Мария Турчанинофф

Мареси

Maria Turtschaninoff

MARESI

Copyright © Maria Turtschaninoff, 2014 Original edition published by Schildts & Söderströms, 2014

Russian edition published by agreement with Maria

Turtschaninoff and Elina Ahlback Literary Agency, Helsinki, Finland.

© Перевод Колесовой Ю.В., 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Посвящаю моей сестре Александре

Имя мое Мареси Энресдоттер, и я пишу это в девятый год правления тридцать второй Матери. Четыре года провела я здесь, в Красном Аббатстве, и за эти годы прочла почти все старинные тексты по истории Аббатства. Сестра О говорит, что этот мой рассказ поставят рядом с другими фолиантами. Удивительно. Я всего лишь неофитка, не настоятельница, не опытная сестра. Но сестра О говорит, что это важно – написать о происходящем должна именно я. Я была там. Повествованию не из первых рук доверять нельзя.

Я не рассказчица. По крайней мере, пока. Но если я буду ждать, пока стану ею, пока смогу занести на бумагу все произошедшее так, как его следует описать, то успею все забыть. Так что запишу мои воспоминания сейчас, пока все события ясно и отчетливо стоят у меня перед глазами. Прошло совсем немного времени, одна весна. Даже то, что мне хотелось бы забыть, по-прежнему свежо в моей памяти. Запах крови. Хруст ломаемых костей. Я не хочу снова воскрешать все эти события. Но я должна. Писать о смерти тяжело. Но если даже что-то дается тяжело, это еще не повод, чтобы этого не делать.

Я повествую, чтобы Аббатство не забыло. Рассказываю еще и для того, чтобы самой лучше понять, что же произошло. Чтение всегда помогало мне лучше понимать мир. Надеюсь, когда пишешь, происходит то же самое.

В первую очередь я думаю о словах. Какие слова вызовут нужные образы, не приуменьшая и не приукрашивая? Каков вес моих слов? Я сделаю все возможное, чтобы в своем повествовании описать лишь самое значимое, опуская то, что таковым не является – пусть Богиня простит меня, если у меня не всегда будет получаться мое ремесло.

Нелегко понять, где начинается повествование и где оно заканчивается. Мне неизвестно, где конец. Но с началом все легко. Все началось, когда в Аббатство приехала Яй.

В то весеннее утро, когда приехала Яй, я пошла на берег собирать мидии. Набрав полкорзины, я присела на камень, чтобы перевести дух. Берег был в тени, ибо солнце еще не поднялось над горой Белая Госпожа, и мои ноги, ступавшие по воде, замерзли. В такт движениям моря маленькие круглые камешки шуршали у меня под ногами. Красноногий куан прыгал в полосе прибоя, тоже ища мидий. Серпоклюв только что поддел клювом ракушку, когда из-за высоких острых скал, торчащих прямо из моря и называемых Зубцами, появился маленький корабль.

Вероятно, я и не обратила бы на него внимания – корабли рыбаков появляются здесь по несколько раз за лунный цикл, – если бы не странное направление, откуда прибыл корабль. Рыбаки, продающие нам свою рыбу, приходят с материка на севере или с богатых рыбой островов на востоке. Их корабли и выглядят иначе – маленькие, белые, с голубыми, как небо, парусами и командой из двух-трех человек. Корабли, привозящие с собой все необходимое и иногда новых неофиток, округлые и медлительные. На них часто есть охрана от пиратов. Четыре года назад, когда я сама приплыла сюда на таком корабле, я впервые увидела море.

Но названия корабля, обогнувшего ближайший Зубец и направляющегося прямиком в нашу гавань, я не знала. Такие корабли я видела лишь несколько раз. Они приходят из дальних стран на западе, Эммеля и Самитры, или из еще более дальних мест.

Однако они обычно приходят со стороны материка, так же как и рыбачьи суденышки. Они идут вдоль побережья, решаясь выходить на глубину лишь тогда, когда ничего другого не остается. Наш остров очень мал, его трудно обнаружить, если не идти тщательно выверенным курсом. Сестра Лоэни говорит, что Праматерь прячет наш остров, но тут сестра О обычно фыркает и говорит что-то про бестолковых моряков. Я же думаю, что остров прячется сам. Но этот корабль обогнул Зубцы почти строго с запада и все же нашел дорогу. Парус у него был серый, и изящный корпус тоже. Такие цвета трудно рассмотреть на фоне моря. Этот корабль не желал громко заявлять о прибытии.

Увидев, что корабль направляется в нашу маленькую гавань, я вскочила и понеслась туда по каменному пляжу, забыв и корзину, и мидии. Сестра Лоэни всегда ругает меня за такое.

«Ты слишком порывистая, Мареси, – говорит она. – Посмотри на Мать. Разве она бросила бы так свои занятия?»

Представить себе не могу, чтобы Мать так поступила. С другой стороны, я не могу представить себе Мать в закатанных шароварах, с застрявшими между пальцев ног водорослями, склонившуюся над корзиной с мидиями. Должно быть, когда-то она занималась таким, будучи маленькой неофиткой, как я. Однако я не могу представить себе Мать в образе маленькой девочки. Просто не получается.

На мостках, готовые ко встрече, стояли сестры Веерк и Нуммель. Они высматривали серый парус и не заметили меня. Тихо и осторожно я подкралась ближе, скрипучие доски мостков не выдали меня. Я задалась вопросом, что тут делает сестра Нуммель. За торговлю с рыбаками отвечает сестра Веерк, а вот сестра Нуммель занимается неофитками.

– Это и видела Мать? – спросила сестра Нуммель, прикрывая глаза ладонью от солнца.

– Может быть, – ответила сестра Веерк. Она никогда не высказывается о том, чего не знает наверняка.

– Надеюсь, что нет. Слова Матери в трансе было трудно истолковать. – Сестра Нуммель поправила свой головной платок. – Беда. Большая беда.

Тут у меня под ногой скрипнула доска. Сестры обернулись. Сестра Нуммель нахмурила лоб.

– Мареси! Что ты тут делаешь? Я знаю, что сегодня ты работаешь в Доме Очага.

– Да, – я ломала голову, что бы ответить. – Я пришла на берег собирать мидии, а потом увидела корабль.

Сестра Веерк указала рукой.

– Смотрите, они спускают парус.

В молчании мы наблюдали, как команда подводит корабль ближе и швартуется у пирса. В команде было на удивление мало людей. Бородатый старик в голубой тунике – должно быть, капитан. Помимо него я разглядела еще троих мужчин с мрачными замкнутыми лицами.

Капитан спрыгнул с корабля первым, сестра Веерк подошла и заговорила с ним. Когда я попыталась подкрасться ближе, чтобы понять, о чем они говорят, сестра Нуммель крепко взяла меня за руку. Через некоторое время сестра Веерк вернулась к нам и что-то шепнула сестре Нуммель, которая немедленно увела меня с пирса.

Хотя я послушно последовала за сестрой Нуммель, унять любопытство я не могла. Мне так хотелось стать той, кто принесет другим неофиткам новость! Я изо всех сил вертела головой и успела заметить, как капитан помог кому-то подняться наверх из чрева корабля. Маленькая фигурка со спутанными светлыми волосами, разбросанными по узким плечам. На ней была прямая коричневая безрукавка, а под ней рубашка, когда-то, вероятно, белая. Одежда была потрепана, и когда девочка пошевелилась, я заметила, что безрукавка не из тяжелого шелка, как мне поначалу показалось, – просто ткань такая грязная, что стала жесткой. Лица девочки я не увидела, оно было обращено вниз, словно каждый шаг, который она делала, нуждался в тщательном изучении.

Словно она боялась, что земля в любую минуту может уйти у нее из-под ног. Это была Яй, хотя тогда я этого не знала.

Почему сестра Нуммель так стремилась увести меня с пирса, так и осталось загадкой. Позднее в тот же день Яй появилась у нас в Доме Неофиток среди всех. К этому моменту ее длинные волосы были расчесанные и гладкие, хотя и все такие же грязные, и одета она была, как все мы – в коричневые шаровары, белую рубашку и белый головной платок. Никогда не догадалась бы, что в ней есть что-то необычное, если бы не стала свидетельницей ее приезда.

Яй досталась кровать рядом со мной. Обычно вновь прибывшие спят в спальне маленьких – но большинство прибывших и есть маленькие девочки. Яй была достаточно большая, чтобы жить с нами, старшими. По моему ощущению, она на год-два старше меня, а мне тринадцать.

Кровать рядом со мной в спальне старших неофиток оказалась свободна, потому что Юэм только что переехала в Дом Очага и стала неофиткой сестры Эрс. Ее неофитки – единственные, кто не спит в Доме Неофиток. Их задача – поддерживать в Доме Очага огонь, который не должен погаснуть, и в нужное время приносить жертву Хавве. Юэм задается от того, что станет служительницей Очага. Знаю, она думает, будто все ей завидуют. Прибыв на остров, я поначалу тоже не могла представить себе ничего прекраснее, чем жить в Доме Очага, где вокруг всегда еда. Мой живот еще помнил голодную зиму у нас дома. Но когда я увидела, какая строгая сестра Эрс – и никогда не разрешает своим неофиткам взять себе добавки! – я перестала об этом мечтать. Подумать только – постоянно прикасаться к еде, готовить еду, нюхать еду и при этом нельзя откусить ни кусочка!

Кроме того, Юэм разговаривает во сне. Так что я по ней не скучаю.

Яй сидела на своей кровати, и все неофитки, как маленькие, так и большие, столпились вокруг нее, как мы всегда делаем, когда появляется новенькая. Маленькие восхищались ее длинными светлыми волосами, спускавшимися на плечи из-под льняного платка. Платки защищают нас от яркого солнца, но волосы под ними всегда свободны. Мы никогда не стрижемся. В волосах наша сила, говорит сестра О.

Старшие девочки расспрашивали ее – откуда она, долго ли ехала, знала ли раньше кого-нибудь в Аббатстве. Яй сидела неподвижно. Цвет лица у нее был светлее, чем у остальных, но мне показалось, что она побледнела. Кожа под глазами была тоненькая и темная, почти пурпурная, как лепестки фиалок по весне. Яй ничего не говорила, не ответила ни на один вопрос, только молча озиралась.

Я поднялась со своей кровати со словами:

– Ну хватит. У вас есть чем заняться. Идите по своим делам.

Все послушались. Забавно вспомнить, как все было, когда я только приехала сюда, – я все время что-то делала не так, никто никогда не стал бы меня слушаться. Теперь я одна из самых старших в Доме Неофиток, которая еще не перебралась в дом к другой сестре. Неофиткой я пробыла дольше, чем большинство. Эннике – единственная, приехавшая сюда до меня и до сих пор не ставшая неофиткой у кого-нибудь из сестер.

Я показала Яй ее шкафчик и чистую одежду, лежавшую внутри. Объяснила, где находится туалет и помогла застелить постель свежими простынями. Она внимательно следила за всеми моими движениями, но по-прежнему ничего не говорила.

– Сегодня тебе не нужно заниматься делами, – сказала я, загибая уголок ее одеяла. – Вечером пойдешь с нами в Храм Розы для благодарения, но не беспокойся – я покажу тебе все, что тебе нужно знать.

Я выпрямила спину.

– Скоро время ужина. Я покажу тебе дорогу в Дом Очага.

Яй по-прежнему не произнесла ни слова.

– Ты понимаешь, что я говорю? – спросила я дружелюбным тоном.

Может быть, она настолько издалека, что не говорит на языках побережья? Как я, когда только приехала. На севере, в таких странах, как Рувас, Урундия и Лавора, мы говорим на других языках, чем те, кто живет у океана. Языки побережья все довольно похожие. Те, кто говорит на них, могут понимать друг друга, хотя произношение слегка отличается и некоторые слова обозначают разные вещи. Но эти страны так много торгуют между собой, говорит сестра О, что их языки всегда оставались похожими. Мне первый год в Аббатстве дался тяжело, прежде чем я выучила язык.

Яй кивнула. Потом внезапно открыла рот.

– Тут правда совсем нет мужчин? – спросила она. Голос у нее оказался неожиданно низкий, а акцент такой, какого я никогда раньше не слышала.

Я кивнула.

– Правда. Мужчинам вход на остров запрещен. Рыбаки, у которых мы покупаем рыбу, не сходят на берег – сестра Веерк покупает у них улов, стоя на мостках. Само собой, у нас есть животные мужского пола. Весьма задиристый петух, несколько козлов. Но никаких мужчин.

– А как же вы тогда живете? Кто ухаживает за скотиной, возделывает землю, кто защищает вас?

Я повела ее к высокой узкой двери спальни. Здесь так много дверей, и ни одна не похожа на другую. Они закрываются, открываются, защищают, скрывают, прячут. Они смотрят на меня своими блестящими петлями и ручками, смотрят глазкáми от сучков, ухмыляются изысканными узорами. Я подсчитала, что в обычный день прохожу не меньше чем через двадцать дверей.

Дома у нас было две. Дверь лачуги и дверь сарая. Обе были сделаны из досок и висели на кожаных петлях, сделанных отцом. Дверь лачуги отец закрывал по ночам изнутри на большой засов. Дверь сарая можно было закрыть изнутри на крючок, который мой брат Акиос часто пытался открыть снаружи щепкой, в то время как моя сестра Нараэс кричала ему изнутри, чтобы он оставил нас в покое.

Я повела Яй по коридору в Доме Неофиток.

– Сами мы зерновые не выращиваем, остров для этого слишком гористый. Все, что нужно, мы покупаем на материке. Но у нас есть несколько огородов и оливковая роща, а сестры в Уединенном храме выращивают виноград и делают вино. Мы пьем его несколько раз в году, во время праздников и ритуалов.

Мы вышли наружу, где светило теплое вечернее солнце, и я опустила на глаза платок. Сестре Лоэни не нравится, когда я так делаю, она говорит, что это некрасиво, но мне неприятно, когда солнце светит в глаза.

– Никакая защита нам не нужна. Мало кто доходит на корабле до столь отдаленного места. Разве ты не заметила, какая отвесная скала защищает Аббатство и какая высокая стена? Ворот только двое. Те, через которые ты вошла, закрываются тяжелой дверью с засовом. Вторые называются Козья калитка, она в каменной стене и ведет в сторону горы.

Я указала пальцем.

– Они выходят на узкую тропку, по которой мы водим овец на пастбища. Тропинка ведет к Уединенному храму и Белой Госпоже, там же и наши огороды. Тому, кто не знает о ней, трудно отыскать ее со стороны горы. Да и давно уже пираты не нападали на Аббатство. Это происходило только в первые годы после того, как сюда приехали Сестры-основательницы. Потому они и воздвигли стену. На острове нет другой застройки, кроме Аббатства. Нам не от кого защищаться.

Указательным пальцем правой руки я начертила круг на левой ладони, чтобы отогнать зло.

– Мы все служительницы Праматери, – продолжала я. – Она защитит нас, если это потребуется.

Во внутреннем дворе было пусто. Должно быть, все уже зашли в Дом Очага. Так случается всегда, когда распространяются слухи, что нам дадут свежую рыбу. До того как попасть сюда, я лишь несколько раз ела вяленую рыбу – она была почти безвкусная. Но сестра Эрс кладет в еду, которую готовят в Доме Очага, разнообразные травы и приправы. В первый раз, когда я положила в рот ложку ее жаркого, то чуть не выплюнула – такой непривычной мне показалась эта еда. Только суровые недовольные взгляды сестер остановили меня – и очень удачно. Мне не хотелось бы, чтобы таким образом все узнали о моей необразованности. И без того я чувствовала себя деревенщиной и не в своей тарелке. Со временем я узнала названия всех этих необычных вкусов. Корица – с Востока, молла – из северных стран, желтая ирука и дикая душица – с наших собственных склонов.

Я взглянула на Яй. Должно быть, она чувствует себя такой же потерянной, как я, когда только что приехала на остров. Я протянула руку, чтобы ободрить ее, похлопав по руке, но она отскочила, словно я собиралась ее ударить. Закрыв лицо руками, она замерла неподвижно. Лицо у нее побледнело еще больше.

– Не бойся, – осторожно проговорила я. – Я просто хотела показать тебе все здания. Смотри, вот это называется Отрада тела. С ним ты познакомишься завтра. А вон та лестница ведет к Храмовому двору и Дому Знаний, Дому Сестер и Храму Розы. Она называется Вечерняя лестница, потому что расположена на западе.

Заметив, что Яй подсматривает между пальцами, я продолжала говорить:

– А вот эта узкая длинная лестница называется Лунной! В ней двести семьдесят ступеней! Я сама пересчитала. Она ведет к Лунному двору и Лунному Дому. Там келья Матери. Ты уже встречалась с ней?

Яй опустила руки и кивнула. Я знала, что она встречалась с Матерью – всех девочек отводят к ней, едва они прибывают на остров. Не поэтому я задала свой вопрос. Просто хотела, чтобы она расслабилась.

– У нас редко бывает повод подниматься туда. А сейчас мы пойдем по Рассветной лестнице. Она ведет к Дому Очага и складам. Пошли.

Взять ее за руку и повести за собой я не решилась. Просто пошла вперед в надежде, что она следует за мной. Она действительно пошла за мной, держась в нескольких шагах позади. Я продолжала говорить, чтобы успокоить ее, – как болтаю с курицами, когда собираю яйца. Сестра Мареане смеется надо мной, но не мешает. Она не такая, как сестра Лоэни – та всегда пытается заставить меня замолчать. Сестра Мареане знает, что пугливых животных можно успокоить, говоря с ними спокойным голосом.

– Ты удивишься, как мы тут прекрасно питаемся. В первый раз, когда я услыхала, что нам будут каждый день давать на ужин мясо или рыбу, я даже засмеялась. Подумала, что это шутка. Есть мясо каждый день! Но это не шутка. Обычно мы едим рыбу или мясо наших коз. Некоторые неофитки считают, что козлятины слишком много, но сестра Эрс умеет приготовить из козьего мяса так много разных блюд. Козья колбаса, жареные котлетки, жаркое и вяленое мясо. И козье молоко, конечно. Из него делают сыры нескольких видов. Кур мы больше держим ради яиц, но иногда одна из их попадает в жаркое сестры Эрс. Сестра Эрс держит в своих руках Дом Очага. У остальных сестер тоже есть свои области ответственности, но их ты еще успеешь выучить.

Запыхавшись, мы поднялись на последние ступеньки. Когда мы вступили на двор перед Домом Очага, я ощутила запах белой рыбы и вареных яиц. В животе у меня заурчало. Сколько бы я ни ела, все равно всегда остаюсь голодной. Так у меня с той голодной зимы.

– Мы все едим одну и ту же еду, – сказала я, подходя к двери Дома Очага. – От самой младшей неофитки до сестер и самой Матери. Только сестры в Уединенном храме питаются отдельно. Мы, неофитки, едим первыми, сестры после нас. Так и с омовением, но это ты увидишь завтра.

Я придержала ей дверь Дома Очага, от которой всегда пахнет хлебом. Когда я только попала сюда, то не смогла устоять перед искушением и лизнула ореховое дерево, чтобы проверить, какое оно на вкус. После этого сестра О весь лунный цикл ругала меня за глупость. Сейчас я выросла и больше так не делаю. Но от двери по-прежнему пахнет хлебом.

Яй снова онемела. Наверное, я слишком много говорю. По крайней мере, так сказала бы сестра Лоэни. В любом случае, Яй уже не была так напряжена, словно в любую секунду готова к бегству. Она уселась рядом со мной и стала смотреть, как Юэм подает порцию вареной белой рыбы с яйцами и тушеным фиолетовым бататом с южных склонов острова. Я порадовалась, что сегодня нам дали фиолетовый батат, а не капусту. Иногда мне кажется, что в нашем рационе слишком много капусты.

Когда мы поели, я откинулась назад, поглаживая живот.

– Если бы мои домашние услыхали, как мы вкусно едим, они бы мне ни за что не поверили.

Мне тяжело думать о том, что у моей семьи нет такого количества еды, как у меня в Аббатстве. Может быть, они иногда голодают. Мой дом так далеко – я и не знаю, как им удалось перезимовать зиму, не знаю, какой выдался урожай, есть ли еда на столе. Могу только надеяться, что теперь, когда едоков стало меньше, остальным больше достается. Я могла бы написать им письмо, но дома никто не умеет читать, да и не представляю себе, кто смог бы доставить мое письмо на наш маленький хутор в северной части большой долины Роваса.

Стряхнув с себя грусть, я ободряюще улыбнулась Яй.

– Не думай о том, что было. Теперь ты в Аббатстве вместе с нами, и здесь все совсем не так строго, как многие думают. После ужина время принадлежит нам самим.

Вокруг нас другие неофитки поднялись под пристальным взором сестры Эрс и понесли свои блюда и кружки в посудомоечную. Неофитки сестры Эрс стали вытирать длинные столы, чтобы там было чисто, когда придет черед ужинать сестрам. Я взяла свое блюдо и кружку, Яй последовала моему примеру, и мы встали в очередь в посудомоечную.

– Многие неофитки спускаются по вечерам к морю, чтобы искупаться или пособирать ракушки, – сказала я. – Другие поднимаются в гору, чтобы рвать цветы и наслаждаться видом. Некоторые читают то, что задали им сестра О или сестра Нуммель, другие просто болтают или играют в игры.

Мы положили посуду в таз с холодной водой. Среди последних вышли из посудомоечной и оказались на вечернем солнце. Из хлева доносилось блеяние коз. Скоро настанет время вечерней дойки. По Рассветной лестнице, разговаривая между собой, поднимались сестры. Мне пора спешить, пока сестра О не вышла из своей комнаты.

– Найдешь дорогу к Дому Неофиток? Ты можешь заниматься, чем хочешь, пока не настанет время благодарения в Храме Розы.

– А можно мне с тобой?

И снова меня потряс низкий сочный голос Яй. Она стояла, сжав руки перед собой, глядя в землю. Сердце мое упало. Я не хотела брать собой Яй. Мое вечернее занятие принадлежало только мне. Никогда раньше я ни с кем его не делила.

– Тебе будет скучно, – пробормотала я. – Понимаешь ли, я…

Она стояла неподвижно, так сильно сжав руки, что костяшки побелели. Глаз она на меня не поднимала. Не могла же я отказать в компании одинокой девочке в ее первый вечер на новом месте!

– Разумеется, ты можешь пойти со мной, если хочешь.

Она быстро подняла глаза, и я улыбнулась ей.

– Пошли скорее, надо спешить!

Я понеслась вниз по Рассветной лестнице, бормоча извинения сестрам, попадавшимся мне на пути. Сестре Лоэни достался такой тычок, что даже платок съехал набекрень.

– Мареси! Смотри, когда бежишь! Разве Мать хоть когда-нибудь…

Ее упреки затихли у меня за спиной, когда я в сопровождении Яй пронеслась наискосок по неровным булыжникам двора и кинулась вверх по Вечерней лестнице.

Храмовый двор окружен с трех сторон тремя зданиями, а четвертая – это крыша Дома Неофиток, расположенного уровнем ниже. Слева, рядом с каменной стеной, стоит Дом Сестер. К востоку, в сторону горы, находится прекрасный Храм Розы, а к северу – Дом Знаний, самое старинное здание Аббатства. За Домом Знаний лежит Двор Знаний с одиноким лимонным деревом, а за ним, защищенный от морских ветров невысокой стеной, простирается Сад Знаний.

Подбежав к двери Дома Сестер, я распахнула ее и понеслась по коридору к двери сестры О. Яй не отставала ни на шаг.

В дверь сестры О положено стучаться, для этой цели на двери есть небольшое латунное кольцо в форме змеи, кусающей себя за хвост. Когда я спросила сестру О про змею, она улыбнулась своей обычной, слегка кривоватой улыбкой и ответила, что змея – ее покровительница. Я научилась не задавать ей слишком много вопросов сразу. Но решила обязательно выяснить, что она имела в виду.

Я постучала и, как обычно, сестра О крикнула своим хриплым голосом:

– Входи!

Я открыла тяжелую дубовую дверь. В комнате за большим письменным столом у западного окна сидела сестра О, склонившись над книгами и бумагами. На руках у нее были надеты нарукавники, чтобы не испачкать рубашку, пальцы перемазаны чернилами.

Обычно она лишь приподнимает брови, увидев, что это я, а затем указывает на ключ, висящий на крюке под одной из настенных ламп. Но на этот раз она заметила Яй, стоящую позади меня, отложила гусиное перо и выпрямилась.

– Кто это? – спросила она со свойственной ей прямотой, и я почувствовала, как Яй попятилась. Я сделал шаг в сторону, чтобы они могли лучше видеть друг друга.

– Это Яй, она приехала к нам сегодня. Хочу показать ей сокровищницу.

Тут я почувствовала, что краснею. Обычно я стараюсь избегать этого слова, когда меня слышит кто-то еще. Это всего лишь детское слово, которым я назвала комнату, впервые увидев, что в ней хранится. Теперь-то я знаю, что ключ ведет не в сокровищницу. Но для меня это самое прекрасное место на всем острове.

Сестра О уже вернулась к работе. Она только кивнула в сторону ключа и перевернула страницу в лежащей перед ней книге. Думаю, она забывает об ужине чаще, чем вспоминает о нем.

Я сняла с крюка ключ. Он длиной с мою ладонь, причудливой формы. Я всегда ношу его определенным образом, крепко взявшись за резную ручку. Сделав Яй знак выйти, я тихонько закрыла за собой дверь. Потом улыбнулась от уха до уха. Просто не могла сдержаться. Каждый раз у меня буквально мурашки по коже бегают от предвкушения.

Сокровищница находится в Доме Знаний, за нашими учебными комнатами, в дальнем конце гулкого каменного коридора. По вечерам в доме пусто, двери в учебные комнаты закрыты. Однажды Эннике спросила меня, как я не боюсь ходить туда одна, когда солнце уже стоит низко на небе и никого больше в доме нет. Мне никогда не приходило в голову, что можно чего-то бояться. Просто не представляю, что там такого может быть, чего можно было бы испугаться.

Впервые я пришла сюда вечером не одна, и все во мне заныло. В Аббатстве мы редко можем побыть одни. Часы, проведенные в сокровищнице, – единственное время за весь день, принадлежавшее только мне. Но я пыталась быть доброй к Яй. «Когда она поймет, куда я иду, – подумала я, – наверняка захочет выйти наружу. Найдет себе котенка, с которым можно поиграть, или другую неофитку, с которой можно поговорить. Хотя она, похоже, не очень разговорчивая».

В сокровищницу ведут высокие двойные двери, как и все двери в Доме Знаний. Они сделаны из какого-то сорта дерева коричневого цвета с красноватым оттенком и так отполированы, что поблескивают. О них заботится сестра О. Несколько раз за лунный цикл она залезает на лестницу с баночкой воска и большой мягкой тряпкой в руке, трет и полирует их. Это совсем не входит в круг ее обязанностей – я поняла это, услышав, как неодобрительно цокает языком сестра Лоэни. Но я-то прекрасно понимаю, зачем сестра О это делает. Одни двери не пускают тебя, другие скрывают тайну, третьи держат взаперти опасность. Эти двери бережно защищают сокровищницу. Я с удовольствием помогла бы сестре О полировать их красивые прожилки. Когда-нибудь попрошу ее об этом.

Я вставила ключ в замок, и пахнущие медом двери беззвучно открылись.

Яй охнула.

Сокровищница – длинная узкая комната. Продольные стены снизу доверху уставлены полками. В дальней стене есть высокое узкое окно, впускающее вечерний свет солнца. Это самое высокое окно, какое я когда-либо видела, в нем двадцать одна ячейка – солнечный свет мягко падает на тысячи книжных корешков. Некоторое время я обычно просто стою, вдыхая запах пыли, пергамента и торжественности. Это самый лучший момент за весь день. Ради него я согласна на все. Жить здесь, вдалеке от семьи, от нашей зеленой долины между высоких гор. Лежать без сна каждую ночь, тоскуя по дому. Есть кашу серым зимним утром. Выслушивать ругань сестер и шипение других неофиток, прежде чем я выучила, что и как здесь надлежит делать, что разрешено, а что неправильно. В течение целого года едва понимать, о чем говорят вокруг. На все это и многое другое – ради того, чтобы стоять здесь, посреди сокровищницы, переполняясь предвкушениями и ожиданиями. Ожиданиями, от которых сердце бьется чаще, а кожа розовеет.

Яй подошла к одной из полок. Трепетно провела кончиками пальцев по корешкам и повернулась ко мне.

– А я и не подозревала, что на свете так много книг!

– Я тоже, пока не попала сюда. Ты умеешь читать?

Яй кивнула.

– Меня научила мама.

Запрокинув голову, она оглядела полки до самого потолка.

– Так много… – восхищенно повторила она.

– Их все можно читать. Только вон те пергаментные свитки на самом верху такие старинные и хрупкие, что их можно доставать только вместе с сестрой О.

Больше я не могла сдерживаться. Дальше пускай Яй справляется сама. Подойдя к полке, я достала книгу, которую читала накануне вечером, и еще одну, и еще одну, и отнесла их к пульпитру у окна. Там свет падает мне через плечо, так что я могу читать. Масляные лампы зажигать не разрешается. Но это не страшно – окно допоздна пропускает солнечные лучи, а у меня молодые острые глаза. Я могу читать даже в сумерках. Однажды я так зачиталась, что забыла о времени и благодарение началось без меня – я заметила, что опоздала, только когда увидела в дверях сестру О, смотревшую на меня. Я не знала, как долго она простояла там – я кинулась бежать, бормоча на ходу извинения. Пробежала по кругу, расставив на место книги – сердце в груди у меня трепетало, как напуганная птица. Сестра О все стояла и смотрела на меня. Ее молчание напугало меня больше, чем обычные суровые слова. Но, приблизившись к ней, я заметила, что ее тонкие губы тронула улыбка, а глаза смотрят на меня с теплотой. Она провела рукой по моим волосам. Впервые кто-то погладил меня по волосам с тех пор, как я рассталась с мамой.

В горле у меня все сжалось, я не могла говорить. Локон моих каштановых волос выпал из платка, и она заправила его мне за ухо, похлопав меня по щеке. Потом мы вместе вышли через двойные двери, которые я заперла за нами, и отдала ей ключ. Мы вышли из Дома Знаний, она отвела меня к Храму Розы и помогла мне войти так тихо, что никто не заметил, и я избежала наказания. По крайней мере, в тот раз.

Сестра О продолжала держаться со мной так же строго, как и раньше, но теперь я ее уже не боялась. А однажды, когда я вошла в ее комнату, она сидела, так глубоко погрузившись в книгу, что не заметила моего присутствия. Ее головной платок съехал набекрень, одной рукой она рассеянно чесала в своей седой голове, второй медленно переворачивая страницы книги. Так что теперь я все знаю. Она такая же, как и я.

С жадностью открыв книгу, я принялась читать. В помещении стояла полная тишина. Снаружи доносился вечный шепот моря да еще крики морских птиц. Я читала долго. Только дочитав книгу и взявшись за вторую, я вспомнила о Яй и подняла глаза.

Яй сидела на полу в пятне солнечного света с раскрытой книгой. Книга была такая большая, что полностью скрывала ее ноги. Когда свет вечернего солнца медленно передвинулся и соскользнул со страницы, Яй, не вставая, переползла вслед за ним. Ее склоненный затылок казался мягким и расслабленным. Когда пришло время поставить книги на место и отправляться на благодарение, мне пришлось окликнуть ее несколько раз, прежде чем она меня услышала.

После этого я уже никогда не бывала одна в сокровищнице по вечерам. Но я скоро привыкла к присутствию Яй, поскольку она сидела тихо, как мышка, и всегда делала то, о чем я ее просила. Вскоре у меня возникло ощущение, что мы всегда ходили туда вместе.

Первое утро Яй в Аббатстве выдалось солнечным. Весной у нас нередко стоит хорошая погода. Это осенью Праматерь расчесывает свои волосы, так что по острову хлещут шторма. В это время мы и носа не решаемся высунуть, боясь, что нас швырнет о скалы. Пока что наш остров Менос еще не украсился весенними цветами, однако козы уже могли порадоваться новой свежей травке.

Когда мы все поднялись, застелили свои кровати и выстроились в ряд, я открыла дверь спальни. Сестра Нуммель пересчитала нас всех и вывела во внутренний двор. В столь ранний час было еще прохладно, на камнях лежала роса. Под руководством сестры Нуммель мы сделали во дворе приветствие солнцу. Мы всегда приветствуем солнце, когда оно встает из моря к востоку от острова, даря нам свое тепло и жизнь. До приезда сюда я и не подозревала, как важно солнце – что без него не было бы никакой жизни. Теперь я рада, что я это знаю, и рада приветствовать его вместе с другими неофитками. Стоя внизу, я мечтала о том дне, когда смогу стоять с другими сестрами в Храмовом дворе, приветствуя солнце. Оттуда восход и закат солнца видны куда лучше, чем из внутреннего двора.

Я показала Яй, какие движения совершать, шепотом объясняя ей, что они значат. Во время приветствия солнцу разговаривать обычно не разрешается, но сестра Нуммель сделал исключение, поскольку Яй у нас новенькая. Я огляделась, проверяя, заметил ли кто-нибудь, что теперь я все знаю – я уже не та новенькая, которую другие без конца поправляют. Юэм бросила на меня взгляд и тут же задрала нос к небу. Она не может признаться, что кто-то произвел на нее впечатление.

Когда мы закончили, сестра Нуммель провела нас через внутренний двор в Отраду тела.

Там нас ждала сестра Котке, отвечающая за Отраду тела, – вечно сморщенная от водных паров, ее одежда всегда влажная и липнет к ее круглому телу, как кожа угря. Совместными усилиями сестры открыли каменные ворота – они такие тяжелые, что женщине в одиночку их не открыть.

Я помогла Яй снять одежду. Поначалу она заколебалась, но потом увидела, что все остальные неофитки раздеваются. Когда она сняла рубашку, я поняла, почему. Вся спина у нее была исполосована рубцами – следы от плетки или палки. В этом она не одинока.

Есть разные причины, почему девочка попадает сюда, в Аббатство. Иногда бедные семьи с побережья посылают сюда своих дочерей, потому что не в состоянии их содержать. Иногда семья замечает, что их дочь наделена быстрым умом и жаждой знаний, и хотят, чтобы она получила лучшее образование, доступное женщине. Кто-то попадает сюда, потому что у нее болезнь или увечье, и сестры выхаживают ее. Так обстояло дело с Иддой. Идда родилась ростом ниже большинства людей, и ее семья не могла о ней позаботиться. Но Ранна, сестра-близнец Идды, не пожелала разлучаться с ней и приехала в Аббатство, когда сюда отправили Идду.

Иногда богатый человек вкладывает деньги в свою дочь: посылает ее в Аббатство и оплачивает ее обучение здесь. Возможно, он поступает так потому, что она некрасивая, и он думает, что не сможет найти ей мужа. Женщина, выросшая в Аббатстве, всегда получит работу.

Возьмите Юэм, например. Ее отец отправил ее сюда, поскольку хотел, чтобы она изучила все кулинарные премудрости – и ее потом легче было бы выдать замуж. У Юэм четыре сестры, все они красивее ее, и все давно выданы замуж. Может быть, поэтому она иногда бывает такая вредная?

А иногда к нам приезжают девочки, которые сбежали. Обычно из Урундии, из государств-вассалов или многочисленных стран на западе. Это девочки, тянущиеся к знаниям, живущие в странах, где женщинам не положено ничего знать, нельзя ничего говорить. В этих странах молва о существовании Аббатства живет в женских песнях и запретных сказаниях, которые нашептывают на ухо, когда никто не слышит. Говорить открыто о нашем острове там нельзя. Тем не менее многие слышали о нем. Эннике – такая беглянка, и еще Хео, маленькая аккадская девочка из города-крепости Намар на границе между Урундией и страной аккадов. У них на теле такие же шрамы, как и у Яй. Я еще раньше заподозрила, что у Яй в прошлом было что-то такое, и теперь мои предположения подтвердились.

Я повела Яй по гладким мраморным ступенькам, ведущим в теплую ванну. Бассейн наполняется водой из горячего подземного источника. Держась за руки, мы прошли по дну к лестнице на другой стороне. Некоторые неофитки умеют плавать, но я нет. Казалось, Яй не боится воды, но двигаться в воде ей непривычно – она как будто пыталась защититься от воды, омывающей ее тело.

После теплой ванны мы вошли в холодную – и какую холодную! Иногда мне хочется, чтобы мы проходили их в обратном порядке, согреваясь напоследок в теплой воде, но в жаркие летние дни приятно охладиться перед тем, как надеть на себя одежду.

После омовения сестра Нуммель вывела нас через каменную дверь, и настал черед мыться сестрам. Они всегда моются после нас, поскольку совершают утренние ритуалы. Потом настало время завтрака в Доме Очага. Яй села рядом со мной, и я поняла, что она решила стать моей тенью. Мы обычно так это называем, когда вновь прибывшая привязывается к кому-то, кто уже давно живет в Аббатстве. Она ходит за другой девочкой, как тень, пока не найдет свое место. Впервые у меня появилась такая тень – надо сказать, я испытала гордость. Расправив плечи, я улыбнулась Эннике, сидевшей напротив нас. Когда-то я была ее тенью. Она похожа на мою сестру Нараэс – такие же вьющиеся волосы, такие же теплые карие глаза. Прошло несколько недель, прежде чем я решилась хоть ненадолго выпустить Эннике из виду. Я решила, что буду такой же терпеливой и щедрой по отношению к Яй.

В то утро нам наконец-то снова дали свежий хлеб. Накануне сестра Эрс и ее неофитки отпраздновали день Хаввы, теперь печь очищена и освящена, так что они снова могут печь хлеб. Когда нескольких лунных циклов подряд питаешься одной кашей, это просто праздник – снова вонзить зубы в еще теплый соленый хлеб. С набитым ртом я улыбнулась Эннике, и она рассмеялась.

– Нет человека, который бы так любил весенний хлеб, как ты, Мареси!

– Есть только одна вещь, которую я люблю еще больше.

Мы посмотрели друг на друга, захихикали и выпалили хором:

– Думарский хлеб!

С Эннике легко смеяться. Эта одно из тех качеств, которые я очень в ней люблю.

Яй сидела и ковырялась в еде. Хлеба она поела, но соленый лук и копченую рыбу оставила. Я указала на ее блюдо.

– Дождись лета! Тогда нам к хлебу дадут вареные яйца и толстые куски козьего сыра. А когда Весенняя звезда снова заснет, мы поедим меда!

– Видела бы ты Мареси за осенним завтраком, – проговорила Эннике. – Когда в кухне пекут Думарский хлеб с орехами и семечками, Мареси раньше всех появляется у дверей Дома Очага, стоит и принюхивается, как голодная собачонка. К нему нам дают сыр и ярко-красное варенье из ягод нирна.

– Варенье из них варят с медом и мятой. Сестра Эрс говорит, что оно получается такое вкусное – хоть саму Праматерь угощай.

От одной мысли я облизнулась.

Эннике с любопытством посмотрела на Яй.

– А ты чем привыкла питаться дома?

Яй тут же закрылась, как моллюск в ракушке. Все тело сжалось, взгляд стал пустым. Взглянув на Эннике, я покачала головой и поскорее начала говорить о другом, чтобы Яй забыла вопрос Эннике.

– Осенние завтраки помогают мне пережить бесконечную кашу зимой, – сказала я. – Каша, каша, каша – день за днем, день за днем. И знаете, о чем я тогда мечтаю?

Яй не ответила, а Эннике улыбнулась и кивнула.

– О Лунном танце! После него на Лунном дворе праздник.

– Тогда нам дают яйца куана в остром соусе. Птица куан – символ нашего Аббатства, и только после Лунного танца мы едим ее яйца. А к ним сестра Эрс подает жареные пироги с мясом и булочки с корицей и кунжутом.

Мне пришлось сглотнуть. При мысли обо всей этой вкусной еде у меня слюнки потекли. Эннике отхлебнула глоток из своей кружки.

– Тогда нам и питье дают другое, не воду! Крепкий медовый напиток и сладкое вино!

– Дорога вниз по лестнице к Дому Неофиток кажется очень длинной, когда живот отяжелел от еды.

Мы рассмеялись, Эннике и я. Яй не смеялась, но немного обмякла. Я осталась довольна собой – мне удалось заставить ее немного расслабиться. Я поднялась из-за стола.

– Пошли. Пришло время занятий.

Пожертвовав немного хлеба Очагу, мы спустились по Рассветной лестнице, прошли через внутренний двор и поднялись по Вечерней лестнице к Дому Знаний. Дом Знаний самый старинный на острове. Сестра О научила нас, что это самое первое и самое важное здание, построено Сестрами-основательницами, когда они приплыли сюда на парусной лодке «Наондель».

Открыть потрескавшуюся деревянную дверь в учебную комнату маленьких неофиток и проследить, чтобы они сидели тихо, пока не придет сестра, которая будет вести урок, – моя задача. Эннике повела Яй в нашу учебную комнату, пока я загоняла на место опоздавших малышей. Как обычно, Хео вбежала последней. В это утро я обнаружила ее во Дворе Знаний под лимонным деревом – она сидела и гладила серого кота, который с довольным видом мурлыкал, лежа на боку. Когда я подошла, она подняла голову – я подумала, что ее роскосые глаза всегда выглядят так, будто она смеется.

– Можно я возьму его с собой на занятия, Мареси?

– Ты прекрасно знаешь, что нет. Поторопись, Хео. Скоро придет сестра Нуммель. Ты ведь не хочешь получить замечание?

– Ты их часто получаешь, – ответила Хео, поднялась и засунула свою маленькую ладошку в мою. – Я хочу стать такой, как ты.

Я поцеловала ее в головной платок.

– Тогда подражай мне в хорошем, а не в плохом.

Держась за руки, мы поспешили в учебную комнату младших, и Хео едва успела сесть на место, прежде чем в комнату вплыла сестра Нуммель, круглая и добрая, как всегда. Она никогда не поставила бы Хео замечание, и Хео это прекрасно знает.

Когда урок для младших начался, я побежала на свои занятия. Мне и только мне разрешается опаздывать. Дверь в учебную комнату старших неофиток тоже деревянная, но из более темного дерева, чем у малышей. Я всегда очень осторожно закрываю ее за собой, боясь, что если я ею хлопну, какая-нибудь из трещин расколется совсем, и вся дверь развалится.

Я проскользнула на свое место на потертой деревянной скамье рядом с большим столом, где сидим мы все, старшие неофитки. Сестра О стоит перед всеми и преподает. На эти занятия не приходят только самые старшие неофитки, которые скоро сами станут сестрами. Они изучают свои обязанности.

Наши занятия я просто обожаю. Мы изучаем историю, математику, узнаем о Праматери и о том, как устроен мир. Узнаем новое о луне, солнце и звездах, и массу всего другого. Малыши учатся читать, если еще не умеют, писать и еще всякому разному.

В тот день мы занимались историей острова.

– Помните ли вы, как прибыли сюда Сестры-основательницы? – спросила сестра О.

Я тут же вскочила, и она кивнула мне.

– Мареси?

– Сестры-основательницы решили бежать из страны, где злой человек забрал себе всю власть, всю силу и обращался с народом очень плохо, – ответила я. Об этом я прочла в одной из книг в сокровищнице. – Никто, кроме него, не имел доступа к знаниям. Сестры-основательницы не желали становиться его рабынями, так что они украли его знания и приплыли сюда на парусной лодке «Наондель».

Сестра О кивнула.

– Их плавание было долгим и трудным. Они приехали из стран далеко на востоке, настолько далеко, что их названия уже забылись. Со времен Сестер-основательниц никто больше не приезжал в Аббатство из Восточных стран. Мощный шторм швырнул «Наондель» на наш остров, но чудесным образом лодка не разбилась о скалы. В том месте, где ее выбросило на остров, Сестры-основательницы построили позднее Дом Знаний.

Поднялась Эннике.

– Но как это возможно, сестра О? – она указала пальцем в окно. – Дом Знаний расположен высоко в горах. Даже самые мощные осенние шторма не могут забросить лодку так высоко.

Сестра О кивнула.

– Ты совершенно права. Но так написано в старинных рукописях. Может быть, тогда шторма бушевали сильнее. Или же нам следует толковать эти тексты по-другому.

Я заметила, что Яй очень внимательно слушает. Она сидела, подавшись вперед, не сводя глаз с сестры О.

– Дом Знаний вмещает всю ту силу, которую привезли с собой Сестры-основательницы, – процитировала я по памяти. – Сестра О, почему они говорят о силе, а не о знаниях?

– Потому что знания и есть сила, – сказала Дорье.

Дорье – неофитка сестры Мареане, помогает ей ухаживать за животными. Она на несколько лет старше меня, но такая рассеянная и забывчивая, что кажется моложе своих лет. Дорье из птичьего народа – приехав на остров, она привезла с собой одну из тайных птиц. Птица эта размером с голубя с красными и голубыми перьями, но они меняют цвет в зависимости от освещения: иногда кажутся зелеными, иногда черными, иногда золотыми.

Она почти всегда сидит у Дорье на плече, то и дело тянет ее за черные волосы или торчащие уши. Имени у нее нет, ее называют просто Птица – но она, кажется, понимает все, что говорит Дорье.

Сестра О улыбнулась Дорье одной из тех редких улыбок, от которых ее узкие губы и темные глаза немного смягчаются.

– Именно так, Дорье! Знание – сила. Поэтому особенно важно, чтобы сюда, в Аббатство, приезжали неофитки – и, научившись всему, что мы знаем, уносили эти знания обратно в большой мир. Особенно это касается неофиток сестры Нар, которая передает знания о травах и целительстве.

– Но и другие знания важны, – вставила я. Мне хотелось, чтобы сестра О заметила, как много я знаю, хотя я моложе Дорье. – Уметь считать, знать астрономию и историю и… и… – больше я ничего не могла вспомнить.

– Как поддерживать чистоту и выращивать растения, – добавила Юэм. – Как накормить много людей, когда продуктов мало. В качестве помощи при голоде.

– Как ухаживать за животными! – радостно выпалила Дорье.

– Зодчество, – добавила Эннеке. – Как строить мосты, рассчитывать грузоподъемность, создавать высокие здания.

Я опустила глаза. Мне хотелось бы все это называть самой.

– Так и есть, – серьезно проговорила сестра О. – Всякие знания, которые вы и другие неофитки можете отнести в свои страны, исключительно важны.

– Но ведь хорошо, что некоторые неофитки остаются здесь? Сохраняют знания и обучают новых неофиток? – спросила я.

– Да, – ответила сестра О, глядя на меня серьезным взглядом. – Но очень важно не использовать наше Аббатство для того, чтобы спрятаться от мира.

Я не совсем поняла, что она имела в виду, но довольствовалась ее ответом. Мне известно лишь одно – здесь, на острове с его жарким солнцем, прохладными ветрами и ароматными цветущими склонами, среди коз, пчел, сестер и неофиток, и есть мой дом.

Когда в середине дня в занятиях наступил перерыв, мы с Эннике отправились на наше любимое место под лимонным деревом. Яй пошла с нами. Мы ели хлеб, запивая его холодной водой из колодца, и смотрели поверх стены на море, такое голубое и мерцающее серебром, что глазам больно. Из Сада Знаний до нас долетали ароматы цветов и трав, которые выращивает там сестра Нар. Над нашими головами в воздухе парили птицы – иногда одиночки, иногда целыми стаями. Ослепительно белые птицы. Черный кот с лапками цвета сливок умывался, сидя на низкой каменной ограде сада. Эннике прислонилась к стволу лимонного дерева и вытянула ноги.

– Как бы мне хотелось, чтобы меня призвали в какой-нибудь дом или к сестре. Мне ужасно надоели уроки сестры О!

– Но ведь там так интересно! Каждый день узнаешь что-то новое!

Я уставилась на нее, а она улыбнулась мне.

– Ну да, Мареси, ты можешь целыми днями впитывать в себя знания, как губка. А мне уже хочется начать что-нибудь делать самой. Ах, если бы Мать призвала меня служить Луне! Вот это была бы большая честь.

– Ты самая старшая из неофиток в Аббатстве, которую пока не призвали. Ясное дело, она выберет тебя.

Улегшись на спину, я посмотрела наверх, на крону дерева. Среди темных листьев тут и там виднелись маленькие белые цветочки.

Черный кот спрыгнул со стены и направился к нам. Яй осторожно протянула руку, кот потерся об нее и принялся мурлыкать. Внезапно она замерла. Я села и проследила за ее взглядом.

Маленькая белая лодка с голубым парусом приближалась к гавани внизу под нами.

– Это рыбацкое суденышко, – спокойно проговорила я. – Идет сюда, чтобы продать свой улов. Смотри, вон сестра Веерк и ее неофитка Луан. Они отвечают за торговлю. Видишь, они выходят на мостки? Корзины, которые они несут, заполнятся свежей рыбой, а потом они расплатятся медными монетами, восковыми свечами из воска наших пчел или какими-нибудь целительными снадобьями, приготовленными сестрой Нар. Здесь в Аббатстве она занимается больными. Она знает все о целительстве и травах. Рыбаки обычно рассказывают, что им нужно, и к следующему их приходу у сестры Веерк все готово.

Но Яй не расслабилась, так что мы с Эннике переглянулись и встали.

– Занятия скоро продолжатся. Пошли.

Распорядок дня в Аббатстве Яй выучила очень быстро. Мне достаточно было показать ей все по одному разу – она мгновенно все запоминала. После еды относила свою посуду в посудомоечную, жертвовала свой хлеб Хавве, относила свою одежду в Отраду тела для стирки и читала тексты, которые давала ей по вечерам сестра О. Всего за несколько дней она выучила движения в приветствии солнцу, песни благодарения и хвалы.

По вечерам она вместе со мной спешила в Дом Знаний, сидела и читала, пока солнце не спускалось совсем низко. Она все время следовала за мной по пятам. Сестры заметили это и не разлучали нас, раздавая обязанности, – вместе со мной Яй отводила коз на горное пастбище, собирала мидии на берегу, готовила первый сыр года, носила воду из колодца, подметала двор и убирала в Доме Неофиток.

Вскоре стало совершенно ясно, что Яй не привыкла к физическому труду. Сильной ее назвать было нельзя, она могла донести разве что полведра воды, но никогда не жаловалась.

Говорила она вообще очень мало.

По ночам она видела кошмарные сны и кидалась из конца в конец кровати, будя меня. В такие минуты я слышала, как она бормочет нечто такое, чего я не понимаю. Часто звучало одно имя: Унаи. Я не знала, мужское это имя или женское, но наверняка это кто-то важный, потому что Яй видела Унаи во сне каждую ночь. В спальне нас много, так что бормотание Яй слышала не только я.

В последующие недели весна всерьез пришла на остров. Стало жарче, сестры заговорили о Лунном танце и прочих ритуалах, связанных с весной. Горы оделись в белые и голубые весенние цветы, воздух заполнился жужжанием пчел и мух. Дорье постоянно напевала себе под нос, соревнуясь с птицами. Она умеет изображать голоса всех птиц острова.

Однажды, когда с приезда Яй миновала половина лунного цикла, мы сидели вечером в спальне, готовясь ко сну. Старшие девочки расчесывали волосы младшим, и я помогала Эннике расчесать ее локоны, которые к концу дня неизменно спутываются от ветра. Она сидела, подняв лицо и закрыв глаза.

– Так делала моя сестра, когда я была маленькая, – пробормотала она. – Я мало что о ней помню – только ее руки, расчесывающие мои волосы.

Хео, сидевшая у моих ног, играла с котенком, таким же черным, как и ее волосы. Котенок гонялся за ее пальцами своими острыми зубами и когтями, но ее не беспокоили царапины.

– У меня нет сестер, – проговорила она. – А у тебя, Мареси?

Я кивнула и провела щеткой по волосам Эннике, так что искры полетели.

– Брат и две сестры. Одна сестра старше меня, а брат примерно как ты, Хео. У моей старшей сестры Нараэс всегда находилось время расчесать мне волосы. Она помогала матери работать в саду, а я приглядывала за младшими.

Я сглотнула. Мне до сих пор трудно говорить об Аннер.

– Моя младшая сестра…

Все это время Яй сидела с иголкой и нитками в руках, нашивая заплатку на свои шаровары. Когда я набрала в легкие воздуха, чтобы рассказать, то заметила, как шитье упало ей на колени, а щеки побелели, как снег на горе Белая Госпожа. В эту минуту Хео прервала меня.

– Яй, а Унаи – это кто? Каждую ночь я слышу, как ты произносишь это имя.

– Хео! – строго произнесла я, и она удивленно обратила на меня свои темные глаза.

В ту же секунду Яй издала надрывный жалобный вой. Совершенно ужасный звук. Подняв руки, она принялась бить себя по лицу, снова и снова, пока я не подскочила и не схватила ее за запястья. Но ее вопли не прекратились. Не выпуская ее, я обернулась к Эннике.

– Позови сестру Нуммель!

Эннике поспешила прочь, а остальные неофитки в страхе попятились. Хео молчала, спрятавшись между кроватями. Вскоре вбежала сестра Нуммель, и совместными усилиями мы повели Яй в кровать сестры Нуммель. Яй не сопротивлялась, но все время пыталась ударить или расцарапать себя – нам приходилось крепко держать ее за руки, чтобы не дать ей это сделать. Эннике побежала за сестрой Нар – та вскоре появилась с отваром, которым почти насильно напоила Яй. Это ее немного успокоило, и теперь она неподвижно лежала на боку в постели сестры Нуммель.

Сестры выставили нас с Эннике, и нам с трудом удалось загнать перепуганных девочек в постели. Когда в спальнях наступила тишина, мы с Эннике вышли наружу, чтобы подышать прохладным воздухом и успокоиться.

Над внутренним двором висело ночное небо, глубоко синее, усыпанное звездами. Стояла тишина, только за каменной стеной тихонько шептало море. Эннике сделал глубокий вдох.

– Она пережила кое-что похуже, чем я. Меня много раз били отец и дядя, но с ней произошло что-то куда более ужасное, чем побои.

Я попыталась представить, как это – когда тебя бьет твой собственный отец. Вспомнила своего исхудавшего отца, который отдавал нам, детям, свою порцию еды в ту голодную зиму, которая все никак не кончалась. Я подумала о том, что именно он собирал все истории, которые слышал об Аббатстве – где это находится и как туда добраться. Как он плакал, когда понял, что лучшим решением для меня было бы поехать в Аббатство. Как он все не мог отпустить мою руку, когда я уже сидела в телеге, которая должна была увезти меня от нашего дома, из нашей деревни, из нашей страны, на побережье далеко на юге.

– Она не знает, что такое безопасность, – задумчиво проговорила я и поняла, что это правда. – Мы должны научить ее.

В Аббатстве мы по большей части сами обеспечиваем себя всем необходимым. Мы собираем мидий и птичьи яйца, ягоды и фрукты, горы и море дают нам пищу. Мы держим коз ради молока, сыра и мяса.

Выращиваем овощи в одной из долин между Аббатством и Уединенным храмом. Рядом с Уединенным храмом у нас есть небольшая оливковая роща и виноградник. А из ульев сестры Мареане мы получаем мед.

Но зерно, рыбу, соль и приправы мы вынуждены покупать – и ткань для наших одежд, и благовония для наших сосудов. Чтобы все это покупать, нужно серебро. А серебра у Аббатства несметные запасы благодаря Анадаре.

Анадара – единственный моллюск, улитка, умеющая окрашивать ткани в глубокий красный цвет. При помощи некоторых растений можно добиться разных оттенков красного, но ни одно из них не дает такого глубокого, светящегося красного, как кровавая улитка. Я понимаю, что цвет красивый, но то, что за ним так гоняются во всех известных странах и дают за него такую высокую цену, – этого я никак не возьму в толк. В красный цвет кровавой улитки окрашены королевские одеяния и ткани, которые носят богатые мужчины и женщины. Только тот, у кого по-настоящему тугой кошелек, может позволить себе такую роскошь. От кровавой улитки и пошло название Красное Аббатство – хотя когда я так сказала, сестра О добавила, что есть и другие причины. Святая кровь жизни и многое такое, чего я пока не понимаю.

В детстве Матери кровавые улитки ценились еще не так дорого. Тогда их собирали на многих Валлерийских островах, и целая колония кровавых улиток водилась далеко-далеко на западе, у Длинного рога. Я слышала, как валлерийцы готовили краску: улиток собирали в большие чаны и оставляли гнить на солнце. Каждое лето на несколько месяцев на всех островах повисал ужасный запах. В конце концов всех улиток истребили. Ни одной не осталось.

Но рядом с нашим островом сохранилась большая колония. Мы всегда собирали краску иным способом.

Сбор урожая улиток происходит в высшей точке весны, после того как пробудилась Весенняя звезда. Мы проводим ритуалы благодарения в Храме Розы перед наступлением лета, сжигаем на большом костре весь зимний мусор, выброшенный на берег штормами, а потом дожидаемся погожего дня.

Кровавые улитки – область ответственности сестры Лоэни. Именно она решает, когда собирать их, она же наблюдает за процессом окраски. Вместе с сестрой Веерк она отвечает также за торговлю. Своим неодобрительным взглядом она может поднять цену до небес. Я знаю, что серебро потом не лежит без дела на дне сундука Матери. Неофитки, покидающие Аббатство и возвращающиеся в большой мир, получают с собой серебро, позволяющее сделать то, что должно. Строить лечебницы и школы, улучшать жизнь в своих родных местах.

Иногда я об этом размышляю. О серебре, которое могла бы получить с собой и вернуться домой, к отцу и матери. О том, что можно было бы сделать для них. Для всей деревни. Больше никаких голодных зим. Обувь и теплые шубы для всех. Я думаю об Аннер и о том, что есть другие такие же дети. Те, кто не пережил голода.

Но я знаю, что в этом случае мне пришлось бы покинуть Аббатство. Покинуть всех своих подруг, утренние омовения, Лунный танец, занятия. Сад Знаний, козлят сестры Мареаны, котят. Расстаться с чувством, что мне больше никогда не придется голодать. Расстаться с сестрой О и сокровищницей.

Сестра Лоэни считает, что она особенная – только потому, что она служительница Крови. Это дает ей некоторые обязанности в Храме Розы, во время ритуалов, но это не повод задирать нос. Служительница Розы – самая главная служительница, следующая после Матери, но она самая скромная из всех сестер.

Тулан, неофитка сестры Лоэни, моя подруга. Я была потрясена, когда в прошлом году ее призвали стать неофиткой Крови. Они с сестрой Лоэни такие разные! Юэм подошла бы куда лучше. Я подумала, что Тулан будет несчастна от такой задачи. По крайней мере, так было бы со мной, будь я вынуждена каждый день работать с сестрой Лоэни. Но Тулан только улыбнулась мне, когда я посочувствовала ее судьбе.

– Я не слушаю ее упреки и замечания. А, перестав их слышать, я начинаю замечать все то, что скрывается за ними. Она обладает огромными знаниями и воспринимает свою задачу со всей серьезностью. Она не хочет, чтобы наши вымерли. Будучи служительницей Крови, я узнаю некоторые самые сокровенные тайны Праматери.

Тулан всегда была самой рассудительной из нас, неофиток. Когда мы убегали с восхваления, чтобы искупаться, или прятались в козьем хлеву, желая избежать какой-нибудь скучной обязанности, Тулан всегда терпеливо делала все, что ей поручали, не обращая на нас никакого внимания. Она никогда ни на кого не доносит, она не скучная, просто серьезная. В детстве она видела, как ее родители умирали от тяжелой болезни. А потом самостоятельно добралась до Аббатства, проделав долгий и опасный путь. Долгое время я ожидала, что она станет ученицей сестры Нар. Ее очень интересуют растения и целительство. Но сама она говорит, что мечтает глубже постичь загадки Праматери.

Этой весной на нас снизошла хорошая погода. Никаких неожиданных весенних штормов, только мягкое приятное тепло, и когда Весенняя звезда проснулась, гора Белая Госпожа еще носила свою корону из снега, а склоны были покрыты белыми цветами – казалось, вся гора утопает в снегу.

Когда мы совершали ритуалы пробуждения, и Мать делала все положенные жертвоприношения, каждый рассвет приносил прекрасную погоду. Но сестра Лоэни все же много говорила о том, как важно выбрать верный день, когда ветер дует с северо-востока, чтобы сохранить весь урожай.

И вот настал тот день, когда нас всех разбудил глубокий звон Кровавого колокола. Я заранее предупредила Яй, но она все равно в испуге села в кровати.

– Начинается неделя сбора урожая! – воскликнула Эннике. – Никаких занятий!

Она выпрыгнула из постели и потянула за собой Яй.

– Все дни будем проводить на воздухе! Никаких приветствий солнцу, никаких омовений, никаких скучных обязанностей!

Я криво улыбнулась Эннике. Вот именно, никаких потрясающих занятий, никаких ужинов в Доме Очага и вечеров в сокровищнице. Но я, конечно же, тоже радовалась, хотя и не по той же самой причине, что Эннике. Сбор урожая улиток – единственное дело, которое мы делаем все вместе, сестры и неофитки, а я так люблю, когда мы собираемся все вместе. К нам присоединяются даже сестры из Уединенного храма. Только самые пожилые сестры, чьи спины больше не могут сгибаться над корзинами, остаются в Аббатстве.

Мы собрались во дворе перед Домом Очага. Сестра Мареане и Дорье запрягли осликов в две тележки, в которых лежали аккуратно смотанные шелковые и шерстяные нити. Тулан и сестра Лоэни раздали всем нам корзины, даже Матери, и мы все гуськом вышли из Аббатства через Козью калитку.

Остров источал ароматы меда и росы, когда мы шли по тропинке, идущей вдоль горного хребта, – и я, помнится, подумала, что, живя дома в деревне, даже представить себе не могла такого места, как наш остров. Место, где есть тепло, еда и знания. Жизнь в Ровасе можно сравнить с жизнью в пещере, когда ничего не знаешь об окружающем мире: весь твой мир – это холод и тьма пещеры. Попасть в Аббатство, научиться читать – словно распахнуть окно в другой мир, полный света и тепла. Глубоко вдыхая в себя весенние запахи, я радовалась еде в желудке, солнцу на лице и весеннему ветерку, освежающему ноги. «Счастье, – подумала я. – Это и есть счастье».

Впереди меня шли сестры в своих самых худших, потрепанных и запятнанных одеждах, с закатанными шароварами. Они смеялись, переговариваясь друг с другом, и я различала глубокий голос сестры О, перекрывавший остальные. Рядом со мной шла Яй, крепко сжимая ручку своей корзинки, а позади прыгали Хео и ее лучшая подружка Исми, рыжеволосая девчушка с Валлерии, живущая у нас с прошлого лета. Позади шла Эннике и распевала песню вместе с малышами.

Кошка спит у моих ног,

Прыг, моя лягушечка,

Свежий ветер дует в рог,

Прыг, моя лягушечка,

И наряд в цвет крови мой,

Я готовлюсь стать женой,

Но муж в клетке золотой,

Прыг, моя лягушечка!

Я обернулась. На каждое «прыг» все маленькие неофитки совершали большие прыжки вдоль тропинки и смеялись до икоты. За ними шли тележки с осликами, а позади всех покачивались на солнце белые головные платки старших неофиток.

Я обернулась к Яй.

– Мы разобьем лагерь на побережье – по крайней мере на одну ночь. Может быть, проведем там и несколько ночей, если хорошая погода продлится. Ты когда-нибудь спала под открытым небом?

– Нет. Девочкам не разрешалось выходить из дома после захода солнца.

Впервые она что-то упомянула о своей предыдущей жизни. Мне было очень любопытно, из какой она страны. Из Девена? Но там они не такие светловолосые, как Яй. Спросить я не решилась.

– Спать бывает немного неудобно, и в первую ночь я обычно плохо сплю, хотя и устаю после долгого дня работы. Но зато можно сколько хочешь смотреть на звезды.

Поначалу вдоль тропинки проходит невысокая каменная стена. Она не дает путникам сорваться в пропасть с крутой скалы, на которой построено Аббатство. Рыжеволосая Исми обогнала нас и запрыгнула на стену. Расставив руки, она беззаботно балансировала на ней.

– Посмотрите на меня! Я выше вас всех! – торжествующе кричала она. Не успела я и слова сказать, как Яй подскочила к ней и сердито стащила ее со стены.

– Ты могла бы свалиться вниз!

Она перегнулась через стену. Внизу пенилось море, разбиваясь об острые камни.

Исми только рассмеялась и поскакала вперед. Маленькие девочки верят, что они неуязвимы, а Исми озорница, каких поискать.

Вскоре крутая тропинка выровнялась, теперь мы шли вдоль южного склона горы. Через некоторое время мы достигли виноградников. На виноградных лозах как раз распускались листья.

– Здесь сестра Кирали и ее неофитки выращивают виноград для изюма, – сказала я, указывая рукой. – На некоторые праздники нам дают изюм к зимней каше. А вон там, в долине, возле того залива – наша оливковая роща.

Яй прикрыла глаза ладонью. Солнце отражалось в голубой глади моря, так что больно было смотреть.

– Море такое большое, – проговорила она. – И все время меняет цвет. Я могу смотреть на него бесконечно. А горизонт… иногда он четкий, как острие ножа, а иногда теряется в тумане или солнечном мареве…

– От твоего дома было далеко до моря?

Она опустила руку.

– Нет. Но мне не удавалось его увидеть. Я никогда не покидала дом своего отца и рисовые плантации в долине. Когда я была совсем маленькая, меня один раз взяли на Праздник Красок, но потом отец решил, что девочки должны оставаться дома.

Стало быть, в семье Яй были и другие дети.

– Я тоже никогда не видела моря, пока не попала в Муэрио, – сказала я. Яй вопросительно покосилась на меня.

– Это портовый город в Валлерии. Большинство девочек приплывают сюда на корабле оттуда. Пока я ехала на юг, мне встретилось немало больших озер, но к такому я совершенно не была готова. Море – оно бескрайнее. Я ужасно боялась, когда вступила на корабль.

Я рассмеялась этим воспоминаниям. Но Яй посмотрела на меня серьезным взглядом.

– Я тоже очень боялась. Но не моря.

– Мареси! – Хео потянула меня за рукав. – Мареси, расскажи историю!

Я улыбнулась, глядя на ее оживленное личико.

– Хео, невежливо перебивать.

– Но вы все говорите и говорите. Исми тоже хочет послушать!

– Рассказать вам про Белую Госпожу и почему она всегда носит снежную шляпку?

– Нет, Мареси, пожалуйста, расскажи, как на Аббатство напали пираты!

Исми потянула меня за другой рукав. Я покосилась на Яй. Может быть, не лучшая история для ее ушей? Еще испугается. Но ведь там все кончилось хорошо.

– Это произошло через несколько лет после того, как «Наондель» – лодку Сестер-основательниц – прибило к нашему острову. Они уже успели построить Дом Знаний, Дом Сестер и начали строить Храм Розы. Дом Сестер был тогда гораздо меньше, чем сейчас, ведь Сестер-основательниц было всего семь. Ты помнишь, как их звали, Хео?

– Кабира, Кларас, Гараи, Эстеги, Орсеола, Сулани и… – она задумчиво закусила губу. – Всегда забываю последнюю.

– Ее звали Даэра, и она стала первой служительницей Розы.

Переложив корзину в другую руку, я показала Яй рукой.

– Вон там ты можешь увидеть тропинку, которая идет на север, в долину, расположенную между Белой Госпожой и нашим Аббатством. Там лежат наши огороды, и там тропинка идет дальше к Уединенному храму. Но сейчас мы пойдем дальше по южным склонам Белой Госпожи вниз к южному побережью острова. Там равнина, легко собирать моллюсков.

– Рассказывай дальше! – заныла Исми.

– В те времена Аббатство еще не было богато серебром. Сестры не сразу обнаружили колонию кровавых моллюсков. Они были слишком заняты тем, чтобы основать Аббатство, построить дома и накопить знания. Мне кажется, тогда здесь даже не было неофиток, но я точно не знаю. Думаю, слава об Аббатстве тогда еще не успела распространиться.

– Но корабль все равно приплыл! – сказала Хео. – Большой корабль!

– Да, в море появился большой корабль с острым носом и красно-серыми парусами – похожий очертаниями на «Наондель». В старинных книгах, которые я читала, ничего об этом не говорится, но я думаю, что он пришел из Восточных стран, как и Сестры-основательницы. На корабле приплыли злые мужчины.

Они хотели добраться до знаний Сестер. И, возможно, до самих Сестер тоже.

Яй споткнулась. Я взяла ее за руку, помогая подняться, и некоторое время держала ее руку в своей, продолжая рассказ.

– Это происходило до того, как построили каменную стену, так что Аббатство стояло совершенно незащищенное. Однажды ночью, когда Сестры спали, мужчины вошли на своем корабле прямо в гавань. Но остров не спал. Едва злые мужчины ступили на землю, как все птицы острова принялись петь, и разбудили Сестер. Они немедленно скрылись в Доме Знаний.

– Почему они побежали туда, Мареси? Почему не в горы?

– Не знаю, Хео. Может быть, они хотели спасти знания от мужчин?

– А как можно спасти знания?

– Если они сокрыты в книгах, например. И не перебивай, пожалуйста. Сестры забежали в Дом Знаний, а мужчины окружили его. Мужчин было много – в несколько раз больше, чем сестер. У них были острые сабли, блестевшие в лунном свете. Они попытались взломать дверь, но им это не удалось. Когда они попытались разбить окна, стекла оказались прочными, как камень. Тогда они попытались поджечь дом, и поначалу им это вроде бы даже удалось. Деревянная дверь и крыша задымились, и мужчины торжествовали. Скоро Сестры и все их знания сгорят вместе со зданием.

Но тут появился мужчина, остававшийся до поры до времени на корабле, – увидев, что дом горит, он сильно разгневался. Он кричал, что их правитель хочет забрать себе силу и знания этих женщин. Их жизни сохранять необязательно, но знания сгореть не должны. Мужчинам пришлось срочно потушить пожар.

– Я видела отметины, – тихо проговорила Яй, не поднимая глаз от тропинки у себя под ногами. – На двери Дома Знаний. Следы от зубов огня видны до сих пор.

Когда она так сказала, я поняла, что она совершенно права. В самой нижней части двери почернели от древней сажи.

– «Дождемся, пока они сами выйдут, – сказали мужчины. – Женщинам придется выйти, когда у них закончатся вода и пропитание». Так что они уселись, скрестили ноги и приготовились ждать так долго, сколько потребуется.

– И тут они увидели их! – Хео больше не могла сдерживаться. – Лунных женщин!

– Да, так все и было. Пока мужчины сидели, положив на колени свои сабли, готовые убить Сестер, едва те покажутся, земля под ними вдруг затряслась. А на горе над Аббатством появились, ступая огромными шагами, семь гигантских женщин. Они были серебристо-белые и, казалось, сделаны из лунного света, но от их шагов дрожала и трепетала земля. Их длинные распущенные волосы тянулись по крутому склону, срывая цветы и маленькие деревья. Свет становился все ярче, и мужчины в страхе отвернули свои лица, но свет, исходивший от женщин, отразился от сабель и ослепил мужчин. А когда они уж ничего не видели, гигантские женщины стали хватать огромные камни и кидать ими в мужчин. Камни облетали здания Аббатства, но попадали в мужчин и утаскивали их с собой в море.

Некоторое время мы все шли молча.

– Но откуда же взялись эти гигантские женщины? Ведь Сестры прятались в Доме Знаний.

– Не знаю, Хео. Может быть, их вызвал к жизни сам остров. Или же Сестры-основательницы умели нечто такое, о чем мы не знаем. Ведь все это произошло так давно.

Хео и Исми запрыгали вперед по тропинке, поддавая ногами маленькие камешки и крича, что они гигантские женщины, сделанные из лунного света. Яй обернулась ко мне. Лицо у нее было серьезное, она посмотрела мне в глаза.

– Как ты думаешь, птицы и нас разбудят? Если кто-нибудь приплывет.

Вскоре после полудня мы добрались до побережья. Солнце стояло высоко в небе, светя прямо на нас. Южное побережье острова – единственное место, где нет скал, круто обрывающихся к воде. Здесь самые низкие склоны Белой Госпожи становятся совсем плоскими и тянутся к воде, как длинные каменные языки. Вдоль берега простирается длинное мелководье – собирать улиток здесь легко и удобно. Мы сели в тени деревьев и перекусили хлебом с сыром, которые раздавали сестра Эрс и Юэм. Сиссиль, другая неофитка сестры Эрс, обошла всех с кувшином колодезной воды. На тележке под связками шерстяных нитей она осталась прохладной.

Затем сестра Лоэни потребовала всеобщего внимания.

– Те, кто выполнял эту работу ранее, прекрасно знают, что делать. Яй и Исми, смотрите внимательно, что делают другие. Заполните свою корзину улитками и поднимайтесь с ней ко мне и Тулан, мы покажем вам, как красить. И будьте осторожны с улитками, чтобы они не пострадали.

Все вместе мы вошли в прохладную воду – малыши прыгали и смеялись, а сестры держались спокойно и с достоинством. Яй держалась рядом со мной, и я показала ей, как находить кровавых улиток, которые сидят небольшими группками, прилепившись к камням, и как осторожно отцеплять их и складывать в корзину. Поскольку наша задача была не повредить улиток, дело шло медленно – они присасываются к камням с невероятной силой.

– Я думала, они красные, – сказала Яй, когда я показала ей первую ракушку. – А они белые с перламутровым отливом.

– Красное у них внутри, – ответила я, укладывая ракушку к себе в корзину. – Скоро увидишь.

Когда наши корзины заполнились, мы отнесли их к деревьям, где сестра Лоэни и Тулан устроили длинный стол, положив на две тележки четыре длинных доски. Ослики паслись неподалеку.

Тулан показала нам, где поставить корзины, и открутила с катушки шелковую нить, так что та лежала вдоль стола в шесть рядов. Когда кровавая улитка пугается, она выпускает желанный красный краситель, от которого и пошло его название. Сестра Лоэни протянула Яй ракушку и показала, как напугать улитку, постучав ногтем по ракушке, а потом тут же потереть ракушку о нитки. Когда улитка отдаст весь свой краситель, мы кладем ее в пустую корзинку и берем следующую.

Красить нитки таким способом – долгая и трудная работа. Если бы мы красили так, как делают в Валлерии – положили бы улиток умирать, а потом добыли из них краситель, мы могли бы красить быстрее и зарабатывать больше серебра. Но тогда и наши улитки вскоре бы вымерли. К тому же потребности Аббатства в серебре невелики.

Когда улитки заканчивались, мы брали корзины с использованными ракушками и относили подальше. Там мы осторожно высыпали их обратно в воду. Наши ладони уже окрасились красным, но это еще не предел. Когда окрашивание заканчивается, немалая часть побережья становится кроваво-красной, а трава под деревьями, на которых сестра Лоэни и Тулан развешивают нитки и шерсть, выглядит так, словно сделана из граната.

Когда наступил вечер, сестра Эрс и ее неофитки выложили на камни еду: хлеб с сыром и вкуснейший мясной пирог, который сестра Эрс всегда печет для дней окрашивания – в нем полно приправ и сушеных ягод нирна. Мы поели своими красно-черными руками, а потом сестры зажгли два костра – один для себя, а второй для нас, неофиток. Собравшись вокруг нашего костра, мы сидели и разговаривали. Солнце спустилось в небольшую гряду облаков, собравшихся у западного горизонта, и висело там, словно золотой шар. Море лежало голубое с темными полосами и тихо нашептывало что-то берегу. Небо у горизонта приобрело цвет зрелых персиков, а над узкой полосой облаков оно было голубым и становилось все темнее, если поднять взгляд выше. Прямо над нами загорелась первая звезда. Несколько куанов со звонкими криками пролетели над темнеющим морем.

Хео заснула, положив голову мне на колени, а солнце тем временем соскользнуло в море, небо стало пурпурным. Вода отливала лиловым и бирюзовым, напоминая смятую шелковую ткань. И вот далеко-далеко, у самого горизонта, зажглась Весенняя звезда, ясная и холодная.

Глаза у меня слипались, спина ныла после целого дня нагибаний. Бормотание моря убаюкивало, как колыбельная. Но я люблю сидеть и смотреть, как вода медленно подползает к берегу, так что я продолжала бороться со сном, когда остальные неофитки давно завернулись в свои одеяла и спокойно заснули у огня. Вскоре только Яй составляла мне компанию. Она сидела, не сводя глаз с синего неба, в них отражались огоньки от затухающего костра.

– Скажи, разве это не самое прекрасное, что ты видела в своей жизни? – тихо спросила я. – Так красиво, что просто больно смотреть.

Яй кивнула и сглотнула, и тут я заметила, что из глаз у нее текут слезы. Осторожно убрав с колен голову Хео, я придвинулась поближе к Яй, но не похоже было, что у нее вот-вот снова начнется приступ страха и криков. Она молча сидела, обратив лицо к звездам, и беззвучно плакала. Я взяла ее руку обеими ладонями. Мы долго сидели так, пока ночь вокруг становилась все темнее. В конце концов Яй заговорила, обращаясь к звездам.

– Она никогда всего этого не увидит – Унаи, моя сестра. Все то красивое и удивительное, что вижу я, ей не дано ощутить.

Она быстро провела по щеке свободной рукой.

– Вот о чем я думаю, Мареси. Обо всем том, чего она никогда не сможет увидеть или сделать.

– Она умерла – твоя сестра?

– Она умерла. И похоронена.

Яй высвободила ладонь и закрыла лицо руками.

– Мареси, я смотрела, когда ее хоронили. Видела, как мой отец и братья кидают лопатами землю на ее беззащитное лицо. Видела, как они притоптали ногами землю в том месте, где она лежала. Видела, как они отложили лопаты и пошли в деревню, чтобы праздновать. Праздновать то, что Унаи больше нет. Праздновать, что моя прекрасная добрая сестра больше не создает им забот. Нас они оставили у ее могилы, меня и мать.

Многие из тех, кто приезжает на наш остров, потеряли тех, кого любили. Я попыталась снова взять руку Яй, показать, что понимаю, что разделаю ее боль. Но она сжала кулаки и сидела, застыв, ничего не замечая.

– Унаи, которая никогда никому не сделала ничего плохого! Унаи – самая послушная из всех дочерей! Отец не поверил ей, когда она сказала, что у нее ничего не было с тем юношей, с которым кто-то видел ее по пути к колодцу. Юноша попросил воды, и она дала ему напиться. Она всегда была так добра ко всем. Даже не знала, как его зовут! Но отец ей не поверил, обозвал ее блудливой. Юноша был из народа михо, а не кохо, как мы. И от этого все стало еще хуже. С ними нам вообще нельзя общаться. Поэтому отец сказал, что честь семьи запятнана. И моя сестра должна умереть. Я часто думаю, каково это, Мареси.

Выпрямив спину, она обернулась ко мне, приблизила свое лицо к моему. В темноте ее глаза казались огромными и черными, как уголь.

– Каждую ночь, засыпая, я лежу и ощущаю то, что ощущала она. Как рот заполняется землей. Как камни и земля сдавливают мне легкие, как забивается нос. Как я уже почти не могу дышать, как я постепенно задыхаюсь, а моя семья стоит и смотрит, и моя любимая сестра смотрит, ничего не делая, чтобы спасти меня. Каждую ночь я – это она, Мареси! Каждую ночь я превращаюсь в Унаи!

Я ничего не могла с собой поделать – я попятилась от страха.

– Ты хочешь сказать… – выпалила я и почувствовала, что мне не хватает воздуха. – Ты хочешь сказать, что она…

– Она была жива, когда они похоронили ее, – прошептала Яй. – А потом затоптали ногами ее могилу.

Стояла хорошая погода, мы пробыли на побережье целую неделю. Урожай собрали хороший, сестра Лоэни осталась довольна. Мать проводила с нами дни, но по вечерам возвращалась в Аббатство, чтобы приглядывать за самыми пожилыми сестрами, оставшимися там. Сестра Эрс и ее неофитки несколько раз совершили путь через горы туда и обратно, чтобы привезти на осликах еду для собирательниц улиток.

К концу недели у младших неофиток стало кончаться терпение. Все чаще мне приходилось бегать искать их по берегу, когда они – то вдвоем, то втроем – отправлялись куда-то одни вдоль побережья или в глубь леса. Я не заставляла их возвращаться к работе, но просила находиться в пределах видимости, когда они играют. Море может быть опасным, если зазеваться, а лес слишком большой – маленьким девочкам так легко в нем заблудиться.

Однажды вечером, когда я возвращалась из леса, ведя за руки Хео и Исми, нам навстречу вышла Мать. Я села на четвереньки перед девочками.

– Вы должны держаться там, где я вас вижу. А что если вы заблудитесь в лесу и пропустите ужин? Подумайте, как вы проголодаетесь! Я знаю, что сегодня Сиссиль и Юэм принесут творог и варенье.

– Ты все равно вовремя найдешь нас, – уверенно проговорила Хео. – Ты всегда нас находишь.

Она схватила Исми за руку, и они, хихикая, побежали по прибрежным камешкам. Мать посмотрела им вслед, прикрывая глаза рукой. Я поднялась.

– Простите, Матушка. Я пытаюсь держать их под присмотром, но это трудно, когда я работаю.

Много лет я провела в Аббатстве, но всего несколько раз Мать напрямую обращалась ко мне. У нее есть более важные дела, чем разговаривать с неофитками.

– Сестра Нуммель поручила тебе присматривать за маленькими? – спросила она, опуская руку.

– Нет, Матушка.

Я подняла глаза. Мать повернула ко мне свое морщинистое лицо. Раньше я никогда не замечала, какие у нее длинные и пушистые ресницы.

– Тем не менее ты это делаешь. Почему?

Я задумалась.

– Они любят меня. Мне кажется, они нуждаются во мне, – я улыбнулась. – И я нуждаюсь в них. Не так грущу по своим братьям и сестрам, когда есть другие, о ком я могу позаботиться.

– Вспоминаешь сестру?

Мать знала об Аннер. Ведь она знает все о нас, неофитках, – об этом легко забыть. Я кивнула. Наверное, присматривать за другими малышами в Аббатстве – попытка искупить ее смерть. Я забочусь о них, чтобы с ними не случилось ничего плохого. Защитить их, как я не сумела защитить Аннер.

– Ты и Яй тоже помогаешь.

Это был не вопрос. Я посмотрела на Яй, которая, низко склонившись, брела по воде у самого берега сияющего на солнце моря.

– Мне в свое время помогла Эннике, теперь мой черед.

– Яй рассказала, что ей довелось пережить?

Мать двинулась вдоль кромки леса обратно к столу сестры Лоэни, и я последовала за ней. Легкий морской ветерок доносил до нас смех младших неофиток. Пахло водорослями, солью, примятой травой.

– Кое-что. Она расскажет потом, когда сможет.

– Ты важна для нее, Мареси. Не бросай ее.

Я с удивлением повернулась к Матери. Голос ее звучал очень серьезно.

– Разумеется, Матушка, я ее не брошу.

– Хорошо.

Она подняла руку, приветствуя сестру Лоэни, и заговорила, как обычно.

– Может быть, сестра Нуммель призовет тебя в свои неофитки? Ты умеешь обходиться с маленькими.

Сестра Нуммель? Об этом я как-то не подумала. Может быть. Мы с ней хорошо ладим и часто беседуем о маленьких неофитках и их заботах. Но, если подумать, все-таки это не совсем мое. Конечно, мне нравится заботиться о малышах, но…

– Как бы то ни было, ты уже отвечаешь за них. – Мать обернулась ко мне, ее голос снова зазвучал тихо и проникновенно. Глаза у нее были такие же голубые, как головной платок. – Если что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты позаботилась о малышах, Мареси. Отдаю их под твое попечение.

Она коснулась пальцем моего лба, и я поняла, что эти ее слова исполнены большого смысла. Я серьезно кивнула. Некоторое время Мать рассматривала меня, а потом отошла, не сказав больше ни слова.

– Чего хотела Мать? – с любопытством спросила Эннике. Она подошла ко мне вместе с Яй с пустой корзиной на руке. Я вспомнила, какими глазами смотрела на меня Мать, говоря о Яй.

– Думаю, сестра Нуммель призовет меня стать ее неофиткой, – медленно проговорила я.

– А тебе бы понравилось? – спросила Эннике. – Ты же любишь возиться с малышами.

– Наверное.

Я посмотрела на Хео и Исми, игравших у воды, – они делали вид, что скачут на невидимых лошадях. Яй проследила за моим взглядом.

– Мне бы точно понравилось, – неожиданно сказала она. – Я люблю маленьких детей. У меня трое братишек. Я возилась с ними не меньше мамы.

Мы с Эннике переглянулись. Я уже рассказала ей про Яй и Унаи. Больше никому, но Яй проводила с нами так много времени – я подумала, что Эннике лучше знать.

– Ты можешь помогать мне с ними, – ответила я. – Пошли, попробуем сделать так, чтобы они насобирали улиток, пока не настала пора обедать.

После недели урожая жизнь в Аббатстве снова потекла своим чередом – занятия, ритуалы, обязанности. Теперь мы ожидали Лунного танца и праздничного ужина после него. По ночам мне снились паштеты и яйца птицы куан.

На занятиях сестра О сосредоточилась на том, чтобы объяснить нам, как устроен мир.

– Многие люди в известных странах молятся ложным богам. Они делают богами героев из легенд, или молятся огромным морским чудовищам, или же создают богов по своему образу и подобию, принося им жертвы.

Стоя перед нами, сестра О рассказывала обо всем. Морской ветер, ворвавшийся в открытое окно, принес с собой звуки раннего лета – жужжание мух, крики морских птиц и мягкое меканье новых козлят в хлеву.

– Но вся сила в мире происходит от Праматери, его породившей, – продолжала сестра О. – Ее сила течет внутри земли, как кровь в наших жилах. Существуют и те, кто пытался отнять у Праматери ее кровь, захватить ее силу и использовать для своих нужд.

– Силу Праматери можно использовать и по-другому, – сказала Ранна. Она и ее сестра Идда – неофитки сестры Котке, и их одежда всегда немного влажная от паров в Усладе тела. Мне они нравятся. Они сильные, не боятся никакой работы и всегда были любезны со мной, хотя и держатся особняком.

Идда кивнула на слова сестры.

– В нашей родной стране Лаворе есть легенда о девушке, которая умела вызывать ветер своей песней и сокрушать горы. Но она ничего не отнимала у Праматери. Она служила ей.

– Легенда об этой девушке очень старинная, – ответила сестра О. – И вы совершенно правы. Она научилась слышать голос Праматери и петь в гармонии с ним. Существуют и другие предания, не такие древние, о женщинах, которым даже являлась Праматерь. У нее много имен и лиц, но она везде, как ее ни назови.

Сестра О указала в сторону учебной комнаты маленьких неофиток.

– В роду у малышки Хео, которую все вы знаете, была женщина-аккаде, видевшая одно из лиц Праматери, – она помогла отомстить мужчине, осквернившем Праматерь.

– А как можно использовать силу Праматери? – спросила Дорье. Птица нежно поклевывала ее за ухо.

– Все женщины носят в себе частичку Праматери, – ответила сестра О. – Некоторые умеют различными способами вызывать эту силу. Многое из этих знаний на сегодняшний день утрачено. В начале времен мы больше знали о том, как мы возникли, и, вероятно, в нас было больше от Праматери.

Она подняла палец, желая предостеречь.

– Но люди используют силу Праматери, вырывая ее из земли, по которой мы ступаем.

– Почему же Праматерь это разрешает? – возмущенно проговорила Эннике. – Это неправильно!

– Ты права, так делать неправильно, но Праматерь редко вмешивается в людские дела. Мы сами в ответе за себя и свою жизнь. Это тот дар, который она дала нам.

– А как можно вырвать из земли силу Праматери? – спросила я. Это звучало, как нечто неосуществимое.

– Никто точно не знает. Это упомянуто в свитках Сестер-основательниц, но эти тексты трудны для понимания. Сила Праматери каким-то образом использовалась и истощалась в родных странах Сестер, но они писали об этом иносказаниями. Такие знания опасны и почти всегда идут на недобрые дела. Человек может сделать самого себя богатым и могучим, поработить других. Они не хотели, чтобы тот, кто прочтет их свитки, смог бы выяснить, как этого добиться.

– Почему на остров не пускают мужчин?

Это был первый вопрос, заданный Яй на занятиях. Все головы повернулись к ней, но сестра О словно бы и не заметила ничего необычного.

– Это священная земля. Сестры-основательницы обнаружили это, приехав сюда. Здесь сила Праматери особенно сильна. Ее кровь протекает под самой поверхностью. По всему миру поклоняются разным сторонам Праматери – у некоторых народов прославляют Деву, у других Мать. Некоторые молятся Хагган. Мы в Аббатстве знаем правду о Праматери – все три и есть она. Здесь присутствуют все ее стороны: начало, жизнь и конец. Сестры-основательницы решили, что мужчины не должны ступать на остров – может быть, для того, чтобы защитить Аббатство, или по какой-то другой причине. Так с тех пор и было. В мире ходят предания, что мужчину, который ступит на остров Менос, ждет большая беда. Мы ничего не делаем, чтобы развеять эти слухи.

Сестра О криво улыбнулась.

Яй подалась вперед.

– Но что произойдет? Если сюда приплывет мужчина?

– Это уже случалось. Когда пираты напали на Сестер-основательниц, – быстро ответила я. – Ты ведь помнишь ту историю, которую я рассказывала?

– Был и другой случай, – к моему удивлению ответила сестра О. – Несколько поколений назад на остров приплыл одинокий мужчина. Он искал защиты и спасения. Аббатство спрятало его и залечило его раны.

Яй обхватила себя обеими руками.

– Но почему? – проговорила она напряженным голосом. – Почему Праматерь допустила это? Почему Аббатство это разрешило?

– Мужчины не враги нам, Яй. Этому мужчине требовалась наша помощь, и мы оказали ее ему по доброй воле. Мы охраняем знания Праматери, но знания существуют для всех.

Однажды, когда занятие почти закончилось, сестра О позвала меня обратно, когда я уже выходила из учебной комнаты. Яй остановилась в дверях, но сестра О махнула ей рукой, чтобы она шла дальше.

– Ты каждый вечер читаешь книги в библиотеке, – проговорила она.

Я кивнула.

Сестра О стояла, глядя в окно на море, – ей с ее скрюченной спиной всегда приходится выставлять вперед подбородок, чтобы не смотреть в пол. Ее шея напоминает букву S. Сестра О похожа на тощего серпоклюва с голубым платком на голове.

– Ты можешь читать все книги?

– Нет, самые старинные, которые Сестры-основательницы написали на своем языке, привезенном с собой из Восточных стран, мне непонятны.

– А ты хотела бы прочесть их? – спросила сестра О, повернувшись ко мне.

Сколько раз я смотрела на старинные книги и свитки, ломая голову, что же в них написано. Меня ужасно бесит, когда я не могу прочесть все, что вижу. Как будто кто-то держит возле моего лица какую-то чудесную тайну или, скажем, кусок вкуснейшего пирога с мясом и приправами, но каждый раз, когда я протягиваю руку, кусок отдергивают. Я закивала.

– О да! Меня всегда интересовало, что же это за знания Сестры привезли с собой, когда приехали сюда.

– Многое из этого пересказывается в более новых книгах, написанных другими сестрами.

– Но ты всегда говоришь, что пересказ – совсем не то же самое, что узнать что-то самой!

Сестра О сухо улыбнулась моей горячности.

– Если тебе это действительно интересно, я могу научить тебя основам языка. Это означает, что у тебя будет еще один-два урока в моей комнате после того, как остальные уроки закончатся. У тебя хватит сил?

– Мы можем начать прямо сейчас?

Я подошла к сестре О. Будь я посмелее, тут же схватила бы ее за руку и потащила к ней в комнату.

– Пожалуйста! – сказала я.

– Хм. Сперва я должна спросить Мать. Но, если она даст свое одобрение, мы сможем начать прямо завтра.

Мать не возражала против идеи сестры О, поэтому на следующий день начались мои уроки восточных языков у нее в комнате. Яй не понравилось, что она лишается моего общества, – она отказывалась идти куда бы то ни было, пока я сижу у сестры О. Сидя в Храмовом саду, она дожидалась, пока я закончу. Часто компанию ей составляли Хео или кошка.

Когда я попала в Аббатство и мне пришлось учить языки побережья, это была вынужденная мера. Меня пугало, что я не понимаю речь вокруг себя. Никаких уроков мне не предлагалось, оставалось только впитывать все, что я слышала вокруг себя, и как можно быстрее. Но теперь мне предстояло учиться не по принуждению, а из любопытства. К моему большому разочарованию, выяснилось, что дело идет куда труднее и медленнее, когда я не слышу вокруг себя речи. Сестра О не знала, как произносятся слова – мы имели дело с письменным языком. Мне казалось, что все идет невыносимо медленно, пока я разберусь в написанном тексте, но сестра О только фыркала в ответ на мои жалобы и бормотала себе под нос – дескать, она и не представляла себе, что можно так быстро учиться.

Каждый вечер, сидя в сокровищнице, я по слогам разбирала слова в старинных книгах. Поначалу я понимала отдельные слова, но по мере того, как луна сменяла свои фазы, я понимала все больше и больше. Если мне попадалось слово, которого я совсем не понимала, случалось, что я бежала через Храмовый двор в Дом Сестер, чтобы спросить сестру О. Она всегда недовольно ворчала по поводу того, что я так врываюсь к ней, но потом все же отвечала на мои вопросы. В этом смысле она хорошая – сестра О. Вот сестра Лоэни часто отмахивается от моих вопросов, говоря: «Не сейчас, Мареси» или же «Ты задаешь слишком много вопросов, Мареси!». Сестра О ворчит и говорит, что я должна перестать ее беспокоить, но всегда дает мне ответ.

Существует так много увлекательных книг, с которыми я хотела бы познакомиться. Правду сказала сестра О – многое из того, что в них написано, я читала ранее в других книгах. Но все звучало совершенно по-другому на старинных и причудливых восточных языках. И деталей оказывалось гораздо больше. Помимо всего прочего так чудесно было сидеть и читать то, что написали сами Сестры-основательницы своими собственным руками. Про Сестер-основательниц я узнала, как только приехала в Аббатство, теперь я знала – вся история Аббатства была пронизана ими. Теперь же они стали реальными существами из плоти и крови.

Существует небольшой сборник, посвященный именно крови, – его написала Гараи, которая и разбила Сад Знаний. В нем можно найти главы, посвященные тому, какие растения укрепляют кровь, какие останавливают ее и какие могут предотвратить у женщины ее ежемесячное кровотечение. Отдельная глава была посвящена крови Праматери, как ее можно выпустить и какой риск с этим связан. Там было также написано, что можно создать кровь Праматери, если смешать кровь всех трех ипостасей Богини. Эта глава показалась мне особенно трудной, я мало что поняла. Другая глава рассказывала о крови мудрости женщины и как ее применять. Еще там было написано, что некоторые ритуалы может совершать только женщина, сохранившая свою кровь мудрости. Мне пришлось спросить сестру О, что такое кровь мудрости, и она сухо ответила мне: дескать, Сестры-основательницы верили, что женская ежемесячная кровь обладает магической силой.

В свитке, который выглядел очень старинным, содержался рассказ о том, как Сестры-основательницы сбежали из своей родной страны Коренокои и наконец после долгих испытаний шторм выбросил их на остров Менос. Эту историю я слышала много раз, но в этой версии рассказывалось кое-что, чего я никогда не слышала:

«Здесь записано, что произошло, когда «Наондель» вынесло на остров Менос с семью сестрами из Каренокои на борту. Наши имена: Кабира, Кларас, Гараи, Эстеги, Орсеола, Сулани и Даэра, а также Иона, которую мы потеряли, но теперь она стала частью нас и нашей силы».

А я и не подозревала, что существовала еще и восьмая сестра. Иона.

Другая книга была посвящена волосам – мне это показалось странным. Там была целая глава о расческах и говорилось, что они должны быть из меди, если не хочешь вызвать на себя гнев Праматери. Еще было много книг о целительстве, другие – о работах по строительству Аббатства, и еще несколько произведений, написанных не самими Сестрами. Одно из них показалось мне совсем непонятным – там речь шла о том, как манипулировать миром. Но еще на полках обнаружилась целая охапка книг по истории Восточных стран. Их я с жадностью проглотила, пытаясь представить себе, как могли выглядеть эти дальние страны и их народы.

Однажды вечером, направляясь в сокровищницу и проходя мимо двери крипты в Доме Знаний, я внезапно осознала, что могу прочесть, что на ней написано. Надпись была сделана на языке Восточной страны, и я с давних пор знала, что там написано, но теперь я могла сама прочесть каждое слово.

«Здесь покоятся семь сестер, объединенные в работе и любви». Простые и красивые слова. А ниже все семь имен: Кабира, Кларас, Гараи, Эстеги, Орсеола, Сулани и Даэра. Но теперь я заметила и кое-что еще: то, что я раньше воспринимала как декоративный символ внизу, на самом деле представлял собой причудливо вырезанную букву I. Первую букву имени Иона – Iona.

Дверь крипты совсем не похожа на дверь. Коридор, проходящий через весь Дом Знаний, украшен полуколоннами, выступающими из стен, а в одном месте в пространстве между двумя колоннами находится выпуклый текст. Никаких петель, никакой ручки – непосвященный легко может подумать, что текст имеет декоративное назначение. Но это дверь – вход в святая святых острова, где царит Хагган. Обычно я стараюсь проскочить мимо двери как можно скорее. Хагган правит знаниями и смертью, поэтому ее священное место расположено в погребальной камере под Домом Знаний. Знания я люблю, а вот смерти мне уже предостаточно.

Во время той голодной зимы в нашем доме появилась серебряная дверь. Никто, кроме меня, ее не видел, а я никому о ней не рассказывала. Теперь мне известно, кто поджидал по другую сторону этой двери, с неутолимым голодом – еще более ужасным, чем тот, что рвал мне тело. Хагган. На двери была ручка в форме змеи с глазами из черного оникса, и эта змея с шипением являлась мне в моих голодных галлюцинациях. Дверь исчезла только тогда, когда Хагган получила то, что хотела.

Ей нужна была чужая жизнь. Она хотела забрать Аннер.

До сих пор я могу ощутить маленькое худенькое тельце Аннер у меня на руках. Под конец она почти совсем ничего не весила.

Я слышу тихий плач матери, вижу затылок отца, склоненный над маленьким гробиком, который он выстругал в сарае.

С тех пор я боюсь Хагган, и крипта – единственное место на острове, вызывающее у меня неприятные чувства.

Пока я сидела и читала старинные свитки, Яй каждый вечер сопровождала меня. Иногда я читала ей что-то вслух, она с интересом слушала и задавала вопросы.

Яй стала менее зажатой после той ночи на берегу, когда она рассказала мне о своей сестре. Она решалась заговорить сама, когда к ней не обращались – по крайней мере с теми, кого знала лучше всех: со мной, Эннике и Хео. Мы узнали крошечные частички ее предыдущей жизни. Ее маленьких братьев звали Сорьян, Доран и Векрет. После рождения Яй у матери было несколько выкидышей, и она уже начала опасаться, что не сможет подарить своему мужу сыновей. После рождения Векрета отец наконец-то остался доволен и навсегда покинул постель супруги. В ту ночь, когда он перебрался от нее, Яй и Унаи слышали, что их мать проплакала всю ночь. Когда утром они спросили ее, действительно ли она скучает по мужу, она улыбнулась сквозь слезы.

– Нет, я счастливее, чем когда-либо.

Мы узнали также, что Яй ненавидела период осенних заготовок, когда воздух в кухне пропитан запахом виноградного уксуса, и ей приходилось тонко нарезать овощи – корзину за корзиной. Зато ей нравилось толочь в ступке смеси приправ, которые готовила мать. В ее стране никогда не выпадал снег, и когда мы с Хео попытались объяснить ей, что такое снег, я впервые услышала, как она смеется. Смех у нее оказался неожиданно звонкий – учитывая, какой низкий у нее голос.

– Белое и холодное, падающее с неба? Забавные у тебя выдумки, Хео.

– Но ведь ты сама видела белую шляпу Белой Госпожи! – проговорила я и улыбнулась. Но Яй только покачала головой, и я поняла – в ее глазах белая шляпа может быть из цветов или белых камней.

Весенний день, который мне меньше всего нравится в Аббатстве, – это день, начинающийся с того, что сестра Котке встречает нас возле Услады тела с огромной ухмылкой на лице.

– Настало время весенней стирки, – говорит она и, похоже, наслаждается стонами неофиток.

После завтрака все неофитки и сестра Котке собираются во внутреннем дворе. Сестра Котке, Ранна и Идда выносят во двор большие тазы и разводят огонь в выложенной камнями яме возле колодца. Над огнем висит большой медный котел с водой.

– Вы знаете, что делать, – говорит сестра Котке, и мы бежим в Дом Неофиток и Дом Сестер, чтобы собрать все постельное белье, какое можем найти, срываем простыни с постелей и опустошаем шкафы. Потом возвращаемся во двор с охапками белья и расстилаем все на выметенной брусчатке. Сестра Котке, Идда и Ранна осматривают все белье и определяют, что годится как есть, что нужно залатать, что пойдет на тряпки. Они рассортировывают все в большие кучи, а мы тем временем присматриваем за котлом. Как только вода закипит, мы с Эннике несем котел к одному из тазов и осторожно выливаем в него кипящую воду, стараясь не обжечься сами. Сестра Котке выбирает подходящее количество белья и складывает в таз, отрезает кусок мыла, и потом кому-то из нас поручается перемешивать белье длинными палками, совершенно побелевшими за годы использования, в то время как другие достают воду из колодца, чтобы снова наполнить котел.

На мой взгляд, стирка – самое скучное занятие на свете. Обычно сестра Котке и ее неофитки справляются сами – со всем, кроме весенней стирки. Когда все наконец-то выкипячено, мы загружаем белье на тележку и тянем к морю, чтобы потереть о камни и наконец прополоскать в морской воде. Затем белье развешивается на солнце и морском ветре, а пока оно сохнет, мы обедаем и можем немного отдохнуть. Но когда все высохнет, мы садимся с иголкой и ниткой и принимаемся штопать и латать все, что порвалось и протерлось. И это, пожалуй, еще скучнее, чем сама стирка.

Мы с Яй сидели бок о бок на скамейке в тени Услады тела и нашивали заплатки на постиранные льняные простыни. Я подумала, что ей, возможно, полегчает, если поговорить о ее сестре, так что я собралась с духом.

– Расскажи об Унаи, – сказала я и откусила нитку. – Какой она была, твоя сестра?

На мгновение рука Яй остановилась в воздухе, но потом она снова воткнула иголку в ткань. Я выдохнула – сама не заметила, что задержала дыхание. По-прежнему боялась, что напугаю ее, пробудив тот ужас, который охватил ее в прошлый раз, когда Хео спросила об Унаи.

– Унаи была на два года старше меня. Как и все мужчины, мой отец хотел, чтобы первенцем был сын. От нас ему было одно разочарование.

Яй перевернула простыню у себя на коленях, чтобы продолжать шить.

– Унаи всегда была послушной дочерью. Она пыталась быть как раз такой девочкой кохо, как хотел мой отец: доброй, послушной, незаметной. Всем хотела угодить. Я старалась быть, как Унаи.

Она отложила шитье, уставилась в одну точку.

– Самым лучшим моментом дня становилось то время, когда мужчины еще не вернулись с рисовых полей. Закончив все домашние дела, мы садились на крыше, Унаи и я. Если мама успевала, то и она иногда сидела с нами. Мы пили освежающий напиток сомсе – такой холодный, что чаши запотевали в теплом вечернем воздухе. Сомсе делают из мяты, сахара и маленьких кислых фруктов, дикорастущих в горах, – они называются керре. Там мы сидели, пока солнце спускалось за горы, разговаривали и смеялись, пока можно. Отец не любил женский смех.

Яй слабо улыбнулась.

– Нет, пожалуй, лучший момент дня – это когда мы залезали по вечерам в нашу общую постель, Унаи и я. Сперва мы помогали друг друга снять наши головные уборы, в которые вплетались волосы.

Она провела рукой по волосам.

– Женщины кохо носят свои волосы заплетенными и уложенными в высокую прическу. Мы не можем появляться на людях вот так, с распущенными волосами. Чем выше прическа, тем красивее. По вечерам много времени уходит, чтобы все расплести. Вдвоем выходит быстрее. Когда мы ложились, Унаи обычно рассказывала мне, что я сделала хорошо за день, а в чем мне надо улучшиться. Одновременно она массировала мне кожу головы – там всегда болело после того, как волосы весь день были туго заплетены. Унаи правда желала, чтобы я стала хорошей женщиной – соблюдающей все традиции, послушной и сговорчивой, так чтобы отец был доволен нами обеими. И я тоже очень этого хотела, но не ради него, а ради нее. Я сделала бы все, о чем бы Унаи меня ни попросила, но мне было трудно быть такой сговорчивой, как она. Для нее естественно было склонить голову, не встречаясь глазами с отцом или другими мужчинами, отвечать: «Да, отец», какие бы оскорбления он ни обрушивал на ее голову. Когда он бил ее, она говорила, что во всем ее вина. Она была недостаточно проворна, плохо старалась. Я никогда не чувствовала ничего такого.

Яй посмотрела на меня.

– Мне было трудно быть послушной. Все во мне сопротивлялось. Но я старалась изо всех сил – ради Унаи. Когда отец бывал недоволен мной, он иногда вымещал свой гнев на ней, а не на мне. Но я не могла убедить себя, что во всем моя вина, когда он хватался за палку.

Она повернулась ко мне.

– Твой отец бил тебя, если ты недостаточно быстро подносила ему его сомсе? Если еда казалась ему невкусной или если ты проливала что-то, подавая ему и своему брату?

Я покачала головой.

– Мой отец никогда не бил ни меня, ни моих сестер и братьев. И я никогда никому ничего не подавала.

Глаза у Яй округлились:

– Я всегда думала, что у всех все заведено так же, как у нас. А Унаи была убеждена – если мы научимся делать все так, как говорит отец, наша жизнь станет легче.

Закрыв глаза, она склонила голову, сглотнула.

– Всю жизнь она была послушной дочерью. И ей это нисколько не помогло.

Голос ее звучал так слабо, что я едва могла расслышать то, что она говорила.

– Она даже не пыталась подняться из ямы, куда они уложили ее. Она могла бы встать, могла бы сопротивляться. Сперва они кидали землю ей на тело. Оставили голову напоследок, чтобы она встретила смерть с открытыми глазами. Она лежала неподвижно, пока тяжесть земли у нее на груди не стала невыносимой. Когда воздух закончился, ее охватила паника, сестра попыталась бороться. Но было уже поздно.

Уронив белую простыню на землю, я крепко обняла Яй. Мне трудно было представить себе такое зло. Трудно представить себе, что есть на земле места, где люди творят такое друг с другом.

– Святая Богиня, – прошептала я в волосы Яй, пахнувшие мылом и сушившимся на солнце льняным бельем. – Дева, Мать, Хагган, молюсь всем трем твоим ипостасям. Облегчи груз на сердце этой девушки!

Яй выпрямилась, отвела мои руки и посмотрела на меня. Ее карие глаза под изогнутыми ресницами горели недобрым огнем.

– Мне не нужно облегчение, Мареси. Но молись за меня, пожалуйста. Молись за то, чтобы я смогла отомстить.

Она напугала меня. Ее боль и гнев были так велики – я не могла понять их. Я тоже горевала по Аннер, но с желанием отомстить мне никогда не приходилось бороться. Отведя взгляд, я подняла с земли простыню.

– А как ты попала сюда?

– Мать. – Яй глянула на простыню у себя на коленях, словно не понимая, как она попала туда. – Потеряв Унаи, она впервые в жизни решилась пойти наперекор воле отца. В ночь после того, как они похоронили Унаи, она пришла ко мне в комнату. Я не спала, но сперва не поняла, чего она хочет. Она сложила в узелок все украшения – свои, мои и Унаи. Одела меня, спрятала украшения в моей одежде и заплела мне волосы, не говоря ни слова. Затем вывела меня из дома к повозке с возницей, который ждал меня. Не знаю, где она его нашла. Я не спрашивала.

– Ты должна добраться до Аббатства, – сказала она мне. – Там ты будешь в безопасности. Пусть я потеряю свою последнюю дочь, но ты будешь спасена.

Об Аббатстве мы слышали в песнях, которые мать и тетушки пели нам иногда, когда мужчины не слышали. Я всегда думала, что это сказка. Звучало совершенно невероятно. Место, где только женщины, куда мужчины не допускаются. Как они могут жить? Как справляются сами? Меня всегда учили, что женщина без мужчины – ничто.

Вероятно, и тогда мать думала, что Аббатство – всего лишь предание. Но она понимала:

без Унаи я не смогу соответствовать требованиям отца. А тот, кто однажды убил, уже не остановится перед новым убийством.

Яй закрыла глаза.

– Больше она ничего мне не сказала. Поцеловала меня в лоб и оттолкнула от себя. Даже не осталась посмотреть, как тронулась с места повозка.

Яй открыла глаза, посмотрела в голубое небо, прямо на солнце, словно желая выжечь что-то из своих глаз.

– Мы ехали всю ночь, дали ослам отдохнуть немного лишь на следующий день. Возница явно нервничал. Думаю, мать заплатила ему, чтобы он отвез меня до самого моря, но он оставил меня в первом городе, до которого мы добрались. Я даже не знаю, как он назывался. Думаю, возница опасался мести отца, потому что внезапно на маленькой боковой улочке он столкнул меня с повозки и уехал, не оборачиваясь. Я стояла на улице среди чужих людей, не зная, где я и куда мне идти.

Я очень испугалась, Мареси. Никогда раньше мне не приходилось разговаривать с мужчинами помимо своих родственников. Так одиноко мне было! Раньше рядом со мной всегда была Унаи.

Склонившись над тканью, она принялась втыкать в нее иголку совершенно наобум.

– Меня спасла женщина. К тому же из народа йой. А их учат презирать и ненавидеть нас, кохо. Но она увидела, как я стою одна, и сказала мне, что женщина моего ранга не должна появляться в городе без мужской защиты, и тут я расплакалась. Она повела меня в свой дом – низенький и бедный, но совсем не такой грязный и неопрятный, как нам говорили про дома йой. Все здесь было чисто и достойно. Я рассказала ей все – что еще мне оставалось? Она тоже знала про Аббатство. А я-то верила, что народ йой необразованный, что они ничего не знают, кроме черной работы. Она отдала мне свою одежду, одев меня, как женщину йой. Она расплела мне волосы – впервые в моей жизни кто-то еще, кроме Унаи и матери, видел меня без моего головного убора. Она велела мне зашить украшения в подол рубахи, а одно кольцо я спрятала в глубине своего тела. Она дала мне приют и еду, но когда я захотела расплатиться с ней, то она рассердилась. На следующий день пришел ее брат и вывел меня из города – никто не остановил меня, не обратился ко мне, я была низкой женщиной народа йой, о чем тут говорить?

Потом мне пришлось идти долго-долго. Иногда меня подвозил на телеге какой-нибудь крестьянин или же мне удавалось пройти отрезок пути с торговым караваном. Никогда еще мне не приходилось так много ходить – ноги я сбила до крови, но потом кожа загрубела, и я продолжала идти. В следующем городе, куда я попала, я остановилась на несколько дней в ночлежке для крестьян йой, чтобы отдохнуть и поесть. Однако ночью меня ограбили. Пусть тот, кто это сделал, упокоится в безымянной могиле, чтобы имя его было забыто уже в этом поколении! После этого у меня осталось только спрятанное кольцо. Мне пришлось идти всю дорогу до моря – до портового города, где я после долгих поисков разыскала капитана, готового отвезти меня сюда в обмен на мое последнее украшение. Моряки наверняка отняли бы у меня кольцо и бросили меня, если бы не знали, что Аббатство заплатит им больше, если они привезут меня сюда. И Мать щедро их отблагодарила.

– Ты голодала? Боялась?

Рука Яй дрожала. Но продолжала втыкать иголку в ткань.

– Все время. Всегда.

Большое красное пятно растекалось по простыне под руками Яй. Я охнула, когда увидела, что она втыкает иглу не в ткань. Раз за разом она вонзала острие иглы себе в левую руку. Когда я попыталась остановить ее руки, она зашипела на меня, как раненое животное.

– Ты ведь понимаешь, что ее давно нет в живых? Мареси, моя мать умерла. Умерла! Отец ни за что не позволил бы ей жить дальше.

На второе полнолуние после того, как проснулась Весенняя звезда, она стоит на одной линии с луной, и тогда наступает пора для Лунного танца. Это важнейший ритуал в жизни Аббатства. Во время Лунного танца мы навещаем Праматерь в ее царстве, и она встречает нас во всех трех своих ипостасях: Дева, Матерь и Хагган. Лунным танцем мы прославляем Праматерь и танцуем ради всемирного плодородия, ради непобедимого единения жизни и смерти. Так Мать всегда объясняет нам накануне танца.

Выйдя на берег, мы разделись догола. Ночь была безоблачная, луна стояла высоко в небе, взирая на нас из своего звездного двора. Луна, управляющая движением воды и женской кровью, дающая силу всему, что растет и живет – луна, которая измеряет время и царит над смертью. Луна, по образу и подобию которой создана женщина, – Луна, Богиня, которая слышит наши горести и разделяет с нами радость.

Мы стояли в ряд, сестры и неофитки вперемешку, Мать заняла свое место во главе колонны и начала петь. Песнь была без слов, жалобная – она простиралась надо всей бухтой Аббатства и окружала нас, идущих в ряд по берегу к мысу, ограничивающему бухту с юга. Мать повела нас к самому острию мыса, к Каскаду Девы. Он стоит там всегда круглый год – лабиринт, выложенный из ровных круглых камней, какие встречаются вдоль всего побережья. Но мы ходим туда один раз в году, во время Лунного танца.

Лабиринт был окружен воткнутыми в песок факелами. От них тьма вокруг казалась еще плотнее. Когда я подняла глаза, мне показалось, что луна стала больше, как будто песнь Матери приблизила ее. Ночь стояла прохладная, камни у меня под ногами были холодные, однако я не мерзла. Песня Матери поддерживала во мне тепло.

Мать первая вошла в танце в лабиринт и снова вышла, продолжая танцевать. Каскад Девы – не такой лабиринт, в котором можно заблудиться. Это лабиринт, приводящий в другой мир. Там встречаются жизнь и смерть, там обитает сама Богиня. Мать высоко поднимала ноги, делала большие шаги, избегая наступать на камни, которыми обозначен лабиринт. Если к ним прикоснуться, это означает большое несчастье. Но Мать танцует Лунный танец вот уже много лет, и никогда не задевает камни. Достигнув центра, она остановилась и стала медленно поворачиваться вокруг себя, а песня сменилась словами – словами, обращенными к Богине, словами самой Богини. Слова восхваляли и прославляли, выражали страх и дрожь, предсказывали и видели в тумане. Их трудно было ухватить, понять их смысл. Я поняла, что она поет об опасности и крови: о крови жизни и пролитой крови, и тени словно подступили ближе.

Одна за другой сестры и неофитки подхватывали песню и входили, танцуя, в лабиринт. Каждая танцевала по-своему, и каждая добавляла к песне что-то свое. Голос за голосом добавлялись к оде, так что песня поднималась и нарастала, как прилив. Но только Мать пела голосом самой Богини.

Когда настала очередь Яй, лабиринт притянул ее, и она схватилась руками за голову, словно от страха. Луна позвала ее, губы Яй сами собой раскрылись, и ее песня вплелась в песню остальных. Ее светлые волосы отражали свет луны и мерцание факелов – и от этого отливали серебром и золотом одновременно. Тело у нее было очень худенькое, на белой коже горели красные шрамы. Едва она сделала первый шаг, как руки у нее разлетелись в стороны, и она начала крутиться. Сперва медленно, продвигаясь внутрь лабиринта, но потом все сильнее и сильнее. Песня дрогнула. Как она сможет не задеть камни, если она так раскрутилась? Я была последней, кто еще не присоединился к песне, мне хотелось кинуться к Яй и остановить ее. Но Мать продолжала петь, громко и уверенно, и вот голоса девочек и женщин тоже вернулись в нормальное русло – все продолжали петь, ведя Яй через лабиринт. Она крутилась так, что волосы хлестали ее по лицу, так быстро, что невозможно было разглядеть отдельных движений. Достигнув центра, она начала крутиться еще быстрее, хотя мне казалось, что это просто невозможно.

Она крутилась так, что песок разлетался у нее под ногами, так что свет факелов заколебался, так что луна спустилась ниже и поцеловала ее порхающие волосы. Сестры и неофитки все вместе вывели ее своей песней из лабиринта.

Она не задела ни одного камня.

Моя очередь пришла последней. Едва я сделала первый шаг, голос мой вырвался наружу, хотя я и не осознавала, что пою. Я слышала, как он звенит у меня в ушах, но не знала, что это мои губы создают такие звуки. Ощущая кожей тепло факелов, я не видела их. Я видела только луну.

Она стала огромной. Так близко, что, протяни я руку, смогла бы прикоснуться к ее холодной щеке. Она заполнила собой все поле зрения, заливая меня своей музыкой. Теперь я поняла ее – в ней говорилось о жизни и смерти. Отдавшись музыке, я двинулась в танце внутрь лабиринта.

Несколько весен подряд я танцевала здесь, ощущая, как сила луны течет по моим жилам, а потом чувствовала себя свободной, необузданной и сильной. Но на этот раз что-то было по-другому. Луна стала больше, чем когда бы то ни было. Воздух вибрировал от ее силы. Лунный свет дрожал, так что весь мир замерцал. Женщины, стоящие вокруг лабиринта, скалы вокруг нас, темное небо – все стало размытым, нерезким, словно я смотрела через донышко бутылки валлерийского вина. Песня продолжала направлять мои шаги – каждый шаг был уверенным и точным, я не задела ни один камень.

В центре лабиринта что-то возвышалось – единственное четкое очертание посреди дрожащей, вибрирующей ночи.

Дверь. Высокая и узкая, серебристая в мощном свете луны. Она была закрыта, но я ощутила тьму, поджидавшую меня по ту сторону. Тьму такую плотную, что даже свет луны не мог пронзить ее. Это была дверь из голодной зимы, за которой притаилась Хагган.

Сквозь транс и пение меня охватил страх, я попыталась остановить свои шаги, но это было невозможно. Танец нес меня все ближе и ближе к двери. Я не могла оторвать от нее взгляда. Никогда ранее я не видела ее так отчетливо, как сейчас. Я видела, что рама почернела от времени, только сама поверхность двери блестела. Увидела ручку в форме змеи с глазами из оникса. Слишком хорошо была мне знакома эта дверь. Я не хотела ее видеть, не хотела знать, что она есть, но мои глаза отказывались закрываться, ноги отказывались повиноваться мне. Из-под двери вырвался поток воздуха, коснулся моих лодыжек. Терпкое дыхание Хагган. Он смешивался с металлическим запахом крови от моей собственной кожи. Запах смерти, от которого я не могла избавиться несколько лет после той голодной зимы. После того как Хагган забрала Аннер.

Челюсти у меня затекли от попыток сдержать пение, тело дрожало от напряжения, когда я пыталась сопротивляться танцу. Я была уже совсем близко – так близко, что щупальца тьмы касались моего тела. Они вылезали из щелей вокруг двери, тянулись ко мне, привлекая меня. Я не могла сопротивляться. Перед смертью не устоит никто.

Потом я услышала голос. Он выплыл из тьмы – он был сама тьма. Краткие, отрывистые слова потянулись ко мне.

Мареси. Дочь моя. Смотри, мои ворота. Мой рот.

Я танцевала на пороге, а голос Хагган касался костей моего тела.

– Это твой дом, – произнесла Хагган, и тут меня обуял такой страх, что прорезался мой собственный голос.

– Не хочу! – закричала я.

Когда я прервала пение, музыка распалась, свет луны померк, и дверь исчезла. Мир снова обрел четкие контуры.

– Не хочу! – кричала я снова и снова, пока Мать не оказалась рядом со мной в центре лабиринта, положив руки мне на плечи.

Больше я ничего не помню. Я очнулась за пределами лабиринта, куда меня вынесла Мать. Свет факелов трепетал вокруг нас, а луна вновь превратилась в маленький фонарик высоко на своде небес. Лицо Матери, склонившееся над моим, было серьезным.

Боковым зрением я отметила сгусток тьмы, скользивший вокруг меня, а на нем притаился голос Хагган, беззвучно шепча.

В празднике на Лунном дворе после танца я участия не принимала. Лежала в спальне, пытаясь забыть то, что видела и слышала. Пыталась заснуть. Должно быть, на рассвете я все же задремала, потому что около полудня меня разбудила сестра О.

– Мать хочет поговорить с тобой. Ты достаточно окрепла, чтобы подняться с постели?

Она дала мне кусок хлеба и наблюдала за мной, пока я одевалась. Двигалась я медленно-медленно. Мне не хотелось говорить с Матерью. Не хотелось отвечать на вопросы. Думать о том, что случилось. Но я не могла ответить «нет» на прямой призыв Матери. Так что я пошла следом за сестрой О через внутренний двор вверх по Лунной лестнице. Никогда еще она не казалась мне такой длинной, как в тот день. На ясном весеннем голубом небе светило солнце, со Двора Знаний доносились звуки играющих малышей, а на склоне горы я видела прыгающих маленьких козлят. Но в носу у меня по-прежнему щекотало от дыхания Хагган. В каждой черной тени бормотал ее голос. Я старалась держаться как можно ближе к сестре О. Может быть, Хагган не заберет меня, если я буду не одна?

Впрочем, я знала – если она чего-то захочет, то в конце концов получит свое.

Дом Луны низенький и серый. Как и все остальные здания на острове, он построен из камня и находится рядом с Лунным двором. Вместо задней стены у него отвесная скала. Дверь, ведущая в Дом Луны, вся из металла. Вероятно, поверхность ее когда-то была блестящей, но сейчас вся покрыта царапинами и вмятинами, словно ей пришлось вынести множество ударов. От нее пахнет чем-то едким. В эту дверь я входила только раз – когда приехала в Аббатство и меня первым делом провели к Матери.

Мать ждала меня, сидя за большим письменным столом. В комнате у нее было прохладно – здесь, высоко над морем, дул свежий ветер. В комнате были две двери. Одна – в келью, где Мать спит, и еще простая деревянная дверь с железными скобами и увесистой ручкой. Она была приоткрыта, за ней виднелась маленькая келья. Я могла разглядеть узкую кровать, стол с лампой и маленькое окошко.

Лицо Матери было разглажено, лишено выражения, но мне показалось, что я уловила в ее светлых глазах тень тревоги. Когда она посмотрела на меня, я отвела взгляд, не желая, чтобы она догадалась и узнала правду. Сестра О стояла рядом, выпрямив спину и сжав губы. Никогда раньше я не видела ее с такой прямой спиной.

– Мареси, что произошло сегодня ночью?

Голос Матери звучал требовательно, она ожидала от меня ответа.

Я посмотрела в пол. Матери я не могла солгать. Только промолчать.

– Луна, да? – голос Матери зазвучал мягче. – Она может напугать. Понимаю. Когда она в первый раз заговорила со мной, я тоже испугалась. Испугалась ответственности. Я поняла, что она избрала меня своей служительницей. Как Мать Аббатства я стою ближе всех к Хавве. Но прежде, чем меня выбрали Матерью, меня призвала Луна. Вероятно, ты представляла себе иной путь, Мареси, но, если тебя выбрала Луна, ты не можешь отказаться. Ты должна стать моей неофиткой.

Я подняла глаза. Мать не видела дверь, не слышала Хагган. Я не знала, что ответить. Предложение стать неофиткой в Доме Луны – большая честь. Но это неправильно. Луна видела меня, да, но говорила со мной Хагган. Или они одно? Я покосилась на сестру О, но не решилась спросить.

Глаза Матери заставили меня заговорить.

– Богиня… У нее три ипостаси, да? Дева, Мать и Хагган.

Мать кивнула, так что я решилась задать свой вопрос.

– Но Луна – она одна из них?

Сестра О вздохнула.

– Ну, Мареси, я же объясняла…

Мать подняла руку, останавливая ее.

– Нет, Мареси. Луна – это все три ипостаси. Луна – лицо Богини.

– Тогда меня призвала не Луна, – решительно проговорила я. – Я точно знаю.

Понять выражение на лице Матери я не смогла. Разочарование?

– Ты совершенно уверена?

Я кивнула.

– Ты не хочешь рассказать мне, что произошло во время танца?

Я помотала головой. Никогда и ни за что не захочу говорить об этом. Не хочу даже думать.

Жестом Мать указала нам, что мы можем идти. Сестра О шла следом за мной, я ощущала спиной ее пронзительный взгляд. Мать удовлетворилась моим ответом, но я знала, что с сестрой О все будет не так.

Когда мы спустились во внутренний двор, я подставила лицо солнцу. Солнце, дающее жизнь. Я хотела, чтобы его тепло и свет прогнали остатки тьмы во мне, но встречаться глазами с сестрой О я избегала. Она встала рядом со мной, скрестив руки на груди, и в конце концов мне пришлось посмотреть на нее.

– Мареси. Если ты расскажешь, что произошло, я, вероятно, смогу помочь тебе.

Протянув руку, она неуклюже погладила меня по головному платку.

– Ты всегда могла приходить ко мне с вопросами. Если ты что-то захочешь спросить или узнать…

Я снова потрясла головой и сжала губы. Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула.

– Ну хорошо. Но я всегда здесь, если у тебя появятся вопросы.

Я смотрела ей вслед, когда она поднималась по лестнице в Храмовый двор. Никогда раньше сестра О не просила меня задавать ей вопросы.

Последующие дни дались мне тяжело. Я избегала других девочек, потому что не могла и не хотела отвечать на их вопросы. Старалась как можно больше бывать на солнце. Тьма пугала меня. Везде, где сгущались тени, мне чудился портал на другую сторону. В царство Хагган. И теперь мне казалось, что тени повсюду. Солнце казалось не таким ясным, как раньше. Все стало темнее. В каждом дуновении ветерка, в каждом шепотке моря я готовилась услышать голос Хагган.

Казалось, моя слабость и неуверенность сделали Яй сильнее. Она начала общаться с другими неофитками помимо меня и Эннике, перестала наносить себе раны. Не знаю – может быть, ей пришлось стать сильнее, потому что я ослабела? Чтобы на какое-то время поддержать меня? Вопросов она не задавала, но всегда помогала мне, когда тьма сгущалась. Это часто происходило по утрам, когда солнце стояло низко и тени между домами становились глубокими и острыми, как ножи. В такие минуты, когда я менее всего этого ожидала, появлялся голос Хагган и наводил на меня дрожь. Яй всегда была рядом, она вытаскивала меня на солнце, разговаривала со мной негромко и спокойно, как я когда-то с ней, когда она только приехала к нам. Ее голос вытеснял голос Хагган. На некоторое время.

Нигде я не была в безопасности от силы притяжения Хагган, но ночи были ужаснее всего. Тьма давила мне на грудь, раз за разом я снова слышала последние слабые вдохи Аннер. Казалось, царство смерти совсем рядом и мое сердце бьется неуверенно и слабо. Смогу ли я противостоять воле Хагган? Как мне держаться подальше от ее двери?

Каждый раз, когда страх становился невыносим, в темноте протягивалась рука и прикасалась к моей. Рука Яй. Хотя я ничего не говорила и не произносила ни звука. Она не брала меня за руку, но давала мне схватиться за ее руку, если я этого хотела. Я крепко сжимала ее руку, положив большой палец ей на запястье, и ритмичное биение ее пульса смешивалось с моим сердцебиением, удерживая меня в этом мире.

Держась за руку Яй, я наконец-то могла заснуть.

После нескольких ясных солнечных дней мои воспоминания о тьме немного отступили. Я снова могла дышать. Перестала слышать повсюду голос Хагган. Я играла, смеялась, как обычно, ходила на занятия, выполняла обязанности и отправлялась по вечерам в сокровищницу, чтобы почитать. Единственное место, от которого мне становилось не по себе, – это дверь в крипту. Я ощущала, как оттуда течет сила Хагган, и пробегала мимо со всех ног. Теперь я была просто счастлива, что со мной Яй. Мне не приходилось проходить одной сквозь Дом Знаний, когда там было пусто и тихо.

Однажды утром после занятий, когда Эннике, Яй и я сидели на внутреннем дворе у колодца, мимо проходила служительница Розы. Остановившись, она улыбнулась нам. Я смутилась, как всегда в ее присутствии. Служительница Розы – единственная из сестер, не носящая головного платка, и ее густые темные волосы с медным отливом падали на спину большими локонами. Ее нежная кожа уже была покрыта веснушками, вызванными весенним солнцем, а большие темные глаза смотрели с теплотой. В жизни не видела никого красивее ее.

Та, что становится служительницей Розы, отказывается от своего имени, и я не знаю, как ее звали до того, как она стала Розой. Это другое имя для Девы, той части Праматери, которая хранит знания о зарождении жизни и священной силе женского тела. Во многих обществах Деву чтят как девственницу, но мы в Аббатстве знаем лучше. Дева владеет самыми тайными секретами женского пола. Она семечко и растение. Мать, Хавва – жизнь и плод, а Хагган – смерть и разрушение. Роза подошла к нам.

– Как вам известно, у меня нет своих неофиток. Вы не могли бы помочь мне? Мне надо начистить священные предметы Храма перед летними ритуалами, и лишние руки очень бы пригодились.

– Само собой! – Эннике тут же поднялась. Похоже, она не стесняется Розы так, как я.

Мы с Яй тоже поднялись и последовали за Розой и Эннике по Вечерней лестнице в Храм Розы.

Дверь в Храм Розы самая прекрасная на всем острове. Она двойная, высотой с трех женщин и сделана из белоснежного мрамора. Посреди белого поля – вставка из розового мрамора в виде розы. Когда мы остановились перед дверью, я провела кончиками пальцев по гладкой поверхности. Ни единого стыка.

– Такое уже никто не умеет делать, – сказала Роза.

– Как бы мне хотелось, чтобы была сестра, которая владела бы таким искусством, – и научила бы меня и только меня, – сказала я, поглаживая гладкую поверхность. Роза улыбнулась.

– Сестра О рассказывала мне о тебе, Мареси. Я смотрю, она права.

Я почувствовала, как краснею до ушей. Мне было не совсем понятно, что она имела в виду, говоря так, но голос ее звучал любезно.

Роза открыла ключом двери, и мы шагнули в сумрак Храма.

Насколько я помню, я заходила туда только на благодарение и восхваление. Сейчас же в Храме было пусто и тихо. Большие окна в форме роз вдоль западной и восточной стен отбрасывали красноватый свет на красивый узорчатый пол. Двойные ряды изящных колонн тянулись к потолку. Храм внутри совершенно пуст, тут нет никаких скамеек, столов или стульев, никакого убранства. Единственным его украшением помимо окон в форме розы является мраморный пол – словно ковер из красного и белого, весь украшенный загадочными виноградными лозами, цветами, листьями и завитушками. Они образуют узор, почти напоминающий письмена, – если я долго на него смотрю, мне начинает казаться, что я вот-вот смогу разгадать, что же там написано. Но пока мне это не удалось.

Роза свернула налево и подошла к подиуму вдоль торцевой стены зала, откуда она вела церемонии. Поднявшись по широкой мраморной лестнице, она сделал нам знак следовать за ней. Наши шаги эхом отдавались в пустом зале – казалось, мы проникли куда-то, где нам нельзя находиться. Едва я ступила на лестницу, словно невидимая рука удержала меня. Рядом со мной замерла на месте Яй. Только Эннике как ни в чем не бывало пошла вверх по лестнице. Роза обернулась и посмотрела на нас. Ее глаза задержались на Эннике. Потом она подняла руку.

– Я приглашаю этих дочерей Праматери ступить на священную землю Розы, – сказала она тем формальным тоном, которым она проводит большие церемонии, такие как ритуал крови и раскрытие Розы. Невидимая рука отпустила хватку, и мы с Яй смогли продолжить наш путь по лестнице.

Роза открыла двойные двери розового дерева в стене за подиумом. Мы вошли в комнату, заполненную всякими предметами.

Свет в комнату падал лишь через небольшое северное окошко, но отражался в сотнях блестящих предметов, так что поначалу он буквально ослепил меня. Здесь были канделябры из серебра и латуни с меня ростом. Тут стояли столы, заставленные блюдами, сосудами и шкатулками, изготовленными в самых разнообразных техниках, и все они были из золота или серебра. Почти на каждом предмете красовалась эмблема в виде розы с пятью лепестками. Здесь же стояли потемневшие от времени старинные сундуки, с потускневшими скобами – казалось, к их замкам десятки лет никто не прикасался. Вдоль стен стояли шкафы, одни простые, другие роскошно украшенные резьбой и инкрустацией. Некоторые дверцы шкафов были приоткрыты, и за ними виднелись полки, заваленные еще большим количеством вещей: украшения, шкатулки, чаши, сосуды и горы предметов, про которые я не могла сказать, что это такое.

Роза свободно двигалась среди мебели и вещей, ни за что не задевая. Мы с Яй остановились у дверей, а Эннике с любопытством зашла в глубь комнаты, пока Роза доставала тряпки и баночки из маленького сундучка в углу.

– Не волнуйтесь, мы не будем начищать все, что вы здесь видите, – сказала она и тихонько рассмеялась. – Только те предметы, которые понадобятся во время летних ритуалов, таких как ритуал крови. Нам понадобятся подставки для благовоний, расчески, три круглых сосуда Розы, три серебряных подсвечника… Сейчас я все вам достану.

Пока она говорила, тени в комнате сгустились вокруг меня. Тьма подступала, пульсируя от невидимой силы. Я замерла на месте, вскинула руки, пытаясь отогнать Хагган, отогнать смерть. Я не готова! Если бы я могла, я бы закричала, но мне не удавалось выдавить из себя ни звука.

Роза выпрямила спину и огляделась. Увидев Эннике, она уронила на пол баночку со средством для полировки. Звяканье металла о мрамор разогнало тени. Хагган исчезла. Ноги у меня подкосились, и я опустилась на ближайший сундук. Единственная, кто заметил, что со мной что-то не так, была Яй – она подошла и встала рядом, не прикасаясь ко мне. Ее присутствие дало мне спокойствие.

Эннике с виноватым видом стояла рядом с одним из столов. В руках она держала две большие расчески из позеленевшей меди, а перед ней на столе лежали все остальные предметы, которые называла Роза: подставки для благовоний, сосуды, канделябры.

– Я просто хотела помочь, – пробормотала она. – Прости меня, сестра, я не знала, что так нельзя.

– Но как ты узнала, где что лежит? – Роза шагнула вперед и оглядела предметы на столе. Взяла один сосуд и повертела в руках, словно желая убедиться, что он настоящий.

Эннике растерянно огляделась.

– Я… я просто знала. С каждым предметом, который ты называла, я буквально видела, где он лежит. Мои руки сами все находили.

Роза улыбнулась ослепительной улыбкой, и я увидела, что в глазах у нее блеснули слезы.

– Наконец-то! Я знала, что Дева укажет мне, но не знала, как.

Она покачала головой, так что ее локоны заблестели на солнце.

– У Праматери есть чувство юмора.

Мы смотрели на нее с удивлением, и она рассмеялась, видя наши изумленные лица.

– Дева – это Роза, моя владычица. Первое лицо Праматери. Но она решила показать мне мою неофитку через занятие, всячески относящееся к другому ее лицу – Матери Хавве. Я подумала, что и третье лицо должно было присутствовать при таком выборе.

– Неофитка? – взволнованно переспросила Эннике. – Я?

– Ты.

Роза тепло улыбнулась, шагнула к ней, осторожно взяла у нее из рук расчески и взяла ее ладони в свои.

– Ты станешь неофиткой Розы. Разве ты сама этого не чувствуешь?

Выпустив руки Эннике, Роза вдруг посерьезнела.

– Где колокол, в который мы звоним во время ритуала крови?

Без малейших колебаний Эннике указала на маленькую шкатулку, стоящую на одном из низеньких шкафов.

– Когда Дева особенно сильна?

– Весной, когда просыпается Весенняя звезда.

Такой ответ могла бы дать и я, сестра О нас этому научила. Но то, что добавила Эннике, очень удивило меня.

– А еще она сильна во время зимнего солнцестояния, когда Мать спит. Она сильна, когда рождается ребенок, когда пашут землю и когда у девушки приходит ее первое лунное кровотечение.

Роза кивнула.

– Сколько тайн у Девы?

– Девять.

– Шепни мне на ухо ее тайные имена.

С удивлением на лице Эннике подалась вперед и что-то прошептала на ухо Розе. Та улыбнулась и снова взяла ее ладони в свои.

– Ты все еще сомневаешься?

Эннике покачала головой и сглотнула.

– Но ведь служительница Розы должна быть красивая, – голос ее звучал совсем тоненько. – Так было всегда. А я… я вся в шрамах.

– Дева тоже испытывала боль и страх, Эннике, дочь моя, – мягко проговорила Роза. – Это не делает тебя менее красивой.

Когда свет из северного окна осветил их профили, я увидела, как они похожи – женщина и девочка. Такие же густые вьющиеся волосы, такие же добрые глаза. И более того: выражение лиц у них было одно и то же.

– Ты красивая, Эннике, – сказала я. – И до прихода холодов станешь еще красивее.

Почему я так сказала, я не знаю. Роза бросила на меня проницательный взгляд. Потом мягко улыбнулась, но в глазах ее читалась грусть.

– Ты все еще здесь, Хагган.

На следующий день после того, как Роза выбрала Эннике в свои неофитки, в предутренних сумерках, когда свет едва сочится, а тени еще плотно лежат вокруг гор и домов, нас разбудил Кровавый колокол. Ошарашенные, мы сели в своих постелях. Я выгнала наружу всех малышей в ночных рубашках с непокрытой головой. Во внутреннем дворе мы увидели сестер, таких же неодетых, как и мы, спешащих с мрачными лицами от Вечерней лестницы к Утренней лестнице. Схватив нас, неофиток, за руки, за плечи, они потащили нас за собой. Босиком мы поспешили по холодным булыжникам двора к лестнице. Кровавый колокол непрерывно гудел между домов, и я задалась вопросом, кто же в него звонит.

На верхних ступеньках лестницы налетел свежий ветер с моря, стал трепать наши ночные рубашки, спутал волосы. Небо было бледно-голубое, без единого облачка. Я услышала, как кто-то вскрикнул, указывая пальцем, и тоже повернулась к морю.

Вдали возле Зубцов по морю шел корабль. Белые паруса надувались ветром, острый нос рассекал воду, так что пена курчавилась с двух сторон от корабля.

Кровавый колокол стих.

Я сразу все поняла. Догадалась, кто это, и обернулась, ища глазами Яй в толпе фигур в белом, столпившихся на лестнице. Я должна найти ее, прежде чем она заметит. Я увидела ее светлые волосы – она торопливо поднималась по лестнице с Юэм и Дорье.

– Яй! – крикнула я. – Яй!

Не знаю, слышала ли она меня, потому что в эту секунду Юэм увидела корабль и указала на него пальцем. Я увидела, как Яй проследила за ее рукой и застыла на месте.

– Мы пропали, – голос ее звучал слабо, но я слышала каждое слово. – Нам всем конец.

Она покачнулась.

– Она падает! Ловите ее!

Сестра О оказалась ближе всех и подхватила Яй своими жилистыми руками как раз в тот момент, когда та упала. Не останавливаясь, она подхватила девочку на руки и продолжала большими шагами подниматься вверх по лестнице. Некоторое время царил хаос, никто не знал, что делать, все смотрели на море, испуганно бормоча что-то себе под нос.

– Поспешите! – крикнула Мать. Мы все подняли глаза – она стояла на верхней ступеньке лестницы, с непокрытой головой, как все мы; седые волосы рассыпались по плечам, как серебряный водопад. – У нас не так много времени.

Тут все разом пришли в движение, поспешили вверх по лестнице, вбежали в Дом Очага, где стояла сестра Эрс, придерживая двери. Я вбежала туда одновременно с Матерью.

– Кажется, у меня есть все, что нужно, – услышала я негромкие слова сестры Эрс, обращенные к Матери в тот момент, когда мы проходили мимо. – Кое-что старое, я не могла себе даже представить…

Я увидела, как Юэм пробежала мимо остальных и упала на колени перед Очагом, быстро пробудив к жизни огонь. Мы встали вокруг столов, сестры и неофитки вперемешку. Кто-то прошел по залу, открывая настежь окна. Я стояла так, что мне видны были Зубцы, и вскоре я увидела, как корабль огибает самую дальнюю скалу. Я не могла оторвать глаз от белой пены. По другую сторону гор начало вставать солнце, и первые лучи залили мир таким ярким светом, что я увидела, как на корабле что-то сверкнуло. Я не видела, кто на борту, но сразу догадалась, что означает этот блеск.

Обнаженные мечи.

Никогда ранее мне не доводилось находиться в Доме Очага вместе с сестрами. Рядом со мной стояла сестра Мареане, но вдруг она отодвинулась, уступая кому-то место. Сестра О втолкнула рядом со мной Яй и поспешила дальше. Яй уже пришла в себя, но лицо у нее оставалось таким бледным – я опасалась, что она в любую минуту может снова потерять сознание. Она не дрожала. Стояла, замерев, как мышка перед толстым голодным котом – мышка, наивно полагающая, что кот потеряет к ней интерес, если она не будет двигаться.

Сестра Эрс, Юэм и Сиссиль прибежали, неся большие латунные блюда, на которых лежали темно-зеленые листья, миндаль и лепестки розы в кристаллах сахара.

– Берите и ешьте, – бормотали они, обегая всех с блюдами. – Того, другого и третьего. Берите. Ешьте. Поспешите.

Я протянула руку и взяла себе то, что лежало на блюде. Яй не сделала ни одного движения, так что я взяла и для нее тоже. Помогла ей поднести ко рту миндаль и сама съела одну штучку. У миндаля был вкус земли и соли. Лепестки розы в сахаре показались мне кислыми и сладкими одновременно.

Появилась Мать, выступая спокойно и с достоинством. Ее волосы трепетали на ветерке из открытого окна. В руках она держала золотой сосуд.

– Ешьте, дочери мои. А когда поедите, пейте, – сказала Мать. – Когда же вы поедите и попьете, усмирите свои волосы. Заплетите, скрутите и свяжите их, не упуская ни один локон.

Я засунула один из странных листков между неподвижными губами Яй, один засунула себе в рот и принялась жевать. Горький вкус заполнил меня целиком: от губ до сердца, от лона до пяток. Это был вкус беды и лунного света.

Сквозняк пробежал по полу, охлаждая мои лодыжки. Я перестала жевать.

Дыхание Хагган. Ее царство снова подступило близко. Вокруг меня стояла тишина, слышны были лишь шепот ветра да жевание. Не голос ли Хагган шелестел в парусе чужого корабля? Не мое ли имя шепчет она? Я не могла проглотить лист, который держала во рту. Не могла пошевелиться. Если я пошевелюсь, она найдет меня.

Мать подошла к нашему столу, поднесла сосуд к моему рту. Я выпила, и красное вино смыло листок и страх. Вино было густое и сладкое, как мед. Соленое, как кровь.

Вокруг меня руки уже потянулись к волосам, ловкие пальцы заплетали и усмиряли волосы. Сестра Лоэни и сестра Нуммель пробегали от стола к столу, раздавая ленты, которыми надо было завязать косы. Я не хотела стоять неподвижно, заплетая волосы. Теперь, когда вино прогнало мой паралич, мне хотелось бежать. Бежать от корабля, бежать от Хагган – убежать далеко в горы и спрятаться. Руки мои дрожали, когда я начала заплетать косу.

Движения пальцев в волосах успокоили меня. Я не заплетала кос с тех пор, как уехала из дома, но руки помнили, как это делается. Они разделяли и поднимали пряди, скрещивали и натягивали. Спокойствие поселилось в моем теле, я почувствовала себя сильной.

Ветер, дувший в окна, стал успокаиваться.

Мы с сестрой Мареане совместным усилиями заплели волосы Яй. По мере того как удлинялась ее коса, я ощущала, что и она немного расслабляется. Этому спокойствию невозможно было противостоять.

Яй была последняя, чьи волосы заплели. Едва мы закончили с ней, как ветер исчез совсем. Все стояли, глядя в окно, – я даже вытянула шею, чтобы лучше видеть.

Море лежало спокойное и неподвижное, как зеркало. Полный штиль, ни единой, даже самой маленькой волны на поверхности. Солнце уже поднялось над горизонтом, но еще не выступило из-за гор. Тени, отбрасываемые зданиями Аббатства, казались длинными и острыми. Корабль стоял между Зубцами с повисшими парусами. Пена вокруг корпуса исчезла. Мое сердце радостно подпрыгнуло в груди. Все сестры и неофитки задержали дыхание.

Но тут на корабле стало заметно движение. Я могла различить светлые головы мужчин и их черную одежду. Блестящее оружие исчезло. Длинные предметы выскользнули из отверстий вдоль боков корабля.

Весла.

– В Храм Розы! – крикнула Мать. Голос ее прозвучал с надрывом. – Скорее!

Не говоря ни слова, мы высыпали из Дома Очага. Косы хлестали нас по щекам, босые ноги топали по гладким камням. Мы бежали. Я крепко держала Яй за руку. Вниз по Рассветной лестнице, через внутренний двор и вверх по Вечерней лестнице. Все время мы видели корабль. Он приближался. Теперь не так быстро, как раньше, но он подбирался все ближе.

Роза распахнула двери Храма, и мы забежали внутрь. В Храме было почти совсем темно, цветное стекло пропускало не так много утреннего света. Я заметила, как две фигуры в белом взбежали по лестнице на подиум и скрылись за двойными дверями розового дерева. Роза и Эннике.

В ожидании мы встали между колонн.

Отсюда мы не могли видеть море. Нам не видно было, где находится корабль. Яй по-прежнему сжимала мою руку. Мне было очень страшно. Я думала о том, что мужчины сделают с Яй. С нами со всеми. Думала о наших каменных стенах – достаточно ли они высоки? Как долго они смогут защищать нас от мужчин? Во рту у меня по-прежнему царил горький вкус листа, сладость розового лепестка и землистый вкус миндаля.

На подиуме появились Роза и Эннике. Непривычно было видеть их без водопада волос, падающего на плечи. Они вынесли два высоких серебряных канделябра и зажгли две толстых красных свечи. Когда огоньки свечей разгорелись, они не разогнали сумрак в Храме, но в бледном утреннем свете заплясали тени. Роза и Эннике исчезли за дверями, а потом вернулись, держа в своих руках по блестящему предмету, и протянули их нам.

– Распустите волосы! – крикнула Роза совершенно новым голосом, разрезавшим тишину, как ножом. Эннике повторила ее крик.

– Распустите волосы!

Голос Эннике тоже был неузнаваем, он резанул меня, словно меч.

Теперь я поняла, что они держат в руках. Это были медные гребни, которые я видела накануне.

Мы начали развязывать ленты, которыми были завязаны все наши косы: светлые и темные, рыжие и серебристые.

В открытую дверь влетел ветерок.

На подиуме Роза и ее неофитка быстрыми ловкими движениями распустили волосы. Затем взяли по гребню и запустили в водопад своих волос.

Суровый ветер налетел на Храм, от него задрожали окна в виде роз. Роза издала торжествующий вопль и провела по волосам расческой.

– Проснись, ветер! – крикнула она. – Приди, буря!

Она кинула гребень в толпу. Я увидела, как сестра О поймала его и провела им по своим волосам. Новый порыв злого ветра рванул крышу Храма.

Мне удалось распустить свою последнюю косу. Мелкие искры посыпались из моих волос, наконец-то оказавшихся на свободе. Я поспешно принялась расплетать косы Яй. Ее волосы трещали и шипели. Гребни переходили из рук в руки, их запускали в волосы, которые тут же начинали искриться и взлетать. Роза и Эннике расчесывали свои локоны пальцами, откидывая голову, резко и звучно хохоча. Мне в руку попал гребень, я провела им по волосам Яй, потом по своим собственным.

Ветер люто взвыл, налетел на стены, крыши, окна, рванул огромную мраморную дверь, так что она с грохотом ударилась о стену. Храм был заполнен женскими фигурами в белых одеждах, которые топали и крутились на месте – и чем сильнее хлестали их волосы, тем мощнее завывал ветер. Выпустив Яй, я стала пробиваться к двери. Я должна узнать, что там происходит, должна это увидеть.

Мир снаружи я узнала с трудом.

Небо почернело от тяжелых туч. Весь свет погас. В воздухе летали листья, ветки и мусор, которые подгонял бешеный ветер. От дверей я не видела бухты Аббатства, Дом Сестер закрывал мне обзор, так что я рванулась наперекор ветру через Храмовый двор. Буря рвала на мне волосы, и, казалось, от этого она расходится все пуще. Волосы хлестали меня по лицу, по глазам, я уже ничего не видела – мне было так больно, словно меня хлестали кожаным ремнем.

Мне понадобилось много времени, чтобы добраться до Вечерней лестницы, откуда открывался вид на море. Когда я наконец смогла открыть глаза, то не узнала моря.

Волны размером выше Храма Розы разбивались о берег. Воздух заполнился водой и пеной. Если бы Аббатство было расположено ближе к воде, от нас давно бы ничего не осталось. Нашу маленькую гавань и сарай рядом с ней смыло волнами. Море крушило все на своем пути.

От корабля не осталось и следа.

Шторм бушевал весь день. Мы переждали самую ужасную непогоду в Храме, а потом спрятались в Доме Сестер, где сестры уложили самых маленьких неофиток в свои постели, а мы, остальные, сидели у окон и смотрели, как море переделывает линию побережья.

Ближе к вечеру все стихло, и мы решились спуститься по Вечерней лестнице. Сестра Эрс и ее неофитки поспешили к очагу готовить ужин, а сестра Котке повела оставшихся неофиток в Усладу тела. Теплая вода в бассейне успокаивала и расслабляла, мы могли сидеть в ней так долго, как хотели. После этого нам не пришлось окунаться в холодный бассейн, и мы оделись в одежды, которые принесла нам из Дома Неофиток сестра Нуммель. Остальные сестры поспешили вниз посмотреть, какой урон нанес шторм и, вероятно, для того, чтобы провести церемонии и ритуалы, о которых мне ничего не известно. Эннике с нами не было. Она осталась в Храме с Розой.

Яй была как живой труп. Она не разговаривала, шевелилась только тогда, когда я тянула или подталкивала ее. Мне пришлось вытереть ей волосы и помочь одеться. Когда я потянула ее за собой по Рассветной лестнице, чтобы поесть в Доме Очага, она остановилась посреди внутреннего двора и посмотрела на море. Оттуда, где мы стояли, нам не видно было его из-за стены, но мы слышали, как волны с грохотом разбиваются о скалы. По-прежнему дул сильный ветер.

– Они не исчезли, – прошептала она. Мне пришлось податься вперед, чтобы расслышать ее слова, прежде чем их унес ветер. – Я чувствую. Они где-то там. Он ни за что не сдастся, Мареси. Честь и гордость – это все, что у него есть. Без них он ничто. Он сделает все, чтобы заполучить меня назад. Чтобы наказать меня.

Она не плакала, не кричала. Но ее тихое отчаяние потрясло меня еще больше.

– Но ты же видишь, Аббатство защитит тебя, – мягко проговорила я. – Сейчас с тобой ничего не случилось, и дальше все обойдется.

Она обернулась ко мне и посмотрела на меня – впервые с тех пор, как увидела корабль.

– Он не сдастся. Он еще вернется.

Весь следующий день мы работали, разбирая завалы после шторма. С крыш сдуло черепицу, которую теперь надо заменить, во дворах горами лежал мусор, а поперек тропинки, ведущей в горы, упало дерево – его надо было распилить и убрать. Большие камни сорвало вниз с кручи – падая, они потянули за собой часть каменной стены в тех местах, где скалы особенно круто обрываются в море. Сестра Нар ходила и бормотала себе под нос по поводу разрушений в Саду Знаний, а у сестры Мареане появилась между бровей глубокая озабоченная морщинка. Наши фруктовые посадки тоже пострадали от шторма.

Яй, Эннике и мне поручили помочь сестре Веерк и Луан прибраться на побережье.

Мы нашли лишь обломки причала и сарая, остальное смыло в море. Сестра Веерк постоянно записывала, чем придется обзавестись. Скоро руки и спины у нас болели от таскания мокрых бревен и досок, которые мы уносили выше на берег, подальше от голодных волн моря. По-прежнему дул сильный ветер, так что наши волосы танцевали перед глазами и попадали нам в рот, когда мы пытались говорить. Иногда я поглядывала на светлые волосы Яй, на каштановые Эннике и Луан и черные сестры Веерк. Какая сила скрывается в них!

Эннике и я стояли в воде, пытаясь вытащить на берег темное, растрескавшееся от времени бревно, когда мой взгляд упал на Яй. Она стояла по пояс в холодном море, пытаясь сдвинуть рычагом камни, скатившиеся вниз и заблокировавшие нашу гавань. Лоб ее был наморщен, она стонала от напряжения. Навалившись слишком сильно, чтобы сдвинуть камень, она вскрикнула в полный голос. Потом некоторое время стояла, прислонившись к камню, переводя дух, но потом оттолкнула Луан и взялась за следующий. Сестра Веерк сказала ей что-то, чего я не расслышала. Яй прошипела что-то в ответ.

На этот раз Яй не замкнулась в себе. Она рассердилась.

Вместе с ней мы поднимались по лестнице, ведущей к Аббатству. Я показала ей несколько гладких, серых щепок, которые подобрала на берегу. Она бросила на них сердитый взгляд, потом посмотрела на меня.

– Меня никто не слушает, – заявила она и двинулась вверх по лестнице сердитыми размашистыми шагами. – Вы все озабочены гаванью и фруктовыми деревьями! – она буквально выплюнула эти слова. – И ты!

Она так резко повернулась, что я столкнулась с ней. Ветер трепал ее волосы, глаза у нее почернели. Я отступила назад по лестнице.

– Ты все знаешь. Никто другой не знает, только Мать и, наверное, еще кто-то из сестер. Но ты знаешь, что случилось с Унаи. Знаешь, чего добивается отец. Вы думаете, вам удастся избежать кары, когда он появится? Думаешь, он довольствуется тем, чтобы забрать меня? Он отомстит всем, кто приютил меня. Всем. А ты тут ходишь и собираешь какие-то щепки.

Резко повернувшись, она, не оборачиваясь, прошагала вверх по лестнице. Я осталась стоять, судорожно сглатывая. Чего она хочет от меня? Если бы она попросила меня, я бы все сделала без колебаний. Но что можно сделать, когда тебя просто обвиняют?

Весь тот день и весь следующий мы работали, устраняя последствия шторма. Занятий у нас не было, мы перекусывали в Доме Очага, когда успевали. Яй со мной не разговаривала. Она меня просто избегала. Это была новая Яй – колкая, ощетинившаяся, как чертополох, и я не знала, как с ней общаться. Она только фыркала и еще больше хмурила лоб. Она позаботилась о том, чтобы взять на себя другие обязанности, чем я, и на второй день я ее вообще не видела. Поначалу у меня болело за нее сердце. Ясное дело, ей страшно. Но почему она сердится именно на меня? Не было никаких причин наказывать меня.

Всю вторую половину дня я таскала свежие напиленные дрова с горной тропинки в дровяной сарай возле Дома Очага. К вечеру ноги у меня дрожали от напряжения, руки болели, и я едва смогла добраться до Дома Очага, чтобы немного поесть.

За одним из длинных столов сидела Яй, беседуя с Сиссиль и Юэм. Знаю, что она меня заметила, но избегала встретиться со мной глазами. Они сидели, склонившись друг к другу, и разговаривали тихо и оживленно.

Подойдя к столу, на котором была выставлена еда, я взяла чашку с водой и положила себе на тарелку хлеба, сыра и маринованного лука. Посмотрела в сторону Яй и засомневалась, где мне сесть. Она по-прежнему делала вид, что меня нет. Медленно пройдя мимо нее, я уселась за тот же стол, но чуть подальше. Никто из них не обернулся ко мне, не попытался включить меня в разговор. Я стала смотреть в окно в западной стене, делая вид, что сама выбрала одиночество, стараясь поскорее прожевать свой хлеб. Не хотелось, чтобы Яй или Юэм заметили, как мне обидно.

Покончив с едой, я снова попыталась поймать взгляд Яй. Она обернулась к Юэм и что-то ей сказала, на что Юэм усиленно закивала. Глядя прямо перед собой, я вышла из Дома Очага, поджав губы. Я жила без Яй до того, как она попала к нам в Аббатство, обойдусь и теперь.

В этот вечер я отправилась в сокровищницу одна – и мне больше, чем когда бы то ни было, не хватало компании. Сестры О не оказалось на месте, когда я постучала к ней, но мне разрешается брать ключ и тогда, когда ее нет, так что я взяла его и поплелась через Храмовый двор в Дому Знаний. Едва я открыла дверь, меня охватил страх. Сейчас мне очень хотелось, чтобы Яй была рядом.

На негнущихся ногах я прошла по коридору. Дверь крипты приближалась. Впервые с тех пор, как Хагган заговорила со мной, мне предстояло пройти мимо этой двери в одиночестве. Я сжала в руке ключ, как кинжал. Подойдя к двери, я пробежала мимо нее, быстро и тихо, но, хотя я и не слышала Хагган, я все равно знала, что она там. За дверью. Дожидается подходящего момента.

Только когда двери сокровищницы захлопнулись у меня за спиной, я наконец-то почувствовала себя в безопасности. Вдохнула хорошо знакомый запах книжной пыли и пергамента. Некоторое время я просто стояла на одном месте и дышала. Но так странно было находиться здесь без Яй. Все было так, как до ее приезда, – и все же не так. Я успела привыкнуть к ее обществу. Привыкла обсуждать с ней, какие книги мы выберем, слышать, как она переворачивает страницы, привыкла говорить с ней о прочитанном, запирая дверь в сокровищницу и бредя по темному зданию.

В тот вечер я выбрала старую историю про Сестер-основательниц. Мне всегда нравилось читать, как они прибыли на остров, как трудились в поте лица, строя Дом Знаний, как поначалу питались за счет рыбной ловли, собирая дикие фрукты и ягоды. В первые годы их жизнь на острове была очень суровой. Только несколько лет спустя, когда открыли колонию кровавых моллюсков и в Аббатство стало поступать серебро, им стало полегче.

Мне нравится читать, как на остров прибыла первая неофитка, как пошли слухи и Аббатство стало пристанищем для всех униженных и преследуемых. Теперь я снова жадно обратилась к этим историям, желая пробудить чувство защищенности, которое они всегда дарили мне.

Стоял поздний вечер, и свет, падавший в окно, был скудным и серым. Массивные книжные полки, заполненные сокровищами, молчаливо высились вдоль стен. Это первое, о чем позаботились Сестры-основательницы, прибыв сюда: как сохранить знания для поколений женщин после себя. Что они чувствовали, когда спаслись, попав на этот остров?

О чем думали?

В полной тишине я услышала, как дверь в Дом Знаний открылась и снова закрылась. Шаги приближались по длинному коридору, и вот дверь библиотеки распахнулась.

– Вот ты где. Сестра О сказала, что я наверняка найду тебя здесь.

Сестра Лоэни остановилась в дверях, сложив руки на животе.

– Знаю, что время позднее и что ты сегодня весь день работала, но сестра Эрс только что обнаружила еще одно упавшее дерево, которое пробило дыру в крыше амбара с провизией. Мы должны заделать ее немедленно, по крайней мере временно, чтобы запасы продуктов не испортились, если начнется дождь. Тебе придется помочь.

– Я так устала, – тихо проговорила я.

Это была правда. Когда я ставила на место книги под бдительным взором сестры Лоэни, руки у меня дрожали, так что я едва смогла поднять тяжелый фолиант. Она недовольно поцокала языком и покачала головой.

– Будь я ответственна за библиотеку, никогда не позволила бы тебе бегать сюда, когда вздумается. Сестра О дает тебе слишком много свободы, вот что. Ей не следовало бы делать из тебя фаворитку.

«Она вовсе не считает меня фавориткой», – подумала я, но вслух сказала:

– Неужели нет никого другого, кто мог бы помочь?

Нехотя заперев за собой дверь, я отдала ключ сестре Лоэни, которая стояла, требовательно протянув руку.

– Нас несколько, и мы уже этим занимаемся, Мареси. Другие заняты другим. Так что давай, поторопись. Это потребует не так много времени, потом ты сможешь пойти и лечь спать. Но со чтением на сегодня закончено.

Однако понадобилось очень много времени, чтобы убрать дерево и залатать крышу. Когда мы все доделали, была уже глубокая ночь. Я так устала, что голова раскалывалась, но меня не покидала тревога. Что-то помешало мне пойти в Дом Неофиток и лечь спать. Я чувствовала, что мне надо увидеть горизонт, подышать в одиночестве. Когда никто из сестер не видел, я нырнула в густую тень, открыла Козью калитку и пошла вверх по склону.

Гору над Аббатством я знаю так же хорошо, как и Дом Знаний. Но теперь все изменилось. Камни скатились вниз по склону, попадали деревья и ветки. В сумерках разглядеть тропинку было сложно, и вскоре я заблудилась. Внезапно я оказалась далеко на севере, над Храмом Розы. Усевшись на камень, я плотнее запахнулась в одежду. На западе зажглись первые звезды. Море, убаюканное прохладным ночным ветерком, тихонько посверкивало под новым серпом луны. Подо мной лежало Аббатство, укутанное тьмой. Все спали. Только в Доме Луны и в окне у сестры О горели лампы. Подо мной вздыхал и посапывал остров Менос, готовясь отойти ко сну. Даже вечерние птицы уже смолкли. Тишина, красота и серп луны успокоили мою душу, но тревога не проходила. Я думала о Яй – о том, как она была моей подругой с первого дня своего приезда сюда, но теперь отвернулась от меня. Я не могла понять, почему.

В конце концов пальцы ног у меня закоченели от ночного холода, и я поняла, что пора идти назад. Поднявшись, я начала на ощупь пробираться в ту сторону, где должна была находиться тропинка. Склон бы скользкий – сорванные листья, голая земля. Несколько раз я поскальзывалась, не зная точно, где нахожусь. Передо мной возникли заросли, которых я раньше не видела.

И тут я наступил на что-то мягкое. Земля провалилась у меня под ногами, подо мной открылась дыра. Мне удалось сделать резкое движение вперед, так что я не упала в дыру, а осталась висеть, провалившись по пояс. Должно быть, шторм обнажил подземную пещеру.

Вокруг меня послышалось легкое шуршание. Слабый свет луны осветил сотни бабочек, вспорхнувших из зарослей. В тусклом свете их крылья казались неестественно большими, отливали серебром. Казалось, бабочкам нет конца – все новые и новые вылетали из кустов и разлетались в ночи. Это было такое зрелище, что я засмотрелась на них. Словно сам остров пожелал мне спокойной ночи.

Когда взлетела последняя бабочка, я услышала голос.

– Мареси, – прошептал он. – Дочь моя.

Голос доносился из дыры подо мной. Там, во тьме, притаилась она. Я почувствовала ее холод на своих ногах. Как она пытается нащупать меня. Я задрыгала ногами, закричала во всю мочь, пытаясь заглушить ее голос.

– Я тебе не дамся! – кричала я. – Я не твоя!

Я выбралась, отползла подальше, где холод Хагган не достанет меня. Шуршание в кустах вокруг меня продолжалось. Поначалу я подумала, что это еще бабочки, но нет – узкие черные тени извивались в траве вокруг моих ног. Змеи. Десяток, нет, пять десятков змей с шипением выползли из кустов. Они заползали в полости, под камни, прятались между корней кипариса. Я стояла, замерев на месте. На острове редко встречаются змеи, а здесь их было больше, чем я видела за всю свою жизнь. Мне вспомнилась ручка на двери Хагган, и страх сжал мне сердце. Меня разрывало от желания убежать подальше от дыры и той, что звала меня оттуда, и страха перед змеями. Выждав довольно долго после того, как последняя змея скрылась из виду, я решилась сделать первый шаг. Потом еще один. На каждом шагу я громко топала сандалиями, чтобы отпугнуть змей. Отпугнуть саму Хагган, если получится.

Тропинку я разыскивала целую вечность. Наконец-то разыскав ее в темноте, я со всех ног побежала обратно к Козьей калитке. Уходя, я оставила ее приоткрытой, теперь же я закрыла ее.

Я закрыла ее, это я помню. До сих пор мне слышится металлический звук, когда я захлопнула калитку. Но я не помню, чтобы я задвинула засов.

Я так устала. Был так напугана Хагган. Спешила в постель, в безопасность, под теплое одеяло. Ноги у меня дрожали, руки болели после изнурительной работы. Обычно я всегда запираю калитку на засов, но сколько бы я ни напрягала память, не могла вспомнить, чтобы я это сделала в ту последнюю ночь.

Проскользнув в свою постель, некоторое время я лежала, прислушиваясь к дыханию других девочек. Я знала – если я протяну руку, Яй не возьмет ее. Однако я была настолько измотана, что вскоре сон навалился на меня и окружил, словно могила. Я спала так глубоко и без сновидений, что мне понадобилось какое-то время, чтобы всплыть на поверхность, когда мой сон прорезал ритмичный звук.

До рассвета по-прежнему было далеко. Звук, разбудивший меня, доносился со стороны окна. Суровый, ритмичный стук.

На соседней кровати сидела Яй, судорожно схватившись за край одеяла. Округлившимися глазами она смотрела в сторону окна.

Снаружи что-то шуршало и трепетало. Что-то большое стукнулось о стекло. Потом снова раздался стук, на этот раз еще более настойчивый.

Птица Дорье присвистнула. Дорье вскочила с постели и поспешила к окну. Прежде чем я успела ей помешать, она распахнула его в ночь.

В комнату влетел куан, символ Аббатства. Пролетев круг под потолком спальни, он издал резкий долгий крик. Вокруг из постелей поднимались заспанные головы, слышались стоны и протесты. Но Яй не сводила глаз с куана.

– Птицы… – проговорила она чуть слышно. – Птицы предупреждают…

Проснулась и Эннике. Она слушала наш разговор, не говоря ни слова.

Птица Дорье возмущенно каркнула.

– Сейчас время высиживать птенцов, – проговорила Дорье. – Куаны вьют гнезда по ту сторону горы.

Мы с ней посмотрели друг на друга.

– На востоке острова есть тихие бухты, – медленно проговорила я.

– Они выбрались там на берег, – прошептала Яй.

– Они не знают гор. Им понадобится время, чтобы найти дорогу сюда. И пока темно.

Дорье подозвала куана, свистнув ему, и он тут же прилетел к ней на плечо. Она погладила его по перышкам, в то время как Птица с завистью смотрела, а потом нежно выпустила за окно и закрыла его.

Я села и спустила ноги с кровати.

В ту секунду, когда мои ноги коснулись пола, я почувствовала: Хагган совсем рядом. Я ощущала ее голод. Ее тьму. Дверь в ее царство по-прежнему была закрыта, но резкое смердящее дыхание Хагган выплыло откуда-то в темноте. Я охнула.

– Они совсем близко. Возможно, уже преодолели гору.

Мы посмотрели друг на друга: Яй, Дорье, Эннике и я застыли неподвижно, пытаясь понять, что же нам делать.

Яй откинула одеяло.

– Пойду разбужу сестру Нуммель.

– А я побегу к Матери, – сказала Дорье и тут же скрылась в дверях.

Эннике пробежала по спальне, тряся тех, кто еще не проснулся.

Я осталась сидеть на кровати. Корабль, мужчины – они меня мало волновали. Боялась я не их. Все мое тело превращалось в лед от одной мысли о Хагган. Я не могла пошевелиться. Сердце отчаянно билось. Руки снова ощутили тяжесть тельца Аннер. Я пыталась защитить ее, отдавала ей свою еду, но она была слабенькая с самого рождения. Больная. Я не могла заставить ее есть. Мне не удавалось сбить ее жар. Она не могла противостоять Хагган. Оставила меня с пустыми руками.

Я все еще сидела на месте, когда в спальню вбежала сестра Нуммель.

– Почему вы в этом так уверены? – спросила она Яй, вошедшую за ней. – Одна птица – это еще не знак.

Она оглядела сонных неофиток, их испуганные лица.

– Если говорить серьезно, Мареси, – сестра Нуммель уставилась на меня строгим взглядом. – Я знаю, что тебя все слушаются. Но не следует этим злоупотреблять. Подумай о малышах. Они ужасно перепугаются.

Малыши. Их надо срочно разбудить. Мысль о них влила жизнь в мои онемевшие члены. Я поспешно натянула рубашку и засунула левую ногу в сандалию. Прыгая на одной ноге и пытаясь нацепить вторую сандалию, я двинулась между кроватями. Сестра Нуммель запротестовала было, но я не слышала, что она говорит. Яй взглянула на меня и чуть заметно кивнула. Стянула одеяло с ближайшей неофитки.

– Вставайте, скорее! Одевайтесь тепло. Прямо поверх ночных рубашек. Быстро.

Я кинулась мимо кровати Эннике в спальню малышей. Остановилась в дверях, разглядывая их спящие лица, тоненькие шейки, полуоткрытые ротики. Хео. Исми. Лейта, Сирна и Пеане. Мне вспомнились слова Яй. «Он отомстит всем, кто приютил меня. Всем». И я ощущала Хагган – как она тянет всех нас к своей двери.

– Вставайте, девочки, – произнесла я негромко, чтобы не напугать их. – Немедленно вставайте и одевайтесь.

Они так привыкли меня слушаться, что тут же сели и протянули мне руки, чтобы я их одела. Сон, оставшийся в глазах и на губах, мешал им начать задавать вопросы. Я поскорее повела их в другую спальню, где сестра Нуммель стояла, сердито скрестив руки на груди. Старшие неофитки стояли перепуганной группкой, переводя взгляд с меня на сестру Нуммель и не зная, кому же из нас верить. Увидев их, Исми расплакалась. Хео обняла ее за шею своей тощей ручонкой.

– Не плачь, Исми. Ведь Мареси здесь. Она защитит нас.

Голос Хео звучал спокойно, он был полон уверенности.

А я почти что предала их. Мой страх обошелся потерей кучи драгоценного времени.

Прибежала Яй, и я, оставив на минутку маленьких девочек, вышла вслед за ней во двор. Услышала, как за нами вышла сестре Нуммель. Низко на небе висел тонкий серп луны. «Помоги нам, Богиня, – подумала я. – Луна сейчас совсем слаба». В слабом свете трудно было что-то разглядеть. Внутренний двор был пуст. Ночь укрыла остров плотным покрывалом. Встав позади меня, сестра Нуммель набрала в легкие воздуху, чтобы начать ругаться.

И тут возле Дома Очага раздался крик. Все мы узнали голос Сиссиль. Потом бряцание. Металлический звук. Грохот захлопнувшейся двери. Снова крик. Тишина.

– Козья калитка, – прошептала сестра Нуммель. – Они проникли через нее.

– Дом Очага, – мне едва удалось выдавить из себя эти слова. Там спали Сиссиль, Юэм и сестра Эрс.

Вниз по Лунной лестнице поспешно спустились две светлые фигуры. Мать и Дорье. За ними следовал черный крылатый силуэт. Птица.

– Наверх, в Храмовый двор, – процедила Мать, не останавливаясь. – Они окружили нас. Я увидела их из Лунного двора. Несколько воинов ждут в засаде у главных ворот – на случай если мы попытаемся бежать этим путем. Там они не смогли проникнуть. Должно быть, вошли через Козью калитку.

Прежде чем она успела договорить, мы с Яй кинулись обратно в Дом Неофиток.

– Бежим. Мужчины уже здесь. В Храмовый двор, скорее.

Я схватила на руки Лейту, самую маленькую, схватила за руку Хео и побежала. За мной бежала Яй, держа за руки Исми и Пеане, а Эннике потянула за собой Сирну. За собой услышала топот бегущих ног – остальные неофитки поспешили за нами. Сестра Нуммель ждала снаружи, и я слышала, как она пересчитала нас, когда мы пробегали мимо.

Никогда еще Вечерняя лестница не казалась мне такой длинной. Лейта так крепко ухватила меня за шею, что я едва могла дышать. Мне приходилось приспосабливаться к шагам Хео. В темноте я едва видела, куда ставлю ноги, несколько раз спотыкалась, ударялась голенью, расцарапала пальцы ног.

Наконец мы добрались. На Храмовом дворе собрались все сестры во главе с Матерью.

– Я не могу этого допустить, – шепнула Мать Розе, когда я встала рядом с ними. – Ни за что.

– Они все равно это сделают, – ответила Роза. Она стояла прямая и бледная. – И ты прекрасно это знаешь. Таким образом мне, может быть, удастся защитить остальных.

Ее глаза скользнули по мне и другим неофиткам, стоящим за мной, снова обратились к лицу Матери.

– Маленьких.

– Эостре, – проговорила Мать едва слышным шепотом.

– Я больше не Эостре. Я служительница Розы, воплощение Девы. Это мои домены.

– Мы должны заблокировать лестницу, – сурово сказала сестра О. – Немедленно. Слышите? Они уже во внутреннем дворе. Обыскивают Дом Неофиток и Усладу тела.

– Невозможно, – пробормотала сестра Лоэни. – Мы не успеем.

– Мы должны попробовать, – ответила Мать и обернулась ко мне. – Мареси, ты помнишь, о чем я тебя просила? Отведи детей в Дом Знаний. Открой крипту и спрячь их там. Это самое надежное место на острове. Будем надеяться, они не сразу догадаются, что там дверь. Забаррикадируйтесь изнутри, если можете. И возьми с собой Яй. Богиня с вами.

Мать серьезно посмотрела на остальных неофиток.

– Вы хотите пойти с Мареси и Яй?

Я приподняла Лейту, которую держала на бедре.

– Пошли! Торопитесь!

С внутреннего двора до меня уже доносились злобные выкрики и грубый смех. Я попятилась к Дому Знаний.

Эннике покачала головой.

– Я останусь. Не найдя никого возраста Яй, они могут что-то заподозрить и будут вас искать. Но если несколько человек останутся, может быть, нам удастся их провести.

– Я тоже остаюсь, – сказала Дорье. Тулан молча кивнула, не говоря ни слова.

Ждать я больше не могла. Распахнув дверь в Дом Знаний и затолкнув малышей внутрь, я бросила быстрый взгляд через плечо. На Храмовом дворе сестры встали плечом к плечу, заслонив собой неофиток. Впереди, вскинув руки, стояла Мать.

Ни одна из неофиток не пошла с нами.

Совместными усилиями мы с Яй заперли за собой дверь в Дом Знаний и поспешили по коридору, неся и ведя за руки маленьких. У двери крипты мы остановились. В полумраке я едва могла различить надпись – единственное, что отличало дверь от остальной стены в коридоре.

– А как она открывается? – прошептала Яй.

– Я никогда не была внутри, – негромко ответила я. Теперь, когда я стояла у входа в царство Хагган, колени у меня подгибались. – Но сестра О говорила: достаточно знать, что это дверь.

Положив руку на надпись, я нажала на нее. Большой каменный блок беззвучно отошел внутрь, обнажив лестницу, ведущую в плотную тьму. От ледяного сквозняка маленькие девочки поежились. В остальном же они вели себя на удивление собранно. Вероятно, они до конца не понимали, что происходит. Они не плакали и не ныли. Я же почувствовала дыхание Хагган и судорожно сглотнула.

– Мы будем туда спускаться? – спросила Хео.

– Да, но нам понадобится свет, – ответила я. – Иначе мы можем упасть и разбить коленки. Яй, зайди с девочками внутрь. Я принесу лампы. Если услышите звуки, сразу же закрывайте дверь.

Яй втолкнула девочек в дверной проем. Я бросилась по коридору в нашу учебную комнату. Там были лампы и огниво – для тех нечастых случаев, когда занятия проходили по вечерам. Когда я дрожащими руками схватила две масляных лампы, со двора донесся звук, которого я не слышала несколько лет.

Мужской голос.

Я должна выяснить, что происходит. Бесшумно поставив лампы на стол, я залезла на подоконник.

Мужчины уже поднялись по Вечерней лестнице. В свете тонкого серпа луны я не могла разглядеть их лиц. Как клубок тьмы, они столпились перед Матерью, которая стояла, подняв руки, с седыми волосами, рассыпанными по плечам. За ней стояли сестры, а за ними неофитки, дрожащие в своих ночных рубашках, как лепестки яблоневого цвета. Мужчины представляли собой вибрирующую массу едва сдерживаемого насилия, готовую в любой момент сорвать белые лепестки, швырнуть в море, расколоть о скалы, нанизать на острие своего оружия, то и дело мерцавшего в лунном свете. Я видела разросшиеся светлые бороды, бритые головы, странные знаки, татуированные на руках.

И Мать без всякой защиты перед этим нападением. Только простертые вперед руки.

– Мужчинам вход на этот остров запрещен.

Ее голос звучал так громко и ясно, что заглушил собой громыхание стали и гневные голоса, донесся до меня через окно, отделявшее меня от двора.

– Мужчинам запрещен вход в Аббатство, – ее голос не колебался, звучал, как Кровавый колокол. – Немедленно оставьте нас. Возвращайтесь на свой корабль, плывите с миром – и вы будете жить столько, сколько отмерено нитью вашей жизни.

Я увидела Мать в профиль. Серьезная. Властная. Ее голос заставил мужчин заколебаться. Они не вытащили свои кинжалы, не кинулись вперед. Видать, вспомнили штиль и внезапно налетевший шторм. Они попятились.

Но тут вперед протиснулся мужчина. Голова у него была не бритая – коротко остриженные светлые волосы, ухоженная бородка. Я не видела, какого цвета на нем одежда, но на его камзоле был богато расшитый воротник, а у кинжала резная ручка. Я тут же поняла, кто это.

Отец Яй.

– Где она? Где эта гадина?

Он слегка замялся, оказавшись лицом к лицу с Матерью, – перед ее силой и серьезностью. Но не отступил. Только сильнее сжал рукоять кинжала.

– Отдай мне то, что принадлежит мне, женщина, и я оставлю вас в покое и не причиню вам горя.

Но его глаза говорили иное, нежели его губы.

– Ошибаешься, – спокойно ответила Мать. Она по-прежнему стояла, подняв руки. Они не дрожали. – Здесь нет ничего твоего. А горе ожидает тебя и твоих людей.

Тут отец Яй вскинул руку и отбил руки Матери. Его мужчины в страхе разинули рты, но ничего не произошло.

– Хватит трястись, как собаки, – проревел он и подался вперед к Матери. – Где она? Где моя… – он буквально выплюнул это слово, – дочь?

– Она теперь моя дочь, – спокойно ответила Мать. – Уходите своей дорогой.

– Молчать! – крикнул отец Яй. Потом обернулся к своим людям: – Обыскать все здания. Окрет, ты ведешь один отряд. Виньян, возьми с собой несколько человек. Вы знаете, кого искать.

Мужчины вытащили свои кинжалы. Несколько человек окружили сестер и неофиток. Один из них встал совсем рядом с сестрой О и Розой. Казалось, он более знатен, чем остальные, – куртка у него отливала золотом в свете луны, а борода с двумя концами была светлая, почти белая. На поясе у него висел зазубренный кинжал длиной с мою руку. Его руки и лоб были украшены татуировками. Он стоял, уставившись на Розу, раз за разом проводя языком по зубам за сомкнутыми губами. Роза стояла, обернувшись к морю, словно ничего не замечая вокруг себя.

Остальных увели двое мужчин в одежде, напоминающей камзол отца Яй, – один молодой, другой старый. Они вскоре вернулись.

– Дома пусты, брат, – сказал старый, становясь рядом с отцом Яй. – Никого.

– А вот этот заперт, дядя, – сказал молодой, указывая на Дом Знаний. На нем была черная куртка, похожая на камзол отца Яй. Он не поднимал глаз на дядю, не смотрел на женщин в белых одеждах. Он все время смотрел в землю, нервно перебирая пальцами небольшой кинжал на поясе.

– Значит, принесите что-нибудь, чем можно выбить дверь! – проревел отец Яй. – Немедленно!

Спрыгнув с подоконника, я схватила лампы и огниво. Скинула сандалии и бесшумно понеслась по коридору обратно к крипте. За входной дверью слышались мужские голоса, чуть приглушенные. Слов я не могла разобрать. Скоро они найдут что-нибудь, чем можно вышибить дверь. Очень скоро.

Я нырнула к остальным, и Яй, тоже услышавшая мужские голоса, тут же закрыла за мной дверь. Дверь затворилась совершенно беззвучно. Только когда она встала на место, я решилась зажечь масляные лампы. В их свете я увидела бледные лица остальных. Мерцающий свет озарил серые каменные стены и винтовую лестницу. Не решаясь говорить, мы молча спустились гуськом по лестнице. Мне пришлось проглотить свой страх и пойти впереди. Лестница оказалась не длинной. Когда она закончилась, мы оказались примерно на уровне внутреннего двора. Лестница привела нас в низкое продолговатое помещение со стенами из природного камня и нишами по обеим сторонам. Помещение было холодное, без всяких украшений, но здесь явно кто-то бывал. Пол был тщательно подметен, а посреди возвышался небольшой алтарь с подношениями Хагган: зимнее яблоко с прошлой зимы, несколько лунных камней и сброшенная змеиная кожа.

Мы с Яй, держа в руках по лампе, сделали несколько шагов в глубь помещения. Свет упал в ниши. В каждом углублении лежали останки сестер, живших и умерших на Меносе. Между позвонками скелетов и в пустых глазницах черепов таились тени Хагган. Нигде еще я не ощущала ее присутствия так остро, как здесь, – даже во время Лунного танца. Двери в ее царство я не видела, но я знала, что она притаилась где-то рядом, дожидаясь своего часа. Девочки жались ко мне и Яй, молчаливые и серьезные. Потолок был очень низкий, дальний конец помещения терялся во тьме.

– Не вижу ничего такого, чем можно было бы забаррикадировать дверь, – проговорила Яй и подняла лампу. Я сглотнула и потрясла головой.

– Остается надеяться, что они не найдут дверь.

Когда мы дошли до дальнего конца комнаты, оказалось, что это вовсе не комната, а естественная пещера, часть большой подземной системы, которую сестры обустроили в качестве крипты для своих мертвых. Торец пещеры был перекрыт деревянной дверью, полусгнившей от времени. Рядом с ней находились семь ниш, чуть больше остальных, и в каждой лежали свежие цветы. На латунных табличках были указаны имена умерших. Кабира. Кларас. Гараи. Эстеги. Орсеола. Сулани. Даэра. После каждого имени стояла изукрашенная черточка. Или буква I. Потом я много над этим размышляла, но тогда даже не задумалась.

Я сказала малышам сесть, и мы с Яй поставили свои лампы рядом на полу. Девочки уселись аккуратным кружком, словно мы на пикнике на склонах Белой Госпожи. Я уселась, и Хео тут же залезла ко мне на руки.

– А мужчины не придут сюда? – спросила Исми.

– Не будь дурочкой, – спокойно ответила Хео. – Ведь Мареси здесь. Они побоятся. А если попытаются, – тут она зевнула во весь рот, – ты ведь помнишь про лунных женщин?

Они появятся снова и скинут на непрошенных гостей камни.

Скоро они все снова заснули, положив головы друг другу на колени и обнимая друг друга тоненькими ручками.

Но Яй не могла усидеть на месте. Она бродила вдоль всей крипты, исчезала в темноте, потом возвращалась к нам, раз за разом. Взгляд у нее был дикий, кулаки сжаты.

Заметив, что я смотрю на нее, она подошла ко мне.

– Моя вина в том, что Аббатство погибнет. Вы все умрете – это я принесла с собой смерть. Мне не следовало сюда приезжать.

Она протянула руку.

– Дай мне ключ от двери. Пойду сдамся. Может быть, тогда он пощадит вас.

Она улыбнулась – ужасная улыбка без капли надежды.

– Если еще есть кого пощадить.

– Ты никуда не пойдешь, – я осторожно поправила голову Хео, она вздохнула во сне. – Ни сейчас, ни потом. Мать позаботится о нас. Положись на нее, она не допустит, чтобы с нами случилось что-то плохое.

Верила ли я в это сама, произнося такие слова? Не знаю. Мне хотелось в это верить. Мать уже прогнала однажды мужчин.

Но на самом деле она потерпела неудачу. Они все равно высадились на берег. Они уже в Аббатстве, с блестящим оружием.

Яй все еще стояла передо мной, протянув руку и стиснув зубы.

– Дай мне ключ! Не хочу, чтобы ваша кровь осталась на моей совести!

– Тсс! Ты разбудишь малышей. Сюда мужчины не проникнут. Ты помнишь легенду? Дом Знаний защищает нас.

В эту секунду раздался страшный грохот. Эхо пронеслось над горой, из дома, находившегося над нами, долетело до нас внизу.

Мы с Яй посмотрели друг на друга.

– Входная дверь!

– Теперь ты не можешь никуда пойти, иначе мужчины обнаружат наше укрытие и малышей. Мы останемся здесь, пока не придет Мать и не заберет нас отсюда.

Я проговорила это куда более решительно, чем чувствовала себя на самом деле. Холод двери. Дыхание Хагган. Она ждала. Требовала своей жертвы. К тому же я не знала, есть ли кто-то, кто придет и заберет нас.

Кто-то, у кого в руках нет поблескивающего оружия.

Я проснулась от непонятного звука. Я сидела, прислонившись спиной к прохладной каменной стене, на коленях у меня спала Хео. Трудно было поверить, что мне вообще удалось заснуть. Это показалось мне предательством по отношению к остальным, оставшимся в Аббатстве. Я была уверена, что они не спят. Если вообще живы.

Осторожно наклонившись вперед, я хотела подкрутить фитиль лампы. Тут я заметила, что одна лампа исчезла. И Яй тоже нет.

Я осторожно спустила Хео с колен. Тем не менее, она проснулась и зевнула, как сонный котенок.

– Что такое, Мареси?

– Тсс, не буди остальных. Пойду посмотрю, куда подевалась Яй.

– Пошла изучать пещеру, – пробормотала Хео, пристраивая голову на ногах у Ис-ми. – Я видела, как она туда заглядывала.

Поначалу я не поняла, что имела в виду Хео. Но потом обнаружила, что некоторые доски в двери, представляющей собой заднюю стену крипты, оказались выломаны.

Я огляделась. Взять с собой лампу я не могла. Девочкам нужен свет, чтобы не бояться. На земле валялся сухой обломок доски.

Осторожно плеснув на него маслом из лампы, я поднесла его к огню. Доска сразу же загорелась.

– Хео, я скоро вернусь, – проговорила я. Она пробормотала что-то мне в ответ. Я нырнула в дыру, проделанную Яй, – в темноту.

Здесь пещера оказалась узкой. Скорее подземный ход с неровным полом, ведущий чуть-чуть вверх. Доску я держала высоко над головой, чтобы пламя не ослепляло меня, но это помогало скорее поддерживать храбрость, чем освещать дорогу. Свободной рукой я вела по стене пещеры. Я не могла оставить девочек надолго. Но и не могла допустить, чтобы Яй сдалась своему отцу. Это точно пошло бы против воли Праматери.

Мне вспомнились слова сестры О, что все зло друг другу творим мы, люди. Я поспешила вперед.

Огонек мигнул и погас. Я остановилась. Темнота сдавила меня со всех сторон. Такая же плотная тьма, какая, как мне известно, таится по другую сторону от двери Хагган.

Впрочем, не совсем. Где-то далеко впереди мигнул теплый золотистый свет. Отбросив кусок доски, я побежала вперед, ведя руками по стенам прохода.

Яй стояла, подняв над головой лампу, и смотрела вверх.

– Вон, смотри, – произнесла она, указывая вверх, когда я, запыхавшись, подбежала к ней. – Ночное небо. Там есть отверстие.

– Ты не пойдешь, Яй, – выпалила я, едва отдышавшись. – Ты одна из нас. Ему ты больше не принадлежишь.

– Именно поэтому я должна это сделать, – ответила она и повернулась ко мне. Держалась она на удивление спокойно. – Потому что я одна из вас. Потому вы мне так же дороги, как Унаи.

Лампа освещала ее лицо снизу, так что глаза казались большими черными отверстиями.

– Ты должна помочь мне.

– Ни за что.

Мы грозно уставились друг на друга. Я видела – она не отступит. Но без моей помощи ей не добраться до отверстия в потолке подземного хода. Я подняла глаза. Увидела, как небо чуть заметно светлеет. Легкий ветерок с моря покачивал колючие ветки.

– Я знаю, где это, – медленно проговорила я. – Это на склоне горы над Храмом Розы. Вчера я случайно обнаружила эту дыру.

Я должна что-то придумать, чтобы помешать Яй отдаться в руки отца. Она решилась. Никакие слова не смогут ее поколебать. Если я не помогу ей вылезти здесь, она пойдет к двери и выйдет тем путем.

В темноте вокруг нас бормотала Хагган. Там, над моей головой, зарождался свет. Небо. Свежий морской воздух. Дорога прочь от двери Хагган.

– Я могу вылезти и посмотреть, что там происходит, – я взглянула на Яй в надежде, что она не будет протестовать. – Но ты должна будешь остаться с малышами. Утешать и успокаивать их. Они теперь твои сестры, Яй. Я вернусь, как только смогу, и расскажу, что я там увидела.

Долгое время Яй молчала. В свете лампы черты ее лица исказились, я не могла прочесть, о чем она думает. Наконец она кратко кивнула. Поставила на пол лампу и подставила мне руки. Я поставила на них ногу, и она подняла меня вверх своими жилистыми руками, укрепившимися за месяцы работы в Аббатстве. Мне удалось ухватиться за корень дерева, упереться второй ногой в маленький уступ в каменной стене. Взобравшись чуть выше, я повисла между тьмой и светом.

Не видя, за что можно уцепиться, пошарила на ощупь рукой и нашла что-то, что, я надеялась, выдержит мой вес. Подтянулась вверх, обхватив ногами корень дерева. До дыры осталось совсем немного. Я уже видела корни и ветки, помешавшие мне провалиться вниз накануне вечером. Каменная стена была не совсем гладкая, мне удавалось находить зацепки для рук, коленей и пальцев ног и пробираться вверх. Дотянувшись до корней, я стала пробираться сквозь их путаницу – навстречу рассвету. Выбравшись на землю, я обернулась и склонилась над дырой.

– Я вернусь до того, как солнце поднимется на ладонь от горизонта, – прошептала я. – Не делай глупостей до того, Яй.

Она не ответила. Я не могла разглядеть внизу ее лицо, лишь слабый свет лампы и белую фигуру рядом с ним. Я поднялась, чтобы идти. Тут из дыры раздался голос Яй, низкий и хриплый:

– Будь осторожна, Мареси, сестра моя.

Первое, что я заметила, – полное отсутствие звуков. Не открывались и не закрывались двери, не скрипел вóрот над колодцем, не доносились радостные возгласы играющих девочек. Никогда еще в Аббатстве не было так тихо. Из хлева доносилось тревожное меканье коз, ожидавших утренней дойки, но эти звуки лишь усиливали ощущение оглушительной тишины.

Тишины, напоминавшей ту, что излучала дверь Хагган.

Рассвет подступал, но солнце еще не поднялось, и Аббатство по-прежнему было погружено в тень. Со своего места на склоне горы я видела под собой хорошо знакомые очертания зданий Аббатства. Ближе всего находился Храм Розы, боковая сторона которого прижималась к отвесной скале. Крыша Храма скрывала от меня Храмовый двор, но я могла разглядеть Дом Знаний и Сад Знаний справа от него. Даже с такой высоты я видела, что сад осквернен. Многие растения были вырваны с корнем или втоптаны в землю. Ветерок с моря донес до меня запах умирающих растений: сладкий, горький, острый.

Слева лежал в полумраке внутренний двор, а позади него на возвышении в сторону Белой Госпожи – Дом Очага. Дверь, ведущая туда, стояла нараспашку.

Нигде не видно было ни души. Это напугало меня больше, чем мужчины с поблескивающими мечами и татуированными руками.

Я тихонько проскользнула вниз по склону. Поначалу на пути попадались кусты и кипарисы, за которыми можно было спрятаться, но ниже росла только трава и мясистые листья корра. Я старалась двигаться беззвучно. Между торцевой стеной Храма Розы и Домом Знаний есть узкий проход, никуда не ведущий, – он выходит к каменной стене, которая в этом месте стоит у самых домов. Стена здесь невысока – никто не предполагал, что враг может преодолеть горы и напасть на Аббатство с северо-востока. Однако она была слишком высока, чтобы я могла через нее перебраться. На стене сидела Птица Дорье.

В предрассветных сумерках синие перья на хвосте Птицы казались черными. Нервно прыгая по стене, она смотрела в сторону Храмового двора. Я остановилась прямо под ней.

– Птица, – обратилась я к ней – и по сей день не могу объяснить, зачем я это сделала. – Птица, где Дорье?

Птица, сидевшая на стене, повернулась и посмотрела на меня. Ее темные глаза блестели.

Потом она издала короткий крик и слетела мне на голову. Ее острые когти оцарапали мне кожу, запутались в моих волосах. Я вскинула руку, чтобы убрать Птицу, но почувствовала, как в руку мне вонзились еще чьи-то коготки. Волосы упали мне на глаза, я не могла рассмотреть, что это за птица. Я осторожно встряхнула рукой и обнаружила, что мне на плечо села еще одна птица. И с другой стороны новые и новые коготки впивались мне в руку и плечо – и, хотя они были острые, но не царапали меня. Я потеряла счет птицам и стояла неподвижно под их тяжестью – и вдруг тяжесть исчезла. Я летела по воздуху. Птицы пронесли меня и, быстро опустив на землю, беззвучно исчезли. Я даже не могла бы с уверенностью сказать, что были какие-то птицы. Но когда Птица спрыгнула с моей головы на правую руку и я левой рукой откинула с лица волосы, то обнаружила, что стою по другую сторону стены. С того места я могла заглянуть через узкий проход между Домом Знаний и Храмом Розы в Храмовый двор. Я увидела движущиеся тени. Услышала голоса. Грубые мужские голоса, которым здесь было не место.

Подбежав к Дому Знаний, я прижалась к торцевой стене. Птица слетела с моей руки. С большой осторожностью я заглянула за угол.

Птица сидела на узком подоконнике под окном в форме розы. Длинным клювом она постучала по стеклу, а потом горестно вскрикнула. Со двора в нее полетел камень, но не попал, пролетев на волосок от нее и разбив красное стекло. Со двора донесся грубый издевательский смех. Птица каркнула, взлетела в туче красных и синих перьев, но тут же вернулась на прежнее место, хотя и подвергала себя опасности.

Стало быть, Дорье в Храме.

Тени мужчин двигались туда-сюда по двору. Когда еще один камень разбил очередное стекло в окне рядом с Птицей, она сдалась, взлетела и села на конек крыши. И снова до меня донеслись смех и грубые голоса. В поле моего зрения появился один из мужчин. Он стоял спиной ко мне. Я видела его бритую голову, ноги – толстые, как стволы деревьев. Его я узнала по кинжалу, длинному и зазубренному, висевшему у него на поясе. Казалось, он знатнее остальных членов команды. Тот, который стоял так близко к Розе. Татуированная рука, на которой не хватало нескольких пальцев, сжимала большой камень. Мужчина смотрел на крышу, где восседала Птица, недосягаемая для его бросков.

– Если мы до сих пор ее не нашли, с какой стати мы найдем ее позднее? – раздался справа чей-то голос, и мужчина повернулся туда. – Сарьян наслушался пустых слухов. Ее здесь нет. Нам надо сваливать. Этот шторм был неспроста, что бы там ни говорил Сарьян.

Беспалый пожал плечами.

– Тогда мы можем сделать то, ради чего приплыли сюда. А потом можем плыть дальше и поискать в другом месте.

– Ты хотел сказать – плыть домой, да? – хмыкнул третий. – Я слышал, как этот сопляк Виньян сказал, что они нашли вон в том доме кучу серебра, – он указал на Лунный двор. – Там наша награда.

– И здесь, – беспалый указал камнем на Храм Розы, и мужчины разразились грубым хохотом.

Я просто должна подобраться поближе и увидеть, что происходит в Храме.

Прямо за моей спиной находился невысокий забор, которым огорожен Сад Знаний. Он идет под углом к стене, окружающей Аббатство. Взобравшись на него, я, балансируя, перебралась на более высокую стену. Отсюда было уже совсем легко перелезть на вершину стены – она была широкая, по ней легко было идти. Спрятаться было негде, но я решила рискнуть и побежала вдоль стены, быстро миновав узкий проход, через который мужчины могли бы заметить меня с Храмового двора, если бы случайно посмотрели в тот момент в мою сторону. Видимо, не посмотрели – я не услышала никаких криков. Успешно добравшись до задней стены Храма, я оказалась на уровне одного из высоких окон, расположенных в глубоких нишах. Я перепрыгнула в нишу. Стекло цветное, есть шанс, что я смогу заглянуть внутрь, а меня не увидят.

Сложив ладони лодочкой вокруг глаз, я заглянула внутрь.

Прошло некоторое время, прежде чем мои глаза адаптировались к полумраку. Потом я смогла разглядеть Храмовый зал. Неофитки и сестры тесной группой неподвижно стояли между колонн спиной ко мне и лицом к двери. Я попыталась пересчитать их – все ли на месте? Вспомнила о Сиссиль, сестре Эрс и Юэм, которые были одни в Доме Очага, когда туда ввалились мужчины. При тусклом свете мне трудно было всех разглядеть – сколько я ни пересчитывала, каждый раз получались разные результаты. Но тут одна из неофиток, стоящих у колонны, пошевелилась, и красный свет, падающий из окна, высветил ее медно-рыжие локоны. Сиссиль. Значит, она жива.

Еще через некоторое время я смогла разглядеть мужчин. Двое у дверей, трое на подиуме, заняты игрой в кости.

В кости! В Храме Розы.

Я понимала, что мужчины осквернили остров, уже когда ступили на него, но это потрясло меня больше, чем что-либо другое. Мужчины в Храме Розы! Богиня не смогла остановить их.

Дверь в Храм с грохотом распахнулась. Вошел мужчина с короткими светлыми волосами и ухоженной бородкой. Отец Яй. Его сопровождали двое, которым он ранее отдавал приказы – которые называли его братом и дядей. У всех троих на поясе были серебряные кинжалы. У отца Яй – самый дорогой, украшенный красными камнями. Несколькими быстрыми шагами они миновали столпившихся женщин и взошли на подиум.

– Где она? – прошипел отец Яй. Его негромкий голос звучал еще более грозно, чем если бы он кричал. – Я хочу поговорить с вашей главной.

Движение в толпе женщин. Мать проложила себе дорогу к лестнице. Отец Яй ткнул в нее пальцем.

– В последний раз спрашиваю – где она?

Мать посмотрела ему в глаза, но не ответила. Он выругался, спустился по лестнице и наотмашь ударил Мать по лицу, так что ее голова дернулась в сторону. Мать не отступила ни на шаг. Трое мужчин, игравших в кости, вскочили, однако ничего не произошло.

– Видели? – спросил он, обернувшись к игрокам. – Вы их боитесь, а они не обладают никакой магической силой. Корабль попал в шторм, самый обычный шторм – они не имеют к нему никакого отношения. Обычные слабые женщины, такие же, как у вас дома.

Медленно, словно на показательном уроке для учеников, он вытащил кинжал и уткнул его острием в грудь Матери, словно проверяя, сколько потребуется силы, чтобы вонзить его в грудь старой женщины.

Его племянник, с тоненькими светлыми усиками на верхней губе, сделал жест в сторону Аббатства.

– Дядя Сарьян, мы несколько раз обыскали каждое здание. Ее здесь нет. Наверное, сбежала еще до нашего прихода. Как только улегся шторм.

Голос его звучал умоляюще.

– Заткнись, Виньян! – прошипел отец Яй. – Она здесь. Я это чувствую. Кто-то заперся в библиотеке. Я хочу знать, куда она делась.

Обернувшись, он указал на племянника кинжалом.

– В твоих интересах найти ее, как ты не понимаешь? Пока не смыт позор с нашей фамилии, ты не найдешь никого, кто согласится выдать за тебя свою дочь. Тебя никто не возьмет к себе на службу, ты станешь посмешищем для каждого уважаемого мужчины.

Виньян отвернулся, но я успела заметить у него на лице выражение отчаяния.

Сарьян снова повернулся к Матери.

– Мы не покинем ваш остров, пока не найдем ее. Я могу подождать, но… – он указал кинжалом на троих игроков, – команда ждать не может.

Поскольку Мать продолжала молчать, он пожал плечами.

– Пеняйте на себя. Я пытался быть достойным мужчиной и защитить вас от этих бестий. Это наемники, как ты понимаешь. Мелкие преступники, безработные матросы, люди, скрывающиеся от длинной руки закона. Они хотят награды за свои труды. И они устали ждать.

Сарьян отступил назад и кивнул своим людям.

– Вперед. Делайте с ними, что хотите. Только погодите, пока мы выйдем за дверь. Я не хочу это слышать.

Он сделал знак брату и племяннику, и те вслед за ним стали спускаться по лестнице. Виньян шел быстро, с опущенной головой.

Но даже когда дверь за ними захлопнулась, мужчины поначалу не двигались, с подозрением оглядывая сестер и неофиток. Перебирали пальцами по своему оружию. Они все же боялись безоружных женщин. Моряки знают, что штиль не наступает так внезапно, как тот, что усыпил их паруса, и что шторм не появляется ниоткуда.

Но перед ними стояла Сиссиль, свет падал на ее медные локоны, кожа у нее была белая и гладкая, и один из мужчин, выхватив свой нож, второй рукой схватил Сиссиль за руку. Сиссиль попыталась вырваться, но больше ничего не произошло. Мужчина широко улыбнулся.

– Выбирайте, какая понравится!

Двое других кинулись вниз по лестнице в толпу женщин, ища себе добычу. От дверей послышались крики – охранники ссорились, кто из них останется на посту. Все же они до конца не верили, что женщины Аббатства не окажут сопротивления. Я заметила, что некоторые из них плевали на пол и прикасались к стали своего оружия, словно желая защититься от злых сил.

Сиссиль закричала. Кто-то подбежал к ней и схватил ее за вторую руку. Юэм.

– Нет! – крикнула она. Я отчетливо услышала ее голос. – Нет, только не ее…

И тут я поняла, что она раскроет им, где скрывается Яй. Мне хотелось закричать, кинуться вперед и остановить ее. Сердце у меня колотилось так часто, что в глазах потемнело. Юэм встала перед Сиссиль. Ее лица я не видела, но она распахнула руки, закрывая собой Сиссиль.

– Возьми меня, – сказала Юэм.

Мужчина громко расхохотался.

– Тебя? Вместо рыженькой? Ты спятила?!

Он попытался отодвинуть Юэм, но она не дала себя оттеснить. Вместо этого она со всей силы ударила ногой по самому чувствительному месту у мужчины. Он сложился пополам, но лишь на мгновение. В следующий момент в воздух взлетел его кулак и с ужасным звуком ударил в лицо Сиссиль. Одной рукой он ухватил Сиссиль, второй поднял нож. Вокруг в Храме блестели другие обнаженные кинжалы. Это было не то сопротивление, которого мужчины боялись, – не магические ветра или необъяснимый штиль. Это было сопротивление, которое они понимали и которому даже радовались. Они почувствовали запах крови.

– Постойте! – прозвучал вдруг чей-то голос, разом перекрыв собой весь шум.

Наверху лестницы, ведущей на подиум, стояла Роза. Сорвав с себя рубашку, она стояла совершенно голая, залитая первыми кроваво-красными лучами солнца, пробивавшимися через мозаичные окна. Волосы падали ей на плечи блестящими волнами, груди были упругие, а кожа мягкая и нежная. Она была так прекрасна, что никто в Храме не мог отвести от нее глаз. А я видела то, чего не могли видеть мужчины: она была не служительница Розы, а сама Богиня, знающая все тайны женского тела, сияющая так, что все, едва взглянув на нее, оказывались в ее власти.

– Я настоятельница этой церкви, служительница Девы. Даже вы наверняка знаете, что это означает? – Она распахнула руки, ее улыбка была так прекрасна и неотразима, что больно было смотреть. – Со мной вам не придется бороться. Вы не получите царапин. Избежите борьбы и слез. Я знаю, что делаю. Я могу подарить вам наслаждение, какое вам не представить в самых смелых мечтах.

Голос Розы был не ее собственный, а грудной и звучный, мне почудились в нем нотки голоса Хагган. Дева и Хагган, начало и конец. Она указала на мужчину, который все еще держал за руку Сиссиль.

– Ты первый. Следуй за мной.

Просто невозможно было представить себе, чтобы мужчина, к которому она обращалась, ослушался бы ее. Когда она повернулась и вошла в двери розового дерева, мужчина не сводил с нее глаз. Выпустив Сиссиль, он в два прыжка оказался на подиуме.

– Борте, охраняй дверь. Не хочу, чтобы мне помешали.

В его голосе звучало опьянение красотой Богини.

– Потом придет ваш черед, наберитесь терпения. Кто-то должен присмотреть за этими. Кто знает, чего от них ожидать.

– Эта самая красивая из всех, кого я видел, – пробормотал Борте, складывая руки на груди. – Ты там не очень, чтобы нам осталось.

Дверь за первым закрылась. Из алтарной комнаты донеслись звуки. Звуки, которых я предпочла бы не слышать.

Мать подняла руки:

– Песня Розы! Пойте!

Она начала петь. Все женщины и девочки подхватили ее песню, восхваляя Деву и Розу за ее мудрость и красоту. Мужчины пытались заставить их замолчать, но оказались бессильны против пения женщин.

Я сидела, сгорбившись в оконной нише, обхватив голову руками. Мне не нужно было заглядывать внутрь, чтобы понимать, что там происходит. Песня рассказывала все. Пора возвращаться к Яй и малышкам, утро уже наступило. Я обещала. Но я не могла уйти, пока мужчины, один за другим, заходили в алтарную комнату. Несколько раз я слышала, как закрывались и открывались входные двери Храма. Те, кто сторожил во дворе, тоже воспользовались случаем. Уйти сейчас было все равно что предать Розу.

Утро уже давно наступило, когда песня стихла. Я приподнялась, сложила ладони вокруг лица. Мужчина, на руке у которого не хватало пальцев, – тот, что кинул камень в Птицу, сидел на мраморной лестнице, разглядывая свой кинжал. Его острие уже не блестело – на нем виднелось нечто темное. Беспалый не оттирал пятно, а только разглядывал его с довольным выражением лица. Это человек, радующийся при виде крови.

Из алтарной комнаты не доносилось никаких звуков. В Храме снова воцарилась тишина. Я должна вернуться к Яй. Я уже повернулась, чтобы уйти, когда за спиной у меня раздался грохот, заставивший меня снова обернуться к окну.

В дверях стоял Сарьян. Позади него – Окрет и Виньян.

– Мое терпение кончилось, – проговорил он совершенно спокойным голосом. – Иди сюда, женщина!

Мать подошла к нему. Сарьян пришел в окружении новых наемников. Теперь в Храме собрались человек пятнадцать мужчин.

Через дверной проем утренний свет падал на прямую фигуру Матери и ее серебристые волосы. Она стояла в профиль ко мне. Солнечный свет обрисовывал каждую деталь. Сарьян достал свой кинжал и поднял его, так что острие сверкнуло на солнце. Поворачивая его, внимательно разглядывая его, он заговорил, словно бы обращаясь к кинжалу, а не к Матери.

– Мы обыскали все здания на этом проклятом острове. Мы нашли в долине ваш второй храм, но там сидели только две перепуганные старушки. Моей дочери нигде нет.

Рукавом Сарьян вытер с острия кинжала невидимое пятно и убрал его обратно за пояс. Он щелкнул пальцами беспалому, тот поднялся и встал рядом с Матерью, все еще держа в руке свое обагренное кровью оружие.

– Дай мне твой кинжал.

Беспалый заколебался, но потом протянул ему свое оружие.

– Мои люди получили небольшое вознаграждение, но они успокоились ненадолго, как ты понимаешь.

Он повернулся к Матери и поднял кинжал к ее подбородку.

– Поэтому спрашиваю в последний раз – где она? Где моя неблагодарная дочь, которая сбежала из дома, покрыв позором свою семью?

– У тебя здесь нет никакой дочери, – ответила Мать и подняла подбородок, словно готовясь принять удар.

Сарьян покачал головой.

– Не такой ответ я хотел услышать. Но я знаю, что ответ есть в твоей старческой глотке, – левой рукой он схватил Мать за подбородок и силой разжал ее челюсти. – Просто надо его оттуда извлечь.

Он засунул кинжал с зазубренным наконечником в рот Матери и сделал небольшое движение.

Узкая струйка крови потекла по ее подбородку. Я зажала рот руками, чтобы не закричать в голос. Мать стояла неподвижно.

– Я должен найти его, – задумчиво проговорил Сарьян. – Где же он, тот ответ, который я хочу получить?

Он снова пошевелил кинжалом, и еще одна струйка крови потекла из другого уголка рта Матери. Вытащив кинжал, он с довольным видом оглядел его, прежде чем отпустить подбородок Матери.

– Ну?

– Праматерь скрывает ее в своем лоне.

Слова Матери звучали неотчетливо, ей пришлось несколько раз сглотнуть, но голос ее не дрогнул. Она сказала ему истинную правду, которой он не мог понять. Мать протянула руки к мужчинам, стоявшим за спиной Сарьяна.

– Слушайте мои слова, – произнесла она, обращаясь к ним. – Пока вы здесь, на острове, ваша жизнь в опасности. Помните штиль? Помните шторм? Уезжайте немедленно, если хотите спасти свои жизни.

Кровь, смешанная со слюной, вылетала у нее изо рта, пока она произносила эти слова.

Сарьян выругался и ударил ее по лицу. Мужчины, стоявшие позади него, тревожно перетаптывались с ноги на ногу.

– У нас тут больше нет никаких дел, – глухо произнес беспалый. – Мы хотим получить обещанное вознаграждение и плыть домой.

Сарьян обернулся к нему и обезоруживающе развел руками.

– Я же сказал: вы можете забрать себе все, что найдете.

– Но здесь нет ничего ценного, – недовольно проворчал беспалый. – Помимо нескольких побрякушек из серебра и золота здесь, в Храме, мы нашли только постельное белье, книги, еду и скотину. Ты утверждал, что здесь куча серебра!

Сарьян пожал плечами.

– Вы сами согласились на такой уговор. Если тут нечего красть, то в том не моя вина.

Мужчины глухо зароптали. Их подошвы шаркали по полу, сжимались татуированные кулаки. Лбы хмурились, подбородки опускались к полу. Внезапно я увидела то же самое, что и Сарьян, – он и его родственники, в роскошной одежде и с дорогим оружием, были всего втроем. А нанятых мужчин, с оружием без украшений, но познавших настоящий бой, намного больше. И что Мать пытается обратить их против него. И только одна вещь может повернуть все назад.

Двумя руками он схватил кинжал.

– Ну хватит лить свой яд, – проговорил он, но на этот раз его спокойствие было наигранным. На лбу у него выступили бисеринки пота. Он поднял кинжал, дрожащими руками целясь прямо в грудь Матери. Мать подняла подбородок, смело глядя ему в глаза. Он боялся убивать, это было заметно. Убивать того, кто смотрит ему прямо в глаза. Но он уже убивал ранее.

За спиной Матери я отчетливо видела дверь. Узкую высокую дверь Хагган.

Я закричала, но моего крика никто не услышал, потому что одновременно раздался другой голос. Освещенная сзади, в открытой двери Храма стояла фигурка в белом – светлые волосы сияли вокруг головы, как звездное облако.

– Я здесь, отец!

Все мужчины и женщины повернулись к двери. Мать сделала шаг вперед, вскинула руки.

– Яй, нет! – впервые в ее голосе слышался страх.

Яй не смотрела на нее. Ее глаза были устремлены на отца, словно никого другого не существовало.

Сарьян повернул свой кинжал к Яй.

– Шваль.

Яй стояла, опустив руки. Больше она не произнесла ни слова.

Сарьян протянул беспалому испачканный кровью кинжал.

– Я отведу ее на корабль. Берите себе все, что захотите. Отплываем к полудню. Окрет, Виньян, присмотрите за этими.

Схватив Яй за руку, он потащил ее за собой во двор.

Беспалый – должно быть, капитан корабля, – огляделся вокруг.

– Вы слышали, что он сказал. Забирайте с собой все, что сможете унести. Не уверен, что нам заплатят по договоренности.

Окрет, брат Сарьяна, что-то пробормотал. Беспалый не обратил на него внимания.

Больше я ничего не видела. Выпрыгнув из ниши, я кинулась бежать. Они шли к Козьей калитке. Нужно успеть. Я еще не знала, что буду делать, но думать было некогда, я и так потратила слишком много времени – из-за меня Яй решила сдаться. Обогнув Храм Розы, я прыгнула на крышу Дома Неофиток, перебралась через конек крыши на другую сторону и соскользнула вниз. Мне предстояло спрыгнуть во внутренний двор с большой высоты, но я не остановилась, не давая себе ни секунды на колебания. От удара о каменные плиты двора у меня перехватило дыхание. Я перекатилась на бок, лежала неподвижно, ловя ртом воздух.

– Мареси, – шептала Хагган из теней. – Мареси.

Ее голос поднял меня на ноги – я должна успеть, пока не поздно. Я вскочила, ноги повиновались мне. Я побежала. Вверх по Рассветной лестнице. Никого. Козья калитка стояла нараспашку. Я выбежала через нее.

Они шли по тропинке передо мной, на расстоянии в несколько женских ростов. Вдоль низкой каменной стены, идущей у начала тропы, не позволяющей пешеходам сорваться с высокой скалы, на которой построено Аббатство. Яй впереди отца, незащищенная спина, беззащитная девочка. Я услышала, как он что-то беспрерывно говорит – обрывки слов долетали до меня сквозь мое прерывистое дыхание и оглушительный стук сердца.

– Позор… – услышала я. – Пойти против меня… понадеялась… как твоя сестра… предательница… Унаи.

Яй остановилась. Он вскинул руку и со всей силы ударил ее по затылку.

Я вскрикнула.

Сарьян резко обернулся. Яй оказалась позади него. Быстрое движение, руки, окрепшие от работы в Аббатстве. Толчок – один-единственный. Точно направленный. Изумление на лице Сарьяна, когда он перелетел через стену, как раз в том месте, где ее разрушили камни во время вызванного нами шторма. Я склонилась вперед, следя за его падением. Видела, как он ударился о скалу – раз, другой, третий. Тело приземлилось на камни внизу. Я мало что видела. Только черную ткань с серебристым отливом.

Яй вниз не смотрела. Она с удивлением рассматривала свои руки. Потом с осознанием того, что произошло, вытянула руки вперед, словно желая держать их как можно дальше от себя. Я как раз собиралась подбежать к ней, обнять, успокоить, но в эту минуту кто-то оттолкнул меня и проскочил мимо меня. Виньян. Перегнувшись через стену, он посмотрел на дядю. Потом на Яй. Глаза ее все еще были расширены, руки вытянуты прямо перед собой.

Виньян не пошевелился. Казалось, ни он, ни Яй не замечают меня. Я приготовилась наброситься на Виньяна сзади, если он попытается ударить Яй.

– Я заберу отсюда отца, – медленно проговорил он. – Скажу, что была борьба. Что вы сорвались в пропасть – оба.

Яй ничего не ответила.

– Отец хочет поскорее уехать отсюда. Он не станет спускаться туда, чтобы проверить.

– Мать жива?

Теперь руки Яй затряслись. Только теперь.

– Да, – Виньян кивнул. – Он хотел… Хотел, чтобы она смотрела – когда он будет наказывать тебя.

Яй опустила руки, по ее лицу расплылась улыбка. Вся она изменилась и стала непохожа на ту Яй, которую я знала. В глазах горела безумная радость.

– Значит, она свободна! Наконец-то свободна!

– Я помогу ей, если смогу.

– Скажи ей, что мне хорошо. Что я нашла свое место. Обещаешь?

Виньян снова кивнул.

– Почему? – не сводя с него безумных от радости глаз, она требовала ответа. – Почему ты не пленил меня? Ведь ты вооружен, – она указала на его кинжал. – Почему ты помогаешь мне?

Виньян опустил плечи. Голос его звучал так тихо, что я едва расслышала его ответ.

– У меня есть тайна. За нее мой отец пожелал бы убить меня. Каждую минуту на острове я думаю: следующим могу стать я.

– Мы догадались, что у тебя есть тайна, – негромко ответила Яй.

Он дернулся, но она покачала головой.

– Тебе грозит смертельная опасность. Такое мы замечаем. – Радость у нее на лице погасла, она сделала грустный жест рукой. – Может быть, и тебе стоило бы покинуть наш дом, нашу страну. Отправиться туда, где ты будешь в безопасности.

И тут из Аббатства донесся возглас. В нем звучал триумф.

– Мы нашли их сокровищницу! Дверь в доме с книгами. Торопитесь, нам нужен свет!

Крипта. Они обнаружили крипту.

Я кинулась бежать, не оглядываясь, не зная, последовал ли кто-нибудь за мной. Очертя голову скатилась со склона, так что камни покатились вниз. Я издавала не меньше шума, чем табун сбесившихся лошадей. Но меня это не волновало. Я бросила их. Яй бросила их. Малыши там одни, полностью во власти мужчин.

Непросто рассказывать о том, что произошло дальше. Воспоминания мои неясны, а то, что я помню, трудно описать словами. Попробую. Сестра О сказала, что надо сделать все возможное. Но и сейчас, когда я пишу эти строки, рука моя дрожит – надеюсь, мои записки можно прочесть.

Я нашла дыру в склоне и лестницу, которую Яй построила из обломков досок, чтобы выбраться вслед за мной. Пока я спускалась, меня обступил абсолютный мрак, и во всех тенях шептал голос Хагган.

– Мареси. Отдай мне то, что принадлежит мне.

Положив ладонь на стену подземного хода, я побежала вперед. Я спотыкалась, падала, вставала и снова бежала. Мои ноги царапались о камни и острые края. Впереди слышались голоса – бормочущие мужские голоса, и мне казалось, что я никогда не доберусь до места. Подземный ход все не кончался, мое дыхание эхом отдавалось в темноте. Девочек я не слышала.

Наконец передо мной оказалась деревянная дверь. За ней мерцали огоньки. Я остановилась. Прижалась трясущимся телом к почерневшим доскам, попыталась успокоить дыхание. При мысли о том, что я там сейчас увижу, мне становилось жутко.

Рядом с дверью стоял масляная лампа, которую я оставила малышам. Она погасла. Спящих девочек вокруг нее не было. Их я нигде не видела. Крипта была заполнена мужчинами. Казалось, все они собрались там – вся команда корабля. Многие держали в руках лампы и факелы. Все они двигались, мерцающие огни отражались на лезвиях ножей и кинжалов. Татуированные руки разбрасывали мертвые кости, ища серебро, ища золото. Посреди всего этого – один человек, стоящий неподвижно: беспалый капитан. Его бритая голова поворачивалась во все стороны, следя за каждым движением остальных. Ноздри у него раздувались, как у хищника, чующего запах крови. Правая рука лежала на рукояти длинного зазубренного кинжала на поясе. Я не могла оторвать глаз от лезвия. Оно потемнело от крови. Крови Розы. Крови Матери.

– Мареси, – шептала Хагган.

– Никакая это не сокровищница, – выпалил беспалый и сплюнул на пол – на священный пол крипты! – Одни захоронения. Зачем ты позвал нас ради этих костей?

Коротенький мужчина с двумя кинжалами за поясом перестал рыться в нишах и сложил руки на груди.

– Все народы приносят жертвы мертвым! Откуда я мог знать, что проклятые юбки этого не делают!

Беспалый провел рукой по бритому черепу и снова повертел головой. Язык ходил туда-сюда вдоль зубов за сомкнутыми зубами. Светлая борода отсвечивала в свете факелов. Вдруг движение прервалось. Он выхватил у ближайшего к себе мужчины факел и поднял его, посветив в одну из ниш. Уголок рта пополз вверх в отвратительной улыбке.

– Одно маленькое сокровище я все же нашел.

Он направил свой кинжал в нишу.

– Убирайтесь отсюда! – крикнул тоненький голосок Хео.

Ни криков, ни плача. Только краткий приказ: «Убирайтесь!» Мои отважные малыши. Оставшись в полном одиночестве, они услышали шаги приближающихся мужчин и сделали то единственное, что им оставалось, – попытались найти укрытие. Будь я там, я могла бы вывести их. Теперь же они оказались, как мышки в мышеловке. Я стояла, прислонившись к двери, видела все, что происходило за ней, несмотря на чадящие лампы и факелы, но не могла пошевелиться. Во всем моя вина. Я не выполнила то единственное, о чем попросила меня Мать. Сердце мое замедлило бег, словно желало остановиться само по себе, от стыда и страха.

– Таких малявок можно продать за хорошую цену. Старшие никому не нужны, а вот таких легко обучить. Знаю немало заинтересованных торговцев.

Беспалый поцокал языком и указал кинжалом в нишу.

– Могу начать обучать их сам, пока мы плывем домой.

– Убирайтесь! – снова сказала Хео. – Богиня накажет вас. Разве вы не чувствуете, что она здесь?

Мужчины загоготали. Но я чувствовала. Хагган так тяжело дышала изо всех ниш и углов – просто невероятно, что мужчины ее не слышали.

– Мареси, – шептала она. – Я проголодалась.

Беспалый отдал кому-то факел, запустил руку в нишу и вытащил Хео. Поставил ее на ноги перед собой, не выпуская ее детскую ручку. Я видела ее тоненькую шейку, маленькие босые ступни.

И тут я заставила себя двинуться с места. О Богиня, как это было трудно! Страх давил на меня. Даже сейчас, когда я пишу это, я готова сгореть от стыда. Даже увидев Хео в опасности, я не могла кинуться вперед, чтобы помочь ей. Все происходило так медленно – я медленно встала на карачки и пролезла через дырку в двери. Выпрямилась на подгибающихся ногах. Рукой я по-прежнему зажимала рот – сама не зная, почему. Хео закричала, но я двигалась вперед так медленно, словно ступала по густой глине. Я боялась острых кинжалов в руках у мужчин. Они заметили меня, направили на меня свое оружие и открыли свои черные рты, начав что-то кричать, – и тут я увидела ее. Дверь Хагган. Серебряную дверь. Она появилась в каменной стене справа от меня, будто всегда была там. Такая же реальная и отчетливая, как и все прочие двери на острове. Потертые края. Ручка, отполированная временем. Дверь, делившая мир на внутреннее и внешнее, как и все прочие двери. Она была закрыта, все еще отделяла мир Хагган от нашего.

– Мареси, – шептала Хагган, пока я приближалась к беспалому.

– Мареси, – шептала она, когда он оттолкнул Хео в сторону и вонзил кинжал мне в живот.

Моя кровь смешалась на лезвии с кровью Розы и Матери, но это была также кровь Девы и Праматери, они были начало, а я была конец. Голос Хагган зазвучал громче. Он заполнил меня целиком, так что я едва слышала крик Хео. Я упала и оказалась в тени Хагган. Она шепнула мне свое истинное имя, и я поползла к двери. Каменный пол был такой мокрый, я проскальзывала, ползла вперед, как уж, опираясь на руки, обагренные моей собственной кровью. Тени Хагган ласкали меня, тянули меня к себе. Я потянулась к ручке, не могла дотянуться, мне нужно подняться. Оперлась о стену одной рукой, зажимая рану другой.

– Дай мне то, что принадлежит мне, – прошептала Богиня тьмы и боли, и я послушалась ее и открыла дверь.

Тьма по другую сторону была чернее, чем что-либо в этом мире, она ослепила меня. Я упала на колени, рот мой был полон крови, я ничего не видела. Но я слышала.

Хагган потянулась через открытую дверь и забрала те подношения, которые сами пришли в ее крипту. Один за другим они летели на каменный пол, словно соломенные куклы, я слышала хруст ломаемый костей, слышала стоны и крики. Ибо теперь они кричали, заглянув в глаза собственной смерти. Их ужас заполнил собой крипту. Воздух пропитался запахом испражнений. Я слышала, как шипят факелы, гаснущие на окровавленном полу. Хагган раздавила всех их, как жалких насекомых.

Моя собственная кровь текла между моих пальцев на пол рядом с дверью – я знала, что именно моя кровь держит дверь открытой. Изо всех сил я боролась с болью и обмороком, грозившими опустить меня во тьму. Я должна довести дело до конца – ради моих маленьких сестер. Ради Хагган.

Хагган разинула пасть – щекой я почувствовала ее кислое дыхание. Глубоко вдохнув, она стала засасывать мужчин, одного за другим. Они кричали, когда их волочило по каменному полу – они были еще живы. Она хотела получить их живыми, взять их тела и их души. От этих мужчин не останется ничего, что можно похоронить. Это полное уничтожение. Некоторые тянули ко мне руки, пытаясь удержаться, когда их изуродованные тела засасывало в дверь, но сила Хагган была мощнее, чем их жалкие мужские пальцы. Когда они оказывались за дверью и сталкивались с тишиной, царящей там, их крики резко обрывались.

Только когда в крипте настала полная тишина, я тяжело опустилась на пол. Теперь все сделано. Осталась только я – и Хагган. Пришел мой черед.

– Мареси. Ты принадлежишь мне. Теперь ты это видишь?

Ответить я не могла – у меня больше не было голоса. Я лежала на пороге ее царства и знала: то, что она говорит, – правда. Поэтому у меня не было своего дома. Она отметила меня, выбрала меня в свои служительницы еще в ту голодную зиму. Я принадлежу ей.

– Приди ко мне, и тебе не придется больше страдать, – прошептала она нежным материнским голосом. Ибо Хагган, Матерь и Дева – одно, все они разные лица Богини.

– Приди сюда, где все берет свое начало и находит свой конец, где все умирает и рождается вновь. Превыше всего ты ценишь знания. Здесь ты найдешь абсолютное знание. Все, о чем ты когда-либо мечтала. Приди ко мне.

Я знала – у нее есть власть приказывать мне. Но она не приказывала, она просила.

Чья-то рука схватила мою руку, и я держалась за нее, пока вокруг сгущалась тьма.

Меня не покидает ощущение, что я пошла по пути трусости. Отважным и правильным решением было бы вступить во врата и увидеть, что там, по другую сторону. Хагган предлагала мне знания, какие мне даже не снились. Знания, каких я никогда не смогу обрести в этом мире. Меня снедает любопытство. Более того, мысль об этих знаниях порой мешает мне уснуть, я тоскую по ним до боли во всем теле. Но мужество изменило мне. Мне захотелось остаться в этом мире так долго, как мне разрешено. Хочу жить среди книг и коз, морских ветров и думарского хлеба. Хочу вырасти и посмотреть, что может предложить мне мир и что я могу предложить ему. Я еще не познала его до конца.

Первое, что я увидела, открыв глаза, была Яй. Ее бледное лицо в обрамлении золотых волос. Тени у нее под глазами были глубже, чем когда-либо, – и в моих глазах пролегли тени, мне было трудно смотреть. Тело онемело – казалось, оно продолжает спать, хотя сама я проснулась. Я попыталась что-то сказать, но язык пересох.

– Слава Матери, – прошептала Яй. – Ты осталась с нами. Вот, смочи губы. Пить тебе пока нельзя.

Она поднесла к моим губам чашу с прохладной водой, и мне было тяжело удержаться и не опорожнить ее одним махом. Вместо этого я смочила губы и язык, наслаждаясь облегчением.

– Я позову сестру Нар, – сказала она и поднялась.

– Подожди, – голос у меня был такой слабый, что я сама его едва расслышала, но Яй остановилась. – Расскажи.

Яй улыбнулась, что случалось с ней нечасто.

– Ну вот, теперь я знаю, что ты поправишься. Сразу же начинаешь задавать вопросы.

Она поправила одеяло, лежавшее у меня на груди, но я его почти не ощущала – тело было где-то далеко. Яй заметила тревогу в моих глазах, и ее улыбка погасла.

– Сестра Нар дала тебе мощный отвар из лечебных трав, который усмиряет боль, так что тело в состоянии исцелиться само. Рана у тебя в животе большая и тяжелая. У тебя был жар.

Она тронула какие-то предметы, стоявшие на столике рядом с моей кроватью.

– Мы очень… Мы думали, что ты покинешь нас.

Мне хотелось спросить, как долго я пролежала так, но для этого надо было бы выговорить слишком много слов. Яй прочла вопрос в моих глазах.

– Ты пролежала здесь, в комнате сестры Нар, три дня. И тебе придется пролежать еще долго, говорит сестра Нар.

Под моей кроватью что-то зашевелилось. Маленькая черноволосая голова высунулась из-за края и прищурилась, глядя на меня.

– Мареси! Ты очнулась!

– Тсс, не так громко! Мареси хочет получить ответы на свои вопросы, пока не пришла сестра Нар.

Яй повернулась ко мне.

– Хео все это время спала на полу возле твоей кровати.

– Не могу же я бросить тебя! – воскликнула Хео и схватила меня за руку. Я закрыла глаза. Я бросила ее. Хео быстро отдернула руку.

– Тебе больно?

Я заставила себя улыбнуться.

– Нет, держи. Хорошо.

Хео с облегчением улыбнулась и взяла мою руку между своих ладоней, очень осторожно. Я узнала прикосновение ее пальцев.

– Ты держала меня, – проговорила я. Слова давались мне с трудом. – В крипте.

Хео кивнула с серьезным видом.

– Да. Когда мужчина ударил тебя ножом, подступила большая тьма. Девочки спрятались в нишах, а мужчины все кричали и кричали, было очень страшно. Ты лежала на полу в луже крови, Мареси. Как я перепугалась! Я держала тебя за руку – очень боялась, что ты умрешь.

– Ты спасла меня, – прошептала я. – Ты удержала меня.

Хео ничего не ответила. Только крепче сжала мою руку. Думаю, она уже тогда все понимала. Эта девочка знает гораздо больше, чем можно подумать – за всей ее болтовней.

Я повернулась к Яй. Следующий вопрос был труден – труднее, чем все остальные.

– Все?..

– Да. Все наши живы, Мареси. И Роза тоже, хотя ее ранили. Остались трое мужчин, которые не спустились в крипту, а были на страже у Храма. Когда они услышали крики и другие мужчины не вернулись, мой дядя и Виньян повели их на корабль и они поспешно отплыли. Я выпустила сестер и неофиток.

– А потом они спустились в крипту, – продолжила Хео, – забрали Исми и всех остальных. Сестра Нар перевязала твою рану и принесла тебя сюда.

– Прости, Хео. Я не должна была…

– Молчи, Мареси, – голос Хео прозвучал строго, почти как у сестры О. – Ты сделала все правильно. Каждый раз ты поступала так, как считала правильным.

– А я вот нет, – мрачно произнесла Яй. – Я должна была сдаться немедленно. Избавить вас от всего того, что произошло.

– Тогда тебя бы сейчас везли на корабле на север, – ответила Хео.

Я встретилась глазами с Яй. Она кивнула.

– Да, я рассказала о том, что сделала. О смерти отца. Такую ношу я не смогла бы нести одна.

– Ее никто не осуждает, – быстро сказала Хео. – Мать говорит, что поступила бы так же, если бы могла.

Я хотела спросить еще, но чувство онемения стало уходить, и мое тело снова проступило, а с ним и боль – неописуемая боль, отнявшая у меня все слова. Яй побледнела и унеслась прочь, и вскоре появилась сестра Нар с бинтами и отварами, и я снова погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Постепенно я окрепла, смогла пить, потом есть и, наконец, принимать посетителей. Первыми меня навестили подруги: Эннике, Дорье, Тулан и Сиссиль. Даже визит Юэм меня порадовал. Они развлекали меня всякими историями и шутками, от которых у меня разболелся шрам на животе, когда я пыталась не смеяться. Однако оставалось у меня и время для самой себя – время, когда я лежала в одиночестве и размышляла. Думалось о многом.

Внутри меня начал складываться выбор – выбор, которому я пыталась сопротивляться.

Я знала, что он правильный. Но не знала, хватит ли у меня мужества принять такое решение. Долгими ночами, когда боль не давала мне заснуть, я боролась со своей совестью, пока луна следила за мной через окно.

Обо мне заботилась сестра Нар. Видимо, она решила, что я уже достаточно окрепла – однажды утром, когда я проснулась, у моей постели стояла Мать. За ней стояла сестра О, с прямой спиной и таким выражением на лице, которое мне трудно было истолковать. Мне хотелось, чтобы она села на край моей постели и погладила меня по волосам, но она держалась за спиной у Матери.

– Мареси. Сестра Нар говорит, что тебе лучше, – сказала Мать.

Я попыталась сесть в постели.

– Да, мне уж гораздо лучше. Мне не надо все время пить обезболивающее, и я могу есть жидкую пищу.

– Лежи, – она придвинула к моей кровати стул и села. – Ты не могла бы рассказать мне, что произошло в крипте?

– Там была Хагган.

Мать ободряюще кивнула, когда я запнулась, пытаясь понять, с чего же начать.

– Во время Лунного танца я увидела ее дверь. Она позвала меня. Ее дверь я узнала – я уже видела ее дома, когда умерла моя младшая сестра. В ту зиму, когда мы все голодали. Я очень испугалась. Подумала, что она хочет забрать меня, – я покачала головой. – Я все поняла неверно. С тех пор я жила в страхе, слышала ее голос повсюду, боялась, что она придет и заберет меня. Когда появились мужчины, я снова увидела дверь. Она была здесь, на острове, и ждала своего часа. Я думала, это означает, что я умру.

Я посмотрела на сестру О, ища у нее утешения, но она смотрела на меня не отрываясь, плотно сомкнув губы. Я отвела глаза.

– Когда мужчины закричали, что нашли крипту, я подумала о маленьких девочках, которые остались там одни. Я кинулась туда через проход, который мне указала сама Хагган. И там была ее дверь. Я знала, что должна открыть ее, утолить ее голод. Она выбрала меня – но не для того, чтобы умереть, а чтобы открыть вход в ее царство.

– Она призвала тебя? – спросила сестра О. – Велела тебе последовать за мужчинами через эту дверь?

Я покачала головой.

– Нет. Она просила меня, но не приказывала мне.

Мать обернулась, они с сестрой О переглянулись. Потом она снова повернулась ко мне.

– Мареси. Ты давно у нас в Аббатстве, но у тебя нет дома. Я ломала голову, почему это так, почему никто не призвал тебя. Но теперь я вижу, что ты получила свой призыв.

Она подалась вперед.

Сейчас это произойдет. Сейчас она опять предложит мне стать ее неофиткой. Я знала, что должна ответить, но не знала, как мне это сделать.

– Хагган – носительница знаний, – продолжала она. – Таких, которые видны всем, а также тех, что скрыты от посторонних глаз. И остаются тайной для большинства. Поэтому ее служительницы тоже действуют тайно.

Она обернулась к сестре О.

И тут я поняла. Змея на двери сестры О, ее близость к знаниям, к книгам, ко всему, что связано с Хагган. Она посмотрела мне в глаза, но по-прежнему не проронила ни слова. Мать продолжала:

– Сестра О – это не имя. Как и у служительницы Розы, это титул, который передается по наследству от сестры к неофитке. О – это вечный круг, змея, кусающая себя за хвост.

Мать начертила в воздухе круг, и я буквально увидела перед собой змею, с блестящими черными глазами и хвостом в пасти.

– Сестра О служит тайнам Хагган. Тем, которые Хагган явила тебе.

Мое сердце застучало чаще.

– Мареси, – голос у сестры О звучал не так, как обычно, казался низким и хриплым.

Он очень напоминал голос Хагган. – Моя властительница призвала тебя. Она не приказала, а попросила. И я делаю то же самое. Ты хочешь стать моей неофиткой?

Тут я разрыдалась. Я плакала так, что все тело у меня заболело, слезы и сопли текли ручьем, я едва могла дышать. Мать в полной растерянности сидела на своем стуле, но сестра О тут же подошла ко мне, села на край постели, обняла меня, погладила по волосам.

– Ну-ну, девочка. Не бойся. Расскажи, что тебя гнетет, моя Мареси.

Когда ко мне вернулась наконец способность говорить, каждое слово, которое я произносила, давалось мне с болью – больнее, чем удар кинжалом. Я прижалась к сестре О и бормотала у нее на груди.

– Ничего не хочу больше, чем этого, сестра. Это как мечта, которую я даже не решалась себе представить. Это как сон, о котором я даже не подозревала, что он может мне присниться. Стать твоей неофиткой, научиться всему, что знаешь ты, сидеть в сокровищнице и читать сколько я захочу… – Сестра О тихонько засмеялась и обняла меня. – Но я вынуждена сказать нет. Я… – слова не повиновались мне, пришлось с усилием выталкивать их наружу. – Я должна покинуть Аббатство.

Сестра О замерла. Сейчас она рассердится, выскажет свое разочарование мною. Я заговорила быстро-быстро, стремясь высказать все, пока я не передумала.

– Это место мне дороже всего на свете. Остаться здесь на всю жизнь, учиться, читать, учить других – самая прекрасная судьба, какую я только могу себе представить. Но это было бы неправильно. Сестра О, невозможно запереться от мира. Он дотянулся до нас, и здесь тоже. Эгоистично было бы остаться там, где я чувствую себя в безопасности, когда на самом деле я при помощи всех тех знаний, которые вы мне дали, могла бы принести массу пользы. В моей стране людьми правят невежество и предрассудки. Малая часть того, чему я научилась здесь, могла бы спасти мой народ от смерти, избавить от голода и болезней, изменить взгляд женщин и мужчин на самих себя и друг на друга, это могло бы открыть окно в окружающий мир. Я должна вернуться домой и попытаться что-то сделать для своего народа.

Сестра О и Мать молча слушали меня. Потом Мать откинулась назад на стуле.

– Хагган дала тебе столько знаний, хотя ты так юна!

Сестра О почти в гневе обернулась к Матери.

– Но мужество ее собственное!

Вчера утром сестра О отвела меня на Храмовый двор. Рано-рано, до того, как сестры и неофитки пришли приветствовать солнце. Оно еще не встало, в воздухе повис запах, характерный для нашего острова ранним летним утром: вчерашнего тепла, еще не покинувшего скалы, душицы и кипариса, росы и водорослей. Птица куан целеустремленно пролетела куда-то над нашими головами, издав краткий одинокий крик. Мы молча стояли рядом и смотрели – не на море, а на Аббатство, его здания и крыши. Из трубы Дома Очага поднимался дым – сестра Эрс встает рано.

Первые лучи солнца выглянули из-за Белой Госпожи, окрасив золотом небо и вершины гор. Я вдруг поняла, что никогда не приветствовала солнце с Храмового двора и никогда уже не буду этого делать. Никогда не стану сестрой, не буду стоять здесь рядом с другими сестрами, выполняя хорошо знакомые движения. Я заморгала и отвернулась. Сестра О положила руку мне на плечо и повернула меня так, чтобы я снова оказалась лицом к солнцу. Ее рука, загорелая и жилистая, осталась лежать на моем плече.

– Мареси, – проговорила она, и голос у нее звучал более хрипло, чем обычно. – Вгляни. Это обратная сторона смерти: жизнь. И эта сторона еще сильнее.

Некоторое время она молчала. Стоя бок о бок, мы видели, как мир взрывается от света – солнце выглянуло из-за горы. Сестра О повернулась ко мне.

– Я знаю, какую жертву ты приносишь. Ты думаешь, никто этого не понимает, но я понимаю.

Я покачала головой. Тогда она взяла меня за подбородок, чтобы я посмотрела ей в глаза.

По щекам у нее текли слезы, но голос звучал твердо.

– Я сама не сумела принести эту жертву, Мареси. Предпочла остаться здесь. Выбрала безопасность, книги, знания. То, что могла предложить мне Хагган, стало слишком большим искушением. Я повернулась спиной к миру. Но ты увидела, что это невозможно, что мир ворвется к тебе, где бы ты ни находилась, что прятаться от него – трусость. Ты гораздо мудрее меня, маленькая Мареси.

Я взяла ее ладонь и приложила к своей щеке. Она улыбнулась мне, другой рукой утирая слезы.

– Ты всегда думаешь о других. Твой путь не будет легким, ты слишком переживаешь за людей. Но именно это и делает тебя неповторимой. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы дать тебе с собой в путь то, что тебе пригодится. Я поговорила с Матерью, – ее улыбка стала шире. – Ты еще слишком юна, чтобы покинуть нас прямо сейчас. Тебе надо еще многое узнать – обо всем, – прежде чем ты сможешь вернуться домой. Ты будешь учиться всему, чему захочешь. Сестра Нар откроет тебе все о снадобьях и лечении, сестра Мареане научит ухаживать за животными, Мать расскажет о серебре и цифрах, сестра Лоэни откроет тебе секреты Крови.

Она рассмеялась, увидев выражение моего лица.

– Она многому может научить, Мареси.

Я даже не знала, что сказать. Все это было такое огромное, такое потрясающее. Мне еще не доводилось слышать ни о ком, кто таким вот образом знал бы обо всем. Так мне гораздо легче будет вернуться, создать ту школу в моей зеленой долине, о которой я втайне мечтаю.

До меня донеслись звуки с внутреннего двора – открылась дверь в Дом Неофиток. Аббатство начало просыпаться, скоро сестры стекутся в Храмовый двор. Но сестра О не сказала пока самого главного. Я сжала ее пальцы. Нижняя губа у меня задрожала.

Тут ее улыбка стала мягкой, она притянула меня к себе, прижала к своему костлявому телу.

– Мареси, – шепнула она в мой головной платок. – Ты станешь моей неофиткой. Неофиткой знаний. Ученицей Хагган. Пока ты остаешься со мной в Аббатстве, ты будешь моей девочкой.

Я крепко обняла ее. Я самая счастливая девочка, когда-либо находившая прибежище в Аббатстве. Так много оно мне дало, и еще больше мне предстоит получить.

И вот я записала все, что мне запомнилось. Много дней я сидела в комнате сестры О и писала – тем самым пером, которое так много раз видела у нее в руках. На пальце у меня кольцо, подаренное ею. Кольцо в форме змеи, кусающей себя за хвост.

Яй и Эннике по очереди приносили мне еду, но другим не разрешалось мне мешать. Здесь только я и свет, скользящий по комнате, да шуршание пера по бумаге. Снаружи до меня доносились все звуки Аббатства: смех малышей, меканье коз, топот сандалий по каменным плитам, крики морских птиц. На месте все те звуки, которые должны быть там. Зловещая тишина, наступившая, когда на остров пришли мужчины – теперь лишь воспоминание, и я надеюсь, что оно оставит меня в покое теперь, когда я записала все на листках бумаги.

По ночам я спала без сновидений, и темнота, во мне и вокруг меня, больше не пугала меня. Хагган не придет, чтобы забрать меня. По крайней мере пока. Думаю, мне удастся научиться не бояться того момента, когда она придет за мной. В этом мне помогут сестра О, и Аббатство, и все мои друзья здесь. Думаю, если не бояться жизни, воспринимать ее с открытым сердцем, то со временем будет не страшно умирать. Это всего лишь две стороны одного и того же явления. Однажды я отдамся во власть Хагган, и она откроет мне все свои тайны. В глубине души я воспринимаю это с любопытством и даже отчасти с ожиданием. Может быть, я так и восприму это, когда передо мной распахнется заветная дверь. Лишь бы мне удалось до того пожить – пожить, поучиться и использовать мои знания так, чтобы Хагган гордилась мною, когда мы встретимся.

Я рада, что сестра О уговорила меня записать мой рассказ. Само действие дало мне успокоение: вести пером по бумаге, видеть, как мои переживания отливаются в слова. Уже сейчас я ощущаю: отлитое на бумагу, все произошедшее превратилось в миф, в сказку, одно из преданий, окружающих Красное Аббатство. Кажется, я сама до конца не осознавала, в чем мне довелось участвовать, пока не записала все это. Сейчас я стала понимать все лучше – но события отдалились от меня. Как будто это произошло с кем-то другим, с другой Мареси, которая открыла дверь в царство Хагган, а не со мной, неофиткой Мареси из Роваса.

Сегодня вечером мы с сестрой О поставим книгу с моим повествованием на полку в сокровищнице среди других книг, повествующих о важных событиях в жизни Острова. Мне странно думать, что мои слова встанут в один ряд с другими книгами, которые я столько раз перечитывала, но сестра О говорит, что им там самое место. Это наполняет меня чувством гордости. Мои слова, слова Мареси, будут жить среди других книг Аббатства долгие столетия. Через много лет, когда меня давно не будет, мои слова продолжат жить.

От этой мысли сладко кружится голова, как когда смотришь на ночное небо, усыпанное звездами.

Стало быть, вот что произошло, когда в Аббатство прибыла Яй, на девятнадцатый год правления тридцать второй Матери, когда Хагган заговорила со мной и когда женщины вызвали шторм, расчесывая волосы. Вот что произошло, когда остров Менос послал нам сигнал тревоги о вторжении посторонних, когда Роза пожертвовала собой ради своих сестер, а я, неофитка из Роваса, открыла дверь в царство Хагган.

Дополнение к рассказу неофитки Мареси

Я сижу у стола сестры О и пишу. В последние три года этот стол был и моим тоже. Чернильница та же самая. А я сама? Меняет ли нас время настолько, что мы становимся другими людьми, когда проходят годы? Я только что перечитала то, что написала, когда мужчины приехали на остров, и даже странно думать, что все это переживала я сама. Кажется, это было так давно. Однако я понимаю – тогдашние события неразрывно связаны с тем, какой я стала сейчас.

Мне пора в путь. Мне тяжело даже написать эти слова, а уж тем более задуматься, что они означают. Это не значит, что я не подготовлена. Все эти годы меня готовило все Аббатство. Я прошла больше занятий, чем кто-либо другой, работая в поте лица у всех сестер. Смогла прочесть тайные свитки, хранящиеся в Лунном Доме, доступные немногим избранным. Целую осень я провела на Белой Госпоже. Об этом я не могу ничего рассказать, но там я поняла, что же помогло мне перенестись через стену в тот раз, когда мне показалось, что меня перенесли птицы. Конечно, есть еще немало такого, чему я могла бы научиться, но время пришло.

Сюда, в Аббатство, меня привел голод, нехватка еды. И теперь я снова боюсь ощутить голод – но на этот раз мне будет не хватать знаний. Здесь, в Аббатстве, есть книги. Здесь есть те, у кого я могу учиться. Как я смогу утолить свой голод без них? Мать говорит, что я многому научусь, попав в открытый мир. Тому, чему меня не сможет научить никто другой, – такому, о чем не написано в книгах.

И я понимаю, что она права. Но такие знания добывать труднее: мне придется за них заплатить, и я еще не знаю, чем именно. Я же предпочитаю знания, которые можно почерпнуть из книг.

Яй была очень занята с тех пор, как прошлым летом стала неофиткой сестры Нуммель. Осенью на остров прибыли трое маленьких неофиток, и все выбрали Яй своей заступницей. Однако она тратила каждую минуту свободного времени, чтобы сшить мне ту одежду, которая понадобится мне за пределами Аббатства: туники, шаровары и головные платки. Я решила, что буду одеваться, как неофитка, а не так, как принято в Ровасе. Все равно я буду другой, буду отличаться, что бы я ни делала, и мне кажется, что одеяние Аббатства придаст мне немного уверенности. Одежда уложена в мешок и переложена пучками сушеной лаванды. Вчера Яй лично ее упаковала. Она говорит, что я слишком непрактичная, чтобы сама упаковать свои вещи.

– Тебе дай свободу, ты возьмешь с собой только книги, – фыркнула она, стряхивая с себя сухие листья лаванды. Она совершенно права. Но книг мне с собой много не унести. Снова оставшись одна в спальне, я открыла мешок и вдохнула запах льняной ткани, мыла и лаванды. Это запах Аббатства, запах дома. Он будет мне дороже любой книги.

Помимо одежды Яй втихомолку сшила мне плащ из шерстяной ткани, окрашенной кровавыми моллюсками. В последний урожай моллюсков Тулан окрасила шерстяные нити, а Ранна и Идда, опытные ткачихи, соткали ткань. Но плащ сшила сама Яй весь до последнего стежка и никому не разрешила ей помогать. Она отдала мне его однажды вечером, когда мы, как обычно, сидели и разговаривали под лимонным деревом. Протянула мне его, не глядя на меня.

– Для холодных ночей в Ровасе, – проговорила она, глядя на море. Теперь она начинает верить, что снег действительно существует.

– Ох, Яй! – вот и все, что я смогла выговорить. Потом взяла ее руку и долго держала ее, как она держала мою ладонь в своей в те ночи, когда меня пугала тьма. Знаю – она тоже подумала о тех ночах, как и я. Но я подумала и еще об одном – никто больше не будет держать меня за руку по ночам.

Этот плащ – слишком дорогая вещь для меня, но Мать решила, что я должна взять его.

– Ты еще молода. Плащ придаст тебе уважение в глазах других. Никто не посмеет возразить женщине, какой бы молодой она ни была, если она одета в такой плащ.

Так сказала она вчера, призвав меня вечером в Лунный Дом для последних распоряжений.

– Ровас – вассальное государство, – проговорила я, трогая пальцами шелковую подкладку плаща, которую Яй закрепила такими крошечными стежками, что их совсем не видно. – Нам не разрешается принимать собственные законы. Нам нельзя обучать наших детей. Властители Урундии хотят держать нас в невежестве. Даже не знаю, как мне поступить, чтобы основать свою школу.

Мать приподняла брови.

– Ты думала, что твоя миссия будет легкой? – Она бросила на меня строгий взгляд. – Мареси, теперь тебе предстоит найти свой путь. Но я верю в тебя.

Потом она улыбнулась своей редкой лукавой улыбкой, от которой она становится похожа на совсем юную неофитку.

– Хео, принеси мой кошелек.

Хео с гордым видом улыбнулась мне и открыла какую-то почти невидимую дверь за конторкой Матери. Эти двери скрывают тайны. Хео теперь неофитка Матери. Самая юная неофитка, когда-либо избранная в Лунный Дом. Как удивительно, что мы все сразу же не увидели, куда Хео будет призвана! Нас сбила с толку ее заводная энергия, неукротимая радость. За этим скрываются достоинства, мало кому свойственные. Она совершенно цельная личность. И то, что именно она удержала меня по эту сторону от двери Хагган, – вовсе не случайность.

Вытащив большой тяжелый кожаный кошелек, Хео протянула его Матери – та взвесила его на руке и протянула мне.

– Это откроет тебе многие двери, которые в противном случае останутся закрытыми.

Я открыла кошелек. Он был туго набит монетами из чистого серебра – ни одной медной. Проучившись у Матери несколько лунных циклов, я знала: это почти годовой доход Аббатства.

– Матушка, здесь слишком много.

Мать фыркнула.

– Этого хватит ненадолго. Когда серебро кончится, тебе придется справляться своим умом. И еще вот это.

Она протянула руку, и Хео что-то положила в нее. Гребень, большой гребень из блестящей меди.

– Роза попросила передать его тебе в качестве прощального подарка. Она сама начистила его.

Служительницей Розы теперь стала Эннике. Мне следовало бы перестать называть ее Эннике. Но мы с Яй то и дело забываем ее новый титул. Эостре, которая была Розой до Эннике, всегда строго нас поправляет.

– Как она может войти в свою новую роль, если вы все время напоминаете ей о прошлом?

Мы всегда серьезно киваем и соглашаемся, но, едва она отвернется, строим рожи ее дочери Тейе, так что малышка хохочет до колик. Она крепенькая и веселая девчушка. Глядя на нее, я вспоминаю Аннер – какой слабенькой она была. Если бы мы знали больше, если бы располагали тогда знаниями о питании и целительстве, то могли бы на многое повлиять еще с младенчества. Возможно, тогда она пережила бы голодную зиму. Это одна из причин, почему я должна вернуться домой.

Эостре не могла продолжать быть служительницей Розы после того, как у нее родилась Тейа. И не из-за шрамов от ножа беспалого. Сама Эостре сказала: она рада, что он порезал ее. Благодаря этому на его кинжале остались кровь ее и Матери, которые смешались с моей, и дверь Хагган смогла открыться. Раны, которые нанес ей беспалый, были поверхностные. Цель его была не убить, а помучить, изуродовать. Но Эостре по-прежнему прекрасна, никакие шрамы на свете не могут этого скрыть.

Тейя изменила в ее жизни все. Эостре прикоснулась к другой тайне Праматери. Думаю, позднее она станет служительницей Хаввы. Та, что сама родила ребенка, стоит ближе к Хавве. Но для этого Тейя должна немного подрасти. Сейчас Эостре просто мать Тейи и ничего более, и ей это подходит. Вид у нее счастливый. Счастливый и усталый.

Я взглянула на гребень в руке у Матери. Подумала, как долго Эннике полировала его, чтобы заставить так блестеть. Вспомнила те времена, когда только приехала сюда и следовала за ней как тень. Как она стала моей самой первой подругой. Увижу ли я ее снова? Увижу ли кого-нибудь отсюда?

– Гребень – защита Аббатства, – проговорила я. – Он нужен вам самим.

– Хватит возражать против каждого подарка, – заявила Хео, нахмурив лоб. – Мы хотим подарить его тебе. Тебе ведь тоже понадобится защита. И всем твоим новым ученицам, которые у тебя будут и которых ты будешь любить.

Она сжала кулачки.

Я обошла вокруг конторки Матери и обняла ее. Хео стояла, замерев, с несчастным видом.

– Но я никогда никого не буду любить больше, чем тебя, ты ведь это знаешь? – прошептала я в ее волосы. От них пахло морем, солнцем и Хео. – Я буду писать тебе часто-часто. Только найду кого-нибудь, кто сможет доставлять мои письма на юг. Обещаешь, что тоже будешь писать мне?

– А тебе действительно нужно уезжать, Мареси? – спросила Хео. Тело ее обмякло, она обхватила меня руками за талию. – Я буду так по тебе скучать. Я уже по тебе скучаю.

Она вытерла свой сопливый нос о мою тунику.

Мне пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем я смогла ответить. Так многое я хотела сказать.

– Я тоже буду по тебе скучать. Очень скучать. Но я должна ехать.

Я обняла ее и долго-долго не разжимала объятий. Все равно этот миг показался мне слишком коротким. Мать посмотрела на меня поверх головы Хео.

– Не горюй, Мареси. Когда начинается новое, старое отступает. Но это еще не значит, что оно потеряно навсегда.

Во мне зажглась искра надежды. Мать многое видит в состоянии транса. Умеет предсказывать будущее. Я открыла было рот, но Мать покачала головой.

– Не на пользу слишком много знать о том, что будет. Твое будущее – не подарок, который я могла бы подарить тебе. Мы дали тебе все, что могли. Остальное зависит от тебя.

Стало быть, теперь все зависит от меня. Никогда еще мне не было так страшно, как сейчас. Даже в крипте, у двери Хагган.

Завтра на рассвете приплывет валлерийский корабль и заберет меня. С ним я поплыву в Муэрио – тот город, где я впервые увидела море. Затем, оставив позади море, я двинусь на север по суше. Мать нашла тех, кто подвезет меня на первом этапе, дальше надо будет пробираться самой. Они пообещали, что придут и споют мне прощальную песню, все сестры и неофитки. Когда я буду всходить на корабль, они будут стоять во дворах и на лестницах Аббатства. Их песня будет убаюкивать меня на борту. Как во время Лунного танца, но на этот раз я не повернусь в центре лабиринта и не вернусь к ним. На этот раз я должна продолжить свой путь, так что я уже не буду видеть и слышать своих друзей, своих близких.

В тот последний вечер я дождусь, пока высохнут чернила, и поставлю книгу с моим повествованием обратно на полку в сокровищнице. Да, я по-прежнему называю ее так. Даже серьезность сестры Лоэни не может нарушить мой детский восторг по поводу сокровищ, хранящихся во всех книгах Аббатства. А потом пойду отвлеку Эннике, то есть Розу, от ее занятий, и вместе мы поможем Яй сбежать от ее многочисленных обязанностей у сестры Нуммель, и мы в последний раз посидим все втроем под Деревом Знаний и поговорим. Они мои сестры, хотя сама я никогда не стану сестрой тут, в Аббатстве. Не знаю, как я буду жить дальше в этом мире без их смеха, без их дружбы. Но как-то придется.

Сегодня вечером в Доме Очага будет праздник в честь моего отъезда. Все сестры и все неофитки соберутся там, и я уже ощущаю волшебный запах думарского хлеба. Эостре пообещала мне, что Тейя тоже будет с нами – пока не заснет. Светлые волосы Тейи и ее любопытные глазки станут воспоминаниями, которые я возьму с собой как напоминание о том, что жизнь продолжается. Что бы ни случилось, жизнь найдет свой путь.

Это будет праздник, о котором все еще долго будут вспоминать. Мне удивительно, что его устраивают ради меня – всего семь лет назад я приехала сюда, тихая сельская девочка, облизывавшая двери и не умевшая себя вести. После ужина я спущусь в крипту, чтобы принести жертву Хагган и выразить свою благодарность Сестрам-основательницам.

А потом, совсем уже под конец дня, мы сестрой О будем сидеть вместе на Храмовом дворе, наблюдая закат над морем.

Благодарности

Спасибо Травис за то, что она слушала, Мие за то, что она читала, и г. Висбю за то, что он подарил мне вдохновение.

Спасибо маме, поверившей в меня с самого начала, придавшей мне мужества начать писать. И огромное спасибо Саре, которая всегда поддерживает, всегда находит слабые места в моих текстах и всегда деликатно на них указывает.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Content

Мария Турчанинофф
Мареси

Дополнение к рассказу неофитки Мареси

Благодарности