Алекс, если б его обозвали лентяем, ведь он считает себя деятельным человеком и очень этим гордится.

С улицы доносится рокот проезжающих машин. Алекс настаивает, чтобы окно оставалось чуть приоткрытым, «для доступа воздуха». Рут вдыхает этот воздух, понимая, что к ним в спальню постоянно поступает не только кислород, но и испарения дизельного топлива от грузовиков, которые ранним утром едут в сторону Дувра.

Ей кажется, что она лежит без сна уже несколько часов.

Стоит ей расслабиться, задремать, ее снова будит какая-нибудь мысль.

Светает. Рут слышит, как к глубокому дыханию Алекса добавляется присвист. Она поворачивается к нему, осторожно кладет на него ладонь. Кожа немного влажная: он потеет. Почувствовав во сне ее прикосновение, он что-то бормочет.

Интересно, что ему снится? Она? Как они спорят? Или страшные сцены из выпуска новостей?

Во сне Алекс поворачивается к ней лицом. Инстинктивно обхватывает ее за талию, притягивает к себе. Сару он тоже так обнимал? И вообще, отличает ли он ее от бывшей жены, когда спит?

Рут снимает с себя руку Алекса, отодвигается на край кровати на своей половине. Штанины от пижамы задрались до икр, и она по еще детской привычке потирает одну ногу о другую. Постепенно эти ритмичные движения помогают ей расслабиться. Шуршание ноги, трущейся о другую ногу под одеялом, превращается в другой звук: перестук камушков на речном дне, глухое эхо бескрайнего моря.

Глаза слипаются, тело становится бесплотным, ей кажется, что она плывет. Шум дороги за окном мало-помалу отдаляется; слышен только плеск волн, на которых она покачивается. Рут постепенно проваливается в глубокий-глубокий сон.

27

Часто, проснувшись, Рут не сразу понимает, где она находится.

Уже не первый год она просыпается в их хижине на берегу, но каждый раз ее мозг пытается совместить запахи и восприятие окружающей среды, пытается сформировать четкую картину. Бывает, на это уходит несколько минут, – если она очень устала накануне.

Опустив глаза, Рут видит темноволосую малышку, которая прижимается носом к ее груди. Потом чувствует тепло мужчины, который лежит, обнимая ее.

И реальность накатывает на нее волной: теперь это и есть ее жизнь.

Такое случается, когда во сне она переносится на кухню в доме родителей или в кофейню, где пробирается сквозь толпу к свободному столику, стараясь не разлить полную чашку кофе с молоком. Часто ей снятся блюда и продукты, которых теперь уже нигде не найти. То, чем она наслаждается в своих снах, весь следующий день занимает ее мысли, пока Ник не замечает, что она замкнулась в себе.

– Что с тобой? – обычно спрашивает он.

И она отвечает:

– Паста. Свежие спагетти с темно-красным томатным соусом.

Что бы Ник в этот момент ни делал: натачивал ножи, чинил сети, нарезал фрукты, которые собирался сушить, – он отвлекается от своего занятия и закрывает глаза, тоже погружаясь в воспоминания. Потом добавляет:

– И с пармезаном.

Через пару минут благоговейного молчания они снова принимаются за работу, и, когда садятся обедать или ужинать, оба благодарны за ту пищу, которая у них есть. Про нитевидные макароны из муки и яиц они забывают, воспоминания растворяются за горизонтом, куда каждый вечер закатывается солнце.

Раз в месяц Ник отправляется за припасами, и однажды, возвращаясь из очередного похода, он тащит тележку по песку к хижине с широкой улыбкой на лице. У Рут екает сердце, перехватывает дыхание.

– Встретил кого-то?

– Ой, нет. Извини, – отвечает Ник. – Зато нашел то, что тебе, пожалуй, понравится.

В тот вечер они едят пасту с томатным соусом. Не спагетти из свежего теста, какие любила Рут в прежней жизни, а раздробленные частички, когда-то представлявшие собой сухие спиральки. Для них это все равно изысканное блюдо. Рут смакует мягкие теплые углеводы с консервированными томатами. Закрывая глаза, даже вспоминает душистый привкус оливкового масла.

Ник кладет немного раздавленных спиралей в одну из помятых железных тарелок и ставит ее перед Фрэнки. Крепкими пальчиками она хватает макароны и сует их в рот, обнажая ряд неровных зубов.

– Мм! – восхищенно мычит крошка, пережевывая макароны. Округлив глаза, она быстро зачерпывает еще горстку незнакомой пищи.

– Да, малышка, чертовски мм!

– Ник, – ругает его Рут, – мне бы хотелось, чтобы ее первым словом было не «черт», а что-нибудь другое.

– Ах да, прости. – Он тычет себя в грудь. – Папа. Фрэнкс, скажи: па-па. – Подмигивая Рут, он раздвигает в широкой улыбке покрасневшие от томатного сока губы.

Но первое слово Фрэнки не «черт» и не «папа», а «мама». Как и у большинства детей, населявших мир до нее. Каждый новый этап в развитии дочери Рут воспринимает как чудо. Вот она научилась переворачиваться, потом – показывать пальчиком на то, что ей хочется, потом – справлять нужду, сидя на корточках у реки. Рут готова была расплакаться от счастья, когда это вошло у нее в привычку: новая жизнь, что они строят, не располагает к тому, чтобы часто менять подгузники ребенку, который не придерживается детской диеты, а питается тем, что удается раздобыть родителям. Каждый раз, когда Фрэнки демонстрирует очередное новое достижение, Рут хочется взять давно молчащий мобильный телефон, позвонить Энн и похвастаться, что из нее тоже получается неплохая мать. Но в тот день, когда на рассвете Рут выходит из хижины, чтобы проверить расставленные в траве силки, и слышит прорывающийся через шум ветра голосок дочери, кричащей: «Мама», она испытывает невероятное потрясение. Рут бросается назад в хижину, выхватывает плачущую дочь из рук отца.

– Повтори, Фрэнкс! – просит она. – Скажи еще раз, ну, моя умная, самая умная девочка на свете!

В такие моменты ей кажется, что у нее вот-вот остановится сердце. В такие моменты ей особенно сильно не хватает родных.

У нее нет фотографий Энн, Джима, Фрэн, кузена и его сыновей, а также Камиллы и ее детей, по которым, к своему удивлению, она сильно скучает. Все ее фотографии были в телефоне или на страничках в соцсетях. Ей никогда и в голову не приходило, что их может не стать. Это до сих пор кажется чем-то невероятным.

Интересно, Ник чувствует то же самое? Жалеет, что у него нет фото Евы? Наверняка. Рут видит, как он дорожит единственной измятой фотографией матери, на которой запечатлена очень похожая на него женщина: она сидит на крыльце, волосы ее заплетены в косу, глаза смотрят со снимка прямо на тебя. Эти глаза Рут каждый день видит на лице собственной дочери.

Внешне Фрэнки не очень похожа на нее, а вот характером девочка пошла в мать: по-тихому дерзкая, своевольная и, пожалуй, – Рут краснеет, признавая это, – хитроватая, знает, как добиться своего.

Наблюдая за дочерью, за тем, как старательно малышка копирует Ника и ее саму, Рут замечает в ней сходство со своими родителями. Фрэнки постоянно напоминает о них. Рут жалеет, что тем, кого она потеряла, редко давала понять, как они ей дороги. Редко говорила, что любит их.

Зачастую она вела себя как зритель: сидела, смотрела, не внося свой вклад; предпочитала промолчать, чтобы избежать конфликта. Как же она жалеет теперь, что редко высказывалась в защиту себя и других. Фрэн постоянно подбивала ее отказаться от выжидательной позиции, и теперь она понимает почему: взаимодействуя с окружающим миром, ты становишься его частью. Надо было решительнее демонстрировать свою жизненную позицию, выражать свое мнение, отстаивать правоту.

Ирония судьбы, думает Рут. Теперь она фактически обречена на молчание, и в конечном итоге конфликт, затронувший все человечество, настиг ее, несмотря на все попытки его избежать.

Всю зиму Рут не покидает тревога, что ее ребенок будет голодать. Она намерена кормить грудью до тех пор, пока это будет возможно. Чтобы молоко было более питательным, она ест части животных, от которых ее выворачивает наизнанку: потроха кроликов, попадающих в силки, рыбьи косточки, от случая к случаю куриные яйца. (Вообще-то, куры несутся плохо, но Ник не спешит сворачивать им головы.) Она упорно продолжает кормить Фрэнки грудным молоком, хотя у той уже выросли маленькие острые молочные зубки, а у самой Рут груди сдулись.

Потом, в один прекрасный день, по непонятной причине молоко Фрэнки, по-видимому, надоело. Она отказывается взять грудь, и у Рут появляется чувство вновь обретенной свободы.

В отличие от Ника она не копается в развалинах прежнего мира, а идет в лес, в буш, в поисках грибов и ягод. Научившись ловко лазать по деревьям, ищет в ветвях нежные съедобные плоды. Крадет яйца из птичьих гнезд, пополняя запасы куриных, и с жадностью высасывает их, когда возвращается в лагерь. Иногда в птичьих яйцах попадаются незрелые косточки формирующихся птенцов, но она их не выплевывает, как бы ни хотелось: ни от какой еды нельзя отказываться.

Фауна вокруг них множится. В буше, где она собирает древесные грибы, визжат дикие свиньи. В кронах деревьев воркуют лесные голуби. Жужжание пчел приводит ее к меду. Ради его душистой сладости Рут готова терпеть жалящие укусы, когда вынимает из ульев истекающие медом соты.

Как все эти животные, птицы, насекомые выжили? Зарылись где-то? Спрятались, как они с Ником?

В фермерском деле они преуспевают лишь отчасти, но земля вокруг сама предлагает изобилие. Ветви маракуйи гнутся под гроздьями зрелых плодов; у ручьев зеленеет водяной кресс; посаженные когда-то фруктовые деревья и виноград весной возрождаются к жизни, дают урожай персики, сливы, яблоки.

Вода тоже щедра на дары: водоросли, морской укроп, рыба, в том числе угри, устрицы и другие моллюски, которых они собирают на камнях. Она приносит столько, что съесть все невозможно при всем желании.

Из каждой своей вылазки она приносит домой добычу. Половину ее трофеев они всегда запасают – засаливают или вялят, но остальное съедают в свежем виде, наслаждаясь разнообразием пищи, которое обеспечивает Рут.

Сейчас весна, но они всегда думают загодя: придет время, наступит зима, поэтому необходимо заготовить провизию впрок. Они не хотят голодать, как в тот первый год. Не хотят, чтобы Фрэнки когда-либо познала голод.

Провизия запасена, и теперь Ник ищет материалы. Он укрепляет их хижину, добавляя еще один слой поверх брезента, которым обтянут каркас из костей кита. Делает в потолке вентиляционное отверстие, чтобы, когда похолодает, в хижине можно было развести огонь для тепла и приготовления пищи.

Ник находит одежду разных размеров, кое-что из вещей подходит даже Фрэнки. Но обувь носит только он. Обувь ему необходима, потому что он совершает долгие походы за сокровищами по разбитым дорогам. Фрэнки всегда босая. Старые кроссовки Рут уже бесполезны, поэтому, собираясь на охоту, она оборачивает ступни кусками принесенной Ником кожи. Так легче передвигаться и бесшумно подбираться к диким животным: с некоторых пор она уяснила для себя, что внезапность – ее главное оружие.

Словом, одежда каждого из них соответствует тем обязанностям, которые они взяли на себя: Рут занимается охотой и собирательством; Ник обрабатывает землю и роется в развалинах.

Отдыхают они редко, но порой на рассвете или на закате Рут сидит на берегу и смотрит на горизонт. Не один месяц миновал после ухода их гостей, и с тех пор Рут больше ни разу не видела, чтобы кто-то шел по берегу. Не видела и судов в море, ни больших, ни маленьких.

Ник и Рут не говорят об Анне, Нине и Билле. Никогда не обсуждают их возможное возвращение или появление других гостей. Но Ник заботится о том, чтобы на берегу всегда дымил костер, и они оба следят, чтобы на песке всегда была видна надпись SOS. Самолетов тоже нет, и они стараются не тешить себя надеждой, что один из них может когда-нибудь появиться, но теперь, когда небо больше не затянуто серостью, думают про спутники и свой призыв о помощи выкладывают из камней крупными буквами.

– Смотри, что-то движется, – Рут показывает на темное небо над их головами, по которому между звездами движется крошечная точка света.

– Где? – Ник склоняет к ней голову.

Рут берет руку Ника и направляет его указательный палец на светящуюся точку, плывущую в черной вышине.

– Вон там.

– А, да, – произносит он. – Падающая звезда, наверное.

– Или шаттл.

– Или спутник с мощной камерой. Давай помашем.

Он берет Рут за запястье и машет светящейся точке ее рукой.

– Kia ora [17], космические путешественники!

Они хохочут, он падает на спину, притягивает ее к себе, касается ее щеки. Его лицо внезапно становится серьезным.

– Ka nui te aroha.

– И что это значит?

– Это значит: я тебя люблю. – От смущения он закрывает глаза.

– Я тоже, дубина. – Она целует его.

Он смеется. Его всегда забавляет, когда она со своим надменным британским акцентом произносит слова или фразы, позаимствованные у него.

* * *

Суровую рутину их повседневности расцвечивают мгновения радости. Часто они не просто довольны своим бытием, а по-настоящему счастливы. Бывает, конечно, и ссорятся – не без этого, – но злятся недолго: знают, что выпустят пар, а к вечеру уже снова будут смеяться вместе.

Рут размышляет о том, что однажды сказал ей отец, когда она плакала из-за очередного парня, имени которого теперь и не вспомнит.

– Это не твой человек, Рути. Настоящая любовь подкрадывается тихо и неожиданно. Это не водоворот страстей, не мучительные страдания. Не «Анна Каренина» и «Грозовой перевал» – те отношения в основе своей порочны. На самом деле ты просто занимаешься своими делами и постепенно осознаешь, что не можешь жить без этого человека.

Рут часто думает о Джиме. Вспоминает, как он, раскрасневшись, кричал, слушая передачу «Время вопросов» [18], или ласково брал маму за руку во время прогулки по рыночной площади в их городке. Ей хотелось бы, чтобы отец знал: наконец-то она поняла, что он был прав.

И еще она очень скучает по книгам. От реальности Рут может скрыться разве что в своих мечтах. Всякий раз, когда Ник собирается в очередной поход за продуктами и вещами, она всегда просит одно: книги. И он находил книги – насквозь пропитавшиеся жидкостью кирпичи с заплесневевшими склеившимися страницами.

Когда Фрэнки было всего несколько месяцев, Рут попросила Ника покопаться в развалинах школы, мимо которой она проходила, когда пришла в городок.

Описала ему расположение одного из пустых классов, в окно которого заглянула, прижимаясь носом к стеклу, в надежде найти помощь. Сказала, что видела там полки с детскими книжками. Рут рассчитывала, что там будут еще и игрушки, бумага, карандаши, краски, но Ник вернулся с пустыми руками.

– Карандаши были, – доложил он, показывая ей несколько деревянных коробочек и одну запечатанную упаковку с поломанными мелками, – а бумаги нет. А без нее что толку от карандашей?

Рут ругает себя за недальновидность: уже в первые дни после катастрофы, пока еще не начались дожди, надо было сообразить, что книги истлеют гораздо раньше, нежели испортятся консервы. Они тогда думали лишь о том, как бы не умереть с голоду, выживали час за часом. Она наблюдает, как Фрэнки изучает каждый камешек, каждую ракушку, все, что находит, и ей физически больно от мысли о том, что ее дочь никогда не прочитает ни одной книжки, ни одного из тех слов, что рисуют миры, которые занимали воображение Рут в детстве.

И она сама рассказывает ей те истории. Рассказывает про Льва и Колдунью, что живут в другом мире, куда можно попасть через платяной шкаф [19], а также о приключениях принцесс и принцев. Книг, которые сдерживали бы полет ее фантазии, нет, и она частенько меняет пол сказочных героев, выводя спящих принцесс из летаргического сна и отправляя молодых женщин путешествовать по неведомым землям.

Ник наблюдает, как Рут, сидя у костра с дочкой на коленях, тихо рассказывает малышке удивительные истории, которые им самим хорошо известны, и, слушая ее вариации, нередко в изумлении вскидывает брови и кривит губы в улыбке.

Сам он тоже рассказывает истории. Истории, которые Рут никогда не слышала, – мифы Новой Зеландии, легенды, что маори передавали из уст в уста своим детям испокон веков. Его истории полны аллегорий. Народные поверья о любознательных животных, глупых людях и богах воды и земли. Рут впитывает каждое слово, зная, что новых историй в ее жизни будет немного.

Но она ошибается.

Вскоре Рут понимает, что, хоть книг больше нет, ничего не мешает ей сочинять собственные истории.

В еще недавно существовавшую реальность можно привнести элементы сказок, которые она помнит, и тем самым вселить надежду на будущее. Признавая, что легкомыслие, эгоизм и глупость привели к тому, что они теперь имеют, она вполне может придумать мир, где жизнь лучше, потому что его обитатели делают правильный выбор.

Каждый вечер Рут ложится рядом с дочерью, гладит ее по густым мягким волосам и, предвосхищая свои собственные сны, начинает очередной рассказ словами: «Давным-давно, Прежде…» Фрэнки с Ником, затаив дыхание, слушают, как вьются ее слова, рисуя иной мир.

28

Она понимает, что в целом все осталось по-прежнему, но с той ночи в октябре, когда она проснулась оттого, что он ей чуть ли не в глотку засунул свой язык, ее отношение к нему в корне изменилось. Алекс все больше и больше ее раздражает. Если раньше ей было приятно, что он заказывает ей напитки, не считаясь с ее пожеланиями, то теперь ее это возмущает.

Ее безумно бесит его манера вскидывать брови, когда она намазывает на тост арахисовое масло. Она кипит от негодования, когда, вернувшись из туалета, видит, что Алекс переключил канал и теперь на экране вместо ее любимой криминальной драмы идет программа новостей, причем орет на весь дом.

Ее перестало устраивать не только поведение Алекса. Магия его физической привлекательности тоже начинает изживать себя. Да, официантки по-прежнему краснеют, принимая у него заказы, и на улице женщины всех возрастов украдкой поглядывают на него. Но сама Рут все чаще с содроганием ждет той минуты, когда он захочет заняться с ней сексом. Она научилась мастерски притворяться спящей.

Когда же он поедет в Норвегию?

На первых порах, когда Алекс только переселился к ней, казалось, что он куда-то уезжал на выходные каждые две недели. Теперь он постоянно торчит дома и все норовит ее полапать. Когда они вместе, он всегда старается прижаться к ней, а она – наоборот, отодвинуться от него подальше. Словно они исполняют некий странный современный танец. Иногда ей удается спокойно улизнуть на работу, и тогда она чувствует себя такой свободной, что даже вздыхает с облегчением.

И главное, он все чаще заговаривает о том, что они должны завести общего ребенка. Каждый раз ей хочется заорать ему в лицо: «Да не хочу я рожать от тебя! Я не уверена даже в том, что ты сам мне нужен!» Но что-то ее останавливает.

Страх остаться одной? Или она просто законченная трусиха? Пожалуй, и то и другое, со стыдом признается она себе. А ведь она всегда считала себя смелой женщиной, даже если порой по ошибке занимала выжидательную позицию ради сохранения мира и спокойствия. Но теперь у нее появилась возможность продемонстрировать свою смелость, а она по-прежнему избегает решительных действий.

Разумеется, в разговоре с Алексом, который она откладывает, речь пойдет не о совместном путешествии; она скажет ему о своем желании отправиться в поездку без него. Будет ли это значить, что их отношениям пришел конец, или ей просто нужно развеяться? Как бы то ни было, с каждым днем она все больше злится на себя за бездействие.

Ближе к вечеру Рут с Алексом прибывают в парк. Уже стемнело. Подходя ближе, они замечают Камиллу. Рукой в кашемировой перчатке она сжимает ручку детской прогулочной коляски. Ее насупленное лицо озаряет голубой свет, исходящий от экрана телефона.

– Милла!

Камилла отрывает глаза от телефона, щурится и, различив во мгле Рут, расплывается в улыбке.

– Ура! Наконец-то! – восклицает она с явным облегчением. – Элфи! – кричит Камилла в сторону неярко освещенной горки. – Смотри! Дядя Ксандер пришел! Ты будешь вместе с ним смотреть фейерверк. – Она снова поворачивается к Алексу, улыбается. – Спасибо, Ксанд. Элфи сегодня совсем расшалился. Мужской руки ему не хватает. Чарли задержали в пабе после регби. Разрешаю тебе придушить его, когда он доберется до дома, если, конечно, я не сделаю это первой.

Тяжело вздохнув, Алекс идет к мальчику.

– Скорей, скорей! – умоляет его тот.

– Ну наконец-то. Теперь можно и поболтать. Поднимемся на холм, глянем на огненное колесо, зажжем пару бенгальских огней и затем прямиком домой, ужинать. Если б я знала, что Чарли окажется таким говнюком, никогда бы не предложила тащиться на эти чертовы фейерверки… Но ужин нас, по крайней мере, ждет отменный. Няня готовит мясо по-бургундски. Говорит, по рецепту ее матери. Вкуснотища! Пальчики оближешь.

– Она же вроде бы немка?

– О, той давно уже нет. А эту Чарли даже не замечает. И готовит она куда лучше.

Рут захлестывает волна любви к Камилле. Как всегда, ее ставит в тупик отношение подруги к грешкам Чарли, но, с другой стороны, Камиллу не упрекнешь в том, что она не предана своей семье. Рут берет под руку подругу, толкающую перед собой коляску. Спрашивает:

– Вино, надеюсь, будет, да?

– О, дорогая, нашего возвращения ждут не дождутся целых четыре бутылки великолепного «Киви Пино».

Рут вздыхает с облегчением. Она не уверена, что без алкоголя сумеет пережить еще одну Ночь костров [20]. Уже второй раз на этой неделе она смотрит фейерверки. В четверг вечером после работы ей пришлось нестись в холодный грязный парк на востоке и смотреть огненное шоу, стоя рядом с Сарой и ее новым бойфрендом, Джеймсом. Дурацкое положение, хуже не придумаешь. Алекс охал и ахал вместе с Лили, а Джейк беспрерывно орал во все горло, до того он был напуган страшным грохотом, да к тому же ему давно пора было спать.

– Я слышала, ты познакомилась с Джеймсом Сары, – заговорщицки шепчет Камилла Рут, чтобы Алекс не услышал. – Симпатяга, да?

Рут улыбается сама себе в темноте. Да, она обратила внимание. Странно, что и Камилла это отметила. Лучше ответить уклончиво.

– Да, вроде бы приятный.

– Даже не думай, Рут. Второй раз Сара не переживет.

– Нет уж, спасибочки. Я вполне счастлива с Алексом, – пожалуй, слишком быстро произносит Рут, да еще и неестественно жизнерадостным визгливым голосом.

– Счастлива ли, Рути?

Наконец они дома у Камиллы. Грязь и холод парка уже позабыты, как и отсутствие Чарли на огненном шоу.

– Он такой хитрец! – верещит Камилла, прижимаясь к мужу. – Тайком от меня заказал поездку. Мы всегда мечтали встретить Новый год на Багамах. Какой чудесный сюрприз!

– Мы с Сарой ездили туда, когда ждали Лили. Жили в потрясающем пансионате. Все включено, но не тоска. Я вернулся бы туда в любой момент, только лететь далеко.

– Блин, Ксанд, опять ты со своей экологией! Дай нам насладиться отдыхом. После Рождества с матерью Камиллы мы заслуживаем нескольких бокальчиков рома на солнышке. Не порти нам удовольствие своими мрачными пророчествами о конце света.

Чарли берет бутылку вина, собираясь освежить бокалы. Продолжая громко говорить с Алексом, он разливает бордовую жидкость в фужеры на длинных ножках – сначала Камилле, потом Алексу. Только наклоняет горлышко над бокалом Рут, Алекс, не прерывая речь, быстро накрывает его ладонью. Чарли, чуть приподняв брови, убирает бутылку от бокала Рут и доливает себе.

– Какого черта?!

В комнате мгновенно воцаряется тишина. Слова Рут все еще звенят в воздухе.

– Дорогая? – Алекс ошеломлен.

– Я сама в состоянии решить, хочу я еще вина или нет.

Камилла смотрит на Рут, вытаращив глаза. Чарли смущенно кусает нижнюю губу, разглядывая скатерть. Скребет ногтем жирное пятнышко от колечка лука, случайно упавшего на белоснежное полотно.

– Я просто предположил, что, с учетом наших планов, ты не захочешь налегать на спиртное.

Глаза у Алекса округлились, щеки покраснели – то ли от гнева, то ли от смущения. Рут затрудняется определить, но ей все равно, потому что сама она в ярости.

– Наших планов?

Рут чувствует, что лицо ее горит. Избегая взгляда Камиллы, она поднимается из-за стола, достает из заднего кармана мобильный телефон.

– Ребята, спасибо за чудесный вечер, но нам, пожалуй, пора. Пойду вызову такси.

Всю дорогу в такси, которое везет их из северной части Лондона в южную, оба молчат. Едва автомобиль останавливается у ее дома, она выскакивает из машины и бросается к лестнице. Одна входит в темную квартиру. Алекс снизу окликает ее.

Ей нужно подумать. Она вбегает в ванную, запирается. Оглядывается по сторонам, потом, поймав в зеркале свое отражение, кружится в пустой комнате. Смеясь, садится на бортик ванны, открывает кран с горячей водой и смотрит на струю. Ванна наполняется, к потолку поднимается пар.

Алекс стучит в дверь и говорит, что отправляется на пробежку. Рут, не отвечая, льет под струю дорогущую пену.

Забравшись в ванну, она с головой уходит под воду, где слышится только глухой стук ее сердца. Она надолго задерживает дыхание и выныривает, когда без воздуха становится невмоготу. За это время она успевает успокоиться. Рут тщательно намыливает шампунем голову, смывая с волос дым костра. Потом, пока кондиционер впитывается, берется за бритву.

Рут опускает глаза и смотрит на щетину между ног. Начав встречаться с Алексом, она с тех пор почти каждый день бреет лобок, ноги и подмышки – как он хочет: «Мне нравится гладкое тело, без волос оно гораздо чище». Мало того что удаление волос – задача не из простых, кожа постоянно зудит, да еще приходится бороться с вросшими волосками. Рут смотрит на воспаленную кожу лобка, покрасневшую в тех местах, где измученные бритьем волосы пытаются снова прорасти, и недоумевает: ради чего она истязает себя? И решительно кладет на край ванны неиспользованную бритву.

Из ванной она выходит в гостиную, где горит только половина светильников.

Алекс еще не вернулся.

Рут идет в спальню. Завернутая в полотенце, садится на кровать, включает ноутбук и находит закладку. В корзине на экране лежат билеты для кругосветного путешествия – ждут, когда она их выкупит. Сделав глубокий вдох, Рут вбивает номер своей кредитной карты и нажимает клавишу ввода.

Выйдя из спальни, она видит, что Алекс развалился на диване прямо в спортивном костюме. В свете экрана телевизора заметно, что от бега лицо его раскраснелось и покрылось испариной. Он по-прежнему старается не встречаться с ней взглядом, поэтому она, с полотенцем на голове, встает перед телевизором. Ему не остается ничего другого, кроме как посмотреть на нее. Он берет пульт, выключает звук.

– Простила мне мои причуды?

В глазах его внезапно вспыхивают золотистые искорки, и она чувствует сладостный трепет в животе. Этот биологический рефлекс на мгновение выводит ее из равновесия. Однако этого недостаточно. Рут недовольна собой. Пора уже объясниться с Алексом.

29

Рут разравнивает ногами песок, затаптывая надпись, и палкой, стоя, выводит новую букву на чистом «холсте». Из-за большого живота ей трудно подолгу сидеть на песке рядом с Фрэнки.

– «Ф», – громко произносит она. – Теперь твоя очередь.

Фрэнки берет в руку палку поменьше – так, как ее учили, – и поднимает глаза на мать, ища подтверждения, что она все делает правильно. Рут подбадривает ее кивком. Сосредоточившись, высунув от усердия кончик языка, девочка копирует написанную матерью букву.

– «Ф», – повторяет она и смотрит на Рут, ожидая дальнейших указаний.

– Мне уже не нужно тебе ничего показывать, – отвечает Рут. – Сама допиши слово. Буквы ты знаешь.

Морща лобик, девочка продолжает писать на песке. Каждую букву произносит вслух:

– Р-Э-Н-С-И-С. – И взглядом спрашивает у матери, правильно ли она написала.

– Очень хорошо. Молодец, – с улыбкой хвалит ее Рут. – А теперь, пожалуйста, напиши все буквы, какие ты знаешь. Весь алфавит, Фрэнсис.

– Мама, я устала, – жалуется девочка.

Рут ногой стирает написанные дочерью буквы, снова превращая песок в чистый холст.

– Отдохнем, когда папа вернется. Весь алфавит, пожалуйста.

Фрэнки тяжело вздыхает.

Фрэнки ненавидит уроки. Ей больше нравятся активные занятия. Ее любимые дни – те, когда она помогает рыбачить: сидит рядом с мамой в лодке и пристально смотрит на тонкие проволочки. Заметив малейшую вибрацию, подает маме знак, и та медленно поднимает из темно-синей морской глуби серебрящуюся на солнце рыбу, которую она так же медленно подтягивает к лодке, а потом резким движением выдергивает из воды и бросает на дно. Рыба бьется о днище, и Рут оглушает ее большим камнем. Фрэнки нравится сидеть в лодке и слушать пение мамы, пока они гребут к берегу. Иногда она подпевает ей, и ее голос перекликается с маминым под плеск волн.

Фрэнки нравится вместе с мамой собирать ягоды. Ей разрешают есть их, но только чуть-чуть, а не то придется сидеть на корточках в колючих кустах, пока ее живот будет издавать звуки, похожие на хлопки парусины, полощущейся на ветру.

Порой, когда листья окрашиваются в буро-золотистый цвет, мама берет ее с собой ставить и проверять силки, и она помогает ей искать грибы. Пробовать грибы на вкус и даже прикасаться к ним ей строго запрещено. Однажды, когда Фрэнки была маленькой, она попыталась тайком от мамы съесть гриб с красной шляпкой, и потом ей было очень, очень плохо. Мама говорит, им повезло, что она не умерла.

Фрэнки мечтает скорее подрасти, чтобы вместе с папой ходить на поиски продуктов и нужных вещей. Бывает, он отсутствует несколько дней и ночей и возвращается домой с материалами для укрепления их лагеря. В основном это предметы из Прежнего мира, очень необычные, диковинные. Последний раз, вернувшись из похода, папа дал маме несколько ярких разноцветных пластмассовых бутылочек, и мама аж запрыгала от радости.

– Пойдем, Фрэнки, будем мыть головы!

Голос у мамы был непривычно пронзительный.

Жидкость в бутылках источала резкий запах, как забродившие ягоды из взорвавшихся банок. Резкий и неприятный. Такая вонь появляется, когда они сжигают на костре что-то не деревянное, и от дыма у Фрэнки першит в горле. Мама намылила этой жидкостью ее голову и принялась расчесывать волосы ненавистным гребнем. Фрэнки плакала, говорила, что ей больно. Но мама не обращала внимания на ее протесты, напевая песню про то, что нужно смыть мужчину с их волос [21]. Потом волосы высохли, но запах на них все равно остался. Фрэнки от него немного тошнило. В тот вечер вся их хижина провоняла этим запахом. Рассказав историю на ночь, мама поцеловала ее в голову и произнесла с наслаждением:

– Мм… как от тебя вкусно пахнет.

И Фрэнки поклялась, что больше не позволит лить себе на голову эту гадкую жидкость.

Как ни хотелось ей отправиться в путешествие с папой, она понимала, что, по крайней мере до тех пор, пока малыш не появится на свет, она должна оставаться с мамой. Папа поручил ей заботиться о маме, и, если это подразумевает, что нужно учить алфавит, значит, придется его учить.

Протяжно вздохнув, Фрэнки берет палку и начинает выводить на песке буквы, громко называя их Рут.

Рут наблюдает, как Фрэнки потихоньку носит к костровой яме, из которой вьется дымок, сухие дрова из-под пикапа. Приносит одно полено за другим, укладывает их в костровище. Ее малышке нет еще и пяти лет, а она уже умеет разводить огонь.

Она чувствует повторяющиеся толчки в животе: ребенок не спит. Пихается. Рут кладет ладонь на живот и чувствует, как малыш снова двигается. Уже недолго осталось: несколько недель, а то и несколько дней. Тазовые кости расширяются, вызывая ноющую боль; ее организм готовится к родам.

Рут смотрит, как Фрэнки пытается открыть банку с ягодами. Что станется с дочерью, если она не выживет? В прошлый раз она едва не умерла, а ведь тогда она была на пять лет моложе.

Рут до сих пор не может взять в толк, как они могли оказаться такими беспечными: второй раз наступили на одни и те же грабли. Она думала, что уже не может иметь детей: менструации были нерегулярными, в волосах прибавлялось седины. Ей уже за сорок, и она знает, что у Энн менопауза наступила рано, о чем та не уставала ей напоминать: «Рути, мы всегда хотели, чтобы у нас, кроме тебя, были еще дети, но я со своим феминизмом слишком поздно сообразила, что у моих биологических часов свой ритм». Заявление не в духе феминистки, всегда считала Рут. На этот раз, когда ее начала мучить тошнота, Рут сразу вспомнила Билла, его мутные глаза, худосочную фигуру. Как-то не подумала, что четыре года назад подобное с ней уже было. Только когда живот стал округляться, она поняла, что происходит.

Впереди еще одна осень, когда она не сможет охотиться и собирать дары природы. Ник, конечно, как и прежде, будет заботиться о пропитании, но теперь многое изменилось. Они рассчитывают не столько на его трофеи, сколько на то, что ей удается поймать и насобирать. Каждый раз он уходит все дальше и дальше от дома, а чего-либо стоящего находит все меньше. Скоро пора убирать урожай, но запасы будут куда скуднее, чем в минувшие годы: почти все, что они посадили весной, погибло из-за проливных дождей.

– Мам, идем.

Фрэнки сидит по-турецки на песке у костра. Огонь разгорается, пожирая сухое дерево; языки пламени взмывают высоко.

– Что ж, давай готовить ужин.

Рут готовит на углях кашу из грибов, морских водорослей и кусочков угря. Они едят молча, слышны только треск огня да чавканье Фрэнки.

– Фрэнки, пожалуйста, жуй с закрытым ртом.

Глупо, конечно, пытаться прививать застольные манеры, если они сидят на песке и у них грязные огрубелые ноги. Да, они едят погнутыми ложками из старых жестяных банок, но Рут не отпускает тревога. Что, если мимо будет проплывать корабль? Или спутник передаст фото их лагеря на какой-нибудь далекий компьютер и за ними пришлют самолет? Или та девочка-подросток, Нина, теперь уже молодая женщина, вернется с Южного острова с известиями о сохранившейся цивилизации? Нельзя допустить, чтобы ее дочь считали дикаркой, которая не способна адаптироваться в обществе нормальных людей. Поэтому Рут продолжает воспитывать Фрэнки так же, как ее в свое время воспитывала Энн. И это один из самых верных признаков того, что надежда в ней еще не угасла.

– Вот как это было Прежде. – Этими словами Рут завершает очередную историю, рассказанную дочери перед сном.

Подоткнув одеяла под засыпающую Фрэнки, Рут встает и потягивается.

Ноги болят.

Она задирает на себе изношенную одежду, кладет ладони на живот, почесывает его. Растянувшаяся кожа нестерпимо зудит. Вот бы смягчить ее каким-нибудь кремом или чем-то вроде того приятно пахнущего какао-масла, что стояло на полке в ванной Фрэн, – Рут обязательно мазалась им, когда ходила в туалет дома у подруги. Но здесь ничего такого нет, разве что топленый жир пойманных зверей.

Шум.

Снаружи.

Рут поворачивается ко входу. Вряд ли это Ник. По ночам он не путешествует. Даже при свете полной луны разбитые дороги коварны и таят в себе много опасностей. Малейшая ссадина или порез, полученные при падении, могут воспалиться, а с учетом того, что ей скоро рожать, они должны поберечь запасы антисептиков и антибиотиков, пусть у большинства из них уже вышел срок годности.

Шум повторяется.

Шорох.

Рут уверена, что возле хижины кто-то ходит. Затаив дыхание, она прислушивается. В отдалении тоже кто-то шумит. Звон падающих бутылок, треск рвущегося пластика.

Кто-то посторонний в их кладовой.

Она тихонько пододвигается к ружью у кровати. Его едва видно. Костер почти догорел, тлеющие уголья отбрасывают лишь слабый свет. Рут протягивает руку за ружьем, но задевает его, и оно со стуком падает на пол. Фрэнки просыпается.

– Мама? – раздается дрожащий голосок девочки.

– Тсс.

Рут неуклюже опускается на четвереньки. Под тяжестью висящего живота позвоночник выгибается вниз. Она водит ладонями по полу, застеленному разными коврами, ищет ружье. Наконец нащупывает холодный металл дула.

Снова шум.

Стоя на коленях, она поворачивается ко входу.

Рычание.

Фрэнки тихо скулит. Она тоже услышала шум. Девочка сидит в постели, натянув одеяло до подбородка, и округлившимися от страха глазами таращится на вход.

– Мама, – шепчет малышка, – это Злой Волчище пришел?

– Тихо, солнышко. Заткни уши.

Фрэнки повинуется, плотно прижимая к ушам маленькие ладошки. В полумраке ее вытаращенные настороженные глазенки блестят.

У самой Рут сердце колотится как отбойный молоток, дышать становится еще труднее, а из-за беременности дыхание у нее и без того затрудненное. Она берет ружье в руки, дуло направляет вверх, взводит курок. Потом, глубоко вздохнув, делает предупредительный выстрел.

Перезаряжает ружье, нацеливает дуло на вход и спускает курок еще три раза.

В мрачном настроении Ник тащит тележку мимо развалин маленького магазина. Он почти дома, но боится встречи с Рут, хоть и знает, что она попытается не показывать, как разочарована трофеями, которые он везет из этого долгого похода.

Конечно, ему следовало бы попытать счастья где-нибудь в новом месте.

Вчера он убедил себя, что лучше вернуться в тот супермаркет, где он уже бывал: не хотел уходить далеко, ведь роды должны начаться со дня на день. В результате он два дня как сумасшедший гонялся за проклятым петухом, нашел несколько помятых консервных банок да еще и руку поцарапал. Итог неутешительный: очередная неудачная вылазка. А он представлял, как возвращается в лагерь победителем. Воображал, как просияет Рут, когда услышит сдавленное кукареканье петуха из ящика, закрепленного на самом верху груженой тележки. Рут, он знал, переживает, что она пока не в состоянии охотиться, а если бы у них был петух – пусть даже старый и тощий, – появились бы оплодотворенные яйца. Если бы хоть из одного вылупился еще один петушок, они были бы в шоколаде! А он опять возвращается с пустыми руками.

Ничего, доберется он еще до этого шустрого гаденыша.

Ник сворачивает с дороги на песок. Ноги болят от напряжения. Он смотрит в сторону хижины. Дыма нет. Странно. Они всегда оставляют костер: это одна из их непреложных заповедей.

Приближаясь к лагерю, он смотрит на кладовую и замечает, что один из гофрированных железных листов валяется на земле. В образовавшемся проеме видны ряды стеклянных и жестяных банок, мешки с провизией, сложенные под брезентом. Песок усеян осколками и клочьями разорванной пленки и залит ягодным соком, похожим на кровь.

Здесь явно случилось что-то страшное.

Ник спешит выпутаться из упряжи и хватается за нож. Держа его перед собой, он крадется к хижине.

Снова бросает взгляд на костровую яму. Угли уже погасли, явно прошло несколько часов.

Песок у хижины тоже чем-то залит, но эти пятна гораздо темнее тех, что остались от ягод, почти черные. И по песку что-то волокли. У Ника замирает сердце. Здесь кто-то умер.

Не сводя глаз с хижины, он сжимает в руке нож, чтобы, если придется, мгновенно среагировать на угрозу.

– Эй!

Ник задерживает дыхание, ожидая ответа.

Тишина.

Сердце в груди пускается вскачь.

Потом он слышит шуршание быстро откинутой парусины.

– Папа!

К нему, улыбаясь во весь рот, бежит дочь. Весь перед ее грубо пошитого платья в темно-красных пятнах крови. Ник ставит ружье на предохранитель, вешает его на плечо и кидается к дочери.

– Малышка! – Он подхватывает девочку на руки.

– Мы не спали всю ночь! – приглушенным голосом сообщает Фрэнки, носом утыкаясь в шею отца.

С гулко бьющимся сердцем Ник несет дочку к хижине, но при виде кровавого месива у входа останавливается. Это зрелище напоминает кадры одного из тех ужастиков, которыми он любил пугать себя в кинотеатрах: нагромождение лап, морд, золотистой шерсти, обагренной кровью.

– Пап, мама застрелила их, насмерть. Эти злые собаки хотели съесть нашу еду. А теперь мы будем есть их.

Ник пытается осмыслить, соединить в цельную картину все, что предстало его взору: следы волочения по песку окровавленных животных, множественные отверстия от пуль в передней части хижины.

– Мама научит меня сдирать с них шкуру, как со свиней, – с гордостью докладывает малышка. – Сдирать она будет сама, потому что нож острый. Но мне разрешила помогать. – Облизывая губы, Фрэнки улыбается потрясенному отцу. – Ням-ням. – Она показывает на собачьи трупы у его ног, наваленные на грязную полимерную пленку.

Ник медленно опускается на корточки, чтобы его глаза оказались на одном уровне с лицом дочери, ласково берет девочку за плечи.

– Фрэнки, а мама где?

– В хижине. – Малышка прикладывает пальчик к губам. – Тсс!

Мама и ребеночек спят.

Огонь не горит и в хижине. Холодно, темно.

– Рут? – Он приближается к постели и чувствует сладковатый запах. В тусклом свете различает очертания Рут, укрытой одеялами. – Рут?

Шорох. Из-под одеял доносится воркование. Будто голубь угодил в западню.

Ворох на постели оживает. Вздох. Кряхтение.

– Рут!

Ник садится на постель, откидывает одеяла. Рут лежит на боку. Волосы ее распущены, на влажный лоб налипли завитки. Одежда испачкана в том месте, где она прижимает к груди тряпичный сверток.

– Майя, – произносит Рут, вручая Нику завернутую в тряпье дочку.

Она совсем крошечная. Ее появления они ждали только через несколько недель. Глаза без ресниц смотрят на него близоруко; лицо все еще сморщенное и красное после прохождения через родовые пути; в складках вокруг рта и в ушах – белесая слизь.

Глаза Ника наполняются слезами. Он берет малютку на руки, и та извивается: сильная, хоть и родилась раньше срока.

– Майя? – Он улыбается Рут, а по его лицу текут слезы.

– Да, Майя. В честь твоей мамы.

– Я думал, ты назовешь ее Энн, в честь своей.

– Я выбрала имя для Фрэнки. Да и потом, мне кажется, она больше похожа на Майю. – Рут приподнимается на локте, глядя на дочурку, которую Ник держит на руках.

Он наклоняется, целует Рут в макушку.

– Храбрая. Отважная. Майя.

Ник осторожно опускается на постель рядом с Рут. Она переводит взгляд с ребенка на него.

Его сердце разрывается от счастья.

– Майя, – с благоговением произносит он.

30

– Это не спонтанное решение. Не было так, что я проснулась и подумала: все, надо ехать. Я пришла к этому постепенно.

Впервые за двадцать минут Алекс поднимает на нее глаза. В них появилась жесткость, вытеснившая теплые золотистые искорки.

– Ты постепенно забронировала билеты на другой конец света?

– Нет, я имею в виду процесс принятия решения.

– Так ты не бронировала билеты? – Морщинки в уголках его глаз разглаживаются, лицо озаряет надежда.

– Забронировала, да. На самолет. Я не бронировала их постепенно.

Алекс снова утыкается взглядом в пол. Упершись локтями в колени, держится за голову, словно баюкает ее.

– И ты едешь одна?

– Да, – слышит Рут свой голос.

И это истинная правда. Она приняла решение и не станет его менять. В груди разливается тепло. Наконец-то! Наконец-то она нажала кнопку, над которой многие месяцы зависал ее палец. Годами она переживала, что в какой-то момент свернула не туда, выбрала легкий путь, спокойную улицу. Наконец она предприняла хоть что-то, решив перестать быть несчастной, и сделала это самостоятельно.

Ее внимание привлекают странные звуки, которые издает Алекс. Наклонив голову, он фырчит; его спина сотрясается от судорожных вздохов.

Плачет, что ли?

Рут садится рядом с ним на диван, уже собирается утешить его, но видит, что он не плачет, а смеется.

– Ну-у насмеши-ила. Да ты же недели не протянешь!

– Что, прости? – У Рут кружится голова.

– Забавно: ты думаешь, что сумеешь в одиночку путешествовать по Новой Зеландии, без Фрэн, без меня или еще кого-нибудь, кто держал бы тебя за ручку. Как ты вообще рассчитываешь жить вдали от своих чертовых родителей? Кто будет исполнять каждую твою прихоть?

– Я… – Рут растеряна. Такой реакции она не ожидала.

– Я? Я? – передразнивает ее Алекс. – Ты, ты, что ты?

Рут закрывает рот и утыкается взглядом в свои руки, лежащие на коленях.

– Господи, Рут! Какой же дрянью забита твоя голова! Что ты рассчитываешь найти на другом краю света из того, что еще не нашла здесь? Какое-то избавление? Ты отчаянно нуждаешься в том, чтобы кто-то тебя спас, да? А ты хоть на секунду задумывалась, от чего тебя надо спасать, от чего ты бежишь?

Она с трудом его понимает. Ей кажется, что ее пичкают идеями, которые ей даже в голову не приходили.

Бегство? Разве она бежит от чего-то?

Нет, она движется к своей цели, а не бежит от нее.

– Ни от чего я не бегу.

– Думаешь, там найдется человек, который подойдет на роль твоего спасителя? Сначала такого спасителя ты видела во мне, а теперь отшвыриваешь меня, как раскаленный камень, потому что я тебя разочаровал. Я не твой герой. Не соответствую идеалу романтических парней из романов, по которым ты постоянно вздыхаешь. Хотя я из кожи вон лезу и как могу забочусь о тебе.

Алекс встает, идет на кухню, достает из холодильника бутылку, берет чашку с сушилки и наливает в нее немного вина.

– Реальная жизнь – это рутина, Рут. Реальная жизнь не может состоять из одной только романтики и широких жестов.

– В самом деле? Как раз этим ты меня и приманил. – Она наконец обретает голос.

– Приманил? Только послушай себя! По-твоему, это я тебя обольстил? Завлек в ловушку? Это ты меня соблазнила. Разрушила мой брак.

Злится, отмечает про себя Рут.

– Ты разрушила мой брак, потому что тебе было скучно. Капризная избалованная девчонка, мечтавшая найти кого-то, кто заботился бы о тебе, оберегал бы от всего, что тебя пугает. И признайся, милая: боишься ты абсолютно всего на свете. Ты больше не могла прятаться за своими книжками и выбрала меня своим рыцарем в сияющих доспехах. Хотела, чтобы я заботился о тебе. И я пытаюсь заботиться, но ты постоянно меня отталкиваешь.

Алекс не на шутку рассержен, меряет шагами кухню. Его гнев придает ей смелости, несправедливость его обвинений возмущает.

– Ты считаешь себя спасителем? Нет, ты не заботишься обо мне – ты меня контролируешь, это разные вещи. Ты все решаешь за меня. Мне ни о чем нельзя иметь собственное мнение.

– Ха!

Алекс подходит к бутылке с вином, снова наполняет свою чашку и поворачивается к ней. Уголки его губ опускаются в едва заметной презрительной усмешке, до того отвратительной, что в его лице не остается ничего привлекательного. Чуть качая головой, он смотрит на Рут, и взгляд у него жесткий, пронизывающий.

– Что смотришь? – кричит она. А ведь мама всегда говорила ей не повышать голос во время спора: это подрывает вескость аргументов.

– Моя дорогая Рут, а у тебя вообще когда-нибудь было свое мнение? Сомневаюсь.

У нее дрожат руки. Такое ощущение, что энергия рвется из нее наружу. Струится по рукам к кончикам пальцев, заставляя их вибрировать.

– А знаешь, Сара ведь меня предупреждала, – отвечает она предельно спокойным тоном, как всегда советовала мама, хотя жар этой энергии все же проскальзывает в ее голосе: слова звенят, как натянутая тетива. – Я тогда не поняла ее. Думала, в ней просто ревность говорит. Но теперь я понимаю, что она имела в виду. Ты – деспотичный псих. Рядом с тобой мне не хватает воздуха. Ты меня душишь.

– То есть я сволочь? Ты это хочешь сказать? Я дурно с тобой обращаюсь?

К выражению гнева на его лице примешивается что-то еще: обида, смятение.

– Я не говорю… Нет, ты не сволочь. Ты просто не мой человек. Я думала, что мой, но ошиблась. И, судя по твоим словам, я тоже не создана для тебя. – Рут примирительно поднимает ладони.

– Мы не любим друг друга.

Алекс не отвечает.

– Или ты не согласен?

Они стоят в молчании. Впервые за много месяцев оба понимают, что у них есть что-то общее. Они оба ошиблись. Приняли обоюдное физическое влечение за нечто гораздо большее.

Рут перехватывает взгляд Алекса. Внезапно ей становится жаль всего того, что они теряют.

– Знаешь, Рут, – голос у Алекса теперь гораздо более спокойный, – я сейчас скажу тебе то, что усвоил на собственном опыте: куда бы ты ни уехала, от себя не убежишь.

Алекс закрывает глаза и потирает переносицу, будто только что снял очки. Рут видит, что он пытается успокоиться.

– Пойду собирать вещи. – Он ставит на стол пустую чашку и идет в спальню. На полпути останавливается и, не оборачиваясь, спрашивает: – Можно узнать почему? Почему именно Новая Зеландия? Почему нельзя просто порвать со мной? Попросить освободить твою квартиру?

Рут собирается ответить, но в голове сумбур, мозг пытается проанализировать все, что он сказал.

– Рут? – голос у него раздраженный. – Ты сама-то понимаешь?

31

Майе уже шесть лет. Это больше, чем было Фрэнки, когда родилась Майя. Шесть лет – вполне серьезный возраст.

Ей разрешают многое из того, что обычно делают взрослые: разводить костер, помогать готовить еду, кормить цыплят, выполнять другую работу в лагере.

Когда тебе шесть лет, главная проблема в том, что многое по-прежнему не разрешают. Нельзя трогать ножи без присмотра родителей или старшей сестры; нельзя одной забираться в лодку; нельзя ходить дальше засаженного поля. Больше всего Майе хочется побывать за пределами их лагеря. Она ужасно завидует сестре, которая ходит с папой или мамой на охоту или за припасами.

Но все это почти компенсирует ее тяга к учебе. Ей очень нравятся уроки. В отличие от сестры, Майя обожает выводить буквы на песке. Узнавать новое само по себе интересно и увлекательно, тем более что во время занятий мама безраздельно принадлежит ей одной. Как и мама, Майя любит слова, образы. Она с упоением отображает на песке символы английского языка и осваивает te reo Māori [22]. С жадностью постигает, что все на земле имеет более одного названия, что одно и то же понятие для каждого человека подразумевает что-то свое. Значит, что-то может существовать за рамками своего названия. Это поразительно!

Ее любознательность беспредельна.

Отец называет ее «чертова nohi» [23]. Майя не обижается. Главное, что удается получить ответы на некоторые вопросы, а их у нее много.

– Мама, расскажи еще раз, как ты готовила кумару [24]? Прежде.

И мама рассказывает, что в доме ее родителей была духовка и продукты, которые в ней запекались, вращались, а когда блюдо было готово, раздавался особый сигнал. В этой духовке картошка – это что-то вроде кумары – становилась мягкой очень быстро, меньше чем за семь минут. Слушая мамин рассказ, девочка хохочет, называет ее истории выдумками, такими же, как те, что она сама сочиняет с тех пор, как научилась говорить.

Рассказы мамы Майя воспринимает как нелепый вымысел, невероятные истории.

Люди держали собак в домах?

И передвигались на машинах?

А некоторые машины даже летали в небе?

Теперь мама рассказывает о том, что продукты, прежде чем сунуть в духовку, заворачивали в металлическую бумагу – фольгу, подобно тому как сейчас они заворачивают в листья рыбу, которую запекают на углях. Да, фольга – это такой же металл, из которого сделаны машины, только очень тонкий. Майя хохочет, качая головой. Зачем такие хлопоты, зачем делать тонкие листы из металла, если вокруг вон сколько листьев на деревьях?

Ей хотелось бы познакомиться с бабушкой и дедушкой, но вообще-то она рада, что живет сейчас, а не тогда: уж больно странно все было в том прежнем мире.

С младенчества Майя внимательно слушала истории, которые родители рассказывали ей каждый вечер, сидя у костра. Теперь она сама их рассказывает. Конечно, в ее историях все перепутано, но неизвестно еще, что в рассказах родителей правда, а что нет. В том, что придумывает она, реальные истории о Прежнем переплетаются с мамиными сказками и легендами маори про taniwha [25]. Иногда она специально перевирает детали, чтобы рассмешить родителей. Это нетрудно: нужно только наслоить одну историю на другую, и получится причудливая небылица.

Майе нравится, когда они смеются. Для нее смех – это голос любви.

А вот сестру рассмешить труднее.

Майя обожает Фрэнки, но сама она сестру только раздражает. Самое любимое время Майи – ночь, когда они с Фрэнки спят в одной постели. Днем сестра редко позволяет ей дотрагиваться до себя. Постоянно отгоняет Майю, если та пытается ее обнять, даже за руку не разрешает себя взять. Поэтому, когда Фрэнки вдруг вздрагивает во сне, Майя, пользуясь моментом, обхватывает сестру своими постоянно растущими руками, прижимается всем телом к ее спине, гладит по волосам, шепчет ей на ухо всякие выдумки, чтобы та успокоилась. Один на другой нанизывает фрагменты разных историй, как сшивают истрепанные простыни и одежду, объединяя воспоминания и предания, услышанные от родителей. Она понимает, что ночью должна рассказывать только добрые, умиротворяющие истории. Истории о чудовищах и храбрых воинах годятся для вечерних посиделок у костра, когда вся семья слушает ее, затаив дыхание.

Когда Фрэнки возвращается из походов с мамой, Майя расспрашивает, что она видела. Далеко ли они ходили? Делали ли привалы в пути, чтобы отдохнуть и перекусить? Какие растения она видела? Встречались ли им другие люди?

Обе девочки время от времени задают этот вопрос родителям.

– А есть еще такие, как мы?

– Раньше были, – устало отвечают родители. – Раньше были.

До того как она родилась, не все пропитание приходилось добывать охотой, собирательством и земледелием. Папа говорит, что раньше они находили в развалинах больше продуктов.

Майя старается не злить сестру – не ходить за ней хвостиком, не дотрагиваться до нее ненароком, когда они плавают или купаются, – иначе в отместку Фрэнки начнет терзать ее рассказами о блюдах, которыми они наслаждались до того, как сама Майя начала помнить себя и то, что она ела.

– А еще была еда даже слаще, чем ягоды, на языке таяла.

– Фрэнсис, прекрати.

– Мягкая и нежная – не то что мы едим теперь. Жаль, что ты никогда этого не попробуешь.

– Хватит. – Отец всегда защищает Майю, когда видит, как жестоко сестра издевается над ней.

Но Майя никогда не рассказывает ему, что делает Фрэнки, когда он не видит. Не жалуется, что Фрэнки, бывает, подсыпает ей в еду песок. Или, случается, в сумерках, когда они уходят к речке опорожнять мочевой пузырь, бросает ее там одну, и ей приходится самой искать дорогу назад, ступая осторожно, чтобы не провалиться в одну из многочисленных кроличьих норок в дюнах. Майя обожает старшую сестру и не хочет, чтобы ее наказывали.

В отличие от Фрэнки, у Майи хватает терпения стоять на мелководье в ручье и ждать, когда вокруг ее ног соберутся мальки речного угря. Тогда она берет в руку заостренную палку, как учила мама, и, напрягая мышцы крепнущего плеча, со всей силы вонзает ее в ничего не подозревающих рыбешек, пока вода в ручье не краснеет.

Когда она немного подрастет, ей разрешат делать то же самое и на морских отмелях, где водится более крупная рыба. Но пока она только наблюдает за мамой с берега или, когда выходит вместе с ней на лодке в море, подсказывает, на какой леске клюет рыба. Потом они плывут к берегу, Майя сидит в грязной лодке в окружении улова, к ее голым ногам липнут серебристые чешуйки.

– Русалочка моя, – произносит мама, перенося ее из лодки на песок.

Майе особенно нравятся рассказы о море. О русалках, китах и морских чудовищах, о Пайки и Мангороа [26].

– Мам, расскажешь вечером сказку про русалок?

– Конечно, когда папа с Фрэнки вернутся.

– И историю про кита?

История знакомства ее родителей и их чудесного избавления в пасти кита пленяет ее воображение. Она постоянно задает вопросы о том, как это было.

– Мам, а как вы дышали внутри кита?

– Не знаю, Майя.

– А детеныши у кита были?

– Тоже не знаю, – отвечает Рут. – Надеюсь, что нет. Было бы жаль, если б детеныши лишились мамы.

– Пап, а почему этот кит умер?

– Не знаю.

– Пап, а вы съели мясо кита?

– Да, Майя. Съели.

– Мы живем в хижине, построенной из костей кита, – шепчет ей на ухо Фрэнки, слегка дернув ее за волосы; а родители думают, что обе девочки уже спят.

– Знаю, – отвечает Майя, выворачиваясь из цепких рук сестры. – Меня это не пугает.

Сначала Рут не поверила словам дочки, зная, что та одержима китами.

Она смотрит на бегущую к ней Майю, на облако пыли у нее за спиной. Сама она, стоя по колено в ручье, стирает белье.

– Мама! Он вернулся! – выпаливает запыхавшаяся Майя, подбегая к матери.

– Кто вернулся, малышка? – Рут продолжает стирать. Она всегда чем-то занята. В этом новом мире, где нет почти ничего чистого, и стирка, казалось бы, не имеет смысла, но Рут не в силах отказаться от удовольствия спать на свежих простынях, пусть они и совсем истончали.

– Кит!

– А, понятно.

– Мама! Мама! Пойдем! Он там, в океане.

Рут смотрит на дочку: щеки раскраснелись, в разметавшихся по плечам длинных взлохмаченных волосах поблескивают песчинки.

– Помнишь историю о девочке, которая кричала: «Волк!»?

Рут пришла к выводу, что с помощью сказок и волшебных историй, известных ей с детства, гораздо легче научить дочерей тому, что такое хорошо и что такое плохо. Правда, порой она задумывается, стоит ли обременять их условностями. Может, пусть бы росли вольными и необузданными? Ее не покидает мысль, что, возможно, это стало бы для них залогом выживания, независимо от того, есть где-то еще люди или нет.

– Мама, но я не кричу: «Волк!» Я кричу: «Кит!»

Рут невольно смеется: ну что за чудо эта девчушка! Она не перестает удивляться тому, с какой легкостью и непосредственностью ее младшая дочь, вопреки всем трудностям, усваивает значения слов и выражений.

– Ну пойдем, мам!

– Майя, я же не могу бросить стирку. Все вещи уплывут. Давай оставим истории на вечер, а пока помоги мне.

– Мам, ну пойдем! – пронзительно звенит детский голосок. Опущенные руки сжаты в кулачки, личико морщится от расстройства. – Кит ведь тоже уплывет! Ну пожалуйста!

Рут отвлекается от своего занятия. Майя показывает в сторону моря.

– Скажи, как он выглядит?

Девочка досадливо вздыхает.

– Как большая палатка далеко в океане. И он движется вдоль горизонта, там, где океан соприкасается с небом. Как наша лодка, когда вы с Фрэнки уплываете далеко-далеко от берега. Но только кит намного, намного больше лодки.

Рут вздрагивает.

Лодка.

Возможно ли это? Столько времени прошло!

В ушах вдруг звучит голос матери, зовущий ее; в воображении – отец в очках, в которых отражаются синие огоньки.

Рут вытаскивает из ручья отяжелевшую от воды простыню, со шлепком бросает ее на кучу выстиранного белья, которая лежит на подстилке из парусины.

– Ну пойдем, посмотрим, что там. – Она протягивает дочери руку.

Вдвоем они идут через дюны к своему лагерю.

«А костер-то горит?» – спрашивает себя Рут. Теперь они не всегда оставляют костер: слишком много лет прошло, они почти расстались с надеждой на то, что их найдут. Буквы SOS, которые они выложили на песке, тоже не всегда видны. Часто ветер засыпает песком выложенную камнями надпись. Время от времени они расчищают ее, но, похоже, это бесполезно. За долгие годы Рут и Ник поняли, что помощь не придет. А что, если сейчас, именно в этот день, на горизонте появилось судно, а они не могут подать ему никакой сигнал? Пульс Рут учащается. Держа за руку дочку, она прибавляет шаг, насколько это возможно. Они приближаются к берегу, и Рут напрягает зрение, вглядываясь в линию горизонта.

Глаза уже утратили зоркость, хотя, когда Рут смотрится в покрывшиеся пятнами боковые зеркала пикапа, она отмечает, что они еще не мутнеют, как у того мужчины, который сидел с ними у костра много лет назад. Рут успокаивает себя тем, что мать ее всегда носила очки, да и отец, старея, тоже стал надевать очки при чтении и за рулем. Возможно, ее ухудшившееся зрение – это наследственность, а не признак надвигающейся болезни.

– Да где же, Майя? Покажи рукой.

Девочка стоит, приложив ладонь ко лбу, и смотрит в сторону горизонта.

– Не вижу, мам. – Майя грустно качает головой. – Ты слишком долго собиралась.

Молча обе пристально вглядываются в горизонт. Майя крепко держит мать за руку. Время идет, а они все стоят, застыв на одном месте. Рут нечасто удается постоять спокойно, всегда находятся какие-то дела. Она на секунду закрывает глаза, слушая плеск волн, облизывающих берег, и тихое дыхание – свое и дочери. У нее болят плечи и руки. В последнее время эта боль все чаще и чаще дает о себе знать.

Внезапно Майя стискивает ее руку.

– Мама, – выдыхает она с благоговением.

Рут открывает глаза. И видит белый бок синего кита, рассекающего волны немного ближе линии горизонта. Кит выгибает спину и на секунду зависает над водой, словно парит в воздухе.

– Майя! – выдыхает Рут, привлекая дочь ближе к себе.

32

– За жизнь без Алекса! – предлагает тост Энн, поднимая бокал.

– Бывай, Алекс. Не завидую тебе! – вторит ей Джим, чокаясь с женой.

– Я думала, он вам нравится.

– Нам пришлось согласиться с твоим выбором.

– Что? – спрашивает Рут, заметив, как переглянулись родители.

– Он очень симпатичный парень, дорогая, но больно уж… самовлюбленный.

– Я ничего не имею против его увлечения политикой, но нам с мамой не нравилось, как он общается с тобой, Рути.

Все выходные Рут пыталась гнать из головы гневные слова Алекса, эхом отзывавшиеся в сознании.

К родителям она приехала, чтобы не мешать ему собирать вещи и избежать дальнейших пререканий, но, находясь рядом с мамой и папой, то и дело невольно вспоминала его обвинения. Папа встретил ее на вокзале – значит, с ней сюсюкают? Мама сказала, что гордится ею, – значит, ее балуют? Неужели быть любимой родителями – это преступление?

– Рядом с ним ты была сама на себя не похожа, а на Пасху… на Пасху ты была такой грустной. – Энн берет Рут за руку. – Ну ладно, это уже позади. Что дальше?

– Что там с твоей поездкой? Есть какие-то подвижки? – любопытствует Джим.

– Да, забудь про Алекса. Расскажи нам про китов, – просит Энн, наливая вино в бокал Рут.

Голос Алекса громко звучит в ушах, и она старается отрешиться от него. Пусть он высмеял ее затею, но она не позволит ему испортить это путешествие.

После ужина Джим включает свой компьютер, и они втроем садятся перед монитором, читают об организации, с которой связалась Рут.

– Рут летит на другой конец света спасать китов! – радостно сообщает Джим ее тете по телефону, включив громкую связь.

– Это просто отпуск. Но я попытаюсь совместить приятное с полезным, – тихо объясняет Рут. Ее слова тонут в гуле голосов, поднявшемся на другом конце провода после сообщения отца.

– Рути, надеюсь, ты не будешь там только работать и работать? Найдешь время для развлечений? – Энн довозит ее до железнодорожного вокзала.

– Там сейчас лето. Наверняка у меня будет время и на пляже позагорать, и почитать.

Энн подмигивает, и тем же вечером Рут получает от нее в подарок оплаченный аккаунт в электронной библиотеке с сообщением: «Почитай, когда не будешь спасать китов. Мама».

Это не последний подарок Энн. Она всю жизнь баловала Рут, но сейчас, перед отъездом единственной дочери, ее забота принимает удивительный размах. Рут представляет, как отреагировал бы Алекс на эти ежедневные посылки. Перед работой она забирает с почты пакеты с самым разным наполнением: флягой для воды, походной аптечкой, швейцарским многофункциональным ножом, плотными носками, угольным карандашом, который может очистить «даже непроточную воду», миниатюрным справочником по выживанию в буше.

– Мам, вообще-то в Новой Зеландии тоже есть магазины.

Рут благодарна за аптечку, но у мамы неверное представление об авантюризме дочери: Рут собирается жить в отелях и уютных гостевых домах, а не в хостелах и туристических лагерях.

– Всегда будь во всеоружии, дорогая. Нам с твоим папой однажды пришлось в непогоду ставить палатку в Сноудонии [27]. И знаешь, мне очень пригодились навыки, полученные у герлскаутов.

Приближается конец триместра. Рут все чаще задумывается, переживает ли Фрэн, как она сама, из-за ее скорого отъезда. Им предстоит самая долгая разлука со времен начальной школы. Даже поступив в разные университеты, они продолжали регулярно встречаться – почти каждые две недели.

Это ли имел в виду Алекс, когда сказал, что она не способна нормально существовать, если Фрэн не держит ее за ручку? А как же ей не переживать из-за расставания с лучшей подругой?

Ее злит, что в последнее время радость от общения с друзьями и родными омрачают сомнения. С тех пор как Алекс съехал от нее, она не общается с ним, но каждый вечер уносит телефон в другую комнату, чтобы ему не позвонить или не написать сообщение: уж больно хочется наорать на него за то, что по его вине она чувствует себя так погано.

Рут удается не думать об Алексе, когда рядом Фрэн. Они проводят выходные вместе, посещая любимые места Лондона. Устраивают вылазки в галереи и музеи. Ожидая своего сеанса на выставку Хокусая в Турбинном зале Современной галереи Тейт, они лежат под искусственной большой луной, как несколько лет назад лежали там же под большим искусственным солнцем, и хохочут, вспоминая, с кем спали в то время. Теперь обеим совершенно ясно, что те их возлюбленные никак им не подходили. Без Алекса, узурпировавшего все свободное время Рут, они, как и раньше, каждый день наслаждаются дружбой: созваниваются, встречаются после работы, смотрят вместе телевизор, поставив перед собой чашу со спагетти из свежего теста в томатном соусе из их любимой кулинарии.

– Я так рада, что тебя тогда стошнило на меня, – говорит Рут, облизывая ложку. Они едят мороженое из одного контейнера.

– А представь, если б не стошнило. Ты никогда бы не обратила на меня внимания. И не стала бы такой, как теперь, – интересной любознательной личностью, которой нравится путешествовать по миру, – а по-прежнему торчала бы в Суффолке, донимая всех своей болтовней о «Гринписе».

Они сидят на диване в доме Фрэн. Ничего не делают – просто существуют. В такие дни Рут тревожат сомнения: правильно ли она поступает? Но каждую ночь, укладываясь спать после того, как упакует часть коробок с вещами, которые придется вывезти, чтобы освободить квартиру для новых жильцов, она видит сны.

И почти каждую ночь ей снится океан.

Она глубоко под водой, в темно-синей пучине, куда почти не проникает свет.

Она плывет, неспешно бороздит водную ширь, и все ее существо объято столь острой тоской, что она просыпается с заплаканным лицом.

Потом, во тьме ночи, она думает об Алексе и о том, что он ей наговорил, заставив усомниться в себе, и чувствует, как на нее нисходит покой.

Она знает, что поступает правильно.

Она не спасается бегством: она бежит навстречу чему-то. Чему? Это пока ей трудно выразить словами, но она в кои-то веки убеждена, что выбрала верный путь.

Рут уже будоражат мысли о том, чем она будет заниматься, когда окажется в Новой Зеландии. Она разработала подробный план, причем без чьей-либо помощи, и безмерно горда собой, что немного странно, ведь официально во взрослую жизнь она вступила почти двадцать лет назад. Полученная виза позволит ей оставаться в Новой Зеландии целый год, так что спешки никакой нет. Для начала в течение месяца она насладится летом на Северном острове, потом отправится на юг, где встретится с представителями общественной организации по защите морской фауны, с которой она уже связалась, и пройдет курс обучения, чтобы стать волонтером. Гарантии, разумеется, нет, но она надеется, что научится чему-то, что будет приносить пользу и, главное, даст ей шанс вблизи увидеть кита. А поскольку она будет работать вместе с профессиональными экологами, такая вероятность очень велика. Выше, чем если бы она просто записалась на тур по наблюдению за китами. Рут и самой не верится, что ей так легко удалось организовать поездку: раньше у нее никогда не получалось добиться желаемого так просто.

– Когда решение верное, все само идет как по маслу. – Камилла размешивает сахарозаменитель в черном кофе. – Мне кажется, у тебя душа никогда не лежала к тому, чтобы учить малышей. Наверно, поэтому тебе с трудом удавалось устроиться на работу.

– Возможно. Только уж больно гладко получается, до жути. Я начинаю беспокоиться, что произойдет что-то ужасное, раз мне так везет. За удовольствия надо платить.

– Глупости, дорогая. Ты это заслужила. – Камилла отпивает кофе, оставляя на ободке чашки лоснящийся полумесяц от прозрачного блеска на ее губах. – Я бы сказала, что у тебя наступила полоса везения после того, как ты отделалась от этого придурка Ксандера.

– Он же крестный твоего сына!

– Не мой выбор. Чарли настоял – не мог не уважить приятеля, с которым они еще в школе учились. Лично мне он всегда был противен. Слава богу, что он теперь не с тобой и не с Сарой, и я больше не обязана любезничать с ним. Класс! Теперь его можно перевести в разряд обычных знакомых Чарли, с которыми он выпивает в пабе.

– Почему же ты раньше молчала?

– Рут, к тому времени, когда я узнала, что у вас роман, поздно было предупреждать, что ты сделала ужасный выбор. С моей стороны это было бы неприлично. К тому же тогда я больше переживала за Сару. Но выходит, что ты оказала ей услугу: теперь она трахается с Джеймсом – интрига сезона! Что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло. Впрочем, судьбу не обманешь.

– Ну и ну! Ты уже и о судьбе заговорила! Глядишь, скоро так начнешь гадать на картах таро, – смеется Рут.

Улыбаясь, Камилла накрывает ее ладонь своей удивительно нежной рукой.

– Я имею в виду добрую старую энергию, Рут. Что предначертано тебе судьбой, от тебя не уйдет, ну и так далее. Прими твердое решение, и все получится.

Несмотря на протесты Рут, Фрэн устраивает для нее прощальную вечеринку.

Они договаривались вдвоем потусить перед Рождеством, но, когда она приезжает к Фрэн – ее квартира находится в Уолтемстоу, – Рут встречает шумную толпу из своих друзей и тех, кого она вряд ли и знакомыми назвала бы. Составляя список гостей, Фрэн откопала ее друзей из соцсетей и прошерстила контакты в ее телефоне, когда Рут отлучилась в туалет.

– Я подозревала, что в моем списке есть и совершенно незнакомые люди, – смеется Фрэн, потягивая водку с тоником. Они наблюдают за гостями, прислонившись к холодильнику.

– Надо же, вроде все нормально общаются.

Фрэн кивает в сторону стола во внутреннем дворике, возле которого опьяневшая Камилла увлеченно беседует с двумя приятельницами Рут из книжного клуба.

– О боже! Надеюсь, гости не станут обсуждать политику, а то наша маленькая вечеринка закончится кровавой битвой.

Рут морщится.

– По-моему, я молодец. Сумела собрать под одной крышей представителей всех слоев общества, и смотри, как душевно получилось. Более того, я чмокнула в щечку Камиллу, когда она пришла.

– Ты превзошла саму себя, Фрэн. Спасибо. И спасибо, что по-доброму приняла Камиллу.

– На Чарли это не распространяется, – предупреждает Фрэн.

– Что ж, будем здоровы! – Рут приподнимает свой бокал, чокаясь с подругой.

Рут обводит взглядом комнату, где собрались ее друзья: люди, которых она знает со школы, по университету и учительским курсам, коллеги и приятели. Есть, правда, и несколько случайных типов с сайта знакомств. И, хотя мероприятие устроено в ее честь, она не может отделаться от чувства, что прощальная вечеринка уже живет своей жизнью.

Разумеется, нет ни Алекса, ни Сары, но в списке приглашенных почему-то оказался Бен. Впрочем, не приглашать его не было причины: Рут даже Фрэн не рассказала, что, возможно, аборт пришлось делать именно из-за него. Удивительнее то, что Бен принял приглашение. Теперь он сидит в саду под гирляндами и, дымя сигаретой, флиртует с женщиной, которую Рут не узнает. Отсюда, с кухни, ей слышен их разговор. И она вынуждена признать, что Бен – занятный парень.

К концу вечера их остается всего пятеро: Рут, Фрэн и Дженни, Камилла и, как ни странно, Чарли. В разной степени опьянения, они все сидят на полу в гостиной вокруг низкого столика. Камилла с Чарли, не обремененные детьми – благодаря матери Камиллы, которая согласилась последить, как няня управляется с малышами, – никак не хотят уходить. Над крышами стоящих напротив домов уже брезжит рассвет. Чарли вытаскивает еще один грамм кокаина и банковской картой делит порошок на ровные полоски. Голова Камиллы покоится на плече Рут, и она чувствует, как голос подруги резонирует в ее теле, когда та что-то говорит. Фрэн сидит напротив, прислонившись к дивану и рассеянно гладит по волосам Дженни, положившую голову ей на колени. Они – хорошая пара. Рут готова поспорить, что к ее возвращению Дженни уже переедет к Фрэн.

Сначала они сплетничали, со смаком обсуждая, кто с кем разбился на парочки в течение вечера. Потом, когда наркотик возымел эффект, их беседа превратилась в бессмысленное переливание из пустого в порожнее. Но Рут все равно рада, что сидит в кругу друзей – в разношерстной компании несовместимых людей, которые все как один ей дороги. Порой, когда особенно грустно, ей кажется, что друзей у нее почти и нет. Она задумывается о том, что, возможно, Фрэн и не обратила бы на нее внимания, если бы они познакомились уже взрослыми. Пытается понять, что общего у нее с Камиллой. Но сегодня вечером, сидя на нелепой бархатной подушке, которую Фрэн купила по ее настоянию, она блаженствует в атмосфере тепла и понимания; ее переполняет любовь к тем, кто ее окружает, даже к Чарли.

В воскресенье во второй половине дня, после нескольких часов прерывистого сна на диване, наступает момент, которого Рут боится. На цыпочках она пробирается к выходу и открывает дверь навстречу морозному декабрьскому дню. Солнце уже высоко. Она не готова к долгому прощанию. Решает, что сейчас сбежит, а вечером обзвонит всех и попрощается – больше шансов обойтись без слез. Рут достает из сумки перчатки, надевает их, затем обматывает шею шарфом.

Оборачиваясь, чтобы закрыть за собой дверь, она видит на пороге Фрэн.

– Тайком сбегаешь? – Она быстро целует Рут в губы, затем притягивает к себе и обнимает. – Веселись до упаду. Звони. Не будь дубиной. Жду тебя через несколько месяцев.

– Через год, – напоминает ей Рут.

– Конечно, если выдержишь без меня так долго, – подмигивает подруге Фрэн, закрывая дверь.

Бар в здании аэропорта – не самое живописное место для прощального обеда. Энн составляет в стопку измазанные кетчупом тарелки, оставленные предыдущими посетителями, затем, капнув на салфетку дезинфицирующий гель для рук, вытирает липкие круги от пива на столе. Официанток здесь, похоже, не хватает.

– Волнуешься, дорогая? – Ногтем большого пальца Энн подковыривает прилипший к столу кусочек яичницы.

– Да, немного нервничаю. У меня никогда не было таких долгих перелетов. А еще пересадка в Лос-Анджелесе… Тот еще геморрой. Снова проходить предполетный контроль.

– Ты, главное, улыбайся, будь со всеми вежлива. – У Энн усталые глаза: им пришлось встать очень рано. – Обязательно мажься солнцезащитным кремом. Дыра в озоновом слое – это не шутка. Меланома в той части света – весьма распространенная болезнь.

– Хорошо, мама. – Рут берет мать за руку, чего не делала очень давно, даже вспомнить не может, когда такое было в последний раз. Ощущение непривычное: кожа у матери на ощупь мягкая и тонкая. Не то что у Алекса. Рут качает головой, прогоняя мысль о нем, и улыбается маме.

– Родная моя. – Глаза Энн наполняются слезами. – Мы будем очень скучать по тебе.

Джим приносит напитки.

– Мне пришлось чуть ли не силой вырывать у них поднос, – ворчит он.

Блюда едва теплые. Они разговаривают, пытаются угадать, какие фильмы будут показывать на борту. Родители заставляют Рут еще раз проверить, на месте ли паспорт, визы и наличные, которые она положила в папку и убрала в дорожный рюкзак. Энн настояла, чтобы двести фунтов в новозеландских долларах она оставила в поясной сумке – на случай, если багаж потеряется или возникнут проблемы с банковской картой. И Рут следует совету матери, чтобы угодить ей, хотя уверена, что необходимости в том нет.

Пока они едят неаппетитное чили кон карне, Джим трижды отходит от стола, чтобы посмотреть табло вылета.

– Говорят, предполетный досмотр занимает минут двадцать, так что лучше поторопиться, Рути.

Поев, они идут к турникетам, где Рут предстоит просканировать свой посадочный талон и пройти в зону, куда провожающих не пускают.

– Что ж, ладно, детка.

Улыбаясь, Джим снимает с себя рюкзак, который он вызвался пронести несколько метров до выхода на посадку, и помогает Рут надеть его.

Глядя на улыбающиеся лица родителей, она вдруг чувствует себя маленькой девочкой. Мысленно переносится в тот сентябрьский день тридцать с чем-то лет назад, когда она позволила родителям поцеловать ее на прощание у ворот начальной школы Всех Святых. В новеньких туфельках из лакированной кожи она чуть ли не вприпрыжку побежала к дверям школы, где уже стояли другие девочки в белых гольфах и мальчики, пытавшиеся расслабить на шее тугие воротники рубашек.

Глаза Рут заблестели. Энн обеими руками обнимает дочь.

– До Пасхи не так уж и долго, дорогая! – ласково говорит она, губами прижимаясь к волосам Рут. Та, охваченная ностальгией, судорожно вздыхает.

– Рути, оглянуться не успеешь, как будешь кормить нас креветками на барбекю. – Джим обнимает их обеих.

– Пап, так в Австралии говорят [28].

– Ну хорошо, тогда будешь потчевать медом манука [29] на барбекю!

Втроем они смеются над ужасным произношением Джима, имитирующего австралийский акцент, и обнимаются еще крепче.

Рут проходит через турникеты и, прежде чем скрыться за панелями из матового стекла в зоне паспортного контроля, оборачивается. Вон они стоят, ее мама и папа. Кажется, что они меньше ростом, чем обычно, и снега в волосах больше. Родители улыбаются, но Рут видит, что они храбрятся. Она удивляется самой себе. Ну вот чего она так расчувствовалась, если они увидятся через несколько месяцев? Глупо же. Алекс ошибался: она способна обойтись без родителей. В любом случае уезжает она всего на год. А что такое год в масштабах всей жизни?

– Я люблю вас, – одними губами произносит она, глядя на машущие ей фигуры.

Потом, сделав глубокий вдох, идет по коридору к очереди на досмотр.

33

Рассказывая дочерям о своей семье, о друзьях, Рут осознает, что многие ее воспоминания привязаны к праздникам, дням рождения, Пасхе, Рождеству, Новому году, ежегодным вечеринкам, на которых люди, собираясь вместе, ели и пили.

Она скучает по тем торжествам.

– Хочешь, чтобы мы возродили христианскую церковь?

Они копают. Сезон зимних дождей недавно закончился, скоро опять придет пора сажать и сеять: уже заметны признаки наступающей весны.

– Нет, ничего подобного я не предлагаю. Просто говорю, что скучаю по праздникам. Ник, мы трудимся с утра до ночи. Даже девочки трудятся каждый день, а ведь Майя совсем еще малышка.

– То есть ты хочешь устроить вечеринку?

– Да, наверно.

– Отметить Пасху? Предлагаешь мне нарядиться пасхальным кроликом и спрятать яйца, будь они неладны? Отлично. Какие проблемы? Сейчас только сбегаю в супермаркет за шоколадными яйцами и леденцами. – Ник не скрывает своего сарказма.

– Я еще не думала толком. Это так, идея. Пасха, Рождество… изначально ведь это были языческие праздники, знаменовавшие наступление того или иного времени года. Думаю, мы тоже должны это отмечать. Ради наших дочерей. – Реакция Ника ее разочаровывает, она ожидала другого. – Но, если, по-твоему, это глупая идея, все, я молчу. – Она поворачивается к нему спиной и продолжает копать.

Спустя несколько дней, проснувшись, Рут видит, что их лагерь украшен весенними цветами, а у входа в хижину стоит миска с разноцветными птичьими яйцами. А когда она с дочками собирается на охоту, Ник их останавливает:

– Никакой работы сегодня, девочки. Сегодня мы будем расслабляться и отмечать приход весны. Кому яйцо?

С этой поры те дни, когда они не трудятся, а просто купаются, смеются и едят, обозначают временные вехи – смену времен года, смену лет.

Холодает, осень постепенно сменяется зимой, наступают самые короткие световые дни.

Они вместе готовят: целого поросенка, зарытого в земляной яме – ханги [30]. После, с набитыми животами, лежат на спине и смотрят на звезды. Ник обсасывает косточку, глодая с хряща остатки вкусного жареного мяса. Затем, со смаком вытащив косточку изо рта, показывает ею на небо – на созвездие.

– Девочки, видите то скопление? Семь звезд? Это Матарики [31]. Поэтому сегодня у нас праздник. Это значит, что наступил новый год.

– Да, папа, – в унисон произносят девочки, обращая взгляды туда, куда указывает отец.

Подобные моменты скрепляют семью, но не так, как рассчитывают родители. Ритуал воспоминаний не доставляет девочкам удовольствия; ностальгия родителей скорее смущает их. Как от них и ожидают, они внимательно слушают рассказы отца – о семье, о преданности, о братьях и сестрах, которые никак не могут найти общий язык, – и не могут отделаться от чувства, что в этот раз он вкладывает в рассказы особый смысл.

– А сейчас, девочки, посмотрите вон туда. – Теперь мама показывает на скопление светящихся точек на небе. – По тем звездам мы определяем, что в той стороне запад. То созвездие называется Южный Крест. Прежде, до изобретения специальных приборов, оно служило ориентиром охотникам и мореплавателям.

– Да, мама, – ласково отзывается Фрэнки, вытаскивая изо рта осколок косточки, застрявшей между передними зубами.

– Там, откуда я родом, это созвездие не видно. Там ориентировались по другим звездам. И они составляют фигуру, по форме напоминающую вот это. – Рут держит на весу побитую сковороду с вмятинами, в которой Фрэнки жарила грибы. – Ну-ка, угадайте, как называли это созвездие? Люди из того края, где я родилась.

– Сковорода? – предполагает Майя.

– Мы называли его Плуг [32].

Они говорят о семье, о Майе, их бабушке, в честь которой назвали Майю, об отце папы – Никау, который умер, когда Ник был совсем маленьким. Они говорят о родителях мамы, об Энн и Джиме, живших на другом краю света.

Матарики – это день поминовения усопших, но как можно вспоминать людей, которых никогда в глаза не видел? Для Фрэнки и Майи воспоминания родителей – такие же предания, как и те, которые им рассказывали на ночь в детстве.

– Подожди, – шепчет Майя на ухо Фрэнки, – сейчас начнут рассказывать про своего кита.

Фрэнки прыскает со смеху, и Майя хихикает, довольная, что сестра оценила ее шутку.

– Что смешного, птенчики?

– Да так, ничего. Давай дальше, папа.

Тележка сотрясается на каждой выбоине, от каждого толчка ногу пронзает адская боль. Ник кусает губы, пытаясь продохнуть. Зарывается лицом в старое одеяло, которое Рут подложила ему под голову. Вгрызается в него, вопит, лишь бы хоть немного заглушить жгучую боль, пронзающую все тело до кончиков пальцев.

– Это всего лишь крошечный ухаб.

Рут запыхалась. Он знает, что она тянет тележку на пределе своих сил, старается идти как можно быстрее. Временами, там, где дорога относительная гладкая, почти бежит. Не женщина, а супермен.

Впрочем, сейчас по-другому и нельзя: их лагерь – его единственная надежда на спасение, нужно как можно скорее добраться туда. Там у них чисто. Там есть какие-то лекарства. Там их дочери.

Тележка дрожит на вздыбленном участке дороги. Ник воет от боли.

– Ой, ну ты у нас прямо принцесса на горошине! Ничего же не чувствуешь, – кричит Рут через плечо, не отрывая глаз от дороги.

Они уже недалеко: он видит впереди ржавеющие каркасы автофургонов.

– Да, только у принцессы не торчал из ноги кусок железа.

Морщась, Ник опять утыкается лицом в одеяло и воет, словно раненый зверь. Надо же быть таким идиотом! Зачем он гонялся за этим петухом?

Чертова птица, будь она проклята!

Рассуждая логически, Ник понимал, что это не тот же самый петух. Когда он впервые обнаружил тех одичавших кур, Фрэнки еще только научилась ходить, а сейчас – подумать только! – она уже женщина.

Пусть это был не тот самый петух, но ведь петух же.

И все-таки он поймал гаденыша.

Конечно, он выпендривался там, на стене. Очень уж доволен был охотой, тем, как они с Рут загнали петуха в угол. Ликовал. Наконец-то петух у него под мышкой. Он наслаждался своим триумфом. Рут снизу широко улыбалась ему. Петух голосил, пытаясь вырваться, в пылу борьбы теряя перья.

А потом – бах! – и клюнул его в лицо. Защищая глаза, Ник отклонился назад и, потеряв равновесие, упал.

Когда он ощутил на ноге теплую жидкость, подумал, что обмочился.

Потом глянул вниз и увидел кровь – и еще кусок железа, торчащий из бедра. Тогда-то он и почувствовал боль. И отключился.

Но теперь он в сознании. В сознании и испытывает убийственную боль. Ник снова взвыл.

– Мы уже на месте, Ник. Почти дома.

– Вот же дурак, а?

Дочери во все глаза смотрят на его рану. На поврежденную ногу.

Рут снимает повязку, которую она наложила вокруг торчащего железного штыря. Волоски под засохшей кровью натянулись, усиливая боль.

Лица девочек горят любопытством. Словно завороженные, они следят за каждым движением матери. Сам он на рану не смотрит. Если посмотрит, придется задуматься о том, чем это грозит.

Его нога поднята на пластиковый стул, тот самый, что он нашел в желудке кита. Майя держит отца за лодыжку, Фрэнки – за плечи.

– Так, девочки, – произносит Рут, сосредоточиваясь на стоящей перед ней задаче. – Держите. Крепко.

Ник чувствует давление рук дочерей, давление ладоней Рут у раны.

Он смотрит на лицо Рут. В первую минуту ему кажется, что она сердита, но потом он понимает, что все куда хуже: она напугана.

Солнце садится за горизонт; от него по морю стелется к берегу длинная оранжевая дорожка. Дневное тепло уже ушло, океанский бриз холодит щиколотки и затылок. Рут поднимает повыше просоленный ворот флисовой куртки и, нагнувшись, подбрасывает в костер полено. Огонь уже начал лизать растопку.

Услышав отдаленные голоса, она настораживается, вглядываясь в сгущающуюся мглу, туда, где растет высокая трава.

– Если б ты не дергалась, я бы его поймала.

– Ну да, сама промахнулась, а я теперь виновата.

Уже видны головы девочек, плывущие в траве, которая шуршит под их проворными ногами. Впереди идет старшая сестра, за ней – младшая. Их растрепанные волосы и походки столь же узнаваемы, как ее собственное отражение на неподвижной водной глади. Ветер доносит до нее голоса дочерей. Она уже различает каждое слово, хотя они уверены, что их никто не слышит.

– Осторожней нужно быть. Ты его спугнула, и мы теперь возвращаемся с пустыми руками. Сама будешь объясняться.

– Знаешь, мне тоже не в радость ходить с тобой на охоту.

Голос Майи, словно колокольчик, звенит над тростниковыми зарослями. Ее малышка выросла, думает Рут.

– Ну и дура.

Выходя из травы, девочки видят силуэт матери на фоне закатного зарева и умолкают. Майя выступает вперед, идет к Рут. Ее обернутые в кожу ступни с огрубелыми подошвами оставляют вмятины на песке, смешанном с мелкой галькой.

– Мама, я спугнула оленя. Мы ничего не поймали.

– Больше она не пойдет со мной на охоту.

– Я с ней больше не пойду на охоту. – Майя пихает Фрэнки локтем.

Фрэнки в ответ хватает ее за волосы.

– Довольно! – одним словом Рут пресекает разгорающуюся ссору. – А есть мы что мы будем – вашу грызню?

Фрэнки разжимает кулак, отпуская волосы сестры. Майя, щипавшая сестру, отдергивает руку. Пристыженные, обе стоят понурившись, повесив головы.

Майя смотрит на хижину и, понизив голос, спрашивает:

– Как папа?

– Спит, – отвечает Рут.

– Ему лучше?

– Вроде бы уснул.

– Мама, прости, что мы ничего не поймали. Я приготовлю что-нибудь из кореньев.

Рассевшись вокруг костра, они молча едят. Слышится лишь плеск волн, облизывающих песок, да иногда доносится кудахтанье из курятника, где куры устраиваются на насесте, готовясь ко сну.

34

В Лос-Анджелесе Рут делает пересадку. Проходит предполетный и иммиграционный контроль и вздыхает с облегчением, убедившись, что самолет, вылетевший в Окленд сорок пять минут назад, – это не ее рейс. Она садится в зале ожидания и звонит родителям на домашний номер.

– Дом Ланкастеров. Слушаю вас.

– Привет, мам.

– Привет, дорогая! С Рождеством тебя! Папа тут рядышком, милая. Включаю громкую связь.

Рут закатывает глаза: когда родители включают громкую связь, направлять разговор в нужное русло труднее, а они всегда так делают.

– Спасибо, что предупредила, мама. А то я собиралась его обругать.

– С Рождеством, Рути!

– Здесь Рождество еще не наступило, папа.

– Ах, ну да, конечно. Который час в Голливуде?

Американский акцент Джим имитирует так же плохо, как и все остальные.

– Херес попиваете?

– Да по капельке налили, чтобы утопить свои печали! – отвечает Энн. – Мы в этом году отмечаем Рождество вдвоем. Парочка пьяных стариков, застрявших в самых глубоких, самых темных дебрях Суффолка, а дочь наша греется на солнышке на другом краю земли.

– Тетя Сью с детьми тоже нас покинули.

– Будете с ними созваниваться, передайте мои поздравления. Когда я приземлюсь в Новой Зеландии, у вас уже будет День подарков.

– Рут, ты звонишь с мобильного? Это же очень дорого.

– Я всего на минутку, чтобы сообщить: пока все идет гладко. Прибуду на место – сразу куплю новую симку.

– Милая, ты в аэропорту?

– Да, в Лос-Анджелесе. Предполетный и паспортный контроль прошла, едва успела. Тут кошмар что творится. Мой багаж досматривала женщина с автоматом через плечо. Я тут как в зоне боевых действий.

– С таким президентом это вполне возможно.

– Ладно, – говорит Рут, не поддаваясь на провокацию отца: она позвонила не для того, чтобы вступать с ним в политические дебаты, – скоро объявят номер выхода. Скорее бы уже в самолет сесть, снова уснуть.

– Не забудь купить большую бутылку воды.

Пять тысяч миль – не расстояние для материнского инстинкта Энн.

– Не забуду, мама.

Их разговор прерывают ожившие динамики: скоро начнется посадка на рейс Рут, объявляют номер выхода.

– О, это мой. Мне пора. Не знаю, сколько тут идти.

– Счастливого полета, Рути.

По голосу отца она слышит, что он отвлекся от разговора.

– Позвони, когда приземлишься, дорогая.

– Непременно. Позвоню сразу, как только доберусь, – обещает Рут и кладет трубку.

Рут просыпается от толчка, за которым почти сразу же следует еще один.

Пытается понять, где находится.

Она сидит прямо. Глаза слепит яркий свет. Она щурится.

Снова толчок, дребезжание металла.

Напрягая измученную память, она собирает все факты воедино.

Она в самолете.

Треск из динамиков, затем голос пилота, умопомрачительно громкий, но, возможно, это ей так кажется, предполагает Рут.

Во рту пересохло, плечи болят. Она вытирает струйку слюны у уголка рта и смущенно улыбается бортпроводнику, отдавая ему несколько пустых бутылочек. Алкоголь помог вытеснить из сознания образы вооруженных до зубов сотрудников иммиграционного контроля в аэропорту Лос-Анджелеса, но теперь она расплачивается за злоупотребление спиртным. Рут переживала, что ее посадят на ближайший обратный рейс до Лондона, но, после того как весь ее багаж бесцеремонно перерыли и тщательно проверили все ее документы, ей разрешили пройти на стыковочный рейс.

Загорается надпись «Пристегните ремни». Самолет чуть кренится, начиная снижение на подлете к международному аэропорту Окленда. Командир корабля сообщает, что пользоваться туалетами теперь нельзя, и дает указание экипажу приготовиться к посадке; посадка через двадцать минут.

Рут смотрит в иллюминатор и видит только море, сверкающее на солнце.

Внезапно ее сотрясает нервная дрожь. Может быть, сверху я увижу кита и тогда сразу же ближайшим рейсом вылечу домой, думает она.

С высоты бескрайняя ширь океана кажется почти зеленой в лучах утреннего солнца. Небо ясное.

Из кармана в спинке впереди стоящего кресла Рут вытаскивает бутылку воды, которую она купила в Лос-Анджелесе, ругая себя за расточительство. Ее новая металлическая фляга лежит где-то под ней, вместе со множеством других походных принадлежностей, которыми снабдила ее мама. Она открывает крышку пластиковой бутылки. Бутылка потрескивает, расширяясь от проникающего в нее воздуха. При герметизации салона давление в бутылке увеличилось. Наверное, все ее внутренние органы тоже находятся в сдавленном состоянии. От этой мысли ее подташнивает.

Рут сует бутылку с водой обратно в карман из эластичной сетки на спинке переднего кресла и закрывает глаза, ощущая, как снижается самолет. Слышит, как пилот выпускает закрылки.

Как же это все опасно, думает Рут. Одно неверное движение – и все, кто есть на борту, погибнут.

Шасси касается взлетно-посадочной полосы, самолет подпрыгивает один раз, другой, третий, и наконец, с ревом включается реверс тяги. Кажется, что торможение происходит очень долго, но вот самолет останавливается, и наиболее восторженные или нервные пассажиры начинают аплодировать.

Рут вертит шеей и смотрит в иллюминатор. Солнечная погода за окном совершенно не соответствует ее внутреннему состоянию. Ей нужен кофе, чтобы взбодриться.

Динамики снова оживают: пилот сообщает, что в аэропорту введен режим повышенной безопасности и все, у кого в Окленде пересадка, должны оставаться на борту самолета до получения дальнейших указаний.

– Уф-ф! – вздыхает соседка Рут. – Мой рейс до Данидина через пятьдесят минут. Не хотелось бы опоздать. А ваш рейс когда, милочка?

– Ой, я здесь выхожу, вы уж простите!

Рут и сама не знает, почему извиняется перед незнакомой женщиной, но она безмерно рада, что ей не придется больше торчать в самолете и через несколько минут она сможет размять ноги и сходить в туалет.

Выйдя из самолета, Рут включает мобильник.

Сигнала нет.

Другие пассажиры, она слышит, недовольно ворчат, тоже безуспешно пытаясь подсоединиться к новому оператору. Пожав плечами, Рут убирает телефон в карман. Позвонит маме, когда пройдет паспортный контроль. В любом случае использование телефонов в этой зоне не приветствуется.

Как и в любом другом аэропорту, путь до турникетов иммиграционного контроля бесконечно долог. Сначала она идет по коридорам, застеленным синтетическим ковролином, затем – через залы ожидания для вылетающих пассажиров. У каждого выхода на стульях расположились люди с ручной кладью, терпеливо ожидающие приглашения на посадку.

Рут встает на движущуюся дорожку и бросает взгляд на большое табло вылета. Многие рейсы помечены красным цветом. Надписи «Посадка» меняются на «Задерживается». Рут присматривается внимательнее. Отменено много рейсов. Париж: отменен. Амстердам: отменен. Лондон: отменен. Странно.

Рут сходит с траволатора и медленно бредет к следующему пассажирскому конвейеру. Ноги болят, нестерпимо хочется в туалет. Она замечает светящуюся желтым вывеску с женской фигуркой и направляется туда. В ярко освещенном помещении стоит резкий запах моющей жидкости с хвойно-цитрусовым ароматом, к которому примешиваются нотки чего-то более человеческого. По левую руку от нее множество дверей, по правую – раковины, над которыми висят зеркала. У сушилки для рук стоят в обнимку две женщины. Лица у обеих красные от слез, они захлебываются от рыданий. Рут отворачивается от них и заходит в кабинку.

Сумку вешает на крючок, сиденье вытирает туалетной бумагой, причем делает это машинально: с детства усвоила правила гигиены, которые в свое время вдолбила ей Энн; теперь это у нее в крови. После тщательно моет руки у раковины, но вытирает их о свою куртку с капюшоном, чтобы не тревожить плачущую парочку.

Рут ступает на очередной траволатор и идет дальше.

Людей вокруг поразительно мало.

Впрочем, возможно, это ей так кажется: население Лондона вдвое превышает все население Новой Зеландии. После Лондона любой уголок в этой стране будет казаться ей пустынным.

У одного выхода на посадку, мимо которого она идет, толпятся пассажиры. Рут облегченно вздыхает: она уже начала бояться, что какой-то самолет разбился или еще что случилось, так мало людей ей встречается на пути.

Пассажиры окружили работницу аэропорта, стоящую на стуле, чтобы ее все видели.

Почему она не делает объявление по громкой связи?

Рут обращает внимание на одну парочку, сидящую на полу. Оба бледные, бледнее смерти. Какого-то мужчину у урны тошнит в прозрачный полиэтиленовый пакет, который он сорвал с прикрепленного к стене кольца.

Из переднего кармана рюкзака Рут достает антибактериальный гель, который всучила ей Энн, когда она упаковывала вещи, и обильно наносит на руки. На всякий случай. Все эти люди вокруг явно больны. Не хватает еще подцепить заразу.

В зоне иммиграционного контроля до жути тихо; все молчат, терпеливо ждут своей очереди. В аэропортах всегда витают какие-то своеобразные флюиды – воздух как будто наэлектризован, – но здесь она не чувствует той агрессии, какой была заряжена атмосфера на паспортном контроле в Лос-Анджелесе. Правда, настроение в очереди странное: все неестественно молчаливы и неподвижны.

Рут берет бутылку с водой, делает большой глоток.

Ее мучает страшное похмелье, наверное, поэтому все вокруг и кажется ей таким странным: в девяти случаях из десяти паранойя у нее возникает из-за того, что она перепила накануне вечером.

Выстроившаяся змейкой очередь, в которой стоит Рут, движется черепашьим шагом. Наконец, она у заветной черты.

Рут надевает на плечи рюкзак и подходит к кабинке, улыбаясь служащему за экраном из оргстекла. Тот приветствует ее сердитым взглядом. Она подает ему свой паспорт, открытый на страничке с фото.

Служащий сравнивает ее лицо с фотографией в паспорте. Рут придает своим чертам нейтральное выражение: так она больше похожа на фото в документе. Обычно это вызывает улыбку даже у самых невозмутимых сотрудников иммиграционной службы, но не в этот раз.

Служащий за стеклом, приподняв брови, переворачивает паспорт и разглядывает обложку.

В его лице мелькает нечто странное, чему Рут не может подобрать определение.

– Виза на последней странице.

Не глядя на нее, служащий кивает и листает маленькую бордовую книжечку, пока не находит нужную страницу. Виза сразу бросается в глаза: голограмма переливается на свету, под печатным текстом на бумаге водяной знак в виде большого листа папоротника. Служащий внимательно изучает визу и кивает, берет штамп, делает две отметки на пустой странице и на одной из них ставит свою подпись.

– Добро пожаловать в Новую Зеландию. – Он возвращает Рут ее паспорт.

– Спасибо! – На Рут накатывает волна облегчения. Она протягивает руку за паспортом.

Но сотрудник иммиграционной службы не спешит отдать документ. Рут поднимает на него глаза, и он впервые встречается с ней взглядом. Произносит:

– Соболезную. Мы думаем и молимся о вас.

35

– Мам, ну пожалуйста, возьми меня с собой, я же не виновата.

Майя соскребает пищу с грязной подстилки, сваливает ее обратно в закопченный котелок, а сама поглядывает на сестру. Фрэнки ходит за мамой по всему лагерю и канючит, а та сердито собирает рюкзак для похода в лес.

– Нельзя бросаться едой. За это наказывают. Вы уже не маленькие. Если не хотите, чтобы к вам относились как к детям, ведите себя соответствующе.

Если мама что-то решила, ее ничем не разжалобить, и Майя оставила попытки. А вот Фрэнки никак не угомонится.

– Мам, не оставляй меня с ней. Она же змеюка чертова!

– Фрэнки! – В голосе матери – раздражение и угроза.

Фрэнки часто забывает, что при маме лучше не выражаться. Речь папы пестрит бранными словечками, поэтому на ее сквернословие он порой и не обращает внимания. А мама на ее памяти выругалась всего два раза, и в обоих случаях указывать на ее лицемерие было неуместно.

– Прости, мам.

– Фрэнсис, если ты считаешь себя взрослой, почему я до сих пор должна напоминать тебе, что язык распускать неприлично? Не понимаю.

Фрэнки сокрушенно кивает и опускает голову. Протяжно вздыхает, видя, что Рут возобновляет сборы на охоту, и идет к палатке, беззвучно ступая по утрамбованному песку.

– Можно подумать, кто-нибудь когда-нибудь услышит, как я ругаюсь, черт возьми, – бормочет она себе под нос.

– Эй!

Из хижины появляется отец.

Его потускневшие седоватые волосы шнурком затянуты в хвостик. Он похудел, одежда на нем висит, но хотя бы нездоровая бледность сошла с лица. Он уже может ходить, но прихрамывает, и эта хромота, видимо, останется у него навсегда. За то время, что он отлеживался в хижине, характер у него, похоже, тоже изменился, причем необратимо.

– Что это за неуважение к матери, а? Если хочешь что-то сказать ей, говори в лицо.

Фрэнки чувствует, как спину опаляет жар. Потом от стыда начинают гореть щеки.

– Повернись и повтори маме, что ты сейчас сказала.

Она медленно поворачивается. Мать, прищурившись, пристально смотрит на нее.

– Говори, Фрэнсис.

Девушка набирается мужества, чтобы ответить матери. В конце концов, она ведь правду говорила.

– Я сказала, что не понимаю, почему я должна следить за своей речью. Меня ведь все равно никто никогда не услышит.

В гробовом молчании они замирают вокруг тлеющего костра. Солнце почти полностью поднялось над горизонтом: наступило утро. Над морем перекликаются чайки, им нет дела до напряженности, возникшей на берегу.

Рут потирает уставшие глаза. С некоторых пор этот жест стал для нее привычным. Виной тому утомление и постоянная резь в глазах из-за ухудшающегося зрения. Но сейчас этот жест означает только одно – усталость от бесполезных попыток вселить в девочек надежду. И не расстаться с надеждой самой. Ради дочерей. Что еще она может дать им, кроме надежды?

– Фрэнки, другие люди есть. И ты это знаешь. Ты же их видела.

На самом деле Фрэнки очень смутно помнит то, о чем говорит мать. Ей много раз рассказывали, как однажды в их лагерь забрели путники, которые потом отправились дальше, на юг, где, возможно, живут другие люди, и у нее сложилось ощущение, что ее воспоминания – это всего лишь рассказы, которые она слышала от родителей. Иногда ей снится больной мужчина. Кожа у него до того тонкая, что даже череп просвечивает, напоминая голову оленя, которую они обычно долго вываривают, чтобы снять с костей все мясо, когда заготавливают припасы. Этот мужчина из ее снов – один из тех путников, что набрели на их лагерь? Помимо родных из людей только он еще, бывает, ей снится. Что касается семьи, это неудивительно: кто еще может ей сниться, если, кроме них, она никого больше не видела? Но снится ей и многое другое: говорящие животные, дальние страны, которые описывает мама. Хотя она понимает, что картины, которые во сне рисует ее мозг, никогда не будут соответствовать тому, что видела ее мать. Фрэнки жалеет, что не может представить предметы и людей, о которых рассказывает мама. Она видела фотографию бабушки – папиной мамы, потому что папа любил фотографировать. Но она никогда не увидит землю на обратной стороне планеты, которую так красочно описывает им мама. От этого сердце сжимает невыразимая тоска, быстро перерастающая в гнев. В последнее время ее раздирает столь жгучая злость, что аж самой страшно.

– Фрэнки, – отец пытается привлечь ее внимание, – что мы тебе говорили?

Она кивает, чтобы он не продолжал: все это она уже слышала.

– Раз мы с мамой выжили, значит, наверняка и многие другие семьи уцелели. Мы говорили об этом даже до того, как на нас набрели путники, и готовы повторить: нужно оставаться на месте, рано или поздно нас найдут.

– Да, папа.

Рут продолжает собирать рюкзак, плотно сжимая губы, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, что противоречило бы словам Ника. Еще один семейный спор лишь отнимет время, а им и так давно пора на охоту. На самом деле в ней крепнет уверенность, что правильнее было бы поощрять в дочерях стремление исследовать другие районы, узнать, что лежит за линией горизонта, а не внушать им, что лучшее решение – «оставаться на месте».

Но сейчас не время для споров. Солнце уже высоко, надо отправляться в путь. Из-за хромоты Ника они не смогут двигаться быстро. В одиночку она управилась бы гораздо быстрее. Но за последние месяцы, пока Ник выздоравливал, она достаточно времени провела в одиночестве и в страхе, что потеряет его навсегда. Теперь он немного окреп, и она настроена расставаться с ним как можно реже.

Рут втайне рада тому, что Фрэнки дала ей повод провести целый день наедине с Ником.

Майя соскребла завтрак обратно в котелок и теперь осторожно ест его ложкой, наблюдая за сестрой и родителями. Фрэнки, она видит, не верит тому, что ей говорят. Возможно, и сами родители в это не верят.

– Ну, что уставилась!

Майя вскидывает брови, продолжая завтракать. Она не понимает, чем заслужила издевательства сестры, особенно сегодня утром. Вчера вроде дружили, вместе лакомились остатками найденных в лесу медовых сот.

– Девочки, вы должны жить дружно. Придет время, когда друг без друга вам будет не обойтись. Попробуйте помириться, пока нас с папой не будет. Мы планируем вернуться к заходу солнца, но, если задержимся, ужинайте без нас. И отскоблите дочиста те шкуры. Дочиста, слышите? Иначе их изъедят личинки насекомых.

Очистка шкур – работа грязная и тяжелая. Обе девочки ее ненавидят. Сидишь на песчаном берегу у ручья, ноги по колено в воде, сдираешь остатки мяса со шкур. После ссоры за завтраком, из-за которой их наказали, они еще ни словом не обменялись друг с другом. А с тех пор прошло несколько часов. Солнце теперь в зените. Когда родители исчезли из виду, скрывшись в северном направлении, они молча принялись за работу и с той поры просто сидят и машинально скоблят. Если не знать, что произошло утром, можно подумать, что две подружки усердно трудятся вместе.

Нудное занятие Майю утомляет. Ее руки по самые локти забрызганы запекшейся кровью и ошметками жира. С трудом она вытаскивает из воды на берег шкуру, чтоб не уплыла. Встает на ноги, потягивается, делает глубокий вдох, потом заходит по пояс в ручей и падает на спину, с головой погружаясь в поток. Слышит, как на дне позвякивают камушки, перемещаемые быстрым течением.

Тишина, покой.

Она задерживает дыхание и открывает глаза. Видит лишь то, что непосредственно перед ней. Как в жизни, думает Майя. Будущее увидеть невозможно.

Легким не хватает воздуха.

Она выныривает из воды на послеполуденный зной. Резким движением головы закидывает назад длинные волосы, обрызгивая Фрэнки. Смотрит, как та вытирает брызги с глаз и снова принимается за работу: сегодня сестра не настроена резвиться.

Майя снова ложится на воду, наблюдая за Фрэнки. Та методично чистит шкуру.

После того как остатки мяса и жира со шкур будут удалены, девочки их выстирают и развесят на решетках. Когда шкуры высохнут и задубеют, из них сошьют одежду или покрывала или разрежут на куски, чтобы использовать как оберточный материал. Хорошая шкура прослужит много лет, полностью оправдывая потраченный на нее труд, каким бы нудным он ни был.

Взгляд Майи падает на ноги сестры. У той на внутренней стороне бедер красные потеки.

– Фрэнкс, – окликает ее Майя.

Фрэнки не реагирует, делает вид, будто очистка шкуры требует столь же пристального внимания, как и наблюдение за семейством кроликов перед броском первого копья.

– Ладно, молчи. Я просто подумала, тебе будет интересно узнать, что ты все равно не смогла бы пойти на охоту, даже если б тебе разрешили.

Фрэнки чувствует, как у нее закипает кровь. Как это не смогла бы? Она всегда ходит с мамой в лес. Правда, уже давно, много недель, она не оставалась с мамой наедине. И, как ни стыдно это признавать, ей очень хочется, чтобы какое-то время, пусть всего несколько часов, мама принадлежала только ей одной. В полнейшем молчании они бы вместе выслеживали добычу, а на обратном пути, во время долгой дороги домой, она расспросила бы маму о том, что ее беспокоит.

Фрэнки догадывается, что мама чем-то встревожена: она постоянно стискивает зубы, срывается на нее по пустякам.

Она хочет спросить маму, нужна ли ей ее помощь. В чем дело? Что она натворила? Или с папой что-то не так? Но этих драгоценных мгновений она лишилась. А все потому, что из-за ребячьей выходки Майи Фрэнки не сдержалась, набросилась на сестру и опрокинула завтрак. И поскольку порча продуктов – самое ужасное преступление, ее наказали. Вместо Фрэнки мама взяла с собой отца, а ведь это, скорее всего, последняя охота перед наступлением зимы.

– Ты разозлила меня своими дурацкими выходками.

– Я просто хотела немного растормошить тебя, ты сидела такая серьезная. В любом случае, как я и сказала, теперь это неважно. У тебя идет кровь.

Майя снова скрывается под водой.

Фрэнки убирает в сторону шкуру, которую чистит, и смотрит себе между ног. Так и есть: бедра с внутренней стороны измазаны кровью. Она трогает ткань, закрывающую промежность. Пальцы мгновенно краснеют.

– Вот черт!

Сестра права: в лучшем случае она дошла бы только до леса, потом ее отправили бы назад, а мама только рассердилась бы из-за задержки. Фрэнки все никак не научится угадывать по разным признакам, что скоро пойдет кровь. Да и научится ли когда-нибудь?

По словам мамы, Прежде, когда у нее, как и у всех, имелись компьютер и мобильный телефон, напоминавший ей обо всем, она часто не могла понять, почему сердится и грустит, пока не обнаруживала на белье кровь. Мама заставляет Фрэнки, а теперь и Майю считать дни их циклов, но они постоянно так заняты хозяйственными делами, что забывают отметить какой-то день и перестают считать.

А вот Майя, кажется, определяет приближение своих месячных каким-то шестым чувством.

– Как ты догадываешься? – как-то в минуту слабости спросила ее Фрэнки во время прошлого цикла. От рези в животе она не могла уснуть, и Майя, стараясь смягчить ее боль, потирала ей поясницу. Сестра ответила, что, в принципе, это связано с луной, но вообще-то она чувствует, что у нее наливаются груди, ей хочется больше пить и мурлыканье мамы, напевающей себе под нос, раздражает ее больше, чем обычно.

Фрэнки это мало чем помогло, ведь свои груди она и так постоянно чувствует: они у нее большие и тяжелые, больше, чем у мамы и сестры, да еще и трясутся во время ходьбы. А пение мамы она всегда любит слушать.

Майя выныривает из ручья, кожа ее блестит на солнце. Она зачерпывает в ладони воду, подносит их ко рту и пьет, затем выбирается на берег, к Фрэнки, и, мокрая, закидывает обе тяжелые шкуры на плечо.

– Пойдем, – говорит она, протягивая руку сестре.

Фрэнки неохотно берет Майю за руку, и та помогает ей подняться на ноги.

– Мы найдем для тебя тряпок, и ты ляжешь отдыхать, а я тем временем приготовлю что-нибудь поесть. Ты голодная, наверно. На завтрак ведь так ничего и не поела.

Минул еще один год. Совсем недавно они наблюдали, как багровое солнце опускается за горизонт, и вот после всего нескольких часов сна они уже стоят на берегу и встречают его восход, смотрят, как его утренние желтые лучи отражаются на глади океана.

Сегодня самый длинный день в году. День летнего солнцестояния. Двадцать первое декабря или около того: календарями они давно не пользуются. Но, отмечая этот день, почти совпадающий с тем роковым днем, когда вся жизнь круто изменилась, они знают, что прошло восемнадцать лет.

Ник держит Рут за руку. Воздух уже теплый. Рут смотрит на стоящих рядом с ней дочерей. Они глядят на океан. На их голые плечи падают лучи утреннего солнца. Рут берет за руку Фрэнки.

– Возьми сестренку за руку.

Фрэнки со вздохом повинуется.

Майя улыбкой благодарит мать за то, что она попросила Фрэнки проявить доброту.

Все закрывают глаза и замирают в молчании, ожидая, пока солнце поднимется выше.

Потом садятся завтракать. Фруктов в это время года полно, но тем не менее у них сегодня пир. После завтрака руки и рты у всех липкие, и они все вместе умываются в ручье. Веселятся, визжат, обрызгивая друг друга.

Сегодня вечером на закате они будут ужинать вместе.

Выпьют вина, которое сделали из излишков винограда в старой деревянной бочке. Никто не понимает, почему Рут так расхохоталась, попробовав это вино.

– Вот у этого вина точно вкус навоза.

Вечером, когда все немного опьянеют, Рут станет петь и все будут босиком танцевать на песке.

Но пока солнце высоко и припекает, Майя и Фрэнки хотят искупаться в море, сплавать на лодке к старому полуразрушенному маяку и понырять с камней в воду – это одна из их любимых забав. Родителям не нравится, если они дурачатся во время рыбалки, но сегодня они вольны развлекаться сколько душе угодно.

А для Ника и Рут есть только одно место, где они хотят провести вместе целый день.

Они выходят из чащи к вершине холма.

Солнце уже достигло зенита, озеро манит к себе изумрудным блеском.

Ник с озорным огоньком в глазах смотрит на Рут.

– Ты должна дать мне фору, я же хромой. – Он указывает на шрам от железяки, когда-то проткнувшей его ногу.

Рут уже сбросила сумку и срывает с ног кожаные обмотки, защищающие ее ступни при ходьбе по лесу и разбитым дорогам.

Ник пытается соревноваться: кто разденется быстрее? Рут его опережает.

Какое-то время он стоит на месте, любуясь ее удаляющейся фигурой. Осторожно ступая по камням, Рут идет к чистой воде. Она мало изменилась с той поры, когда он впервые увидел краем глаза, как она раздевается. Ребра более заметны, кожа посмуглела, волосы стали буйными, отросли, закрывают большую часть спины. Сейчас он видит ее только сзади, но и так знает, какие перемены претерпело ее тело: груди немного обвисли и соски стали больше, ведь она несколько лет выкармливала дочерей, живот округлился после вынашивания детей.

Наблюдая, как Рут погружается в воду, он замечает и некоторые другие перемены: длинные ноги и широкие бедра в синяках, некоторые темные и хмурые, цвета грозовых облаков, другие желтые, как осенние листья.

– Догоняй, копуша! – кричит ему Рут, поднимаясь из воды. Длинные мокрые волосы облепляют ее плечи, как у сирены.

Шутливым залихватским жестом он бросает через плечо свои изношенные плавки и кидается в воду.

После они лежат на камнях, обсыхая на солнце. Чистые, разгоряченные после непривычно раскованного секса. Обычно им приходится сдерживать себя, ведь дочери редко находятся вне пределов слышимости. Много лет прошло со времени их первой физической близости, но Рут не устает удивляться тому, что она по-прежнему испытывает сильное влечение к Нику. К его телу. Она проводит ладонью по его груди, по животу.

Водит пальцем по сине-зеленым контурам его татуировок: ей известна история каждой из них.

Его кожа на ощупь тоньше, чем раньше; волосы на ногах седые, в паху – совсем уже белые.

У нее тоже. А волос в паху у нее много. Когда-то она сильно переживала из-за них, тратила уйму времени и денег на их удаление, а сейчас и не думает об этом.

По многому из прежней жизни она совершенно не скучает.

– Скажи, по чему ты скучаешь из того, что было Прежде? – спрашивает Рут.

– По футболу, – с тоской в голосе отвечает Ник.

– По наушникам, – добавляет Рут. – По радио.

– По телевизору.

– А я скучаю по званым ужинам, – говорит Рут. – Всегда думала, что ненавижу эти сборища. Нервы на пределе, все друг друга перебивают, выпендриваются. Но мне их не хватает. И еще семейных обедов. Да любых обедов за нормальным столом.

Они держатся за руки, прислушиваясь к звукам буша вокруг.

Рут медленно поднимает ладонь Ника и кладет ее на свою шею, возле уха. Потом берет вторую его ладонь и кладет ее на то же место с другой стороны.

– Опухоль, – сухо констатирует она. Ник поворачивается к ней, смотрит в лицо. Она перемещает его ладони вниз – на обеих ногах в верхней части бедер прощупываются шишки. – И здесь тоже, – добавляет она.

Ник кивает.

– По ночам потею, вся в синяках, и я так устала, Ник. До ломоты в костях.

– Да, – отвечает он.

– Надо подготовить девочек, Ник.

– Да.

– Как ты думаешь, они готовы? Жить без нас?

– Фрэнки уже охотится лучше меня.

– Ну, это нетрудно… – отвечает Рут с лукавой улыбкой.

– Да, пожалуй, – усмехается Ник.

– Может, зря мы не пытались найти других? Не ходили дальше? – После каждого вопроса Рут судорожно вздыхает.

– Тсс, – успокаивает ее Ник.

– Мне не дает покоя мысль, что, оставшись здесь, мы навредили им.

– Зато они в безопасности.

– Возможно, где-то сразу же за горизонтом существует цивилизация.

– Возможно. Но ведь там может быть небезопасно.

– Люди! – восклицает Рут, качая головой. – Как думаешь, люди всегда опасались того, что ждет за поворотом? Боялись неизвестного, отличающегося от того, что они знают. Мы – представители рода людского, у нас столько возможностей прямо под носом. А мы расчертили землю на воображаемые линии и наказали друг другу не пересекать их. Убедили себя, что, если оставаться на месте, в границах наших размеченных клочков земли, нам ничего не угрожает. Но в конечном итоге нам это не помогло, не так ли? Животные ведь тоже метят свои территории. Но те, кто выживает, они кочуют, мигрируют. Слоны мигрируют, большие кошки, птицы, рыбы. И киты! Они перемещаются из теплых морей в холодные и обратно, кормятся, размножаются. И наши дочери должны так жить. Я хочу, чтобы они были свободными, искали новую жизнь. Счастливую жизнь, такую, какой стала моя рядом с тобой.

Она поворачивается на бок и, подперев голову рукой, локтем опираясь о камень, пристально смотрит на Ника.

– Ведь я нашла тебя именно потому, что уехала из родных мест, – говорит Рут, неотрывно глядя ему в глаза.

– Да, – соглашается он.

Ник уверен, что девочки не пропадут. Они умеют охотиться, готовить пищу, строить, драться. А что будет с ним?

Мир без Рут? Вряд ли он сможет в нем жить. Ник ерошит рукой влажные волосы.

Вспоминает. Его ладонь на лбу Евы. Ее волосы разметались по накрахмаленной наволочке больничной подушки. Она так и говорила. Говорила, что впереди его ждет большая любовь, что с ее смертью его жизнь не кончается.

Ева.

Если б он мог ей сказать, что она была абсолютно права.

Ник нежно привлекает к себе Рут. Прижимается губами к ее губам.

Они целуются.

Какое-то время они еще лежат на пыльных камнях – рассматривают в небе узоры, которые образуют клочковатые облака, вспоминают о чем-то из прежней жизни, когда они были моложе, о том, по чему тоскуют.

– Поздравительные открытки, – говорит Ник. – Воздушные шары!

Рут заливается гортанным смехом, который эхом откликается в стоящих вокруг деревьях.

– Круассаны! – кричит она в небо.

36

– Все, ребята, автобус дальше не пойдет.

Водитель стоит в проходе в передней части салона, говорит громко, чтобы разбудить тех немногих из пассажиров, которым удалось не проснуться, несмотря на резкое торможение.

– Мне сказано вернуться в Окленд. В Веллингтон проезда нет. Порт закрыт.

Неспящие пассажиры хором застонали, от чего стали просыпаться и те, кому повезло уснуть.

– Черт возьми, а домой нам как добираться?

– Ну спасибо, братец.

– И что теперь делать? С нами дети, нам нужно домой.

Водитель поднимает руки, со всех сторон на него сыплются ругательства и вопросы.

– Простите, ребята, но я выполняю указание. Если поеду дальше, меня уволят.

Рут вытаскивает телефон, чтобы посмотреть карту, которую она загрузила в Окленде, и понять, где они остановились. Их местоположение ни о чем ей не говорит: насколько можно судить, они где-то у черта на рогах. Она закрывает карту и машинально пытается открыть приложение одной из соцсетей. Не получается. Она пробует открыть другое – опять ничего, на дисплее появляется начальный экран. Ее вдруг бросает в жар. Трясущимися руками, которые кажутся слишком большими, она пытается открыть новостное приложение. На странице ничего не изменилось со времени последнего посещения. Страница не обновляется.

Рут делает глубокий вдох, протяжно выдыхает. Паника не поможет.

Она начинает прислушиваться к жаркой перепалке в передней части автобуса.

– Я же говорю: не знаю. Мне известно одно: поступило указание вернуться на базу и…

Гул голосов заглушает водителя и то, что он собирался сказать.

У Рут сводит живот.

– Господи помилуй! Мне жаль, но больше я ничего не могу сообщить. Я правда не знаю, черт возьми! – водитель уже орет. – Кто хочет вернуться со мной, оставайтесь на местах. Кто готов добираться дальше самостоятельно – с вещами на выход. Автобус отходит через пять минут.

Пассажиры притихли. Все уткнулись в телефоны, безуспешно пытаясь обновить страницы.

Рут смотрит на задние фары уходящего автобуса. У ее ног – огромный рюкзак. Ее покачивает. В автобусе она немного подремала – вот и весь сон за трое суток. Тело как будто выхолощено, невесомо, словно из нее вытрясли все мысли и чувства, а по ней самой катком прошлись, расплющив каждую мышцу.

Рут распускает волосы, прочесывает их пальцами, распутывая слипшиеся пряди, затем снова собирает в хвостик и завязывает. Потом потирает ладонями лицо, массирует, чтобы прогнать усталость. Кожа жирная, грязная, а ведь душ она принимала только вчера. Или позавчера? Она мылась, когда вернулась в хостел после второго дня в посольстве, так ведь? Рут поднимает руку, нюхает под мышкой. Пожалуй, все-таки не вчера. А впрочем, какая разница?

Она опять смотрит на карту в телефоне. К счастью, ею можно пользоваться и без интернета. На берегу Южно-Таранакской бухты есть городок, до него чуть больше четырех часов пешком. Она сразу вспомнила, что где-то на этом побережье находится один из центров по охране природы. Название городка, где он обосновался, не отложилось в памяти, но наверняка кто-нибудь подскажет ей, куда идти. Сколько может быть центров по спасению китов? А потом, как только она выяснит, что происходит, попробует добраться до залива Голден-Бей.

Рут надевает рюкзак на плечи, закрепляет его ремнями на поясе, перемещая основной вес на бедра. Идет, пошатываясь. На нее накатывает приступ тошноты. На мгновение ей кажется, что она вот-вот потеряет сознание, упадет и уснет. Тело ее отчаянно умоляет об отдыхе. Но она держится за ремень на поясе, упорно переставляя ноги одну за другой.

Небо у нее за спиной начинает светлеть. Кажется, что она уходит от солнца, поднимающегося над горизонтом. Словно шагает навстречу ночи.

Дорожное покрытие под кроссовками постепенно меняется: асфальт становится менее прочным, больше походит на гравий. Рут сходит с региональной автострады. Разметка между двумя полосами движения еще видна, но дорожных фонарей по обочинам уже нет, а вместо металлического ограждения для защиты пешеходов от мчащихся автомобилей по обеим сторонам шоссе тянется деревянный забор. Через некоторое время и он кончается, вместо него появляются кусты, перемежающиеся участками пампасной травы.

Когда-то Фрэн говорила ей, что, если перед домом растет пампасная трава, значит, в нем живут свингеры.

– Всем известно, что этими яркими метелками любители обмениваться партнерами по сексу подают друг другу знак.

Рут закрывает глаза. Ей кажется, что она чувствует дым от сигареты Фрэн.

В ушах раздается голос подруги, словно она здесь, рядом с ней, курит, как бы подчеркивая важность того, что говорит, паузой, во время которой она делает последнюю затяжку.

Рут замедляет шаг, подстраиваясь под темп Фрэн.

Она улыбается, вспоминая, как Фрэн указывала ей на эту траву у каждого дома, мимо которого они шли, возвращаясь домой из школы. Чтобы подольше не расставаться, они выбирали все более извилистые маршруты, тащились еле-еле, сбивая носки новых туфель.

Пронзительный крик птицы.

Рут спотыкается, скользит по гравию, подворачивает ногу. Лодыжку пронзает боль. Она выпрямляется. Ей до сих пор чудится запах табака.

Появляется боль в груди. Она прижимает ладонь к тому месту, где бешено стучит сердце. Затем опускает голову и идет дальше.

Справа за заборами простираются сельскохозяйственные угодья – распаханные холмистые бурые поля, зеленые луга с колышущейся травой, пшеница по пояс, постепенно приобретающая золотистый оттенок под лучами восходящего солнца.

В желудке заныло от голода. Аппетита у нее нет несколько дней. И вообще мысли о еде вызывают отвращение, но организм требует пищи. Рут пытается вспомнить, когда в последний раз нормально ела. Вроде жевала какие-то чипсы, сидя на заборчике хостела рядом с плачущей девушкой из Дании. В посольстве проглотила зачерствевший сэндвич. Но это уже довольно давно. Нет, последнее, что она съела, – это безвкусный энергетический батончик на автовокзале.

Есть нечего, и Рут жадно пьет из фляжки, радуясь, что у нее хватило ума наполнить ее из фонтанчика на одной из заправок. Она надеется, что эту воду можно пить: вывески «Питьевая вода» на фонтанчике не было, но и предупреждения о том, что пить эту воду нельзя, она тоже не заметила.

В животе забулькало, но от воды есть захотелось еще больше.

Температура воздуха пока ночная. Рут дрожит от утренней свежести, но при этом чувствует, что плечи под худи потеют. Маленький рюкзак, который она несет на груди, торчит, как живот у беременной. Его вес уравновешивает тяжесть походного рюкзака за спиной, не давая ей завалиться назад.

Легкий ветерок треплет выбившиеся пряди волос, падающие ей на лицо.

Рут улавливает запах водорослей.

Значит, близко река.

Должно быть, течет вдоль дороги, причем не так далеко: запахи доносятся, но журчания не слышно. Наверняка спешит к морю, как и она сама.

С первыми лучами солнца на дороге перед ней появляется ее вытянутая тень. Она не узнает себя: руки и ноги непомерно длинные, сам силуэт искажают рюкзаки.

Кажется, звук ее шагов отражается от тишины. В ушах звучит ритм: вопрос-ответ.

Рут вспоминает песню, которую мама пела ей, когда она была маленькой. Песню про тень в форме вопрос-ответ: «Маленький сэр Эхо, как вы поживаете?»

Рут словно наяву слышит звенящий голос матери. Она закрывает глаза. Представляет, как сидит на табуретке, которая для нее слишком высока, болтает ногами и ест завтрак.

Под ногами хрустит гравий.

Она снова слышит голос Энн. Та поет, предлагая дочери подпевать:

– Маленький сэр Эхо, как вы поживаете? Здравствуйте!

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

Рут останавливается и стоит, широко расставив ноги. Ее немного покачивает, будто она пьяна. Следующую строчку не может вспомнить. Представляет, как Энн поет, стоя к ней спиной: заворачивает в фольгу сэндвичи для школы, аккуратно укладывает их в любимую коробку, кладет флягу с водой того же цвета.

Рут чувствует, как в уголках закрытых глаз появляется влага. Она открывает глаза и вытирает слезы краем футболки.

Стиснув зубы, возобновляет шаг, идет все быстрее, пока не начинает задыхаться. Это возвращает ее в реальность, вытесняет мысли о доме, о том, что случилось или вот-вот случится.

Сейчас есть только она и ее тело, и они изо всех сил пытаются двигаться вперед.

Впереди слева – какой-то просвет в кустах. Подходя ближе, Рут видит, что это поворот. Покрытая гравием дорожка ведет к фермерскому дому, небольшому бунгало, обшитому белыми клинообразными досками. От дороги видно пять окон, все занавески задернуты. На воротах – тяжелая цепь и висячий замок. Рут слышит собачий лай и ускоряет шаг.

Вот сенной сарай. Двери нет, внутри – аккуратно уложенные тюки сена.

Рут чувствует, что совсем ослабла, долгая ходьба с тяжелой ношей лишила ее последних сил. Может, забраться в сарай и поспать? Достаточно ли там тепло и безопасно? Но, снова услышав собачий лай, она решает придерживаться плана – идти в город, к морю.

Встретит кого-нибудь, кто поможет ей связаться с природоохранным центром, найти место, где можно отдохнуть или хотя бы купить еды.

Солнце уже высоко. Поля сменяются пастбищами. У металлических кормушек теснятся овцы и почти взрослые ягнята. Пасущиеся лошади поднимают головы и смотрят на нее, когда она проходит мимо. Где-то в курятнике, которого ей не видно, петух кукареканьем приветствует новый день.

Несколько черно-белых коров с мрачными мордами, увидев Рут, подходят ближе к ограждению, смотрят на нее любопытными карими глазами с длинными ресницами.

– Ну, что уставились?

Ее голос, тихий и глухой, тонет в шуме ветра.

Из кармана рюкзака на груди Рут достает телефон, стараясь сфокусировать взгляд на дисплее, проверяет, который час. Она идет уже немногим более трех часов, солнце поднимается все выше, воздух прогревается.

Разблокировав телефон, она снова пытается открыть страницу новостей. Не получается. Обновляет электронную почту.

Нет, не работает.

Набирает поисковый запрос в интернете.

Не работает.

Ноги гудят, но она снова ускоряет шаг. Ремни рюкзака натирают плечи.

Справа на обочине дороги Рут замечает металлический почтовый ящик на столбе. Видит подъездную дорожку, которая теряется в деревьях: должно быть, ведет к фермерскому дому. Жилые дома теперь встречаются все чаще. На ящике поднят металлический флажок – значит, в нем есть почта. Рут немного успокаивается. Раз почта работает, все не так ужасно.

Ее снова накрывает усталость, во рту пересохло от жажды. Она останавливается, снимает рюкзаки, сначала маленький, который спереди, затем большой. Осторожно отстегивая ремень на поясе, она сразу чувствует, как тяжесть перемещается с бедер на плечи. Кряхтя, она стряхивает походный рюкзак с плеч, и тот со стуком падает в пыль на обочине дороги. Рут вспотела, одежда липнет к телу. Она расстегивает молнию на жилете, снимает его. Легкий ветерок охлаждает кожу. Она садится на землю рядом с большим рюкзаком и вытягивает перед собой ноющие от усталости ноги.

Щурясь, смотрит на дорогу, пытается различить вдали какой-нибудь ориентир, надеется увидеть на горизонте полоску моря.

Увы. Только дорога, заборы, поля.

Рут поднимает руки над головой, пытаясь размять затекшие плечи, и невольно содрогается: от нее воняет потом. Подумывает о том, чтобы ополоснуться в реке, но отметает эту идею: бог знает, что там в этой воде.

Солнце поднимается все выше. Должно быть, до города уже недалеко.

Рут закрывает глаза и прислушивается.

В траве шуршит ветер, где-то в отдалении щебечут птицы. Птицы, чье пение она не узнает, как будто они поют на иностранном языке. Но она не различает ни одного звука, который выдавал бы присутствие человека: ни голосов, ни шума работающих механизмов, ни рокота двигателей автомобилей. В небе – ни одного самолета. На шоссе – ни одной машины.

В животе будто узел завязывается.

Кажется, что мозг работает отдельно от организма. Какая-то часть его вроде бы осознает действительность, в которой она оказалась, потом забывает, а через несколько мгновений снова вспоминает, словно после встряски.

Такое ощущение, что ее постоянно бьет током.

Рут вздыхает, содрогается. Изможденная, отстегивает фляжку от рюкзака, жадно пьет, возвращает фляжку на место. На минуту закрывает глаза. Сквозь опущенные веки пробивается розовый свет солнца. Нет, здесь, на обочине дороги, засыпать нельзя: она ведь у всех на виду. А она обещала папе беречь себя.

Папа.

В животе опять что-то сжимается.

Рут протяжно выдыхает и, опираясь ладонями о гравий, встает на ноги.

37

Рут смотрит в сторону моря. Различает она только свет, меняющий яркость. Глаза у нее цвета камня.

– Мам, солнце садится. – Фрэнки поддерживает мать под руку. Поворачиваясь, Рут сильнее опирается на дочь. Они медленно бредут назад к костру.

– Мам, чувствуешь, как пахнет? Майя готовит нам ужин. Тыкву с морскими водорослями и мидиями. – Фрэнки осторожно ведет Рут к огню. – Мам, мы ныряли за ними, как ты нас учила. После сегодняшнего дня какое-то время мы не сможем их есть: все камни ими усеяны, у них пора нереста.

Теперь дочери постоянно так с ней говорят: рассказывают обо всем, что происходит. Как в свое время, когда они были маленькими, рассказывала им она. Они разговаривают с матерью, чтобы заполнить удлиняющиеся промежутки безмолвия. Потом стало ясно, что Рут ослепла, и с той поры своей неустанной болтовней они пытаются удержать ее с ними, не дать ей еще глубже погрузиться в свой незрячий мир.

В последнее время они редко слышат ее голос: по пальцам можно пересчитать произнесенные ею слова. Долгие разговоры утомляют Рут. Экономя силы, она открывает рот лишь для того, чтобы сказать дочерям что-то по-настоящему важное: например, что любит их. Это она говорит им каждый вечер перед сном.

Их отец умер девять месяцев назад.

Вообще-то мама заболела первой, но с наступлением зимы отец снова занемог и слег, как тогда, когда упал. И угасал он гораздо быстрее, чем мама, словно стремился поскорее уйти в мир иной.

Когда родители заболели, девочки очень быстро осознали, что согласие и сплоченность для них – единственный способ выжить, что они нужны друг другу; мама не раз говорила им об этом.

– Майя накладывает еду в тарелку. Мам, а тыква такая оранжевая, прямо как раскаленные угли.

Фрэнки отпускает руку матери, чтобы взять тарелку у Майи.

– Мам, почистить тебе мидии? Сама поешь или тебя покормить?

Рут кивает, протягивая открытую ладонь.

Фрэнки чистит мидии и дает их Рут, чередуя с кусочками горячей тыквы, приготовленной с морскими водорослями.

Рут кладет каждый кусочек в рот, медленно пережевывает. Поев немного, поднимает руку – дает понять, что сыта. Фрэнки смотрит на тарелку на коленях матери: еда на ней почти не тронута. Нахмурившись, она переглядывается с сестрой, сидящей по другую сторону костра. Майя качает головой. Ну как им быть? Силком ее кормить, что ли?

Фрэнки принимается есть сама, а Майя встает и кладет ладонь на пугающе костлявое плечо матери.

– Мама, хочешь в туалет?

Рут кивает и позволяет Майе отвести ее к ручью. Сейчас из нее выходит только жидкость, но густая, как деготь, не имеющая ничего общего с младенческим калом, который она вытирала с попок маленьких дочерей. Теперь вот они так же заботятся о ней. Старческий маразм, думает Рут. Хотя, конечно, Прежде немногие из тех, кому случалось употреблять эту фразу, ожидали одряхлеть до такой степени на шестом десятке.

В лагере от нее теперь никакого толку. То немногое, что она способна делать вслепую, ее дочери выполняют за считаные минуты, да и та работа, которая ей пока еще под силу, очень быстро ее утомляет. Почистив несколько орехов, она снова впадает в долгий сон. И Рут это больше не расстраивает; свою немощность она принимает со спокойным смирением. В те дни, когда девочки вдвоем покидают лагерь, она остается в постели, имея под рукой флягу с водой, настоянной на ягодах. Пока они охотятся, она спит, и просыпается лишь от их голосов, когда они возвращаются.

Слепота обострила ее слух. Ей очевидно, что ее дочери стали иначе общаться между собой. Да, в ее присутствии они постоянно ведут диалог, описывают все, что их окружает, но и оставаясь вдвоем, думая, что их никто не слышит, они тоже разговаривают в другой манере – не так, как раньше. Рут отмечает, что ее дочери гораздо реже употребляют бранные выражения, перенятые у Ника. Знают, что она ненавидит, когда они сквернословят.

В свое время отец тоже ругал ее за «нецензурщину», как он выражался.

Как же она скучает по нему, даже теперь.

Возможно, девочки, как когда-то она сама, просто с возрастом отвыкли ругаться, нашли более достойные способы выражать свою досаду.

Они реже ссорятся. Поскольку отпала необходимость бороться за внимание родителей, окрепла их женская дружба. Рут также отмечает, что теперь они строят более четкие и рациональные фразы. В разговоре с ней они многоречивы: столько слов, как от них, она не слышала со времен переполненных лондонских баров. Друг другу они говорят ровно столько, сколько нужно, чтобы донести мысль. Словами девочки жонглируют не менее искусно, чем обращаются с копьями. Они с Ником вырастили из дочерей отличных охотниц.

Рут рада, что ее девочки сумеют позаботиться о себе, когда ее не станет.

В темноте и тишине Рут только и остается, что предаваться раздумьям. Она блуждает по лабиринтам памяти. День ото дня живет как во сне, грезит наяву.

Сколько она себя помнит, ее всегда преследовал страх смерти. В молодости она боялась что-то упустить, сделать неверный шаг. Потом ею двигал чисто животный инстинкт уцелеть. А с тех пор, как родились дочери, она каждый день боится оставить их без средств, необходимых, чтобы выживать, – нет, не просто выживать, а жить благополучно.

Но в ее сознании произошли какие-то сдвиги: страх исчез.

Ник умер.

Отошел в мир иной, как и ее родители, Фрэн, все ее друзья.

Каждый новый день подобен залу ожидания, где она сидит и ждет, когда Смерть придет и освободит ее.

И, что еще важнее, даст свободу ее дочерям.

Теперь наступает их время. Она свою миссию выполнила.

Она живет гораздо дольше, чем рассчитывала. Две зимы прошло с тех пор, как проявились симптомы ее болезни, но теперь тело отягощает желание вернуться в землю.

Каждый день, просыпаясь, Рут удивляется тому, что еще жива. В часы бодрствования она по большей части погружена в себя – вспоминает прожитое, анализирует каждый свой выбор. И она благодарна судьбе за все, что видела и сделала, за то, что не погибла.

В целом она довольна прожитой жизнью. Да, приходилось неустанно трудиться, до изнеможения. Да, боли было много. И пусть ее жизнь оказалась короче, чем можно было ожидать, она уже прожила дольше, чем многие из тех, кого она любила. Ей во многом повезло. Она мало о чем сожалеет.

К своему удивлению, Рут понимает, что вполне довольна собой. Но так было далеко не всегда. Прежде она, бывало, сомневалась, что вообще достойна симпатии.

И вот это действительно горько: сколько же сил она вкладывала в то, чтобы понравиться окружающим! Горько, что она впустую растрачивала время на переживания из-за того, что она никудышный, никчемный человек, зацикливалась на каких-то отвлеченных понятиях, хотя, казалось бы, какое ей дело до того, что думают о ней другие? Порой она вела себя эгоистично, совершала глупые ошибки, но самое ее большое преступление – время, растраченное на самокопание и самобичевание.

Когда-то давно один человек сказал ей, что, куда бы она ни уехала, от себя не убежишь. Тогда эта мысль, что она навсегда останется такой, как есть, напугала ее до жути. И она бежала, несмотря на предупреждение, бежала как угорелая, отчаянно пытаясь вылезти из собственной шкуры, избавиться от тех своих качеств, которых она стыдилась. Но теперь, глядя в глаза Смерти, она готова смеяться и ликовать: хорошо, что ей это не удалось. Лишь приняв себя всю целиком, со всеми недостатками, она могла любить и быть любимой.

И как она любила!

Любила родителей, друзей. Любовь к ним она пронесла через всю свою жизнь. Ее родные и близкие из прежнего мира никогда не узнают, что именно у них она научилась любить своих дочерей, любить Ника.

Ник.

Ради такой любви стоило жить.

– Мама, будем слушать историю? Или ты очень устала?

После смерти Ника истории на какое-то время покинули их лагерь. Сердца женщин переполняла скорбь, и воображение отказывалось рисовать картины других реальностей; его хватало лишь на то, чтобы принять: в этой реальности Ника с ними больше никогда не будет. Но постепенно истории вернулись, снова стали звучать по вечерам, и это теперь любимое времяпрепровождение для всех трех женщин, которых оставил Ник.

– Да, Майя. Расскажи нам историю. – Голос у Рут хриплый.

Майя и Фрэнки бережно усаживают Рут у костра, укутывают ее плечи в истрепанные одеяла.

– Какую историю рассказать? – спрашивает Майя.

– Расскажи, как вы с сестрой покинете это место. Расскажи историю о ваших приключениях в поисках других людей. Расскажи, куда вы отправитесь, когда меня не станет.

Майя смотрит на сестру.

Фрэнки втягивает в себя воздух, пожимает плечами, что подразумевает: ну что ж, раз она просит.

Майя знает, что ее сестра ненавидит такие истории, что они идут вразрез со всем, во что она верит, со всем, что говорил им отец, убеждая в необходимости оставаться на месте и ждать, пока их найдут. Майя знает, что Фрэнки сомневается в существовании им подобных.

– Майя? – голосом Рут ищет дочь в темноте.

– Я здесь, мама. – И девушка начинает свой рассказ: – С первыми лучами солнца, выплывающего из-за горизонта…

В белесых глазах Рут отражается оранжевое пламя костра. Потом она смежает веки, слушая голос дочери: Майя описывает будущее, которое сулит надежду.

Долгое время, думает Рут, я считала себя центром вселенной. Теперь ей ясно, что она всего лишь песчинка в огромном мире, который прекрасно будет существовать и без нее.

– Спит.

Фрэнки плотнее укутывает мать в одеяла, затем встает, идет к хижине, где у боковой стены сложены дрова, берет одно полено и бросает его на раскаленные угли. Огонь разгорается.

– Вдруг мы тоже заснем.

Это одно из правил, первое правило, которое Ник обязал их соблюдать, когда они сидели у постели отца в последние дни его земного бытия.

– Следите за тем, чтобы костер никогда не угасал полностью, пусть хотя бы дымится. Огонь – это тепло, это пища, гарантия того, что нас заметят люди, когда придут.

Сестры лежат бок о бок на ковре, который Фрэнки расстелила у костра. Лежат в уютном молчании, глядя на звезды. И это такое блаженство, хотя после дневных трудов у обеих болят все кости. До них доносится тяжелое дыхание матери, переходящее в громкий храп.

– О, мир и покой! – Фрэнки повышает голос, перекрикивая какофонию трелей, что издает носом мать.

Чувствует, как сестренка рядом с ней трясется от беззвучного смеха. Настроение Майи передается и ей, вскоре она тоже смеется. Не в силах сдержаться, обе начинают хохотать. Их голоса звенят в ночи, составляя гармоничный фон всхрапам матери.

Нахохотавшись вволю, девушки опять затихают. Смотрят на звезды в вышине, держась за руки.

Обе неосознанно вспоминают слова матери о том, что каких-то из звезд, возможно, уже нет, и пытаются осмыслить ничтожность собственного бытия.

Должно быть, они заснули. Но в это мгновение покоя, оглашаемого тяжелым дыханием матери, они счастливы просто оттого, что существуют.

38

Рут чувствует, как швы носков натирают мизинцы на ногах.

Волдыри будут.

Мысленно она перебирает содержимое своей аптечки: лейкопластыри, маленькие, двадцать четыре штуки; градусник, один… Медленно, спокойно Рут пересчитывает предметы, которые помнит, – как делала это много раз, играя с мамой в «Кима» [33], давным-давно. Медикаменты она перечисляет в ритме собственного шага. Шаг – антисептические салфетки, четыре штуки; шаг – латексные перчатки, четыре пары…

Взгляд ее сосредоточен на дороге. Однажды она читала, что самые быстрые бегуны убеждены: смотреть нужно только на дорогу перед собой – не вдаль, не в сторону и тем более не оглядываться назад, на соперников. Рут применяет ту же тактику, и это ее воодушевляет. Кажется, что и время идет быстрее, и вещи, которые она тащит на себе, не такие уж тяжелые.

Боковым зрением она замечает что-то белое в поле справа от себя. Это поле не похоже на те, мимо которых она шла все утро. На ухоженном газоне – белая разметка: для игры в футбол, регби и крикет. За ним дальше по дороге – типовые одноэтажные кирпичные здания: школа.

Рут прибавляет шаг.

Сегодня понедельник, время – около девяти утра. Наверняка там она найдет кого-нибудь, кто сможет ей помочь.

Ворота открыты, но на парковке всего два автомобиля. Должно быть, еще не закончились рождественские праздники или у них сейчас длинные летние каникулы?

– Эй!

Ее голос эхом отражается от здания.

– Меня кто-нибудь слышит?

Она ждет, но ответом ей только эхо собственного голоса.

Рут проверяет, открыта ли входная дверь. А вдруг? Увы, заперта. С досады она дергает и дергает ручку.

Обходит по периметру первое здание и в одном из окон видит класс: ряды детских парт, за которыми ровненько стоят маленькие деревянные стульчики.

Начальная школа.

Этот класс мало чем отличается от того, в котором она преподает в Ледиуэлле. Над доской – бумажные гирлянды, сделанные неловкими детскими ручонками. Уголок для чтения: на полу – ковер, на котором стоит стул для учителя; за стулом – полки c книжками. Точно такой же – в ее классе, где она читала книги, выбранные ее учениками. Артур уже в третий раз дает ей одну и ту же книжку; белокурая Рози Арчер с косичками, которые заплетает ее немногословная няня, сидит почти у самых ног Рут; Сэмми таращит на нее большие глазенки, впитывая каждое слово, словно комнатное растение, которое давно не поливали, – воду.

На Рут внезапно накатывает тошнота.

Сыновья ее кузена вопят, когда башня из «Дженги» рушится и блоки рассыпаются по ковру в гостиной ее родителей.

Во рту скапливается горечь.

Лили держит ее за руку, в другой сжимая игрушечного кита, которого Рут купила ей в сувенирном магазине Музея естествознания.

Рут наклоняется, давится рвотой.

Изо рта на пересохшую землю хлещет кислотная жидкость, забрызгивая ее кроссовки и брюки. Рюкзак на груди чудом не пострадал.

Очередной рвотный позыв, извержение.

Откуда это все берется? Она же почти ничего не пила.

Наконец тошнота проходит, Рут разгибается, вытирает рот.

Выпрямляясь, она чуть покачивается под тяжестью сдвинувшегося на спине походного рюкзака, заваливается на кирпичную стену школьного здания.

Грудь сжимается. Она пытается перевести дух.

Дрожащими руками расстегивает зажимы на лямках и сбрасывает рюкзак с плеч. Опускается на колени, упираясь ладонями в землю. Дыхание прерывистое, голова кружится, кожа увлажнилась от пота.

Стараясь унять дрожь в руках, Рут достает телефон из переднего кармана рюкзака и в очередной раз тщетно пытается открыть соцсети.

Безрезультатно.

Из горла вырывается непроизвольный звук. Она не узнает собственный голос.

Трясущимися руками, как это ни трудно, она выводит на экран свой альбом. Сдвигает влево последнюю фотографию и смотрит предыдущие. Вот она с родителями в аэропорту. Селфи с Камиллой в самом начале вечеринки. Половинка Фрэн с сердитой кошкой на диване у нее за спиной. Она и Фрэн в первые минуты вечеринки; у обеих идеальный макияж. Родители. Фрэн. Камилла с детьми. Фрэн. Она и Фрэн. Мама и папа. Фрэн. Мама. Рут, словно в исступлении, листает и листает альбом, глядя на фото людей, которые ей дороги.

На следующем снимке они с Фрэн стоят на вершине холма в Гринвич-парке. Алекс сфотографировал их в последний Новый год, почти двенадцать месяцев назад. В памяти звучит голос Фрэн: «Дура ты».

На экран телефона падает капля.

Слеза.

Рут безудержно рыдает, изображения перед глазами прыгают и расплываются.

Она хватает ртом воздух, но все равно не может вздохнуть: легкие будто отказываются подчиняться ее командам. Слезы застилают глаза, однако ей удается набрать номер родителей. И опять она слышит только пронзительный гудок, сообщающий, что соединение невозможно. Все лицо в слезах, из телефона у ее уха звенит сигнал отсутствующего соединения.

– Мама? – всхлипывает Рут.

Гудок обрывается.

Рут отнимает от уха телефон, смотрит на него. Зажмуривается, смаргивая слезы с покрасневших глаз. Щурится, чтобы четче видеть. Экран пустой. Черный. Безжизненный. Словно безумная, она давит и давит на кнопку на верхнем ребре телефона, пытаясь включить аппарат.

Бесполезно. Батарея села.

Рут на секунду задерживает дыхание, глядя на пустой дисплей. Такое чувство, будто она медленно сдувается. В ней что-то рушится, сплющивается, словно груз осознания тянет ее к земле.

По-прежнему стоя на коленях, она наклоняется вперед, утыкается заплаканным лицом в сухую почву клумбы и, скорчившись, издает гортанный вопль.

39

На берег опускается серая мгла, воздух остывает. Две девушки стоят бок о бок, их голые плечи лоснятся от пота. У каждой в руках лопата. То, что на них надето, больше похоже на рванье, обуви на ногах никакой, но сами они крепкие и мускулистые.

Смотрят на результат своего труда – свежий холмик черной земли и песка в окружении тростника и травы. Рядом точно такой же холмик, который никто не тревожил уже давно. Из него наверх пробиваются ростки новой жизни.

– И их осталось двое.

– Не говори так.

– Я говорю то, что вижу.

Майя падает на колени и кладет ладони на взрыхленный песок. На мгновение застывает в безмолвном почтении, а потом начинает утрамбовывать землю. Фрэнки обходит холмик, опускается на колени с другой стороны и по примеру сестры подражает матери, которая совсем еще недавно вот так же утрамбовывала могилу их отца.

Обе трудятся в молчании. Слышны лишь глухие удары их ладоней, отбивающих ритм под аккомпанемент неутихающей музыки морского прибоя.

Наконец песок утрамбован. Девушки смотрят на свои ладони. Вспоминают, как, похоронив отца, они молча держались за руки, все трое, пока небо не почернело.

В тот вечер спать они легли голодными. Девочки лежали в темноте и слушали тишину, не нарушаемую сиплым дыханием отца.

– Папа всегда говорил: «Где-то должны быть и другие люди». Он сказал: «Просто ждите. Оставайтесь на месте, и они придут сюда».

Стоя на коленях с опущенной головой, Фрэнки стискивает руку сестры.

– Майя, это он для мамы так говорил. Ради нее. Потому что умирал. Никаких других людей нет. Только мы.

Фрэнки чеканит каждое слово, будто наносит удары. Майя высвобождает свою руку из руки сестры, вытирает ее о юбку, отряхивая песок с ладони, и встает с земли.

– Я считаю, что мы не должны здесь оставаться.

– Нет, мы останемся здесь. – Фрэнки тоже поднимается во весь рост. Берет ржавые лопаты, лежащие на земле возле сестры, закидывает их на плечо, отворачивается от Майи и идет в лагерь.

Майя не спешит за ней – стоит у могил, глядя на два холмика, под которыми рядышком лежат ее родители.

Прислушивается. Вокруг тихо. Лишь издалека доносится шум моря.

Мама постоянно что-то тихо напевала, и ее мурлыканье жутко раздражало Майю, но сейчас она отдала бы что угодно, лишь бы еще раз услышать ее мелодичный голос.

– Спокойной ночи, – шепчет она и уходит вслед за сестрой.

Они уже привыкли к ритму своей новой жизни.

– Фрэнки, давай отправимся в путь. Узнаем, что, где и как. Посмотрим, что лежит вдали. Вдруг там есть будущее.

Одно и то же каждый вечер. Майя хочет уйти, Фрэнки отвечает, что они останутся.

– Нет никакого будущего. За пределами нашего лагеря никого нет. Ты же видела. Только пепел и пробивающаяся сквозь него свежая зелень. – Фрэнки поворачивает в огне наколотую на палку рыбу. Серебристая чешуя обгорает, чернеет в языках пламени.

– Мы могли бы пересечь море. Доплыть до Англии. На своей лодке.

– Майя, прекрати! – Фрэнки вытаскивает из огня рыбу с обугленной чешуей и кладет ее на листья перед сестрой. – Есть только ты и я. И это все. Мы – последние. И с этим ничего не поделаешь. Все имеет свой конец. На нас все закончится.

Майя берет рыбу, которую сестра положила перед ней, разламывает. Под обугленной шкурой белое мясо. Она кладет кусочек рыбы в рот и, жуя, смотрит на горизонт. Солнце сжигает остатки дневного света в гневном оранжевом зареве, опаляющем море.

Ее внимание привлекает движение в воде.

Что-то несется в волнах, между ними и горизонтом. Воды расступаются, и темная громада вздымается над морской гладью, искрясь в последних лучах вечернего солнца, а потом исчезает. А в следующую минуту, буквально в нескольких метрах от первой махины, волны разрезает вторая, затем третья.

Майя чувствует, как ее сердце едва не выпрыгивает из груди. Она трогает сестру за руку и взглядом показывает в сторону горизонта.

Фрэнки резко втягивает воздух, наполняя легкие.

– Они вернулись! – с благоговением шепчет она.

Сестры смотрят во все глаза. Дыхание у обеих учащается.

Море расступается, открывая их взорам дуги спин трех животных – большого и двух поменьше, в половину длины первого.

– Один… два… три… Фрэнкс, их трое! – Майя вскакивает на ноги и, затаив дыхание, тычет пальцем в сторону китов.

Фрэнки встает рядом с ней и берет ее за руку.

– У нее появились детеныши. Мама говорила…

Фрэнки сжимает руку сестры, заставляя ее замолчать. Чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Она не смеет надеяться, иначе расплачется навзрыд.

Майя смотрит на сестру и кивает. Она понимает.

Хвост вздымается над водой и снова опускается, взбивая сноп брызг.

Девушки охают, смеясь от изумления: киты танцуют. Их движения преисполнены свободы, игривости. Сестры приставляют ладони козырьком ко лбам, чтобы лучше видеть резвящихся животных. Те выпускают из дыхал фонтаны, создавая огромные водяные дуги в воздухе. Оседающие брызги переливаются на свету, образуя гигантскую многоцветную арку – радугу.

– Она вернулась, чтобы попрощаться с мамой, – шепчет Фрэнки, опасаясь громким голосом спугнуть волшебство мгновения.

У них за спинами трещит костер.

– С двумя детенышами. И в их распоряжении целый океан, который они бесстрашно бороздят.

– Они не заболеют, как папа с мамой?

Фрэнки внезапно испугалась собственной непривычной радости.

– Нет, они здоровые и крепкие, как мы. Они из нового мира. Из другого мира.

Сестры наблюдают за китами, пока не становится совсем темно. Теперь они видят только собственные тени на песке у костра.

Майя чувствует, как сестра отпускает ее руку.

– Может быть, скоро мы увидим и других китов. Или лодку. Людей с Южного острова, которые вернутся, чтобы нас отыскать, – с надеждой в голосе произносит она.

Но Майя говорит в спину сестре: Фрэнки идет к костру.

– Фрэнки?

Та поворачивается, видит заплаканное лицо сестры.

– Может быть, – соглашается она. Сегодня вечером она не в состоянии спорить с Майей. – Пойдем спать?

– Если я сейчас лягу, мне будут сниться страшные сны. Побудь со мной немного, ладно? Посмотрим на звезды перед сном, вспомним маму.

– Конечно. Тогда, может, заодно и историю мне расскажешь?

– Обязательно.

Многие недели, пока Рут умирала в хижине, они, хоть им и было стыдно, спали под открытым небом, под звездами, предпочитая дышать свежим воздухом, а не запахом надвигающейся смерти. Теперь, с уходом матери, дом, который они знают с рождения, пустует.

Укутанные в одеяла, девочки лежат рядом на песке у тлеющих углей. Их лица обращены к небесам.

– У самки кита родились детеныши, – произносит Майя.

Фрэнки угукает в ответ.

– Раз есть детеныши, значит, должен быть и папа-кит, так ведь?

– Конечно.

Хотя, по правде говоря, Фрэнки не уверена, что это так уж неоспоримо. Мама никогда не уклонялась от темы деторождения. Объясняла на примере пернатых и животных: птица откладывает яйца после оплодотворения; олененок появляется на свет через некоторое время после того, как лес оглашает рев оленей-самцов в период гона. Однако о самом процессе спаривания Фрэнки имеет весьма смутное представление и не понимает, как это может касаться ее. Пока птицы и звери воспроизводят себе подобных, с голоду сестры не умрут, а это все, что ее волнует.

– Фрэнки, а у нас с тобой будут дети, как ты думаешь?

Вопрос Майи словно повис в воздухе. Фрэнки со страхом ждала его, догадываясь, что сестра думает об этом весь вечер.

– Спи, Майя.

Она чувствует, как сестра зарывается лицом ей в шею, чувствует, что оно мокрое: Майя опять плачет.

– Давай завтра пойдем на охоту. Навялим мяса, соберем ягод, начнем делать припасы на зиму.

Майя радостно вздыхает. Ей очень хочется снова пойти на охоту вместе с сестрой. Ухаживая за умирающей матерью, они не смели отходить далеко от хижины.

– Правда?

– Конечно. Только сделай одолжение: постарайся не шуметь. В прошлый раз я бы поймала того голубя, если б ты не топала, как дурында.

– Не придирайся, Фрэнкс. Я копала могилу для мамы!

– В общем, ты меня поняла. Не топай, и к тебе не будет никаких претензий.

Девочки продолжают препираться. Их голоса звучат то тише, то громче, поднимаясь над рокотом волн. Наконец они прижимаются друг к другу и засыпают.

40

Рут просыпается. Осматривается, пытаясь понять, где находится. Она лежит на земле, справа от нее буш, слева – какая-то стена. Светло. Значит, еще день. Она не замерзла, но лицо и рука измазаны в грязи. Правда, она чувствует себя отдохнувшей.

Долго ли она спала?

Где она?

Кожу лица стянуло, глаза опухли от пролитых слез.

Почему она плакала?

Рут осознает, что в правой руке она что-то стискивает. Разжимает пальцы и смотрит на безжизненный телефон. И сразу все вспоминает.

Рут с трудом принимает сидячее положение, переводит дух и прислоняется к рюкзаку, лежащему на земле за спиной. Нестерпимо хочется пить. Она облизывает пересохшие губы и сразу ощущает во рту мерзкий привкус. Ах, ну да, ее ведь, кажется, стошнило.

Все еще сонная, неуклюжими пальцами она отстегивает от рюкзака флягу, трясет ее – воды на донышке. Отвинтив крышку, Рут выливает в рот последние капли, стараясь не касаться горлышка губами, чтобы во флягу не попали остатки рвоты. Ополаскивает рот и сплевывает на траву. Убирает флягу на место, водружает рюкзак на спину, поднимается на ноги и уходит со двора школы, продолжая свой путь к побережью.

Должно быть, она проспала полдня: солнце уже низко.

Дома теперь встречаются чаще – здания с не очень большими земельными участками. Это скорее сады, а не сельскохозяйственные угодья. Однако все окна плотно занавешены жалюзи, зашторены или закрыты ставнями.

Куда подевались их обитатели?

Все дома стоят чуть в стороне от дороги, ворота во дворы заперты на цепь или на засов, железные почтовые ящики у входов обозначают границы владений. Между домами купы деревьев – вечнозеленых или лиственных. Рут узнает березы. Но многие виды, которые растут только в этих местах, ей не знакомы. В ветвях весело щебечут птицы, под сенью крон шелестит трава. Поднялся ветер, воздух стал другой. Значит, где-то поблизости океан?

Впереди вырисовывается белый мост. Дойдя до него, Рут видит под дорогой извилистую речку с медленным течением. Она останавливается и перегибается через перила: вода в реке кристально чистая. Можно ли ее пить?

Ее слух улавливает отдаленный шум – рокот мотора.

Рут отводит глаза от танцующих на воде бликов и смотрит туда, откуда доносится шум.

Вдалеке на дороге появляется машина, она едет оттуда, куда направляется Рут. Инстинктивно она выскакивает на середину шоссе, размахивает обеими руками: если водитель следует в ту сторону, откуда она пришла, может быть и ей тоже вернуться вместе с ним.

Машина приближается. Рут видит, что это легковой автомобиль. На крыше – гора чемоданов.

Водитель и не думает сбавлять скорость, приближаясь к ней. Напротив, едет быстрее.

Рут перехватывает взгляд женщины в пассажирском кресле. Мужчина за рулем даже не смотрит на нее. Его глаза приклеены к дороге. Лицо у женщины усталое. Она прижимает к груди небольшой сверток. Младенец?

Машина проносится мимо Рут, лишь чуть-чуть вильнув, чтобы не наехать на нее. Рут едва успевает отскочить в сторону.

– Прошу вас!

Ее жалобный крик тонет в облаке выхлопных газов стремительно удаляющегося автомобиля.

Заднее сиденье завалено вещами. Заднее окно заслоняет открытый багажник, беспорядочно забитый сумками и всякой всячиной.

Рут беспомощно смотрит вслед уменьшающемуся вдалеке автомобилю. Когда тот полностью скрывается из виду, она решительно поворачивается и шагает в противоположном направлении.

Наверняка там, откуда они ехали, есть и другие люди.

Вскоре она доходит до кемпинга. За забором – ровные ряды автофургонов, перед некоторыми сушится белье.

Признаки жизни!

Впереди что-то краснеет: здание с красной вывеской на крыше. Вход в кемпинг? Магазин? Гонимая жаждой, она прибавляет шаг. Эмалевая надпись на овальной вывеске: «У Люси». Над дверью – выцветший навес, на котором от руки написано: «Газеты», «Закуски», «1000 мелочей», «Почта», «Все для рыбалки». У Рут учащается пульс. Дверь открывается, отражая солнечный свет, и из магазина кто-то выходит. Женщина. Седые волосы, короткая стрижка; на кончике носа – очки, к которым крепится поблескивающая на свету цепочка на шее женщины. На ней клетчатая рубашка с засученными рукавами. Она достает из пачки сигарету, быстро закуривает и делает глубокую затяжку.

– О, слава богу! – восклицает Рут и со всеми своими рюкзаками бегом кидается к магазину.

– Ах, какое приветствие! – улыбается женщина, выпуская из ноздрей белые струйки дыма.

– Магазин открыт?

– Конечно! Я не закрываюсь даже на день рождения королевы.

– О, слава богу!

– Входите. Я сейчас. Докурю только.

– Спасибо! – выдыхает Рут. – Большое спасибо!

Где-то в глубине магазина работает радио. Рут слышит низкий спокойный мужской голос, но не различает ни слова из того, что тот говорит.

Магазин, конечно, скромненький, глаза не разбегаются. Полки полупустые, упаковки слегка выцвели и покрылись пылью, но почти все необходимое есть, пусть по чуть-чуть. К тому же Рут чувствует запах готовой еды. Значит, здесь она найдет что-то, что можно сразу съесть.

– Доброе утро.

Снова появляется продавщица и приветствует ее, как будто они не общались буквально несколько секунд назад. Она проходит за прилавок, садится у кассы и сразу погружается в какие-то бумажки, разложенные по стопкам на потертой деревянной поверхности стола.

Рут наблюдает, как женщина берет по одному чеку из стопки, которую держит в руке, внимательно его рассматривает, затем перекладывает в другую стопку на столике. Потом берет из-за уха ручку и что-то отмечает в тетради, лежащей у ее локтя.

– Если нужно помочь что-то найти, скажите. Мне нельзя отвлекаться, а то забуду, где остановилась.

– Спасибо.

Рут расстегивает ремни на плечах и спускает рюкзаки на пол у двери.

Услышав шум, хозяйка магазина отрывается от своих бумаг.

– Вы что – и раковину с собой тащите?

Рут вежливо улыбается.

– Если понадобится моя помощь, крикните. – Женщина снова погружается в работу, внимательно перекладывая чеки из одной стопки в другую.

Рут потирает плечи: от тяжелого рюкзака они болят. Одна рука тоже ноет: должно быть, она ее отлежала, когда спала на земле.

Внимание Рут привлекает газетная стойка. Она подходит к ней. На первых полосах – те же несколько фотографий, которые она постоянно видит последние три дня: темные нечеткие спутниковые снимки непонятно чего – сровненной поверхности земли. Над ними крупные заголовки: «Полное уничтожение», «Конец света», «Гибель».

Читать очередную статью с догадками и предположениями о случившемся выше ее сил, но она берет одну газету, смотрит на дату в правом верхнем углу. Можно ли почерпнуть из нее новые сведения?

– Ой, прошу прощения, это вчерашние. Сегодня газеты не привозили. Я пыталась им позвонить, но что-то со связью. Надеюсь, машина просто запаздывает, такое бывает. Задержки неизбежны, если погода плохая. Правда, сегодня ясно. Даже не знаю, что и думать. Зайдите после обеда, может, к тому времени они решат свои проблемы.

– Просто хотела узнать, нет ли новостей. У меня телефон перестал работать.

– Сплошной ужас и кошмар. Я вполуха слушаю радио. Передают, что нужно прятаться в укрытиях, бежать в горы. Я не очень в это верю. Такое уже бывало. В моем детстве родители до смерти боялись американцев и кубинцев. А потом, в 80-х, американцев и русских, когда они бравировали друг перед другом: «Моя бомба больше твоей». Мужчины! В общем, скорей всего, это просто очередная шумиха, ну, а если и суждено умереть, так лучше уж в собственном доме, премного вам благодарна!

Рут улыбается, затем идет к полкам с продуктами. Свежего хлеба нет, но есть какие-то серые булочки в вакуумной упаковке. Она берет их, а еще сетку апельсинов, три банки фасоли, большую шоколадку и пакет соленых крендельков, выкладывает все это у кассы. На прилавке – стеклянный подогреватель, а в нем два невзрачных куска мясного пирога; должно быть, их запах и вызвал у нее такое зверское чувство голода.

– И эти два пирога, пожалуйста. – Она показывает на подогреватель. Затем поворачивается к холодильнику и берет большую бутылку шипучего энергетического напитка. Отвинчивает крышку и сразу выпивает треть флуоресцентной оранжевой жидкости, отчего у нее тут же возникает отрыжка. – Простите, все утро пешком шла.

Продавщица понимающе кивает. Она сосредоточенно вводит в кассовый аппарат стоимость покупок Рут. Тщательно проверяет цену каждой покупки и затем указательным пальцем набирает цифры. А Рут вдруг начинает остро чувствовать, что ее мучают не только жажда и голод – ей срочно нужно опорожнить мочевой пузырь, помыться и где-нибудь зарядить телефон.

– Здесь у вас случайно нет уборной, которой можно было бы воспользоваться?

– Извините, милочка, приличной уборной здесь нет. За зданием есть только туалет с выгребной ямой. Но покупателям мы его не показываем! – Женщина усмехается самой себе, вводя в кассовый аппарат последнюю покупку.

– Восемнадцать долларов девяносто один цент.

Рут открывает поясную сумку, вытаскивает двадцатидолларовую купюру и протягивает ее продавщице.

– Спасибо. А насчет туалета, милочка, я пошутила. Вижу, что вам не терпится. Туалеты есть на пляже. – Поправив на лице очки, она рассматривает купюру и вводит ее номер в кассу. – Боюсь, они не очень чистые в летний сезон. Правда, сейчас на берегу народу немного. Цирк быстренько свернулся и уехал, когда разнеслась весть о катастрофе. Пожалуй, это первый раз, когда животное выбросилось на берег, а сюда не хлынули толпы народа. Словно там поселок-призрак. Никого – ни представителей природоохранных служб, ни волонтеров, ни хиппи. Когда я увидела его, подумала, смогу сдать в аренду хотя бы несколько фургонов, но только один фотограф арендовал трейлер. Да, скорей всего, только он один и остался на побережье – парень этот со своим фотоаппаратом. Ну и кит, конечно, бедняга. Так что, если вы столько протопали, чтобы увидеть кита, вам повезло.

В первое мгновение Рут показалось, что все вокруг замерло.

Ни звука.

Ни малейшего движения.

Только одно слово: кит.

– Кит?

Женщина отсчитывает ей сдачу, медные и серебряные монеты, выкладывая их по одной на прилавок.

– Да, несчастное животное вынесло на берег прямо в Рождество. Он на последнем издыхании, так что, если хотите взглянуть, вам надо поторопиться. Недолго ему осталось. С другой стороны, если верить тому, что говорят, мы все на краю гибели. Так что для кита разница небольшая – на суше он или в море.

Рут торопливо пихает в рюкзак свои покупки, что-то роняет на пол. Руки как ватные, не слушаются.

Ее бьет дрожь, кровь бурлит, все существо охвачено возбуждением.

Теперь она отчетливо слышит голос по радио. Передают заранее записанное сообщение в режиме повтора: «Премьер-министр настоятельно советует всем гражданам не покидать свои дома и убежища. По возможности запаситесь пресной водой и находитесь во внутренних помещениях без окон. Если вы вынуждены находиться в помещении с окнами, рекомендуется…»

Рут хватает за лямки походный рюкзак, с легкостью забрасывает его на плечи, словно он ничего не весит. Застегивает пряжку на поясе и спешит к выходу, неся маленький рюкзак в руках.

– Удачного вам дня! – кричит продавщица ей вдогонку.

Дверь со стуком захлопывается, вслед Рут звенит колокольчик.

41

Берег океана озаряют первые лучи солнца, выползающего из-за горизонта. Лагерь не узнать: их жилище разобрано на части, готовые для нового использования.

От хижины, в которой Рут с Ником прожили много лет, остался один каркас из изогнутых костей. Покрывавшие их куски парусины сложены в стопку рядом с нагруженной лодкой. Их сняли, выстирали, тщательно заштопали, свернули. В центральной части лодки высится гора вещей, перевязанных веревками, которые свили заново, чтобы не было истертых участков.

В воздухе висит смрад сожженных заплесневелых шкур с разобранных кроватей, которые служили им много лет.

Майя искупалась в ручье и, обмотав голову истончавшим полотенцем, теперь идет к сестре. Фрэнки сидит на шкуре, чтобы не испачкать недавно выстиранную одежду, и в ожидании сестры точит ножи.

– Ладно. Давай, – обращается к ней Майя. Она снимает полотенце, и волосы падают ей на плечи.

– Уверена?

– Да. Мы же договорились.

Фрэнки выбирает один из разложенных на шкуре ножей и жестом предлагает Майе сесть рядом. После некоторых колебаний Майя повинуется. Фрэнки зажимает в руке собранные в хвост волосы сестры и отрезает ножом. Золотистые пряди падают на землю.

– Ну вот, – произносит Фрэнки, – самое трудное позади. Теперь я подстригу их совсем коротко, как у меня.

С короткими волосами девушки больше похожи друг на друга, отличаются только ростом. Теперь видно, что они родные сестры. Так еще и практичнее: короткие волосы не затрудняют движения, и в море пресную воду они будут использовать только для питья. Не хватало еще тратить драгоценную жидкость на такую ерунду, как мытье волос.

Пока Фрэнки упаковывает последние из тех вещей, которые сестры решили взять с собой, Майя изучает поблекшую карту. Теперь, когда они готовы к отплытию, ее начинают мучить сомнения. В принципе, они разработали тщательный план: определили, какое расстояние смогут преодолевать ежедневно. Передвигаться на лодке гораздо быстрее, чем пешком, и Майя заверила Фрэнки, что они за несколько дней смогут добраться до Южного острова. Она проложила маршрут вдоль побережья, чтобы, если понадобится, можно было пристать к берегу. Но теперь она переживает, что Фрэнки откажется продолжать путешествие и станет настаивать на возвращении, если они будут плыть слишком медленно.

Майя уговаривала сестру несколько месяцев. С первыми признаками весны она заметила, что Фрэнки начала поддаваться. Она уже дольше слушала Майю, прежде чем прервать ее, и несколько раз Майя видела, как сестра рассматривает старую потрепанную ламинированную карту Новой Зеландии, которую они нашли в вещах отца. Майя поинтересовалась, зачем ей карта, а Фрэнки рассердилась, сказала, что ей просто любопытно, они же рассматривали сломанный фотоаппарат отца, телефон и ювелирные украшения матери. Но Майя чувствовала, что настроение сестры меняется.

Майя хочет найти других людей. Она по-прежнему очень сильно любит Фрэнки, порой до самозабвения, но ее не покидает ощущение, что чего-то не хватает. Стремление отыскать себе подобных кажется таким же необходимым, как удовлетворение естественных потребностей – есть, ходить в туалет и т. д., хотя она и сама толком не понимает, чем вызвано это острое желание. Но точно знает, что хотела бы расширить круг общения, ведь теперь, кроме как с Фрэнки, поговорить не с кем, а ее сестра зачастую не очень-то словоохотлива. А еще ей любопытно, как состоится и к чему приведет знакомство с новыми людьми. Да к тому же, хоть ей и стыдно признаться Фрэнки, она мечтает о приключениях, о таких, какие случались с принцессами в сказках, которые рассказывала им мама.

– Майя, натягивай сильнее.

Они накрывают парусиной останки пикапа Ника, служившего им кладовой. Парусину по углам закрепляют клиньями, вбивают их глубоко в песок. Хоть Фрэнки и согласилась на это путешествие, она хочет обеспечить сохранность их имущества – на случай, если они вернутся. Понимая, что на лодке много не увезешь, всю последнюю неделю она отбирала вещи, необходимые для путешествия и походного лагеря, а также упаковывала провиант. Все остальное она аккуратно сложила на хранение. И тщательно укрыла от дождя и от собак.

– Ну что, хорошо видно? Как думаешь?

Обе девушки отходят и смотрят на результаты своего труда.

Внешний кусок парусины, который они надежно закрепили над укрытым хранилищем, похож на лоскутное одеяло: на его поверхности они вышили огромного кита, а в его контурах, словно во чреве, две человеческие фигуры примерно одного роста – это их мать и отец.

– По-моему, видно. Может, будет видно даже с воздуха.

– А со спутника?

– Если этот спутник вообще есть. Мама лишь сказала, что возможно, где-то наверху летает спутник.

– Знаю. Это как с другими людьми. Не факт, что они вообще существуют.

– Именно.

С этими словами Фрэнки поднимает рюкзак с немногочисленными вещами, которые они берут с собой. Рюкзак, весь штопаный-перештопаный, – тот самый, с которым Рут пришла на берег океана больше двадцати лет назад.

– Что ж, пойдем, – говорит она. – Раз решили, пора.

– Сейчас, попрощаюсь только.

– Давай недолго.

Фрэнки идет к лодке.

Майя берет в руки две челюстные кости, которые она вытащила из дверной рамы, когда они разбирали хижину, и трусцой бежит к дюнам.

Сейчас раннее утро, прохладно. Ветер обдувает ее обстриженную голову. Ощущение непривычное.

Вот и могилы родителей. Они теперь завалены тростником, но Майя нашла бы их с закрытыми глазами, потому как дня не проходило, чтобы она не навещала маму с папой.

В памяти возникают их смеющиеся лица в отблесках пламени костра. Лицо Майи тоже озаряет улыбка, в которой есть что-то от улыбок обоих родителей.

Одну челюстную кость кита Майя старательно вкапывает сбоку от могилы отца, вторую – сбоку от могилы матери, скрепляя оба холмика словно скобой.

Отступает на несколько шагов.

Теперь ей видны яркие белые буквы – надписи, которые она вырезала на неровных костях. Имена и фамилии ее родителей.

Если сюда вдруг забредут люди, они будут знать, что здесь похоронены ее мама и папа.

– Мама, мы уходим. Отправляемся на поиски других людей.

– Майя, идем уже, черт возьми! – доносится до нее голос Фрэнки сквозь шелест травы.

С благоговением она кладет ладони на песок, закрывает глаза.

А в следующее мгновение вскакивает и бежит к морю.

– Да иду уже, иду! Бегу! – кричит она сестре, мчась по дюнам, ловко лавируя в зарослях тростника.

Фрэнки уже подтащила лодку к самому краю берега и сама, с голыми ногами, стоит в воде.

В считаные секунды Майя подбегает к ней.

Они молча спускают лодку на воду, как проделывали это сотни раз, отправляясь рыбачить. Но теперь, сев в нее, они не направляют свое судно в море, а, работая веслами, поворачивают вдоль берега и поднимают парус – новый парус, большой, который они специально сшили, чтобы, используя силу ветра, плыть быстрее. После нескольких попыток поймать ветер парус наконец-то расправляется, надувается, и их лодка стремительно скользит по волнам в заветном направлении – на юг.

У берега пенится прибой, принося и унося с собой песок.

У входа в залив поверхность воды слегка вибрирует.

Сидя в лодке, сестры не слышат необычные звуки. Но если бы они перестали грести и прыгнули в волны, как на их глазах это неоднократно делала мама, если бы погрузились под пышную морскую пену, в бирюзовую воду, сквозь шорох камушков на дне океана они услышали бы пение трех китов – самки и двух ее детенышей.

КОНЕЦ

Спасибо вам

Я благодарю Клэр Уилсон, моего литературного агента. Наш союз возник и окреп благодаря ее природной прозорливости, умению читать между строк, а может, просто потому что я читала слишком быстро. В любом случае я ей крайне признательна. Также я хочу выразить благодарность всем работникам литературного агентства RCW («Роджерс, Колридж энд Уайт»), особенно Мириам Тобин и Сейфи Эль-Кахаби.

Благодарю моего редактора Мелиссу Кокс. Все твои правки, даже вроде бы незначительные, точно соответствовали моим представлениям об этой книге. Мне невероятно повезло, что я могла опираться на твою творческую, вдумчивую, талантливую редактуру. Спасибо всем работникам издательства Coronet, и моя особая благодарность Лили Купер за то, что направляла меня на ранних этапах подготовки романа к публикации, причем всегда с улыбкой, даже в период глобальной пандемии. Спасибо Веро Нортон, Хелен Флад и Элис Морли за то, что стали продвигать мою книгу уже после первой корректуры. Благодарю Морган Спрингетт, а также Хейзел Орм за тщательно продуманное техническое редактирование и Аласдера Оливера – за великолепную обложку.

Я благодарна коллективу литературного конкурса 28 Plays Later («28 пьес спустя»), и в первую очередь его основателю Себастьяну Рэксу. В ответ на объявление о конкурсе я отправила одно из своих творений на девятый тур конкурса 2018 года, и именно в этой пьесе зародился замысел моего романа. Благодарю также Бенедикта Хадсона и Сюзанн Голдберг, которые тоже участвовали в том конкурсе и оказывали мне неоценимую поддержку.

Я благодарна Дэвиду Уорику, Анне Темплтон и Лесли Феррис за рекомендации для поступления на литературно-художественное отделение магистратуры. Хотя жизненные обстоятельства не позволили мне пройти этот курс, предложение поступить в магистратуру придало мне уверенности и помогло закончить мой роман. Без ваших советов я не смогла бы написать эту книгу.

Благодарю работников кофейни «Моно» в районе Камберуэлл. Ваши кофе, грушевые и шоколадные торты вдохновляли меня во время работы над первым черновиком этой книги.

Моя глубокая признательность Николе Барр – за идеи, высказанные в Индии, а также за угощение и щедрые советы во время нашей встречи в пабе «Сан оф Камберуэлл» год спустя. В тот зеленый сок явно подмешали что-то волшебное!

Ну и, конечно, я хочу сказать преогромнейшее спасибо тем, кому я должна чаще говорить, что я их люблю.

Это Джеймс Роуэн: долгое время он терпеливо слушал, как я обсасываю эту идею, а потом мягко намекнул, что пора бы переходить от слов к делу.

Это Джессика Престон, первая читательница моего романа. Я безмерно ценю твою неизменную помощь, твою дружбу и поддержку, полностью опровергающие утверждение, что, если тебе за тридцать, настоящих друзей уже не завести.

Я благодарна Клэр Дьюар, Элисон Рен и Джоанне Элфик. Это мои самые давние, самые лучшие подруги. С вами мы хохотали до боли в животах, не раз я лила слезы у кого-нибудь из вас на плече, вместе мы пережили множество приключений и выпили бессчетное количество бокалов вина. От вас я услышала массу потрясающих историй, пока еще не дошедших до читателя. Некоторые из них еще более невероятны, чем история о том, как пережить конец света, спрятавшись в пасти кита.

Я благодарна своим родным – Зоуи Сойер, Грегори Сойеру и Алексии Сойер. Они рассказывали мне о взаимоотношениях между братьями и сестрами, внимательно читали мои черновики и комментировали написанное, а еще они – добрые друзья для меня и для Руби. Благодарю и новых членов нашего семейства – Джека О’Кэрролла и Саймона Боуза. Спасибо моей бабушке, Долли Гордон Шоу, – надеюсь, скоро ты увидишь мою книгу в магазине в Бери-Сент-Эдмундсе! – а также моему дедушке (хотя он уже не прочитает мой роман) – Фрэнку Шоу. Они – прирожденные рассказчики, и их гены передались мне. Я безумно благодарна своему отцу, Грэму Сойеру, за то, что выгуливал мою дочь, катая ее в старой детской коляске по городку, пока я писала свой роман; за то, что прочел книгу, в которой нет ни одного следователя, зато есть несколько сексуальных сцен, описанных твоей дочерью (прости!). Спасибо тебе за твою безоговорочную поддержку.

Спасибо моей маме, Валери Сойер. Это ты привила мне любовь к словам и до сих пор учишь меня, как лучше ими жонглировать. По утрам ты занималась моим ребенком, пока я работала над романом, а вечерами допоздна внимательно просматривала то, что я написала. К моей великой радости, ты поняла, что я пыталась выразить в своей книге, и воздержалась от всякой критики, за что я тебе искренне признательна. А также за советы, поддержку, любовь и многое-многое другое, что ты делаешь для всех нас. Без тебя эта книга никогда не увидела бы свет.

И наконец, я благодарю свою дочь Руби. В начале романа я сказала, что моя книга посвящена тебе, поэтому хочу подтвердить это и в завершающих строках.

Примечания

1

День подарков – второй день Рождества (26 декабря), когда принято дарить подарки, в том числе прислуге, почтальону и т. д. – Здесь и далее прим. пер.

2

NME (New Musical Express) – английский еженедельник о поп-музыке и ее исполнителях; издается в Великобритании с 1952 г.

3

Desert Island Discs – еженедельная программа на «Радио-4» (в эфире с 1942 г.), интервью с известным гостем и проигрывание выбранных им музыкальных дисков. Называется по одному из вопросов, которые задают участникам интервью: какие восемь пластинок вы хотели бы иметь с собой, если бы оказались на необитаемом острове? Аналогичный вопрос задают о книге и предмете роскоши.

4

Завтрак пахаря (ploughman’s lunch) – дежурное блюдо в пабе, обычно состоящее из хлеба с сыром, свежими овощами и маринадами.

5

Челсийская выставка цветов (Chelsea Flower Show) – в Великобритании ежегодная главная цветочная выставка; проводится в мае в парке при Челсийском инвалидном доме (Лондон).

6

Пол Фредерик Саймон (род в 1941 г.) – американский рок-музыкант, поэт и композитор, обладатель трех премий «Грэмми» в номинации «Лучший альбом года» (1970, 1975, 1986). You Can Call me Al – главная музыкальная композиция в его 7-м сольном студийном альбоме.

7

«Женский час» (Woman’s Hour) – ежедневная программа для женщин, передается по «Радио-4» с 1946 года.

8

Генетически модифицированные культуры. Название придумано по аналогии с монстром Франкенштейна – искусственно созданным человекоподобным чудовищем.

9

«Жизнь Пи» (Life of Pi) – философский роман канадского писателя Янна Мартела, впервые опубликованный в 2001 году.

10

Дэвид Фредерик Аттенборо – британский телеведущий и натуралист, один из пионеров документальных фильмов о природе.

11

Grey’s Anatomy (в российском прокате – «Анатомия страсти») – американский сериал о медиках.

12

Шекспир У. «Сон в летнюю ночь». Действие 2, явление 1. Пер. М. Лозинского.

13

Моя дочь (маори).

14

Nolite te bastardes carborundorum (вольный перевод с латыни – «Не дай ублюдкам тебя доконать») – возможно, перефразированное латинское выражение «Illegitimi Non Carborundum» («Не позволяй ублюдкам тебя растоптать»). Использовано в романе канадской писательницы Маргарет Этвуд «Рассказ служанки» (The Handmaid’s Tale, 1985 г.).

15

Персонажи романа Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит» (1851).

16

Музей имени Ф. Дж. Хорнимана – старейший и крупнейший этнографический музей в Великобритании, основанный в 1901 г. известным коллекционером Ф. Дж. Хорниманом. В настоящее время его собрание насчитывает ок. 350 тыс. экспонатов. В саду музея собрана огромная коллекция самых разнообразных растений.

17

Пожелание удачи (маори).

18

Question Time – политическое ток-шоу на канале BBC с участием политиков, в том числе представителей правительства, и видных общественных деятелей. По сути, воспроизводит расклад мнений в британском парламенте. Выходит по четвергам в 22:45. В эфире с 1979 года.

19

«Лев, Колдунья и платяной шкаф» К. С. Льюиса, первый роман цикла «Хроники Нарнии».

20

Ночь Гая Фокса (Ночь костров, Ночь фейерверков) – в Великобритании традиционное ежегодное празднование в ночь на 5 ноября. В эту ночь, пятую после Хеллоуина, отмечается провал Порохового заговора: 5 ноября 1605 г. во время тронной речи короля Якова I, являвшегося протестантом, группа католиков-заговорщиков предприняла попытку взорвать здание парламента Великобритании. Названа по имени предводителя заговорщиков Гая Фокса. Раскрытие заговора отмечается фейерверками и сожжением чучела Гая Фокса. Накануне дети выпрашивают монетки «для отличного парня Гая», чтобы накупить петард.

21

Имеется в виду песня I’m Gonna Wash That Man Right Outa My Hair из мюзикла South Pacific («Юг Тихого океана»), созданного американским композитором Ричардом Роджерсом и американским писателем, сценаристом и поэтом-песенником Оскаром Хаммерстайном по мотивам романа американского писателя Джеймса Миченера The Tales of the South Pacific («Сказания юга Тихого океана»).

22

Язык маори (маори).

23

Почемучка (маори).

24

Кумара – новозеландский сладкий картофель.

25

Танива – морское чудовище из легенд маори.

26

Пайки (Paikea) – легендарный предок племен маори нгай-таху и нгати-пороу. По легенде, после покушения на его жизнь в открытом море его спасли киты. Мангороа (Māngȏroa) – Млечный Путь.

27

Сноудония – регион на севере Уэльса, где расположен одноименный национальный парк с горой Сноудон – высочайшей вершиной Великобритании (1085 м).

28

Shrimp on the barbie – фраза, получившая популярность после того, как она прозвучала в рекламе с участием австралийского актера Пола Хогана, продвигающей в США турпоездки в Австралию. Целиком она звучит так: «I’ll slip an extra shrimp on the barbie for you» (букв. «Я подброшу еще одну креветку на барбекю для вас»). За пределами Австралии многие ошибочно полагают, что это расхожая австралийская фраза, символ Австралии. В действительности австралийцы для обозначения креветки используют слово prawn, а не shrimp, и на барбекю креветки не готовят.

29

Мед манука – монофлерный редкий сорт меда, собираемый с деревьев манука (лептоспермум метловидный), которые растут в Австралии и Новой Зеландии.

30

Ханги – у народов маори земляная печь для приготовления пищи на пару на горячих камнях.

31

Матарики – на языке маори название для группы из семи звезд, известных как звездное скопление Плеяды. Матарики обычно появляется в восточной части неба в самый короткий день года (в конце июня или начале июля), поэтому в этот день маори отмечают свой Новый год – Маорики.

32

Британское название созвездия Ursa Major (Большая Медведица).

33

«Ким» – детская игра на тренировку памяти: взглянув на ряд разнообразных предметов, играющие пытаются назвать их по памяти. Названа по имени героя романа Р. Киплинга «Ким».

Content

Кейт Сойер
Остов

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Спасибо вам

Примечания