Оливия Вильденштейн

Дом железных воронов

Olivia Wildenstein

HOUSE OF BEATING WINGS

Copyright © 2022 by Olivia Wildenstein All rights reserved.

© Прончатова А.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Лючинский словарь

Altezza – Ваше Высочество

bibbina mia – моя малышка/мой малыш/мой ребенок

buondia – добрый день /доброе утро

buonotte – спокойной ночи/доброй ночи

buonsera – добрый вечер

Caldrone – Котел

castagnole – обжаренное тесто, обвалянное в сахаре/кастаньоли[1]

corvo – ворон

cuggo – двоюродный брат

cuori – сердце

dolcca – малышка

dolto/a – дурак/дура

furia – гнев/фурия/ярость

generali – генерал

Goccolina (Гокколина) – капля дождя/дождинка

grazi – спасибо

– ina/o – ласкательное окончание к именам

Maezza – Ваше Величество

mamma – мама

mare – море

mareserpens – морской змей

merda – дерьмо

micaro/a – моя дорогая/мой дорогой

mi cuori – мое сердце

nonna (Нонна) – бабушка

nonno (Нонно) – дедушка

pappa – папа

pefavare – пожалуйста

picolino/a (Пиколина) – малышка/крошка

piccolo – маленький/маленькая

princci – принц

santo/a – святой (-ая/-ое)/ священный (-ая/-ое)

scazzo/a – уличный мальчишка/беспризорник (девчонка)/беспризорница/девка

scusa – прошу прощения/извини

serpens – змей

soldato – солдат

tare – земля

tiuamo – я люблю тебя

tiudevo – я должен(-а) тебе

zia – тетя

Словарь Воронов

adh (aw – а) – небо

ah’khar (uh-kawr – а-кав) – возлюбленный (-ая)/любимый (-ая)

álo – привет

beinnfrhal (benfrol – бенфрол) – горная ягода

bilbh (beehlb – бихбл) – тупой (-ая)/глупый (-ая)

behach (bey-ock – би-ок) – маленький (-ая)

chréach (krehawk – крехауок) – ворон

cúoco (coowocko – кувоко) – кокос

éan (een – ин) – птица

focá – проклятие

ha – я

Ionnh (yon – ян) – мисс

khrá (kraw – крау) – любовь

Mórrgaht (morr-got – морргот) – Ваше Величество

mo – мой/моя/мое

o ach thati – о, но ты делаешь (являешься)

rí – король

rahnach (rawnock – раунок) – королевство

rih bi’adh (reebyaw – рибиo) – Король Небес

siorkahd (shuhrkaw – шуркау) – круг

tà (taw – тау) – да

tach (tock – ток) – этот/эта/это

thu (too – ту) – ты

thu leámsa (too leh-awmsa – ту ле-авмса) – ты моя/ты мой

Tach ahd a’feithahm thu, mo Chréach (tok add a faytham thoo, mo kreyock – ток эд фэйтам ту, мо крейок) – Небо ждет вас, мои вороны

Историческая хронология

МАГНАБЕЛЛУМ[2]

Великая война разразилась 522 года назад между Королевством[3] Люче и Королевством[4] Шаббе.

Коста Реджио выигрывает войну и становится первым королем-фейри Люче.

ПРИМАНИВИ[5]

Битва произошла 22 года назад между лючинским горным племенем и фейри.

Сын Косты, Андреа, который правил Люче на протяжении последнего столетия, убит.

Сын Андреа, Марко, приходит к власти, выигрывает битву и становится королем Люче.

Расправь свои крылья и лети, Behach Éan.

Пролог

Узкие каналы порой кажутся стеклянными стенами, нерушимыми и непреодолимыми, разделяющими два мира: землю чистокровных фейри и землю полукровок. Даже океан, омывающий двадцать пять островов, подчеркивает разницу: в Тарекуори вода теплая, сверкающе-бирюзовая, в Тарелексо – холодная, грязно-сапфировая.

Я родилась не на той стороне канала, на темной стороне, в доме полукровок. Котел запрещает вслух нас оскорблять, а фейри из высшего общества гордятся своим прекрасным воспитанием, но я слышу, какими словами они нас оскорбляют, потому что нас разделяют каналы – не стены.

Голоса торговцев разносятся над артериям Люче, скользя по стеклянным мостам, увитым цветочными гирляндами, прежде чем разлететься по переполненному портовому рынку.

– Мы возьмем килограмм этих слив. – Бабушка, которую мы все зовем Нонной, кивает на деревянный ящик, наполненный желтыми фруктами размером не больше шарика.

Ее корзина доверху заполнена привозными продуктами, которые она планирует замариновать, чтобы нам хватило на две недели. В отличие от чистокровных, у нас не хватает денег, чтобы делать покупки на тарекуоринском рынке два раза в неделю.

– Мама предпочитает зеленые, Нонна, – говорю я. Моя корзина тоже полна, очень хочется ее поставить, но я опасаюсь спрайтов[6] – они те еще воришки, известные своей быстротой. Я повсюду за ними гонялась, но у них есть одно несправедливое преимущество – крылья. Пусть и не высоко, но они летают, а я нет.

– Ты любишь маленькие, Гокколина, к тому же для них нам не понадобится сахар.

Я смотрю на бабушку. У нее гладкое, как и у моей матери, лицо без намека на морщины и глаза цвета мха. У меня глаза фиолетовые.

– Не понадобится или нет денег?

Нонна зажмуривается на секунду.

– Не понадобится, Гокколина.

Насыпать бы ей соли на язык и заставить говорить правду, но я и так знаю, что она лжет. Пусть Нонна и чистокровная фейри, но по ее лицу видно, когда она пытается защитить меня от какой-либо жестокой правды, и магия тут бессильна.

Мимо нас проносится какая-то дама в изумрудном, задевает своей юбкой мой подол и задирает его. Я пытаюсь прикрыться корзиной и разгладить ткань на костлявых ногах. Жаль, домотканый хлопок нельзя натянуть до щиколоток.

Может, я и легкая, как капелька, но за лето я вытянулась, а мои огненно-каштановые волосы отросли. Теперь юбка доходит лишь до колен, что недопустимо для девочки двенадцати лет. На что сверстники не перестают указывать. Хотя директриса Элис и наказывает хихикающих девочек и глазеющих мальчиков, но на прошлой неделе она вызвала Нонну, чтобы обсудить, во что я одета.

Подумать только, моя учеба в частной тарекуоринской школе зависит от длины юбки.

Я умоляла Нонну перевести меня в школу на Тарелексо, но она говорит, что это великая честь – учиться под одной крышей с членами королевской семьи. Думаю, она надеется, что близость к чистокровным восстановит репутацию семьи, хотя вслух говорит, что к репутации это не имеет никакого отношения, дело в традиции – все Росси до меня посещали школу Скола Куори.

Нонна упускает из виду, что все Росси до меня родились с заостренными ушами и магией.

Лезвие скользит по моей щеке прямо над округлым ухом. Нонна ахает, с грохотом роняет корзину на мостовую и за плечи притягивает к себе.

– С каких это пор стражники поднимают мечи на детей? – Ее голос полон злобы.

Мужчина в белой форме вкладывает меч в кожаную перевязь, взгляд его янтарных глаз скользит по острым кончикам ушей Нонны.

– Церера Росси, твою внучку нужно подстричь.

– Ты планировал сделать это мечом, командор?

Стражник задирает подбородок, чтобы придать себе устрашающий вид.

– Уверен, ты бы этого не хотела. Я славлюсь не своими парикмахерскими навыками.

– Ты чем-то славишься? – шипит Нонна, и от ее голоса волосы, обрамляющие мое лицо, развеваются. Волосы, которые, по-видимому, слишком длинные.

– Что ты сказала, Церера? – прищуривается стражник, он явно все слышал.

Нонна спокойна, поэтому я сдерживаю дрожь, только пару раз сглатываю. Особенно когда еще двое патрульных-фейри приближаются к командору Дардженто.

– Ее подстригут вечером.

Сильвий Дардженто щелкает своей треугольной челюстью:

– Я должен их измерить.

Мозолистая рука Нонны скользит по моим густым локонам.

– Но не станешь.

Их взгляды скрещиваются.

Нонна взвалила на себя заботы о помешанной дочери и внучке-полукровке, но, несмотря на все тяготы, ее взгляд столь же остер, как драгоценные камни, украшающие длинные тарекуоринские уши.

Я замечаю мельтешащие крылья. Два спрайта направились к рассыпанной добыче. Я кидаюсь спасать еду, которую не выращивают на Тарелексо. Спрайты подцепляют связку рябиновых веток и сообща уносят ее.

– Не дам! – Я вскакиваю на ноги. Настои рябины – единственное, что успокаивает маму, когда она становится беспокойной.

– Фэллон, нет! – выкрикивает Нонна мое настоящее имя – вместо прозвища, которым она стала меня звать, когда мама – я была тогда еще малышкой – в редкий момент просветления коснулась моего лба и прошептала: «Гокколина, моя капелька».

Я зигзагом пробираюсь сквозь толпу фейри, нагруженных экзотическими товарами, рассыпаюсь в извинениях. Воры сворачивают направо, и я несусь за ними по стеклянному мосту. Они поворачивают, и я тоже.

Один из них ударяется головой о навес магазина цветочных сладостей. Что-то бурча, крылатый вредитель снижается, увлекая за собой товарища.

Я бросаюсь к ним и хватаю связку веток, которые обошлись нам в целый медяк.

Моя победоносная ухмылка исчезает, когда башмаки цепляются за причальный столб и я заваливаюсь, ударяясь плечом о проплывающую гондолу с фейри, вызывая их визг.

Merda[7], слышу я перед тем, как с громким всплеском погрузиться в сине-голубую воду.

Ноги касаются песчаного дна неглубокого канала, волосы плывут вокруг лица, как спицы колеса. Меня сковывает страх, вода затекает в приоткрытый рот. Я смыкаю губы, задерживая дыхание.

Я раньше никогда не плавала – никто в здравом уме не плавает, кроме хищных существ, – я из рода водных фейри, и я отталкиваюсь от дна. Цепляюсь за борт гондолы и подтягиваюсь. Я уже собираюсь перекинуть ногу через борт, когда меня бьют по рукам веслом.

– Scazza[8], ты нас опрокинешь, отцепись!

Я смотрю на фейри, который только что назвал меня оборванкой и ударил. Он в кровь разбил мне костяшки пальцев.

Когда он снова замахивается, я разжимаю пальцы и погружаюсь обратно в воду. Я прижимаю руку к пульсирующей груди, потрясенная жестокостью этого мужчины, потрясенная тем, что из-за него истекаю кровью.

Течение меняется, отвлекая внимание от размытых очертаний гондольера над головой. Глаза жжет от соли, но я держу их открытыми и слежу за одним из зловредных созданий, обитающих в каналах. Mareserpens. Морской змей.

Я толкаюсь ногами и тянусь руками вверх и в стороны, скольжу к набережной. Кончиками пальцев касаюсь стены как раз в тот момент, когда змей с мерцающей розовой чешуей хватает меня за лодыжку и увлекает под воду.

Лица людей, которых я люблю, мелькают перед глазами – Нонна, мама, Сибилла, Феб и Данте, не так уж их много.

Я раскидываю руки, пытаюсь сбросить оковы. Хватка змея становится похожей на тиски, и я думаю, что она может запросто оторвать мне ногу.

Сердце уходит в пятки, я поворачиваюсь, сгибаюсь и бью по голове, скользящей вверх по моему телу. Со всхлипом, который звучит слишком по-человечески, змей отпускает лодыжку.

Змей в два раза длиннее меня, но не толще моего бедра, а рог цвета айвори[9] на лбу – размером с шишку. Подросток, как и я.

Пожалуйста, пощади меня.

Сквозь толщу воды проступают лица людей, я вижу, как блестят глаза Нонны, вижу черную завесу ее волос, подстриженных так же коротко, как мои, хотя ей разрешено носить любую длину.

Ее рот открывается, но вода приглушает крики, сдавливает мое тело. Змей наклоняет удлиненную морду прямо к моему лицу, смотрит в упор обсидиановыми глазами. Как учил Данте, я прижимаю кулаки к подбородку, чтобы защитить самые уязвимые части тела.

Существо проводит раздвоенным черным языком по алым струйкам, стекающим по моим костяшкам, раздувая ноздри и наклоняя голову.

Морские змеи не питают особой любви к нашему виду, который безжалостно охотится на них, заманивая в металлические сети, сжигая огнем фейри и пронизывая копьями. Хотя ничего не пропадает даром – мясо жарят, из чешуи делают аксессуары для богачей, а рога перемалывают для эликсиров или выставляют как произведение искусства, – варварские убийства всегда приводили меня в бешенство. Смерть всех животных, больших или маленьких, опасных или ручных, вызывает у меня ярость.

Если бы только юный змей мог почувствовать, что я не желаю ему зла. Возможно, я могла бы показать ему. Или ей. Я разжимаю кулаки, широко разводя ладони, чтобы показать, что я безоружна. Морские змеи не различают эмоций, но они бесспорно умны.

Вода вибрирует от шума, пронзительных криков и громких голосов. Хотя чистокровные не умирают от потери крови, но все же никто не бросился мне на помощь. Зачем им это? У внебрачных детей незавидная роль, мы всего на одну ступень выше обычных людей. Наверняка некоторые зрители надеются, что змей утащит меня в Филиасерпенс – змеиное логово на глубине тысячи метров.

Когда его язык скользит по безгубой пасти, дрожь пробегает по всему моему телу, я теряю остатки кислорода. Я дергаюсь вверх, и голова оказывается на поверхности.

– Фэллон, Фэллон, – кричит бабушка.

Хотя ее удерживают двое стражников, она отталкивает их с себя и падает на колени, тянется к моим ладоням.

– Гокколина, хватайся за меня!

Но розовый змей плещется между нами, не давая мне приблизиться.

Седовласый стражник, который держал Нонну, широко раскрытыми глазами переводит взгляд с меня на покрытое розовой чешуей существо. Он, наверное, удивляется, как я все еще жива.

Я задаюсь тем же вопросом.

– Катон, сделай что-нибудь! – кричит на него Нонна.

Он обнажает меч и поднимает его. Змей вцепляется мне в живот и тащит назад, в самое сердце канала, затем поднимает морду и шипит на Катона.

– Фэллон, – плачет Нонна.

Змей обвивает мое тело, и хотя мое сердце трепещет, я не осмеливаюсь пошевелиться. Едва осмеливаюсь дышать.

– Какого Котла делает эта змея? – восклицает мужчина-фейри на стеклянном мосту надо мной.

Тарекуоринская дама, одетая в красно-золотую парчу, прищуривается, наслаждаясь зрелищем.

– Играет со своей едой.

Я пытаюсь вывернуться, но змей оборачивается. Я замираю. Он не шипит, его язык просто высовывается и проводит по моему подбородку.

Он просто… он просто… лизнул меня?

Я хмурюсь, пытаюсь схватить его за шею, чтобы оттянуть, но снова его бархатный язык скользит по моему горлу к подбородку. Когда моя ладонь соприкасается с его чешуей, существо замирает, смотрит на меня, затем облизывает разбитую кожу на костяшках. Кожу покалывает, и на моих глазах раны начинают затягиваться. Ошеломительное ощущение.

Существо прижимает свой короткий рог к моей ладони, продолжая тереться об нее.

– Пробует ужин, – говорит дама, чья одежда напоминает шторы.

Но я не согласна. Я думаю, змей меня исцеляет.

Вместо того чтобы придушить его, я скольжу пальцами вниз по его втянутым спинным плавникам. Глаза змея закрываются, его длинное тело дрожит, вибрации проникают сквозь мою кожу, и, в свою очередь, дрожь пробирает и меня.

– Ты исцелил меня, – бормочу я в изумлении.

Его черные глаза открыты.

– Зачем тебе это делать? Я враг.

– Она с этим чудовищем разговаривает? – спрашивает женщина-штора.

– На каком же языке? – вторит ей сосед.

Пока они сплетничают, я глажу змея, и он подрагивает.

У морских змеев нет сердца, Фэллон. Они животные. Опасные и бесчувственные. Так говорила профессор флоры и фауны госпожа Десима.

Но у поймавшего меня существа, должно быть, есть чувства.

Боковым зрением я вижу, как вспыхивают языки пламени.

– Наклонись вправо, – кричит командор, выставляя вперед ладони, – иначе я и тебя с ним сожгу.

– Нет! – хрипло протестую я, но мой голос все же долетает до огненного фейри на мосту.

Змей застыл.

Я провожу рукой по его шее и шепчу:

– Уходи.

Не уходит.

Я отталкиваю его и повторяю. Он по-прежнему не двигается, но затем внезапно его тело, кольцом обернутое вокруг меня, обмякает.

– Что с тобой?.. – Мои слова превращаются во вздох, когда я замечаю, что Нонна шевелит пальцами, как будто дергает за ниточки марионетку.

Мост украшен цветочными лозами, и бабушка растит их, удлиняет, превращая в веревки, которые вьются вокруг безобидного змея и заманивают в ловушку. Змей скулит, когда Нонна вытаскивает его из воды.

– Нонна, нет!

– Сейчас же вылезай, Фэллон! – велит бабушка, ее лицо белее снега.

– Это не…

– Вылезай! – звонко приказывает она.

Я плыву к набережной. Зеваки неподвижны, как будто кто-то наложил заклятие на королевство и превратил всех в камень.

Я хватаюсь за скользкие булыжники и вылезаю из воды, ложусь на спину, чтобы отдышаться.

– Я в безопасности. А теперь отпусти его, Нонна. Пожалуйста.

Кровь сочится из тех мест, где лозы впиваются в чешую змея.

Я сажусь.

– Нонна, пожалуйста!

Она выходит из оцепенения, и лозы выпускают змея, который с тихим воем резко падает.

Огненные прожилки покрывают ладонь командора.

– Какой магией владеет твоя внучка, Церера?

– Доброта. Это единственная магия Фэллон. – Нонна опускается на колени рядом со мной и обхватывает ладонями мои щеки, она не плачет, но в ее глазах светится страх. – Ты почти остановила мое бессмертное сердце, Гокколина. И из-за чего? Каких-то веток?

Веток, которые мне не удалось вернуть.

Я оглядываюсь в поисках рябины. Вялый змей тем временем лежит на песчаном дне, чернильная кровь вытекает из него, как краска.

Нонна хватает меня за подбородок и заставляет смотреть на себя.

– Никогда больше так не делай.

Она имеет в виду погоню за спрайтами, ныряние в канал или поглаживание змея? Вероятно, все вместе.

– Ты будешь оштрафована за использование магии, Церера, – щелкает пальцами командор.

Нонна не отвечает. Даже не смотрит в его сторону.

– Домой. Сейчас же. – Ни в ее тоне, ни в руке, которой она обнимает меня за талию, нет ни капли мягкости.

В тишине она тащит меня через рынок к нашим полупустым корзинам, разграбленным спрайтами или голодными полукровками. Она вешает их на локоть. Я пытаюсь помочь, но ее пронзительный взгляд останавливает меня. Нам добираться до одного из самых дальних островов.

Дома Нонна с грохотом ставит корзины на кухонный стол, опирается ладонями на толстую деревянную плиту. Она сгорбилась и тяжело дышит.

Я подхожу к ней и кладу руку на спину. Рыдание сотрясает воздух, проникает в самое сердце.

– Я в безопасности, Нонна. Пожалуйста, не плачь. Я в безопасности.

– Ты совсем не в безопасности, – огрызается она, глядя на потолок, туда, где на втором этаже комната, которую мама никогда не покидает.

– Он не причинил мне вреда, он исцелил меня. Смотри. – Я шевелю перед бабушкой пальцами.

Она отталкивает их.

– Я говорю не о змее, я говорю о командоре. – Ее торопливые слова разлетаются, как пылинки. – Он придет и заберет тебя.

– За то, что выжила в канале?

– Нет, Гокколина. За то, что зачаровала чудовище.

– Зачаровала? Я просто погладила его, Нонна.

– Ты когда-нибудь слышала о фейри, гладивших змей?

Нет. Я не слышала.

– Я фейри воды. Может быть, моя магия наконец проявляется.

– Фейри воды могут управлять водой, но не зачаровывать зверей. – Она делает глубокий вдох. – Когда постучат королевские стражники, ты будешь настаивать на том, чтобы тебя накормили солью…

– Я могла бы просто облизать губы. – Я начинаю улыбаться. – Я вся ею покрыта…

– Ты будешь настаивать на том, чтобы тебе дали кристаллы, и как только они растворятся, ты скажешь, что была в ужасе. – Она обхватывает длинными пальцами мое лицо, причиняя боль. – Поняла?

Я прикусываю губу, ощущая вкус соленой воды из канала и бабушкиного страха, а затем делаю то, что хочет от меня женщина, которая меня вырастила.

Я даю ей слово, что буду лгать, потому что, в отличие от фейри, я способна на это.

Глава 1

10 лет спустя

Волосы у мамы невероятной красоты – до плеч, рыжие, как заходящее солнце, освещающее горы Монтелюче, на которые она целыми днями смотрит из кресла, которое покидает только перед сном.

Ни один фейри не обитает на скалистых вершинах, вечно окутанных облаками, но чистокровные процветают по другую сторону опасного хребта, в пышных дебрях, простирающихся к океану и славящихся безмятежными бухтами, пышными джунглями и перламутровым песком.

Я никогда не ездила в Тареспагию, но там живут моя тетя Домицина и прабабушка Ксема. Вместе они управляют роскошным приморским поместьем, в котором любят гостить богатые фейри со всех концов трех королевств.

Хотя до нас всего полдня по морю, Домицина и Ксема никогда не останавливались в Тарелексо. Даже когда они отправляются в Изолакуори, навестить моего дедушку Юстуса Росси, главу королевской гвардии.

Все трое стыдятся меня.

Я еще раз провожу расческой по маминым волосам, стараясь не задеть кончики ее ушей. Хотя прошло уже двадцать два года с того момента, как дедушка закруглил их при помощи стального лезвия, узнав о ее беременности, она все еще вздрагивает от прикосновения к ним. Я точно не знаю почему – из-за боли или стыда. Поскольку она редко приходит в себя, я боюсь, что никогда не получу ответа.

Соленые порывы ветра поднимаются с солоноватого канала и задевают кроны высоких хвойных деревьев, примыкающих к горному хребту. В отличие от остальной части королевства, эта лесистая местность не имеет официального названия. Она известна только болотом, или Ракоччи на лючинском языке. Между собой мы называем его Ракс. Нас, фейри, предостерегают от посещения этого места, наполненного людьми, нищетой и беззаконием.

– Мама, ты когда-нибудь бывала в Ракоччи?

Мама, как всегда, не отвечает, просто смотрит на узкий остров с его военными казармами и пропускными пунктами, на материк за ним. Среди серо-зеленой листвы мерцают огни и отражаются от коричневой воды. Издалека они придают лесу очаровательный вид, но я слышала от стражников, патрулирующих болота, что в землях смертных нет ничего очаровательного.

Я кладу расческу на туалетный столик рядом с чайником свежезаваренного рябинового чая.

– Ты думаешь, там действительно так ужасно, как все говорят?

Под ее окном проплывает гондола с солдатами, остроконечные уши сверкают золотыми украшениями. Жители Тарекуорина выбирают ограненные камни, солдаты же любят подбирать украшения под эфес их мечей.

Я улыбаюсь солдатам; они не улыбаются в ответ. У офицеров-фейри вечно мрачные лица, как будто они вот-вот ринутся в бой. Насколько я знаю, а знаю я довольно много благодаря работе с Сибиллой в таверне «Дно кувшина», наш народ уже больше двух десятилетий ни с кем не воевал, так что их мрачность не оправдана.

Мама что-то бормочет, но я не могу разобрать, потому что вслед за гондолой военных проскользнула еще одна – с фейри, которые, судя по громким голосам и вульгарному смеху, выпивали вино фейри. Один из них, мужчина с черными волосами до пояса, дерзко подмигивает мне.

Я качаю головой, прежде чем повернуться обратно к матери.

– Что ты сказала, мама?

– Пришло время.

Я хмурюсь:

– Для чего?

Мама широко распахивает глаза.

– Бронвен наблюдает.

Мурашки бегут по моей коже.

– Бронвен?

Голубые радужки глаз моей мамы, на четыре тона светлее моих фиолетовых, утопают в море белого.

– Бронвен наблюдает. – Она начинает раскачиваться взад-вперед, эти два слова безостановочно слетают с ее дрожащих губ.

Я обнимаю ее за плечи, присаживаюсь перед ней:

– Мама, кто такая Бронвен?

Ее ответ – все те же два слова.

Я отпускаю ее и наливаю чашку чая, затем подношу к ее губам, надеясь, что это ее успокоит. Может быть, Нонна знает, о ком идет речь.

Как будто почувствовав, что я думаю о ней, бабушка влетает в мамину спальню со стопкой простыней:

– Все в порядке?

Я заставляю маму выпить еще чая, и, как всегда, волшебный настой действует. Как только она перестает раскачиваться на стуле, я ставлю чашку и подхожу к креслу, чтобы помочь Нонне расправить ткань, пахнущую глицинией и солнечным светом.

– Мама говорила, что женщина по имени Бронвен наблюдает. Ты знаешь ее, Нонна?

Простыня выскальзывает из рук бабушки и скользит по матрасу в мою сторону.

– Я не имею ни малейшего представления. – Ее негнущиеся пальцы и расширенные зрачки говорят об обратном. Не поднимая на меня глаз, она заправляет простыню под матрас в одно мгновение.

Я смотрю на поднимающиеся над болотами завитки лавандового дыма от костров, которые люди разжигают, чтобы согреться ночью.

– Думаешь, это кто-то из жителей Ракса?

– Этот кто-то живет в голове Агриппины, вот и все.

Мое сердце болит за женщину, которая потеряла рассудок из-за отрезанных ушей.

Я ненавижу короля Марко за то, что он заставил моего дедушку наказать дочь, но еще больше я ненавижу дедушку за то, что он не сопротивлялся и не защищал свою плоть и кровь.

– Верно, но на этот раз в словах был смысл. – Интересно, эта Бронвен из Люче или из соседнего королевства? – Она также упомянула о том, что время пришло.

Нонна заправляет пуховое одеяло, пожелтевшее и истончившееся со временем, в кремовый пододеяльник, заштопанный во многих местах так, что напоминает топографическую карту.

– Фэллон Росси! – Мое имя гремит сквозь распахнутое окно маминой комнаты, сотрясая лозу глицинии, которая обвила три наши стены.

Я подбегаю к окну, на губах уже расцветает улыбка, потому что я узнаю этот голос, хотя не слышала, как он произносит мое имя, больше четырех лет.

Я кладу руки на подоконник, глядя на запрокинутое лицо моего гостя – его голубые глаза блестят, как утренняя роса.

– Ты вернулся! – легкомысленно выкрикиваю я, спутники принца ухмыляются, но меня не очень волнует, что они думают обо мне. Меня волнует, что обо мне думает Данте.

Я взрослела, все время ожидая, что он откажется от меня, но этого не случилось.

– Ты еще красивее, чем я запомнил.

Я смеюсь, наблюдая, как гондольер – воздушный фейри – изо всех сил пытается удержать лодку от раскачивания, но это трудно, когда два пассажира ерзают на бархатных сиденьях, а третий стоит.

– Ты насовсем домой или только на помолвку брата?

– Насовсем.

Четыре года не прошли для него даром. Он раздался в плечах, лицо приобрело четкие очертания, а каштановые волосы, заплетенные во множество косичек, такие длинные, что теперь задевают украшенную драгоценными камнями рукоять меча, который висит на богато отделанной кожаной перевязи. Только голубые глаза и смуглая кожа напоминают о прежнем Данте.

Он показывает большим пальцем через плечо.

– Моя казарма находится прямо напротив вашего дома, синьорина Росси.

– Как удобно.

Я чувствую чье-то присутствие у себя за спиной. Поскольку мама не встает, я знаю, что это бабушка.

Данте кланяется:

– Синьора Росси, вы, как всегда, выглядите неземной.

Я фыркаю от его нежности.

– Добро пожаловать домой, Altezza[10]. Я надеюсь, что ваше путешествие на север было самым благоприятным.

– Так и есть, спасибо. Если когда-нибудь начнется война, у нас есть опытные союзники, на которых мы можем рассчитывать.

– Война начнется, – слышится тихий мамин голос, и все же он, должно быть, достигает ушей принца, потому морщина появляется на его гладком лбу.

Чистокровные обладают непревзойденным слухом.

Мои щеки пылают от стыда, надеюсь, Данте пропустил зловещий шепот мимо ушей, но на всякий случай я меняю тему:

– Я бы с удовольствием послушала о твоих приключениях, Данте.

Нонна цокает языком.

– Princci[11] Данте. – Я растягиваю звук «р» и закатываю глаза, потому что Данте в первую очередь – мой друг, а потом уже принц.

Мальчик, который убедил брата не забирать меня в замок для дальнейшего изучения в тот день, когда я говорила со змеей.

Мужчина, который подарил мне первый поцелуй в узком переулке в вечер перед отплытием в Королевство Глейс.

На темное лицо Данте падает солнечный луч.

– Я бы с удовольствием развлек тебя, дорогая Фэллон.

– Тогда найди меня, когда у тебя будет время.

– Где? – Он хватается за лакированный деревянный фальшборт[12], лодка сильнее раскачивается.

– Поспрашивай вокруг. Весь Люче знает, где трудится печально известная Заклинательница змей. – Я закрываю окно, а фейри воздуха уносит лодку от набережной.

Один из друзей Данте, должно быть, сообщил ему, где я работаю, потому что принц больше не улыбается. Я думаю, они забыли уточнить, что я обслуживаю желудок и печень посетителей, а не то, что ниже.

– Он никогда не женится на тебе, Фэллон. – Слова Нонны стирают мою улыбку.

– Я не хочу выходить замуж.

– Ты хочешь стать его шлюхой?

Я вскидываю голову, а рот кривится от отвращения. Я ничего не имею против женщин, которые продают свое тело – я считаю многих своими подругами, – но я никогда не сумела бы… никогда бы не сделала этого. Я уже достаточно опозорила семью, просто родившись.

– Он не король. – Я тереблю шерстяное покрывало, которое накинула на мамины исхудавшие ноги.

– Возможно, но принц не может жениться на простолюдинке. Особенно если он хочет сохранить свой титул.

Нонна смотрит на меня, но я слишком взволнована и раздражена, и…

– Фэллон, отдай свое сердце другому мужчине.

– Мое сердце никому не отдано, Нонна.

Ее вздох заменяет тысячу слов. Я уверена, мудрых слов, но я не в настроении выслушивать.

– Я опаздываю на работу, – говорю я и целую в щеку маму – не Нонну, проскальзываю мимо нее вниз по винтовой лестнице, в тень Тарелексо.

Нонна утверждает, что тени защитят меня, и, возможно, она права, но тени делают меня незаметной, а я хочу, чтобы Данте видел меня.

Глава 2

Фейри воды, не обладающая ни каплей магии, – жалкое существо, особенно когда живешь на островах, покрытых грязными лужами. Особенно в рыночные дни.

Западный причал занят моряками, выгружающими последние продукты, которые не продались в королевской гавани. Фрукты помяты, овощи с гнильцой, молоко прокисло, рыба с мутными глазами и мешки с зерном, кишащие насекомыми, но полукровки и люди разберут все до наступления сумерек. Урчащие желудки не привередливы.

Я обхожу стороной вонючую жидкость, придерживая подол, чтобы юбка не испачкалась и не пришлось ее стирать. У меня целых три платья в гардеробе, но из-за отсутствия магии мне приходится отстирывать пятна вручную.

Стирка входит в список ненавистных обязанностей наряду со сменой простыней в «Дне кувшина», когда горничная-человек Флора сидит дома, ухаживая за каким-нибудь из своих двенадцати детей.

Таверна пользуется популярностью среди лючинских военных, да и многие благородные тарекуорины сюда захаживают. Родители Сибиллы подумывали даже о второй горничной, но люди склонны к воровству и лжи, а у фейри, даже у полукровок, проблемы с доверием.

Я прохожу мимо трех моряков, укладывающих пустые ящики на судно, в котором нет ни изящества гондол, ни прочности рыбацкой лодки.

Один из них свистит, что заставляет двух других обернуться.

– Сколько еще ты будешь заставлять мое бедное сердце страдать, Фэллон Росси?

Я качаю головой, Энтони вечно что-нибудь выкидывает, но улыбаюсь – мне нравится его настойчивость.

– Неужели Берил и Сибилла снова тебе отказали?

Энтони увивается за каждой юбкой. Я слышала, что он переспал с половиной лючийских дам, будь то люди или фейри, и что он очень внимательный любовник. Но я романтичная натура, я хочу, чтобы мой первый любовник стал и последним, а я сомневаюсь, что для Энтони я буду последней.

– Никому из них я не предлагал выйти замуж.

Действительно. Потому что они были не против переспать с ним.

Энтони забегает вперед, шагает задом наперед, лицом ко мне, пока я пробираюсь по оживленной пристани к ярко освещенной таверне.

– Я уже почти накопил на жилье, – говорит он.

– Поздравляю.

Он останавливается, вынуждая меня тоже остановиться, и наклоняется надо мной, его глаза на красивом загорелом лице мерцают, как звезды.

– Я не шучу, Фэллон.

– И я тоже. Я искренне рада за тебя.

– Я имел в виду предложение руки и сердца. – От него пахнет рассолом и рыбьей чешуей.

– Ты хочешь жениться на мне только потому, что я отвергаю твои ухаживания.

Он проводит рукой по густым медовым прядям, обсыпанным морской солью, волосы вьются вокруг его округлых ушей.

– Я хочу жениться на тебе, потому что ты, безусловно, самая красивая и добрая девушка во всем Люче.

Я сжимаю руки в тяжелых складках моего темно-бордового платья.

– Лесть не заставит меня сказать «да», Энтони.

– А что тогда? Жемчуг? Я брошу вызов змеям в Марелюче, чтобы принести тебе драгоценности, если это то, что нужно.

Уголки моего рта опускаются, потому что его голос звучит серьезно.

– Не хочу, чтобы ты попал там в ловушку.

Хотя я не плавала с того рокового дня на рынке, но, когда никто не смотрит, я окунаю пальцы в оживленные воды канала и бормочу имя, которое дала розовому змею, израненному Нонной.

Он неизменно приходит.

Да. Он. Самцы крупнее самок, а Минимус[13] огромен, что прискорбно, учитывая прозвище, которое я выбрала для него.

– Тогда новое платье? Я обращусь к торговцу, который продает лучшие шелка в Тарекуори.

– Мою любовь нельзя купить, Энтони. Ее нужно завоевать.

– И как же завоевать твою любовь, Фэллон?

Военная гондола пристает к причалу. Я не могу удержаться и украдкой проверяю, нет ли Данте среди шестерых мужчин, которые высаживаются. Лучи света фейри, освещающие доки, отражаются в золотых пуговицах их униформы и серьгах в остроконечных ушах. Мой взгляд останавливается на знакомом лице – Катон.

Беловолосый фейри – частый наш гость. Я думаю, он приходит к Нонне, которую провожает взглядом при каждом удобном случае, но она настаивает, что он просто шпион моего дедушки. Юстус Росси, возможно, и не хочет иметь с нами ничего общего, но тем не менее следит за нами.

Энтони издает низкий горловой звук:

– Мундир? Должен был догадаться.

Я возвращаю свое внимание к рыбаку:

– Что «мундир»?

– Ничего. – Он пятится, плотно сжав губы. – Приятного вечера, Фэллон. – А потом Энтони бегом возвращается к друзьям.

Я хмуро смотрю ему вслед. Что он имел в виду, говоря о мундире? Неужели он думает, что я мечтаю выйти замуж за солдата? Потому что это не так. Я ни за кого не желаю выходить замуж.

Даже когда я думаю об этом, я чувствую вкус лжи, потому что есть мужчина, которому я бы сказала «да» не задумываясь, – Данте.

Я смотрю на палаточный лагерь. Я слышала, офицерские палатки прочнее и роскошнее, чем разноцветные дома на Тарелексо. Солдатам не разрешается приводить гражданских в свои казармы. Сибилла убеждена – они хотят скрыть от нас военные секреты, но она любит теории заговора почти так же сильно, как дразнить Феба за его мягкосердечность.

Когда я направляюсь обратно к таверне, слышу крики и улюлюканье и прирастаю башмаками к покрытой соляной коркой брусчатке. Бирюзовая змея выпрыгивает из канала и переворачивает ведро с рыбой. Мое сердце замирает, когда в вижу сполохи магии и блеск мечей. Неистовая толпа готова растерзать и сжечь чешуйчатого захватчика.

Я выдыхаю хриплое «нет», которое теряется в вечернем шуме, делаю два торопливых шага к пирсу и замираю. Приказ Нонны скрывать привязанность к животным давит на мои легкие так же сильно, как косточки в корсете.

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь сдержать учащенное сердцебиение, прежде чем оно привлечет чье-либо внимание. Покалывает затылок, сигнализируя о том, что я собрала вокруг себя зрителей. Надеюсь, их мало.

Я оборачиваюсь – на меня пристально смотрят Энтони и еще две женщины с сумками, полными овощей. С их губ слетает мое прозвище – Заклинательница змей. Я бы украсила этими словами свое тело, если бы не боялась из-за этого оказаться в их логове.

Интересно, о чем бы подумали люди, узнай они, что я нравлюсь не только змеям. Каждая кошка и ящерица в Люче знает, где я живу. Даже мыши, которых большинство фейри и людей выгоняют из дома метлами или магической воздушной волной. Я кормлю их крошками, глажу и прячу от Нонны.

Фейри почти не держат питомцев, а у людей часто бывают домашние животные. Вот почему я верю, что в Раксе не так уж плохо.

Всплеск заставляет меня повернуться обратно к каналу. Просто кто-то опорожнил ведро.

Я замечаю движение на ракоччинском берегу за военными казармами. Одинокая фигура стоит на черном песке, юбка трепещет вокруг ее ног. Она поднимает руку к своему тюрбану, как будто защищает от ветера. Несмотря на большое расстрояние, мне кажется, я могу разглядеть, как блестят ее глаза.

Целую минуту я пристально смотрю на нее, и она ни разу не моргает. Она слепая? Я слышала, что люди часто страдают от разных недугов, поскольку их тела более хрупкие, чем наши, но тем не менее это тревожит.

Бронвен наблюдает.

Мамин шепот касается моих ушей, как будто она стоит рядом. Я подпрыгиваю и оглядываюсь через плечо. В надвигающихся сумерках рядом никого.

Когда я снова смотрю на другой берег, женщины уже нет.

Глава 3

Я наполняю кувшин игристым вином фейри до краев для командора Дардженто – я ненавижу его так же сильно, как стирку.

Вру. Я ненавижу его гораздо сильнее.

– Я могу отнести ему заказ после того, как проверю, свободна ли комната, – говорит Джиана, старшая сестра Сибиллы, и ставит блюдо на деревянную стойку.

У Джианы, как и у Сибиллы, очень светлые, серебристые глаза, которые кажутся еще светлее на фоне ее темно-коричневой кожи. Между сестрами разница в шесть десятилетий, но родители общие – редкость для Люче, где верность необязательна. Особенно учитывая, что чистокровные живут шесть-семь столетий, а полукровки – половину этого срока. Если бы я прожила так долго, я бы, наверное, устала от своего партнера.

Я смотрю в сторону круглого стола, за которым сидит командор.

– Я способна пересилить отвращение и поставить кувшин на стол, а не пролить содержимое на колени.

Сибилла выносит из кухни большую кастрюлю, от которой идет пар с ароматом тимьяна.

– Чьи колени ты хочешь облить вином? – спрашивает она и добавляет со смешком: – Представь, как бы ты разбогатела, если бы брала с него медяк каждый раз, когда он прикасается к тебе.

– Он все еще так делает? – спрашивает Джиана и пристально смотрит, как командор Дардженто, Катон и с ними еще трое высокопоставленных чиновников уничтожают кабанятину.

Я хватаю кувшин за ручку:

– Если бы я начала взимать плату с постоянных посетителей за то, что они прикасаются ко мне, я бы купила особняк в Тарекуори.

Сибилла хихикает, а Джиана нет. Она все еще сердито смотрит на командора, который вытирает жир с острого подбородка.

– Все в порядке, Джиа.

– Ничего не в порядке, – качает она головой и переводит взгляд на меня. – Caldrone[14], как я ненавижу это место.

– Нет, ты просто ненавидишь его посетителей, – говорит Сибилла и уходит.

Джиана вытирает тарелку.

– Наши посетители – животные.

– Животные добры, – говорю я. Она смотрит на меня снизу вверх, и мне хочется ущипнуть себя. Хотя Джиана никогда не осуждала меня, считается, что полукровки любят своих животных только зажаренными под ароматным соусом.

– Ты права. Наши посетители хуже.

– Не обобщай, Джиа. Среди нас есть замечательные экземпляры, – говорит Феб, светловолосый фейри, и ставит локти на стойку.

– Не видела тебя всю неделю, Фебс, – улыбаюсь я. Он мне симпатичен.

Он сцепляет пальцы вместе и кладет их на затылок, потягивается. Наверное, только что проснулся. Мой друг – ночной житель.

– Семейные делишки, – говорит он.

Я хмурюсь, потому что Феб ненавидит свою семью. Он переехал из Тарекуори в Тарелексо, как только мы закончили школу.

– Какие делишки?

– Флавия только что обручилась.

– Твоя сестра обручилась? С кем?

– С чистокровным.

– Которым из них? – Не то чтобы я знала всех в Люче, но остроухие люди составляют двадцать процентов нашего населения, и после учебы в единственной школе в Тарекуори я так или иначе слышала о большинстве семей.

– Викторий Сурро. – Феб произносит это имя с таким отвращением, что я не могу удержаться от улыбки.

Несмотря на то что сам Феб остроухий, он ведет себя так, будто уши у него круглые. Иногда я боюсь, что своим поведением он заработает железную расправу, которой подверглась моя мать, но, несмотря на всю свою наглость, Феб чист сердцем и духом.

Я киваю в потолок:

– Твой будущий зять в настоящее время занимает комнату прямо над нами.

Феб следит за моим взглядом, его зеленые глаза тускнеют.

– Ржавый Котел.

Я ухмыляюсь и несу вино к столу командора. Я стараюсь держаться рядом с Катоном, которому по крайней мере доверяю.

– Господа, вам понадобится что-нибудь еще? – спрашиваю я.

Командор скользит по мне своими янтарными глазами. Прыгнуть бы в канал, чтобы смыть его плотоядный взгляд, но я расправляю плечи и натягиваю улыбку на лицо.

Он откидывается на спинку стула, заставляя деревянные перекладины скрипеть. Тело у него крупное, мускулистое. Если бы он не был невоспитанным подхалимом, я бы даже восхищалась его фигурой, но для меня важнее характер, а характер командора такой же гнилой, как фрукты, что продаются на пристани.

– Ты знаешь, что Юстус о тебе думает? Что ты здесь не только вино подаешь, синьорина Росси.

Катон вздрагивает.

Не знаю.

– Дедушка верит во многие ужасные вещи обо мне. Из-за моих ушей, полагаю, – улыбаюсь я Сильвию, потому что нет ничего сильнее улыбки. Мужчины сразу теряются, зато у них масса идей, что делать при виде румянца. – Я надеюсь, вы объяснили ему, что единственные бедра, которые я массирую, – это кабаньи, которые вы так любите, командор.

Мне не смешно, а вот уголки губ Сильвия приподнимаются.

– Ты должно быть хорошенько их массируешь, потому что они невероятно нежные, – шутит он в ответ.

Так мне и надо.

– Если это все…

– Церера одобряет твою работу? – Он склоняет голову набок, как будто пытается заглянуть мне за спину, но его глаза прикованы к моим, так что, возможно, он пытается увидеть нечто внутри меня.

– Почему бы и нет? Марчелло и Дефне относятся ко мне как к собственной дочери. Кроме того, моя бабушка поощряет финансовую независимость.

Один из его соседей по столу фыркает. Для всех наших продвинутых мыслителей лючинские женщины – второй сорт.

– И ты добилась ее? – Губы Сильвия блестят от свиного жира.

С живыми кабанами я еще не общалась, они живут только в дебрях Тареспагии, и встречались они мне только в разделанном и засоленном виде, но я уверена – их общество понравилось бы мне больше, чем общество Дардженто.

– Итак, синьорина Росси, – Сильвий медленно облизывает губы. – Ты финансово независима?

Поскольку он знает, что это не так, я не утруждаю себя ответом.

– Что-нибудь еще? – Мой голос больше не сладкий, как мед, а терпкий, как золотистые сливы.

– Нет. Спасибо, Фэллон, – кивает мне Катон, как всегда вежливо.

Порыв ветра касается кожи, объявляя о приходе нового клиента. Должно быть, кто-то очень важный, думаю я, увидев, как проститутки, сидящие на коленях у потенциальных клиентов, перестают нашептывать сладкие пустяки в их заостренные уши.

– Любимый принц Люче вернулся. – Сильвий все еще сидит, откинувшись назад, но, к счастью, его взгляд больше не направлен на меня.

Я оборачиваюсь и вижу Данте, закрывающего вход в таверну, золотые украшения, закрепленные тут и там в густых косичках, мерцают так же ярко, как и пуссеты в его длинных ушах.

– Пожалуйста, – он вскидывает руку в воздух, – не прекращайте веселиться из-за меня.

Шум нарастает, как и мой пульс, когда наши взгляды встречаются и он улыбается. Я направляюсь к нему, сердце бьется так быстро, как крылья спрайта. Я собираюсь сказать, что он нашел меня, но что, если его визит в таверну не имеет ко мне никакого отношения?

Эта мысль отрезвляет.

– Добро пожаловать в «Дно кувшина», Altezza.

Его друзья – злой рыжеволосый Таво и уравновешенный светловолосый Габриэле – подходят сзади, обшаривая взглядом толпу: первый – в поисках веселья, второй – неприятностей.

Как всегда, я заколола волосы, чтобы они не лезли в глаза и не падали на шею, но когда я стою перед Данте, а он внимательно смотрит на меня, я сожалею о прическе, ведь из-за нее форма ушей еще заметней.

Я борюсь со смущением. С каких это пор меня это волнует? Не волнует. Как и Данте, иначе он не нанес бы мне визит.

– Вас трое?

– Да.

Оторвав взгляд от объекта моей одержимости, я веду их к столику рядом с командором в задней части таверны, в зоне, отведенной для самых уважаемых гостей, которую можно отгородить тяжелой бархатной занавеской, если того пожелают посетители.

– Когда ты начала здесь работать, Фэл? – спрашивает Данте. От его тела исходит тепло, которое опаляет мою оголенную кожу.

– После окончания школы. – Я сосредоточиваю свое внимание на полу, чтобы не споткнуться о чьи-то вытянутые ноги или не наткнуться на блуждающую девицу.

Мужчины за столом командора встают, даже Сильвий, и кланяются.

– Вольно. – Данте, должно быть, стоит прямо позади меня, потому что его теплое дыхание дразнит мою шею, когда он шепчет: – Я надеюсь, ты позаботишься о нас, Фэллон.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

– Ну, это моя работа.

– Твоя единственная работа? – Его приподнятая бровь передает смысл сказанного.

– Да, Данте. Моя единственная работа. Я оставляю очаровательных мужчин профессионалам.

– Хорошо. – Его ответ такой же мягкий, как и предшествующая ему улыбка.

Пока мы вот так стоим рядом, пока его глаза удерживают мои, толпа расплывается, как в калейдоскопе. Он облизывает пухлую нижнюю губу, и это переносит меня мыслями в прошлое, в тот темный переулок, где сбылась моя детская мечта.

Тонкая рука обхватывает меня за талию – Сибилла.

– Выглядишь блестяще, Данте. – Ее голос грубо возвращает меня в теплую таверну. – Я удивлена, что твои уши еще не начали отвисать под тяжестью такого количества золота.

Данте отпускает мой взгляд, улыбается Сибилле.

– И я удивлен, что твой язык не раздвоился от такого количества шуток.

Она откидывает голову назад и смеется, в то время как я все еще под впечатлением от принца, чтобы даже хихикнуть.

– Что сегодня в меню, Сиб?

– Основное блюдо – жареный кабан с айвой, на выбор – тушеный тюрбо или лингвини[15] со знаменитым на все королевство маминым соусом из баклажанов и сливок.

Он оглядывается на друзей, которые уже уселись, откинувшись назад и широко расставив ноги.

– Мы возьмем по одному каждого. Сделайте большие порции. Дорога домой была изнурительной.

Таво присвистывает, когда Берил, одна из любимых проституток-полукровок, проходит мимо стола. Он обхватывает ее за талию и тащит к себе на колени, ее пышные груди подпрыгивают. Если бы он рискнул проделать со мной подобное, я бы его укусила, но милая Берил просто хихикает. Она смеется, и его рука исчезает под гофрированной спереди юбкой, которая открывает вид на ее стройные ноги.

– Скоро все подадим, – говорит Сибилла и с силой тянет меня назад, но я упираюсь, когда острый аромат роз ударяет мне в нос.

Подобно змее, почуявшей кровь, Катриона скользит к принцу. В отличие от других местных девушек, она куртизанка. Другими словами, вместо медяков она берет серебром, и, вместо того чтобы разгуливать полуголой, она не выставляет товар напоказ, пока не заплатят.

Ее украшенные драгоценными камнями ногти царапают белый мундир, облегающий мускулистую грудь Данте, золотую отделку его стоячего воротника.

– Добро пожаловать домой, Altezza.

Хотя я восхищаюсь Катрионой за то, что она добилась всего сама, в данный момент мне хочется затянуть на ее шее кружевной чокер, который она подобрала к своему бордовому платью.

Пальцы Сибиллы предупреждающе впиваются в мою талию. Хорошо, что у меня нет магии, иначе я бы призвала кувшин с водой и опрокинула на блестящие светлые локоны.

– Катриона, – предупреждающе произносит Данте.

Мой гнев стихает.

Хотя Катриона была со многими, я точно знаю, что она не была с принцем, потому что ее рот такой же развязный, как и ее тело. Иногда я удивляюсь, что мужчины все еще хотят с ней переспать, учитывая ее склонность к сплетням, но Катриона считается лучшей в Люче, а чистокровные полагают, что заслуживают только лучшего.

Я сжимаю зубы, когда она шепчет что-то на ухо Данте – это занимает все его внимание, он смотрит на их сцепленные руки. Возможно, он и не хотел, чтобы прикасались к нему, но, по-видимому, не против сам прикоснуться к ней.

Ревность снова сдавливает мою грудь.

– Фэллон, – шепчет Сибилла. – На кухню. Сейчас же.

На этот раз, когда она дергает меня назад, я не сопротивляюсь.

Глава 4

– Фэллон! Он это сделал! Он это действительно сделал! – Феб, спотыкаясь, врывается в мой дом вслед за своими громкими воплями.

Я поднимаю взгляд от кожуры репы, разбросанной по кухонному столу.

– Кто и что сделал?

– Данте. Он пересек канал!

Мое сердце подпрыгивает к горлу, потому что канал между Изолакуори и Тарекуори проходит над Филиасерпенс, подводной впадиной, в которую бросают предателей. Морские змеи без зазрения совести хватают их и утаскивают прочь.

Поскольку фейри могут умереть только от глубокой старости или от обезглавливания стальным клинком, я полагаю, что многие лежат на линии разлома, без сознания, но живые, пока с них сдирают плоть, которая не успевает восстановиться, поедая живьем. Это безжалостная пытка, которой король угрожал Нонне, когда она выбрала мою маму, а не моего дедушку.

До сих пор она не рассказала мне, как ей удалось сбежать. Иногда я поднимаю этот вопрос, но это портит ей настроение, поэтому я не настаиваю.

– Dolto[16]. – Осуждение слетает с губ Нонны, и она с удвоенной силой принимается кромсать тощую сморщенную морковь.

Я хочу сказать, что Данте не идиот, но разве это правда? Он рисковал жизнью ради трона, который его брат унаследовал после битвы Приманиви два десятилетия назад, Марко ждал целое столетие, чтобы его занять. Не думаю, что он уступит его.

– Это обряд посвящения для королей, Церера, – напоминает Феб моей бабушке, хотя я сомневаюсь, что она забыла. – Теперь Данте может законно занять трон.

Его зеленые глаза устремляются к открытой двери, чтобы проверить, не подслушивают ли нас, так как желать королю несчастья – предательство, которое может привести в Филиасерпенс.

Поскольку наш лазурный дом примыкает к юго-западной окраине Тарелексо, у нас только два соседа, и сейчас один на работе, а второй в школе.

– Разумеется, в случае если с его братом что-то случится, – добавляет Феб. – Упаси Котел.

Я поклялась соляной клятвой Фебу и Сибилле, что, если кого-нибудь из них когда-нибудь бросят в Филиасерпенс, я прыгну с ними, потому что так поступают друзья, особенно из числа заклинателей зверей.

Феб барабанит пальцами по дверному косяку.

– Ну, ты идешь или как?

Я встаю так резко, что мои колени ударяются о стол. Я делаю шаг к нему, но затем бросаю взгляд на Нонну.

– Ты идешь, Нонна?

– Чтобы стать свидетельницей того, как гордый мальчик становится высокомерным мужчиной? Я откажусь. – Глаза бабушки прикованы к кожуре цвета ржавчины, которая скручивается, падая на покрытый царапинами стол.

– О Нонна. Данте совсем не похож на своего брата. Марко не дружит с полукровками. А Данте…

– Давным-давно у короля Марко было много знакомых полукровок. Власть меняет людей. Никогда не забывай об этом, Фэллон. И ты тоже, Феб.

– Да, синьора.

Я не могу представить, чтобы суровый и безжалостный король фейри когда-либо дружил с круглоухими, но Нонна живет уже три столетия, а король Марко – всего полтора. Она знала его задолго до того, как корона из золотых солнечных лучей украсила его голову.

– Фэл-лон. – Феб произносит мое имя и постукивает своим коричневым ботинком. У него много достоинств, но терпение не входит в их число.

– Иду! – Я засовываю ноги в башмаки, затем выбегаю вслед за ним.

Мы бежим по узким мощеным улочкам и по деревянным мостам Тарелексо к широким, залитым солнцем дорогам и стеклянным мостам тареокуринских островов, где цветы ярче, а воздух чище.

Двадцать минут спустя мы врываемся в восточную гавань и прокладываем себе путь сквозь толпу людей, пришедших поаплодировать мужеству принца. Воздух наполнен волнением и спрайтами. Некоторые одеты в шелка и кожу в тон одежды хозяев и парят над их головами; другие, вольные, возбужденно жужжат над резвящейся бирюзовой поверхностью Марелюче, оставаясь достаточно высоко, чтобы не стать змеиной закуской.

Вонь теплой крови и рыбьих потрохов смешивается с цветочными и цитрусовыми ароматами, текущими из квартала чистокровных. В отличие от нашей убогой пристани, мостовая здесь натерта до серебряного блеска, и поскольку сегодня не торговый день, я озадачена тошнотворным запахом.

– Посмотри на размер, мама. – Человеческий ребенок протягивает толстый белый стейк, который занимает две его ладони и блестит, как его бритая голова.

Его мать прикасается ко рту:

– Боги, благословите Princci Данте.

Моя ладонь тоже касается рта, но не в знак благодарности. В ужасе. Потому что белая мякоть покрыта розовыми чешуйками.

Я отступаю назад, забывая, что окружена, и в итоге отдавливаю кому-то ноги. Раздается недовольное бормотание, а затем толчок.

– Фэллон? – хмурится Феб. Он перехватывает мою руку, сжимающую колючую ткань юбки. – Что на тебя нашло?

Я сглатываю, но слюна не может проскользнуть сквозь комок горя, набухающий в моем горле. Феб не знает о моей дружбе с Минимусом. Никто не знает, что я встречаюсь со змеем каждую ночь, чтобы накормить его объедками и погладить его чешую и красивый рог.

Никто не должен знать.

И теперь никто никогда не узнает, потому что…

Моя нижняя губа начинает дрожать. Я прикусываю ее верхними зубами.

Я слышу, как мое имя снова срывается с губ Феба, но не могу ему ответить. Моя тоска слишком сильна, слишком ужасна.

– Фэллон, что…

– Кто? Кто убил его? – шепчу я.

– Его?

– Если вы уже получили кусок змеиного мяса, пожалуйста, отойдите назад, чтобы другие тоже могли получить королевское подношение! – рявкает охранник из центра толпы.

Когда люди переминаются с ноги на ногу, я замечаю отблеск золота на каштановых косах, отточенный взмах руки, покрытой плотью, отливающей бронзой от пота и морской воды, блеск широкого серебряного мачете, опускающегося на то, что осталось от туловища зверя.

Я хочу убежать.

Я хочу плакать.

Вместо этого я убираю руку от дрожащих губ, вырываю свои пальцы из хватки Феба и проталкиваюсь сквозь стоящих передо мной фейри и полукровок.

За эти годы я очертила каждый белый шрам на теле Минимуса. У него их пять – четыре из-за лоз Нонны и один из-за рога соплеменника змея.

Я знаю их наизусть, потому что я глажу эластичную плоть без чешуи каждый раз, когда мы встречаемся, желая, чтобы у меня была сила исцелить его, как когда-то давно он исцелил меня.

Катон стоит перед принцем, сдерживая толпу. Когда он замечает, что я приближаюсь, то едва заметно качает головой. Неужели он думает, что я причиню Данте вред за то, что он убил животное? Несмотря на отчаяние и отвращение, я могла причинить фейри или человеку вреда не больше, чем зверю.

Феб кладет ладонь мне на поясницу и наклоняется к уху:

– Пойдем.

Хотя я благодарна ему за поддержку, я не могу уйти.

Прежде мне нужно увидеть.

Я скольжу взглядом по останкам мертвого змея, выискивая шрамы среди розовой чешуи, но не нахожу их. Я еще раз обхожу трубчатое тело – на всякий случай. Хотя этот змей такой же длины и толщины, как Минимус, это не Минимус. Слезы облегчения и стыда за то, что мне стало легче, текут по моим щекам.

Я смахиваю их, молясь, чтобы никто не увидел, но Данте смотрит на меня.

Подавляя эмоции, я собираюсь отвернуться, как раз когда гондола причаливает рядом с принцем и королевский целитель фейри – гигантский мужчина, одетый в свои обычные черные одежды, – выходит из лодки.

Данте передает нож для разделки мяса одному из многочисленных стражников, идет к целителю, который стоит так близко ко мне, что я могу сосчитать количество золотых колец в длинном ухе – тридцать. Каждое кольцо украшено целебным кристаллом, который он трогает пальцами, чтобы извлечь эссенцию, когда работает с пациентами.

Данте наблюдает за мной, его лоб пересекает морщина. Как и Феб, он, должно быть, чувствует мою боль, поскольку знает, что я не выношу жестокого обращения с животными. Он медленно поворачивается, подставляя спину целителю. Кровь сочится из глубокой раны под его лопаткой и стекает по позвоночнику.

– Зверь напал на меня первым. – Данте не произносит моего имени, но я знаю, что его слова обращены ко мне.

Глаза щиплет, но я не жмурюсь и смотрю на рану.

Данте был ранен первым.

«Он был ранен первым», – повторяю про себя.

Когда я оглядываюсь на безжизненного змея, сердце болит меньше. По правде говоря, мое сердце болело меньше с того момента, как я поняла, что это не Минимус.

Эгоистка.

Я такая эгоистка.

Целитель сжимает огненно-красный кристалл и проводит ладонью по спине Данте, пока темно-бронзовая кожа моего принца не начинает покрываться паром и заживать. Когда все завершилось, целитель кланяется Данте. На обратном пути к своему судну он задерживает на мне взгляд.

Он что, шпионит для Юстуса Росси? Ищет, в чем меня можно уличить?

Я отворачивасюь, прежде чем он успевает что-либо прочесть в моих глазах, и смотрю на жемчужину Люче – замок Реджио из стекла и мрамора, окруженный прозрачными каналами и золотыми мостами. Замок на острове Изолакуори. Бьющееся сердце нашего королевства.

– Феб. – Данте кивает моему другу, сжимая окровавленные пальцы в кулаки. – Забери Фэл отсюда.

Рука Феба скользит по моей талии.

– Я этого и хотел.

Когда мы пробираемся обратно сквозь голодную толпу, Феб долго и глубоко вздыхает, прежде чем поцеловать меня в макушку.

– Когда-нибудь твое сердце доставит нам столько неприятностей, – говорит он.

– Нам? – я поднимаю свои покалывающие глаза.

– Да. Нам. Тебе, мне и Сиб. К лучшему или к худшему. На всю оставшуюся нашу очень долгую жизнь. Помнишь? Мы дали клятву и обменялись кровью.

Боги, я люблю этого парня. Обнимаю его за талию, прижимаюсь к нему. Как только мы отделяемся от толпы, я говорю:

– Нонна была не права.

– В чем?

– В том, что переход через канал изменит Данте, сделает хвастливым. Во всяком случае, он казался раскаявшимся, что укрепляет мою веру в то, что власть меняет не всех мужчин.

Глава 5

Дни проходят без новых убийств змеев. А также без Данте. Надеюсь, моего принца удерживает вдали надвигающаяся помолвка Марко и другие важные обязанности, а не любовные свидания.

Воспоминание о пальцах Катрионы, пробегающих по его смуглой коже, повергает меня в уныние всякий раз, когда я недостаточно занята, поэтому я намеренно нагружаю себя работой или помогаю Нонне с домашними делами. Или погружаюсь в книги.

Чтение было одним из любимых занятий моей матери, и, возможно, из-за этого оно стало любимым и для меня.

– И они жили вместе, счастливые, дикие и свободные, – дочитываю я книгу в кожаном переплете, историю о двух фейри из враждующих королевств, которые преодолели разногласия и отказались от своих убеждений, чтобы быть вместе.

Страницы истончились от того, как часто я их перелистывала, шелковая нить, скрепляющая страницы обложки, начала распускаться. По словам Нонны, «Сказка о двух королевствах» была самой любимой маминой книгой. Я не знаю, правда ли это, потому что она никогда не показывает эмоций.

– Опять эта? – Нонна всегда усмехается, когда заходит в спальню во время чтения. – Разумеется, она стала и твоей любимой.

Нонна называет меня мечтательницей, но с чем я остаюсь без мечтаний? С мамой, которая отдала свое тело недостойному мужчине, и бабушкой, которая отдала свое сердце карателю? Реальность разбивает сердце. По крайней мере у меня есть родители Сиб. Их любовь – это нечто прекрасное.

Сибиллу огорчает моя одержимость романтикой, она говорит, что у меня нереалистичные ожидания. Иронично слышать это от девушки, чья семья – воплощение мечты, но те, у кого все есть, часто не замечают своей удачи.

– Бронвен наблюдает. – Шепот слетает с маминых губ как раз в тот момент, когда я кладу книгу на ее маленькую полку, рядом с гладким камнем, на котором вырезана буква В.

– Кто такая Бронвен, мама?

Я подхватываю камень, провожу большим пальцем по бороздкам, подхожу к окну и смотрю на коричневый канал, который блестит золотом в лучах заходящего солнца. Мой большой палец замирает, потому что я вижу, что под кипарисом стоит женщина в тюрбане и платье, таком же черном, как и тени, окутывающие ее.

Может быть, это та самая синьора, которую я заметила на пристани несколько ночей назад?

Телосложение и одежда такие же. Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть ее черты в темноте, но гондола, проплывающая под моим окном, отвлекает мое внимание на себя. Я чувствую на себе мужские взгляды, слышу, как один спрашивает, буду ли я сегодня в «Дне кувшина», он-то, по-видимому, будет.

Я хочу отогнать гондолу.

К тому времени как она скрывается из виду, исчезает и женщина.

Я сжимаю в руках маленький камешек.

– Та леди на берегу – Бронвен, мама?

Тишина.

– Мама? – Я машу рукой перед ее лицом, но она ушла в свой израненный внутренний мир.

Вздохнув, я возвращаю камень на полку. Рассматриваю гравировку, задаваясь вопросом, что может означать буква В или, скорее, кого? Я нашла камень в кармане одного из маминых платьев, когда выросла достаточно, чтобы носить ее вещи. Сказала Нонне, что камень мой, чтобы она не выбрасывала его.

Дело не в том, что бабушке не хватает сочувствия, это не так; она просто считает, что вещи из прошлого навредят маме, поэтому старается скрыть их от нее.

Маленький камень расплывается, когда я представляю женщину в тюрбане из Ракса. Должна ли я пойти к ней? Идея путешествия в земли смертных и ужасна и заманчива. Нонна никогда бы меня не отпустила, но мне двадцать два. Мне не нужно ее разрешение. Что мне нужно, так это деньги и пропуск, чтобы сесть на паром, который ходит между пристанью и болотами.

Деньги у меня есть, но пропуск будет трудно достать. В конце концов, мне нужна веская причина, чтобы посетить Ракоччи, я не могу сказать стражам фейри, отвечающим за выдачу пропусков, что я ищу женщину по имени Бронвен.

Они донесли бы дедушке, а тот не только отказал бы, но и велел Нонне, чтобы та приструнила свою внучку.

Я улавливаю всплеск, мелькание желтого змеиного хвоста, и мой пульс подскакивает, как потревоженная вода.

Я могла бы позвать Минимуса, схватить его за рог, чтобы переплыть с ним. Но что, если вместо этого он унесет меня в свое логово? Нет, он наверняка встал бы на мою сторону. Что, если он этого не сделает? Что, если он бросит меня на полпути? Схватит ли меня один из его змеиных собратьев?

Но появляется идея получше. Та, которая успокаивает мой пульс. Я напишу письмо и попрошу Флору передать его Бронвен.

Написав записку с вопросом, откуда она знает мою маму и чего хочет от меня, я целую маму в озябшую щеку, натягиваю шерстяное одеяло на ее веснушчатые плечи и оставляю любоваться закатом.

Я прихожу на работу пораньше и предлагаю Флоре помочь с уборкой спален. Она бросает на меня недоверчивый взгляд, но все-таки не отказывает. В конце концов, она сможет вернуться домой раньше, хотя я слышала, как она говорила родителям Сибиллы, что рада сбежать от детей. Не могу поверить, что она выбирает работу, а не материнство.

Я жду, пока мы закончим с третьей спальней, прежде чем спросить:

– Флора, ты знаешь женщину по имени Бронвен?

Она шипит, как будто я плеснула ей на кожу горячим маслом.

– Ты знаешь ее.

Ее карие глаза устремляются к открытому дверному проему.

– Нет.

– Тогда почему ты шипела?

Флора сосредоточенно взбивает набитые пухом подушки.

Я сую руку в карман за запиской, но вместо нее достаю медяк:

– Я просто хочу знать, кто она такая. Вот и все.

Флора бросает взгляд на мое подношение, затем отворачивается, ее натруженные пальцы сворачивают грязное постельное белье.

– Все, что здесь сказано, останется в этих стенах. Я клянусь в этом своей смертной жизнью.

Она снова смотрит на мою монету. Я достаю второй медяк. Ее глаза жадно блестят, и она кивает на свою юбку. Мое сердце колотится, когда я опускаю оба в ее карман.

– Я не ‘оворила о ней, если меня спросят, слышишь меня, полукрохвка?

– Я слышу.

Она смотрит на открытую дверь, потом снова на меня, говорит вполголоса:

– Как я уже ‘оворила, я сама ее ни знаи. – Из-за ее сильного ракоччинского акцента мне приходится сосредоточить все внимание на ее шевелящихся губах, чтобы разобрать слова. – Но я знаи о ней. ‘оворят, что она прорицатель.

– Прорицатель? Она может предсказывать будущее?

– Ш-ш-ш. – Обычно румяное лицо Флоры сейчас такое же бледное, как простыни, которые она прижимает к своей пышной груди.

– Прости, – бормочу я.

– Ее слепахта дает ей схвет.

Итак, я не просто вообразила странный блеск ее глаз…

– Ее предсказания сбывались?

То немногое, что осталось от румянца на щеках Флоры, исчезает.

– Она предсказала, что крошка моей дхвоиродной сестры утонет в ночь на Йоль. Мы хвсе по очереди наблидали за ним, боясь, что он прохвалится под лед в канале. За дхве минуты до полуночи мы празднохвали ее ошибку, ‘огда обнаружили, что он плахвает лицом хвниз в хванне, кахторуи его братья и сестры забыли слить.

– О боги, мне так жаль, Флора.

– Если хвы спросите меня, она злая. – Ее лицо искажается горечью. – Держись ахт нее подальше, Фэйллон.

Флора неуклюже выходит, прежде чем я успеваю передать ей свою записку. Спускаясь обратно в столовую, я снова и снова прокручиваю в голове все, что узнала.

Я спотыкаюсь. Крепко сжимаю поручень, мое сердце бьется не в такт. Как Бронвен может наблюдать, если она слепа?

Она наблюдает за моим будущим? Это то, что мама имеет в виду? Откуда женщина, которая родила меня, знает о ясновидящей Бронвен?

Настроение портится из-за того, что у меня становится больше вопросов, чем ответов.

Глава 6

Я украдкой бросаю еще один взгляд в маленькое окно таверны. Хотя стекла не помешало бы немного почистить, а луна скрыта вуалью, я могу разглядеть ракоччинский берег.

Пустынный берег.

Ножки стула скрипят по дереву, и шипение исходит от фейри, которому я подаю вино – или, скорее, на него.

– О боги. Мне так жаль, синьор Романо.

Пожилой фейри достаточно хорошо воспитан, чтобы не кричать на меня и не требовать бесплатный кувшин вина за мою небрежность. С другой стороны, он приходит каждый вечер два столетия подряд, со дня открытия таверны, так что он знает, что я не всегда такая неуклюжая.

– Все в порядке, Фэллон. Ничего страшного не произошло. – Пока я убираю беспорядок, он улыбается. – На твоем месте я бы тоже отвлекся.

Я выпрямляюсь, тело деревенеет.

– Вы… бы?

Слышал ли он наш с Флорой разговор? В конце концов, он фейри, и он уже сидел тут, когда я спустилась в зал.

Улыбка оттеняет его теплые янтарные глаза.

– Я не сомневаюсь, что ты получишь ленту.

Я моргаю.

– А… ленту?

На его лбу собираются морщинки, как вода от кильватерного следа корабля[17].

– Ой. Верно. Ленты. – Я хлопаю себя по лбу, притворяясь, что только что сообразила, о чем он говорит, хотя у меня нет ни малейшего представления, почему я должна беспокоиться о кусочках шелка.

Мой поступок, должно быть, убедителен, потому что он заговорщически подмигивает.

Я бегу обратно к бару и подкрадываюсь поближе к Сибилле, пока ополаскиваю испачканную вином тряпку.

– Сиб, ты знаешь что-нибудь о лентах?

Она перестает наливать воду в графины и поднимает бровь так высоко, что она почти касается линии роста волос.

– Как ты можешь не знать о них?

– Эм… – Я пожимаю плечами. – В последнее время о другом думала.

– Ты не говорила. – На ее губах появляется ухмылка, и я уверена, она считает, что думала я о Данте и снова о Данте.

Она прислоняется бедром к деревянному прилавку, который держит в безупречной чистоте, даже несмотря на то, что посетителям его не видно. Как и ее отец, Сибилла помешана на аккуратности. Феб часто шутит, что это болезнь, но я думаю, что он втайне завидует, потому что сам он большой неряха. Он разбрасывает вещи повсюду, у него дома царит абсолютный хаос.

– Королевская семья раздает на помолвку приглашения в виде золотых лент. Очевидно, идея Данте. Весь Люче, затаив дыхание, ждет их, но не все их получат.

Получу ли я? Я размышляю о перспективе попасть на королевский бал, и настроение слегка поднимается, рассеивая хандру, которая прилипла ко мне, как паутина.

– По-видимому, – говорит Сибилла, – его охрана сегодня должна обойти дома.

Нонна, скорее всего, запретит мне идти на праздник на Изолакуори, и настроение портится.

– На что ты дуешься? Бал! С твоим любимым принцем! Я думала, ты будешь трепетать от волнения.

– Ты думаешь, Нонна меня отпустит?

– Я очень люблю твою бабушку, Фэллон, но ты уже взрослая. Ты сама решаешь, куда и когда ходить.

Сибилла права, и все же в глубине души я знаю, что не смогу бросить вызов бабушке, потому что она отказалась от всего ради меня. Будет справедливо, если я откажусь от чего-то ради нее.

Катриона суетится, шурша топазовым шелком, и садится на один из высоких стульев у барной стойки, щеки блестят от пудры, глаза подведены черным.

– Добрый вечер, девочки. – Ее длинные пальцы играют с золотым чокером.

Большие серые глаза Сибиллы начинают мерцать, как серебряные монеты.

– Это то, о чем я думаю?

Катриона расплывается в самодовольной улыбке:

– Принц подарил прошлой ночью.

У меня сдавливает грудь. Она видела Данте прошлой ночью? Его не было в таверне. Возникает вопрос: где она его встретила? Посещала дворец? Куртизанки часто собираются там на частные вечеринки с высокопоставленными чиновниками Люче.

Катриона поправляет конец ленты.

– А вы получили свои ленточки?

Сибилла вздыхает.

– В таком случае мы бы их носили.

Джиана вылетает из кухни с блюдом сыра.

Я отступаю в сторону, чтобы дать ей пройти, и притворяюсь, что не знаю ответа, когда спрашиваю:

– Данте был здесь прошлой ночью?

– Нет. Наши пути пересеклись в доме синьора Лавано, меня наняли для развлечения.

– Заканчивайте сплетничать, для мамы нужно разделать рыбу, а мне не помешала бы помощь в столовой. – Каштановые локоны Джианы обрамляют ее смуглое лицо. В отличие от Сиб, которая выпрямляет волосы с тех пор, как научилась этому, Джиа гордится своими кудрями.

– Я пойду. – Сибилла скрывается на кухне, дверь открывается и закрывается, выпуская ароматный травяной пар и запах шипящего масла.

Джиана кивает в сторону лестницы:

– Командор ждет тебя в бордовой комнате, Катриона.

– Ах, Сильвий, – нараспев произносит Катриона и указывает на амфору, наполненную золотистой жидкостью, которую Марчелло варит из ферментированного меда и клевера. – Налей мне выпить, хорошо, micara?[18]

Только меня Катриона называет micara.

Я наливаю сиропообразную жидкость в стакан размером с наперсток.

Она опрокидывает его, как только я убираю бутылку, затем постукивает пальцем по краю стопки, чтобы я налила еще.

– Знаешь, тебе стоит присоединиться к нам. Сильвий все время говорит о тебе.

Джиана отшатывается, как будто Катриона пригласила ее наверх.

– Я скорее переплыву канал, чем лягу с ним. – Я забиваю пробку обратно в амфору.

– Он щедро платит. Уверена, он и золотой монеты не пожалеет, я бы его убедила, учитывая, что ты…

– Мне не нужны деньги.

– Ты уверена в этом, micara? – Ее взгляд скользит по заплаткам на моем платье.

Тебя не волнуют такие вещи, Фэллон. Точно так же, как тебя не волнуют драгоценности или похвала.

– Фэллон слишком мила для твоей профессии. – Джиана ставит медные кружки на блюдо, тянется за кувшином воды, я подаю.

– Когда-то давно я тоже была милой. – Катриона подносит медовый напиток к губам и залпом выпивает. – Это быстро проходит, независимо от того, снимаешь ли ты одежду для одного мужчины или для многих.

– Брось, Катриона. – Джиана прищуривается, глядя на куртизанку, прежде чем повернуться и унести свое блюдо прочь.

– Я вижу, как ты смотришь на принца.

Медная кружка, которую я ополаскиваю, звякает о раковину и теряется под пеной.

– Я вижу, как он смотрит на тебя.

Я наблюдаю за Катрионой из-под ресниц.

– Я могла бы помочь тебе заполучить его. И не только на одну ночь.

Мое сердце колотится так быстро, что мой голос дрожит:

– Я полукровка.

Ее брови, которые намного темнее золотистых волос, вьющихся вокруг шеи, изгибаются.

– Я тоже.

Жар заливает мои щеки, когда я понимаю, что она говорила не про брак.

– Люче, может, и не позволяет нам подняться выше наших ушей, но брак – это еще не все, Фэллон.

– Откуда такому человеку, как ты, знать? – резко произношу я.

Катриона привыкла к колкостям, и все равно ее лицо застывает.

– Я многое повидала на своем веку, но никогда не видела брака по любви среди знати. Если ты хочешь верности и привязанности, избегай чистокровных.

Я знаю, завоевать сердце Данте – трудная задача, но если я вступлю в эту битву заранее побежденной, какие у меня шансы?

Глава 7

Звезды уже меркнут, когда я возвращаюсь домой. Внутри так тихо, что я слышу, как наши соседи, торговцы рыбой, заваривают чай, готовясь выйти в море до того, как поднимется ветер.

Не вижу на кухне ни золотой ленты, ни письма с официальной печатью, на цыпочках поднимаюсь по винтовой лестнице, вздрагивая при каждом скрипе. Во мне теплится надежда найти приглашение в комнате, но и она тает.

И Сибилла, и Джиана уже получили ленты, их родители тоже, и, конечно, Феб. Он может жить в Тарелексо и подстригать золотые волосы в знак солидарности с простыми жителями, но пока его семья не отреклась от него, он останется тарекуорином, а все тарекуорины, насколько я поняла по разговорам в таверне, приглашены.

Не раздеваясь, падаю на постель и сворачиваюсь калачиком. Как я ни стараюсь сдержать слезы, они все равно катятся на подушку. Я зла на мать. Так зла. Это она виновата.

Из-за нее у меня нет перспектив, только ужасная репутация.

Удивительно, что нас не отправили в Ракс вместе с дикарями.

– Ты поздно вернулась. – Нонна стоит в дверном проеме, ее черная ночная рубашка прикрыта шалью. – Или, скорее, рано.

– Это была грандиозная ночь, учитывая все волнения, связанные с лентами. – Я смотрю в окно на перламутровое небо. – Получили мы хотя бы одну?

В комнате воцаряется такая густая тишина, что мне кажется, Нонна вернулась в постель, но тут до меня доносится ее аромат лимона и глицинии, обвивая меня, как виноградные лозы.

– Нет.

– Конечно, нет. – Если существует список полукровок, которым запрещено ступать на Изолакуори, то женщины Росси точно туда вписаны.

– Королевские пиры переоценивают, Гокколина.

Осколок печали у меня в горле ощущается острее.

– Думаю, я никогда этого не узнаю.

– Mi cuori…[19]

Сегодня вечером я не хочу быть ни ее сердцем, ни каплей дождя. Мне даже не хочется быть Фэллон Росси.

– Спокойной ночи, Нонна.

Она садится рядом со мной на кровать, опускает ладонь на мои волосы, убирает пряди с влажных дорожек на щеках.

– Я сказала: спокойной ночи. – Я отодвигаюсь так, что ее рука соскальзывает.

Она замирает на мгновение, затем шепчет:

– Я люблю тебя.

Она ждет, что я отвечу тем же, матрас слегка просел под ее стройным телом, цветочный аромат атакует мои ноздри. Понимая, что не услышит от меня нежных слов, она уходит.

Ржавые петли скрипят, когда закрывается дверь в мою маленькую спальню. Только когда все звуки затихают, я вжимаюсь лицом в подушку и всхлипываю.

Таверна, как и большинство заведений в округе, закрывается в день праздника.

Гондола за гондолой, украшенные белыми цветами и увитые блестящей органзой, пересекают каналы, доставляя завсегдатаев праздников в Изолакуори. Каждый раз, когда кто-то проплывает под окном маминой спальни, у меня сжимается сердце.

Я наблюдаю, как пересекают канал разряженные в шелка и увешанные драгоценностями счастливчики. Некоторые даже поют непристойные песенки, начиная праздновать уже в лодке.

Четыре ящерицы, снующие между лозами глицинии, как будто чувствуют мою грусть, перепрыгивают через подоконник, солнечные лучи отражаются от золотистой чешуи и бегут по стенам, устраивая для нас с мамой представление. Одна ящерка даже запрыгивает маме на колени и ползает по ее сцепленным рукам в поисках идеального местечка. Уголки маминого рта подергиваются, и это немного развеивает мою печаль.

Я шепчу слова, они рассыпаются по комнате мелкими камешками. Надеюсь, они проникнут в сознание моей матери. Как только она засыпает, я переношу задремавшую вместе с ней ящерку на подоконник и закрываю окно, а затем выхожу на опустевшую улицу. Плохая, плохая идея

Сибилла и Феб не знают, что меня не пригласили, я не осмеливалась признаться в этом, опасаясь, что ради меня они поменяют планы, или, что еще хуже, страшась, что этого не произойдет. Когда солнце окрашивает небо в оранжевые и розовые тона, я оказываюсь на пристани и вижу, как Джиана запирает дверь таверны. Я хочу свернуть в переулок, прежде чем она заметит меня, но я недостаточно быстра.

– Сиб ушла с матерью и отцом больше часа назад. – Она осматривает мой наряд. – Почему ты не одета?

Вместо того чтобы еще больше погрязнуть в жалости к себе, я распахиваю глаза в притворном ужасе и шепчу:

– Неужели я снова надела невидимый наряд?

У Джианы хватает такта посмеяться над моей глупой шуткой.

– А с твоим платьем что? – спрашиваю я.

– Боги, ты думала, я пойду на изолакуоринский праздник? Не в этой жизни.

Поскольку у нас только одна жизнь, я так понимаю, в ее планы праздники не входят вообще.

– Куда же ты в таком случае?

– В Ракс. Люди устраивают собственный праздник, раз ленты остались по эту сторону канала.

Неудивительно.

Людям даже не разрешается заплывать в воды, окружающие королевский остров.

– Как ты доберешься до Ракоччи?

Она поджимает губы. Молчит. Секунду. Вторую. Наконец вздыхает.

– На лодке Энтони. Он с друзьями не попал в список.

– Я тоже.

Джиана приподнимает одну бровь:

– В это трудно поверить.

– Поверь. – Я облизываю губы. – Можно мне с тобой?

В золотом свете заходящего солнца смуглая кожа Джианы кажется темнее, почти черной.

– Твоя бабушка…

– Ей не нужно знать.

– Фэллон…

– Пожалуйста, Джиа. Я умоляю тебя. – Я подхожу к ней, молитвенно сложив ладони. – Я сделаю все что угодно. Вообще что угодно.

У нее вырывается глубокий вздох.

– Просто спаси меня от участи стать кормом для змей, когда твоя бабушка выбросит меня в канал, хорошо?

– Да! – Я почти кричу, потом добавляю уже почти нормальным голосом: – Но она не бросит тебя в канал. Я клянусь в этом всеми богами фейри.

Джиана улыбается и качает головой, затем указывает на причал, где стоит Энтони, его взгляд прикован к нам.

Я предвкушаю поездку в Ракс. Я хочу не только избавиться от тоски, но и встретиться с Бронвен.

Энтони наблюдает за мной.

– Ты не на пиру, Фэллон?

– Я Росси, помнишь? – Я прикусываю щеку, не до крови, но достаточно сильно, чтобы стало больно, и это отвлекает меня от боли, снова пронзающей мою грудь. – У нас довольно шаткое положение.

Он все еще не пропускает меня на свое судно.

– Я заплачу. – Я запускаю руку в карман юбки.

– Фэллон, пожалуйста. – Он сжимает мою руку. – Твои деньги здесь не принимаются.

Я втягиваю воздух и делаю шаг назад.

– Я понимаю. Я…

– Ты, может, и понимаешь, но явно что-то свое. – Он протягивает ладонь.

Я хмуро смотрю на нее, потом на него.

– Я бы никогда не взял у тебя денег, Фэллон, – произносит он, и его мягкий голос успокаивает мое трепещущее сердце. – Женщинам Росси всегда рады на моей лодке.

Сглотнув, я вкладываю свою руку в его ладонь, и он помогает мне взойти на борт. Когда я устраиваюсь на носу, он разматывает веревку, и я примечаю, как напрягаются его бицепсы под свободной темно-синей рубашкой.

Я уверена, он не против покрасоваться передо мной, но все же перевожу взгляд на солдатские казармы. Там сегодня тихо – большинство военных вызвано во дворец, чтобы усилить королевскую гвардию. Тем не менее несколько человек в форме расхаживают по узкому островку, который отделяет Ракс от Тарелексо.

Я задумываюсь, как мы пройдем мимо них.

– У меня нет пропуска, – говорю я.

Энтони подсаживается ко мне, оставляя своих друзей грести.

– На моем судне он тебе не нужен.

– Как это?

– Я торгую не только рыбой. – Должно быть, мое замешательство отражается на лице, потому что он добавляет: – Секреты, Фэллон. – И подмигивает, а я гадаю, какие секреты он хранит и чем торгует. – Это приносит замечательную прибыль.

– Значит, они даже не остановят нас?

– Нет.

Соленый ветерок играет с его волосами. Он убирает пряди со лба, улыбка появляется на его точеном лице, ямочка на квадратном подбородке становится заметнее.

– Я не могу поверить, что Фэллон Росси на моем судне, что она собирается в болота. – Я улыбаюсь в ответ, откидывая волосы. Он добавляет: – Не терпится скорее туда попасть. Что, в твой кофе утром помочился спрайт?

Я морщу нос:

– Фу. С чего вообще такие мысли?

– Считается, что от их мочи фейри ведут себя… дико.

– Во-первых, это отвратительно, – говорю я. Впрочем, спасибо за информацию. Как Феб, который вырос в окружении прислуживающих ему спрайтов, не рассказал мне об этом? – Во-вторых, я сама варила себе кофе, и у меня дома нет спрайтов.

Из-под судна появляется голубой змей, его рог цвета слоновой кости блестит в лунном свете. Он не обращает на нас внимания, просто плывет прочь, поднимая волну. Джиана приглушенно вскрикивает, судно раскачивается, я теряю опору. Энтони обхватывает меня рукой за талию, когда я врезаюсь в него.

– Давай отправимся в плавание после праздника.

Я вытягиваю шею, чтобы заглянуть ему в лицо.

– В плавание?

– Вода – моя стихия.

– Верно, но не морские змеи.

От его пристального тяжелого взгляда мои щеки пылают.

– Они – твоя стихия?

– Я всего-то одного встретила. – Я отворачиваюсь, гадая, не плывет ли Минимус где-нибудь под залитой лунным светом водой. – Он отнесся ко мне по-доброму. А другие, может, меня ненавидят.

– Я не думаю, что тебя кто-либо ненавидит, Фэллон.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие солью, ветром и звездным светом.

– Мой дедушка, например.

– Твой дедушка – дурак.

Я ахаю, потому что мы на расстоянии вытянутой руки от пропускного пункта и два солдата фейри стоят у плавучих ворот.

– Не говори так, – предостерегаю я.

Энтони хмурится, должно быть, решил, что я защищаю Юстуса.

– Он влиятельная персона, – поясняю я. – У него повсюду уши. И даже если ты умеешь плавать, я не хочу, чтобы ты оказался в канале.

Постепенно черны его лица разглаживаются, возвращается легкая улыбка.

Я ожидаю, что охранники остановят лодку, но по кивку Энтони они открывают ворота. Я чувствую, как один из них смотрит на меня, и утыкаюсь лицом в шею Энтони, чтобы скрыться от внимания.

– Они никому не скажут, что видели меня на твоем судне?

Пальцы Энтони сжимаются вокруг моей талии.

– Нет, если они хотят сохранить свои секреты.

Дерево и металл скрипят, когда ворота закрываются за нами, и я выпускаю застрявший в легких воздух.

– Секреты, которыми ты торгуешь, должно быть, ужасны.

– А то как же.

Думаю, мне не следовало так прижиматься к Энтони, но я чувствую себя перед ним в долгу, к тому же я бы солгала, если бы сказала, что мне не нравятся его объятия. Единственным, кто меня так же обнимал, был Данте, но так давно, что я позабыла ощущения.

Нос лодки врезается в мусор: сломанные доски, качающиеся бутылки, раздутая рыба, фекалии; зловоние заставляет меня дышать ртом. Теперь ясно, почему канал в этих краях такой мутный.

– Почему огненные фейри не чистят воду? – Мой голос звучит немного гнусаво из-за того, как я пытаюсь задерживать дыхание.

– Король считает, что люди должны жить в своей грязи, и запретил использовать магию, чтобы улучшить жизни в Раксе.

Руки сжимаются в кулаки от шока и гнева.

– Это… это… бессердечно. Если бы Данте был королем…

– Он бы сохранил запрет.

– Он бы не стал.

Я чувствую, как мышцы Энтони напрягаются, затем расслабляются, и он грустно улыбается.

– Я забыл, что он твой друг.

– Он заботится обо всех: чистокровных, полукровках, людях.

– И все же ты со мной, а не во дворце с ним, так что ему, должно быть, все равно.

У меня щемит в груди.

– Это праздник короля, а не принца.

Энтони чувствует, что настаивать на своем не стоит, и все же, когда мы проплываем мимо узловатых корней кипарисов, растущих вдоль берега, мы продолжаем спорить, и слова копятся вокруг нас, подобно мусору в воде.

Глава 8

– Держи. – Джиана передает мне криво слепленную глиняную кружку и садится на сплющенную ржавую бочку, которая играет роль скамейки. – Похоже, тебе это нужно.

Я нюхаю шипящую жидкость, и от одного запаха у меня слезятся глаза.

– Что это?

– Алкоголь…

– Это понятно. Я имею в виду, какой?

– Домашний эль. На вкус лучше, чем на запах.

Делаю маленький глоток и закашливаюсь от горького привкуса.

Джиана расплывается в ухмылке:

– К нему нужно привыкнуть.

– Ну и как долго ты привыкала?

– Долго, – смеется она.

Так это ее не первый визит в Ракс…

– Энтони в дурном настроении. Что у вас произошло в Люче?

Я бросаю взгляд поверх потрескивающего костра на Энтони и одного из его друзей, которые устроились на срубленном дереве.

– Мы обсуждали политику.

– И вы с ним придерживаетесь разных взглядов? – Она делает глоток.

Я тоже отпиваю из кружки. На этот раз пошло легче, но все равно на вкус отвратительно.

– Он не верит, что Данте правил бы лучше Марко.

– О, – только и произносит Джиана. Простой звук, который несет в себе так много всего.

– Что это значит, это твое «о»?

Она опускает кружку на колени и обхватывает ее обеими руками.

– Это означает, что, как только ты проживешь столько же, сколько мы с Энтони, твои взгляды могут измениться.

– Ты знаешь Данте, Джиа.

– И знала Марко. Может, я и не ходила с ним в школу, но он часто бывал в таверне. Нельзя сказать, что мы дружили, но ладили хорошо.

Мысль о том, что Марко сидит за столом в «Дне кувшина», настолько неприятна, что я целую минуту ничего не говорю, но потом любопытство берет надо мной верх.

– Вы с ним?..

– Котел, нет. Даже пофлиртовать не тянуло. Его эго было размером с Тарелексо и Тарекуору, вместе взятые. – Пламя костра танцует в ее глазах. Она выглядит не старше тридцати, но на самом деле ей почти сто. Она многое повидала. – После Приманиви стало еще хуже. Он вернулся с той битвы, ведя себя как бог.

Я наблюдаю за людьми – лысыми, в тюрбанах, – они хихикают и танцуют, как будто им наплевать на весь мир, как будто пятеро полуфейри, которые вторглись на их праздник, не проливали кровь наравне с мужчиной, который подавил их восстание два десятилетия назад.

– Как получилось, что люди позволили нам принять участие в их пире?

Она оглядывается вокруг. Кто-то смотрит на нас настороженно, кто-то с любопытством. Я понимаю, что лючинские изгои, с которыми я приплыла, знакомы с людьми намного лучше, чем хотят показать.

– Потому что им нужны деньги. – Джиана откидывает назад упругий локон, позволяя указательному пальцу задержаться на округлом ухе. – И из-за этого.

Я вздыхаю.

Из-за этого я сижу здесь, а не на мягком стуле в Изолакуори. Я отмахиваюсь от мрачных мыслей до того, как они испортят мой вечер.

– Деньги? – говорю я.

– Что?..

– Ты сказала, людям нужны деньги. Я так понимаю, кто-то заплатил за нас. Кто из вас? И сколько я должна?

– Фэллон…

– Ты меня знаешь. Я не люблю долги.

– Энтони обо всем позаботился. Обо всех нас, так что расслабься. – Джиана касается моего запястья. – Что касается прошлой темы… Я знаю, что ты заботишься о Данте, и, честно говоря, мне хочется верить, что он бы все изменил, получи он власть, но я знаю и то, что без выгоды для себя фейри пальцем не пошевелят.

– Он мог бы многое получить! – Я вскидываю руки в воздух, расплескивая эль из кружки, люди поглядывают на меня. Я вытираю запястье подолом и поджимаю губы, сожалея, что привлекла внимание.

– Назови хоть одну вещь, которую бы королевская семья заполучила, помогай она низшим фейри и людям, – говорит Джиана.

– Нашу верность.

– Мы и так им верны. – Джиана отпивает из кружки, пристально глядя на мерцающее пламя.

– Брать что-то и получать что-то взамен – это даже близко не одно и то же.

Она смотрит на меня.

– Я не та, кого нужно убеждать.

– Нет? Похоже, ты смирилась.

Ее взгляд возвращается к огню, серебро твердеет, как остывающий металл.

– Вовсе нет, dolcca[20].

Когда я была ребенком, каждую пятницу прибегала в таверну к Джиане. Она угощала нас с Сиб сладостями. Однажды я потыкала пальчиками в засахаренные лепестки, вслух удивляясь, почему цветочки не такие красивые, как на витрине. Джиана объяснила, что вещи с изъяном стоят дешевле. В следующую пятницу она положила передо мной идеальную, как с картинки, веточку лаванды, а рядом – надломанную.

– Скажи мне, dolcca, какая на вкус лучше?

Сладости были одинаковыми на вкус. Урок Джианы расстроил меня так сильно, так основательно, что я несколько недель подряд не заглядывала в таверну, а когда пришла, отказалась от угощения, заявив, что уже не маленькая, чтобы есть конфеты. С тех пор Джиана перестала звать меня dolcca.

Я смотрю, как на поверхности моего эля появляются пузырьки.

– Ты научила меня, что ценность зависит от внешнего вида. – Я вижу, как между бровями Джианы залегает глубокая складка, и добавляю: – Помнишь, ты купила мне засахаренную лаванду?

Ее лоб разглаживается.

– В тот день, – продолжаю я, – я была в ярости. Не на тебя, а на общую несправедливость.

– Я всегда задавалась вопросом, что случилось…

– Знаешь, что я сделала? Я потащила Данте в кондитерскую и заставила его купить обычную и бракованную конфеты. И что ты думаешь? Лавочница отказалась продавать принцу бракованный товар, отдала даром. Знаешь, что он сказал? Сказал, что не может понять, в чем разница между ними, ни по внешнему виду, ни по вкусу. Вот такой он человек, Джиа, – справедливый и понимающий.

– Я восхищаюсь им за это еще больше, но иерархию без борьбы не сломаешь. И эта борьба будет стоить людям жизни, если они не будут готовы. Как ты думаешь, кто умрет, Фэллон? Чья кровь зальет мощеные улицы? Ты действительно думаешь, что Данте убил бы собственного брата, чтобы все исправить? Чтобы улучшить ситуацию?

Она говорит вполголоса, но слова звучат так, будто она кричит, и не на весь мир, а на меня. Я чувствую себя почти спрайтом, младенцем, которого носят на перевязи у груди.

– Я знаю, ты считаешь меня наивной, но…

– Идеалисткой, но не наивной. Боги, Фэллон, хотела бы я мечтать так же, как ты. – Она сжимает мое запястье на мгновение, а после встает. – Я собираюсь выпить еще эля и повеселиться на славу. – Она делает пару шагов, оборачивается. – И прости.

– За что?

– За то, что причинила тебе тогда боль.

– Я не жалею.

– Тем не менее я сожалею. – Она мягко, почти незаметно улыбается. – А теперь иди, тоже повеселись. – Она поворачивается к толпе. Не думаю, что она специально высматривает Энтони, но ее взгляд останавливается на нем. Он угрюмо смотрит на огонь, будто это самая мерзкая стихия из всех.

Прикусываю губу. Я все еще злюсь на него за плохое мнение о Данте, но он ведь не знает его, как я. Допиваю весь свой эль до последней горькой капли и поднимаюсь.

Энтони смотрит на меня. Его взгляд не будоражит так, как взгляд Данте, но кровь определенно горячит.

Он сидит в одиночестве – Риччио и Маттиа, очевидно, нашли другую компанию.

– Можно? – спрашиваю я.

Его голубые глаза мерцают в свете костра, но в остальном он кажется неприступным. Я боюсь, он отошлет меня. Он не смотрит на меня. Но кивает.

Я сажусь, ставлю пустую кружку на землю рядом со своим заляпанным грязью ботинком.

– Тебе тоже потребовалось время, чтобы привыкнуть ко вкусу, или тебе сразу понравилось?

Он хмуро смотрит на меня. У него металическая кружка, а не глиняная.

– Мне сразу нравилось, но мне не трудно угодить.

Слова «в отличие от тебя» повисают в воздухе.

– Джиа сказала, ты заплатил за меня.

– В самом деле?

– Не сердись на нее. – Я кладу руку на его колено. – Я заставила ее рассказать мне.

– Я и не знал, что ты можешь принуждать людей, – говорит он сердито, и я быстро убираю руку.

– Я не владею чарами, Энтони. – Я зарываюсь пальцами в складки своего платья, раздраженная его мелочностью. – Никакими. Во мне ни крупицы магии, в отличие от тебя.

Я собираюсь уходить. Начинаю подниматься, когда пальцы Энтони касаются моей руки, скользят по ладони, против воли я отвечаю на пожатие.

– Прости меня, – говорит он, и язвительность в его тоне исчезает.

– За что? За то, что напомнил, насколько я бесполезна?

– За то, что вел себя как придурок-спрайт. И ты не бесполезна.

Я разглядываю подол платья, весь испачканный в грязи. Если бы у меня была хоть капля сил, я бы заставила одежду вращаться в тазу, который мы используем для стирки. Вместо этого мне приходится отскребать въевшуюся грязь ногтями.

– Может, я смогу научить тебя, как управлять водой.

– Мне двадцать два, Энтони. Я должна была научиться управлять водой десять лет назад.

– Может быть, ты поздний цветок.

– Или, возможно, я вообще не расцвету.

Кажется, его не волнует, что мои руки огрубели от работы, стали такими же мозолистыми, как и у него. А меня это волнует. Я отдергиваю руку, но он не отпускает. И затем его большой палец начинает двигаться по линии, которая, по словам Сиб, измеряет, как долго я проживу. Надеюсь, это всего лишь выдумка, поскольку моя линия жизни обрывается, едва начавшись.

– Ты во всем расцвела, Фэллон.

Я фыркаю. Ничего не могу с собой поделать.

– Не говоря уже о том, что ты встретилась с морским змеем и выжила. Может, водой ты не управляешь, но, очевидно, ты управляешь сердцами водных тварей. И водных фейри.

Я качаю головой, но его слова развеивают мое плохое настроение.

– Ты острый на язык.

– Обычно мне говорят это после того, как мой язык отважится прикоснуться к женскому телу, не раньше.

Я искоса смотрю на Энтони, желудок скручивается от его прикосновений, от мысли о его языке на моей коже. От эля. Он тянет меня за руку, нежно, как будто проверяя, буду ли я сопротивляться. Я поддаюсь, и он сажает меня к себе на колени.

– Я не ношу мундир и знаю, что ты можешь заполучить гораздо более крупную рыбу, чем простого рыбака, но, прежде чем ты меня отвергнешь и разобьешь мне сердце, дай мне шанс, Фэллон Росси. – Он целует костяшки моих пальцев, прежде чем положить мою руку на свой затылок. Как только он понимает, что я не собираюсь убирать ее, то обхватывает меня за талию, утянутую корсетом.

Чувство вины, благодарность и эль бурлят во мне. Выходить замуж за Энтони я не хочу, но поцеловать его не прочь. О чем ему и сообщаю.

– Я также хочу поцеловать тебя, Фэллон, – говорит он напряженно. – Что касается брака… выбрось это из головы.

Я провожу пальцами по бугоркам его позвоночника, вдыхая солоноватый запах его кожи.

– Я целовалась только один раз, а ты перецеловал тысячи девушек. – Понятия не имею, почему я признаюсь в этом. Я бы обвинила эль, но, вероятно, это какая-то глубоко укоренившаяся неуверенность.

– Твой опыт не имеет для меня никакого значения. Ни с одной из тех тысяч, с кем я целовался, я не чувствовал себя так, как с тобой, Фэллон.

– Неуверенным в себе?

– Обезумевшим от желания, – хрипит он, прежде чем прижаться своими губами к моим. Губами, которые принадлежали стольким, но которые сегодня принадлежат только мне.

Поцелуй медленный и томный, совсем не похожий на тот жаркий, который я разделила с Данте. Его не сопровождают слезы или сердечная боль. Мы никуда не спешим. Конечно, это неправильно, однако я представляю, что сижу на коленях у Данте и целуюсь с ним. Воображаю, что это плоть Данте упирается в мое бедро.

Я приоткрываю рот, углубляя поцелуй. Энтони действует осторожно, как будто опасается, что своим напором напугает меня. Или, может быть, нежность – его особый приемчик. Сейчас бы пригодилась подсказка Сиб, но от мысли, что лучшая подруга уже бывала на моем месте, у меня все переворачивается внутри.

Не думать о Сибилле.

Или Данте.

Не думать, и точка.

Я заставляю себя сосредоточиться на ощущениях, на податливости языка Энтони, так не похожего на все остальное его тело. Я запускаю пальцы в его распущенные волосы и прижимаюсь теснее, пока поцелуй не перестает быть сладким.

Сегодня мне не хочется нежностей. Я жду поцелуя, который сведет с ума и разум, и сердце. Который разгонит грозовые облака и согреет зимними ночами. Такого поцелуя, о которых я читала в маминых книгах.

Энтони отстраняется и произносит мое имя. Я пытаюсь поцеловать его снова, но он отстраняется. Я напрягаюсь в его объятиях. Он все еще возбужден, я предполагаю, что он все еще хочет меня, но, видимо, не хочет больше целоваться.

– Здесь сдают комнаты, – говорю я.

Я не готова к большему, но мой разум заполняют воспоминания о том, как Катриона касается Данте. А потом это делает Берил. Хотя принц ни одну из них не посадил к себе на колени, не последовал за ними наверх, он позволил им разминать его плечи и шею. Позволяет ли он другим ласкать себя сегодня? Так много женщин желают его. Я думала, что из всех женщин меня он желает больше всего, но вот я – в Раксе, на коленях у другого мужчины, так что, похоже, не так уж сильно Данте меня желает.

– Не нужно… мне не следует… – Энтони убирает прядь волос с моего лица. – Мне достаточно просто целовать тебя, Фэллон.

Я смотрю на таверну, в ее деревянных стенах прорублены такие крошечные окна, что мне кажется, внутри царит тьма даже днем. Наверняка постельное белье меняю недостаточно часто. Возможно, я слишком задираю нос, но я не хочу ложиться с мужчиной в дешевую и грязную постель.

Особенно в первый раз.

– Не здесь. – От моего ответа он замирает, и я понимаю, он ожидал, что я скажу, что свидание окончено.

– Давай позовем остальных и…

Я прижимаю кончики пальцев к его губам. Я не готова покидать Ракс.

– Пусть другие развлекаются. Ночь только начинается, Энтони.

Я заменяю пальцы губами, чтобы заставить его забыть о возвращении домой, прежде чем я смогу найти Бронвен.

Глава 9

Когда я целую Энтони, у меня кружится голова и болит мочевой пузырь. Последнее – от эля, но что насчет первого? Или мои мысли кружатся от жара, который Энтони вызвал в моих венах?

Какова бы ни была причина, мне нужно облегчиться. Я отрываю свои губы от его, мое дыхание такое же учащенное, как в тот день, когда я встретила Минимуса на портовом рынке.

– Я надеюсь, у людей есть уборные.

Его глаза блестят, губы припухли.

– Они засыпали ямы для сточной воды.

Я морщу нос.

– Потерпеть не можешь? – спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой, затем снова качаю головой, когда Энтони настаивает на том, чтобы проводить меня в уборную за таверной. Есть места, куда девушке нужно ходить одной. Он провожает меня взглядом, пока я иду к деревянному домику, от которого исходит запах гораздо хуже, чем от канала Ракоччи.

Желание терпеть до возвращения в цивилизованную часть королевства очень сильно, но желание облегчиться побеждает. Я открываю шаткую деревянную дверь, вдыхая едкий запах. Желудок сводит, я задерживаю дыхание и пытаюсь нащупать в темноте защелку и не нахожу.

Держась одной рукой за дверную ручку, я задираю юбку, спускаю панталоны, присаживаюсь на корточки над бочкой.

Если бы только Нонна могла меня видеть. О боги, Нонна! Она, должно быть, волнуется. Надеюсь, она подумает, что я пошла в таверну. А потом она узнает, что таверна закрыта, и предположит худшее… что я пробралась на гондолу и плыву в Изолакуори.

Я молюсь, чтобы она не отправилась меня искать. Она редко оставляет маму одну по ночам. Пожалуйста, пусть сегодняшний вечер не будет исключением.

Я, спотыкаясь, выхожу из вонючей кабинки. Прислоняюсь к стене таверны и закрываю глаза.

Запах шкворчащего жира доносится через открытое окно рядом, и желудок урчит. Я собираюсь вернуться на вечеринку и спросить у Энтони, можем ли мы купить еды, как вдруг меня окликает по имени незнакомый голос, останавливая на полпути и вызывая мурашки.

Я оглядываюсь, но темнота, из которой исходит голос, настолько густая, что я едва могу разобрать стену кипарисов, растущх вокруг таверны.

– Бронвен?

Тени смещаются.

– Ты знаешь мое имя.

Это не вопрос, но я отвечаю:

– Мать сказала, что вы наблюдаете за мной. А потом я увидела вас…

– Твоя мать делилась чем-нибудь еще?

– Нет. Она едва может связать два слова. – Подобно охотнику, пытаюсь в темноте разглядеть Бронвен, но не получается. – Откуда вы знаете ее? Откуда она знает вас?

– Это не имеет значения.

– Это имеет значение для меня.

– У нас не так много времени, Фэллон.

Новая волна мурашек пробегает по телу.

Порыв ветра прочесывает ветви над нами, сквозь полог листьев пробивается лунный свет. Я различаю складки тюрбана, сморщенную кожу, напоминающую расплавленный воск, и молочные глаза, мерцающие белизной.

Я делаю шаг назад, мое сердце колотится где-то в горле. Флора говорила, что Бронвен слепа, но не упомянула, что она изуродована. Что с ней случилось?

– Освободи пять железных воронов, и ты станешь королевой.

Я замираю. Это еще что? Железные вороны? Королева? Образ пресыщенного жизнью, вальяжного Марко возникает у меня перед глазами, вызывая дрожь.

– Король помолвлен – и явно не со мной, – говорю я. – И я не люблю его.

– Я знаю, ты любишь другого мужчину семьи Реджио.

На этот раз мурашки проникают под кожу, а кровь стынет в жилах.

– Откуда вы?..

– Потому что я вижу, дитя.

Дрожь пробегает по спине, потому что если она и видит, то не глазами.

– Ты хочешь сказать, что, если я найду пять… статуй, Данте станет королем и выберет меня своей невестой?

– Я говорю, что Люче скоро будет принадлежать тебе, Фэллон Báeinach.

– Бэннок?[21] – Я пытаюсь повторить незнакомое слово. – Почему вы назвали меня Фэллон Бэннок? Что это значит?

Она отступает во тьму.

– Освободи воронов, Фэллон.

– Освободить их? Эти статуи заперты?

– Да.

– Где?

– Они спрятаны по всему королевству.

Я вскидываю руки в отчаянии:

– Тогда как, богов ради, я должна их найти?

Бронвен останавливается.

– Первая приведет тебя к остальным.

– И где же первая? – Она молчит так долго, что я выдыхаю уголком рта. – Отлично, обожаю секреты.

– Я вижу одну во дворце.

– Прискорбно, именно туда меня не пускают, – говорю я и про себя добавляю: Поверь мне, в противном случае я бы сейчас была там.

– Ты здесь, потому что пришло время. – Она сливается с темнотой, как будто у нее вовсе нет тела. – Никому не говори обо мне и о том, что ищешь, или навлечешь на всех проклятье.

– Проклятье на всех… – бормочу я себе под нос. – На кого всех?

Тишина.

– Кто вы? Почему я?

Снова тишина.

– Откуда вас знает моя мама?

Прохладный ветер развевает волосы и передает еще один навязчивый шепот.

– Он ждет тебя, Фэллон.

– Кто? Данте? Энтони? – Мое раздражение отражается эхом от стволов кипарисов, от их узловатых корней, от чернильного неба.

Мне хочется зарычать и порвать темноту, чтобы добраться до Бронвен, она приводит меня в бешенство своими загадками.

– Ты в порядке? – слышу я голос Энтони и оборачиваюсь.

Я хрипло выдыхаю, приглаживаю волосы, перебирают густые пряди.

– Да, – вру я.

– С кем ты разговаривала?

– Какая-то человеческая женщина. – Хотя человек ли Бронвен? От мысли, что она может быть кем-то другим, тонкие волоски на руках встают дыбом.

Энтони обходит меня, кричит, чтобы женщина показалась. Бронвен, конечно, не откликается.

Энтони углубляется во тьму. Я понимаю, что получила то, за чем пришла в Ракс, и все же… и все же я настолько сбита с толку, что мне хочется саму себя оттаскать за волосы. Я обхватываю себя руками и сосредоточенно смотрю на широкую фигуру Энтони, пробивающуюся сквозь густую черноту обратно ко мне.

– Я не должен был оставлять тебя одну, – бормочет он.

Я сжимаю его руки, чтобы успокоить.

– Я в порядке, Энтони.

Он стискивает зубы.

– Что она тебе сказала? Чего она хотела?

– Деньги. – Ложь.

– Ты дала ей что-нибудь?

– Медяк. Чтобы она могла накормить ребенка. – Сегодня вечером ложь так и сыпется из моих уст.

Его руки дергаются, а затем звенит металл.

– Возьми. – Энтони сумел достать монету из кожаного кошелька, прикрепленного к поясу.

Я качаю головой:

– Я и так тебе должна за сегодня.

– Фэллон…

Я накрываю его пальцы, в которых он сжимает монету.

– Пожалуйста, Энтони. Может, я и не купаюсь в тарекуоринском золоте, но и не нищая.

В конце концов он смягчается и прячет медяк обратно.

– Нужно возвращаться домой.

На этот раз я с готовностью соглашаюсь. И не потому, что собираюсь вторгнуться на королевский праздник, чтобы найти статую, а потому, что мне нужно держаться подальше от этого места… от слепой женщины, которая только что сообщила, что я могла бы стать королевой, если бы нашла и освободила железных воронов.

Зачем кому-то понадобилось пленять статуи? Причем не одну, а пять! Потому что они из железа? С какой стати кузнецу создавать их в честь домашних птиц горного племени, которое напало на нас два десятилетия назад?

Глава 10

Я так погружена в свои мысли, что едва замечаю, как мы пересекли канал, пока не оказываюсь на причале. Джиана хватает меня за плечо и оттаскивает от мужчин, привязывающих судно.

– Что с тобой происходит?

Как бы я хотела рассказать ей, но, очевидно, я бы прокляла этим кучу незнакомцев.

Я перестаю покусывать губу.

– Просто задумалась… о всяком.

– Всякое – это Энтони? – Ее глаза горят. Я не могу сказать, беспокойство это или веселье, я знаю, что это совершенно не одно и то же, но мой разум не способен сейчас различать оттенки чувств. – Если ты не хочешь заходить дальше, скажи ему. Он один из немногих, кто прислушается.

Свидание с Энтони – последнее, что у меня на уме, но теперь, когда она напомнила о нем, наш поцелуй и продолжение, на которое рассчитывает Энтони, занимают центральное место. Через плечо Джианы я наблюдаю, как он выходит из своей лодки с изяществом опытного мужчины, привыкшего существовать между сушей и морем. Он ловит мой взгляд, но не улыбается. Как и я, он был на взводе с тех пор, как мы покинули Ракс.

Перевожу взгляд на Джиану:

– Я не уверена в том, чего я хочу. – Ну, кроме того, что я бы отмотала весь этот вечер назад. Всю эту неделю.

Я бы хотела, чтобы мама никогда не упоминала Бронвен и я никогда не отправлялась на ее поиски, потому что слепой женщине удалось и одурманить мой разум, и выбить меня из колеи. Могу ли я, полукровка, законно стать невестой Данте благодаря охоте за сокровищами?

Бронвен попросила меня не рассказывать ни о поисках, ни о ней, но она не говорила, что я не могу спрашивать о статуях.

Я поднимаю глаза к небу, полному мерцания звезд:

– Джиа, есть ли в королевстве кузнецы, которые работают с железом?

Она склоняет голову:

– Только один, в Изолакуори, поставляет стальные клинки военным.

Мой пульс учащается. Бронвен сказала, что первая железная птица – в Изолакуори. Может ли она быть в той кузнице?

Я хмурюсь, когда до меня доходит – только чистокровные фейри могут жить в Изолакуори, но фейри не могут работать с железом.

– Кузнец – фейри?

– Нет. Он человек. Фейри не могут прикасаться к железу.

– Он живет в Изолакуори?

– Как и короли. Из поколения в поколение. – Она прищуривается. – Откуда такой внезапный интерес к кузнецам?

За ней взлетает стая уток с бирюзовым оперением, вода стекает с их крыльев, подобно бриллиантам, забрызгивая змея, потревожившего их покой.

– Может быть, мне нужно оружие? Ведь девушка должна себя чем-то защищать, правда?

Голос Джианы опускается до жесткого шепота:

– Дардженто обидел тебя?

Я поражена ее предположением.

– Нет. Я клянусь, он ничего не сделал.

– Что здесь происходит? – Энтони подкрадывается к нам.

– Ничего, – бормочу я одновременно с тем, как Джиана говорит:

– Фэллон хочет приобрести оружие. Железное.

Я впиваюсь зубами во внутреннюю сторону щеки. Почему она взяла и рассказала ему? Я могла бы не заострять на этом внимание, но я говорю:

– Верно. Да. Я бы чувствовала себя в большей безопасности.

Энтони смотрит на Джиану. После долгой паузы его взгляд возвращается ко мне.

– Владение чем-либо железным – смертный приговор. И, учитывая твою историю со змеями, это будет не прогулка по доске[22].

– Я в курсе. Глупая идея. – Которая никуда меня не привела. Или, точнее, не привела в Изолакуори, куда мне все равно нужно попасть. – Пожалуйста, забудьте об этом.

Они обмениваются еще одним долгим взглядом, который заставляет меня выгнуть бровь, потому что в нем чувствуется нечто большее, чем просто беспокойство: в нем чувствуется молчаливое согласие и общий секрет.

Риччио и Маттиа неторопливо подходят к нам, оживленно болтая о своих успехах среди человеческих женщин. Риччио хлопает веснушчатого Маттиа по спине. Должно быть, он дразнит двоюродного брата, потому что вечно загорелое лицо Маттиа кажется румянее, чем обычно.

– Как насчет того, чтобы зайти и пропустить по стаканчику на ночь? – Джиана тянет золотую цепочку на шее, из-за корсажа появляется ключик от двери таверны.

Риччио и Маттиа с готовностью следуют за ней.

Энтони склоняет голову набок:

– Чем бы ты хотела заняться, Фэллон?

Если я сейчас пойду домой, я столкнусь с Нонной, которая почувствует мое смятение и потребует объяснений, эта женщина знает меня вдоль и поперек. Если я задержусь еще на час или два, вероятность того, что она будет спать, возрастет.

Стоп… Энтони же не предлагает проводить меня домой, не так ли?

Я вытираю липкие ладони о юбку.

– Я не готова идти домой. – Ни к нему, ни к себе.

Он кивает в сторону таверны:

– Тогда после тебя.

Я иду впереди него, грязь на подоле платья оттягивает ткань.

– Запри дверь, – говорит Джиана, пока Риччио, единственный фейри огня в компании, зажигает фитили на нескольких масляных лампах.

В Тарелексо так пусто и тихо, что кажется, будто мы пятеро – единственные живые фейри во всем королевстве. Даже спрайты, обычно жужжащие вокруг причала, отсутствуют.

Потому что все во дворце.

Дворец, который мог бы стать моим.

Я – королева…

Так нелепо звучит.

И все же… и все же я могу представить себя рядом с Данте, и не то чтобы мне не нравилось об этом мечтать.

Моя задумчивость достигает невероятных размеров, когда я помогаю Джиане отнести пять бокалов на круглый стол в задней части таверны, отделенной от окон и остальной части зала занавеской. Я сажусь между Энтони и черноволосым Риччио.

Я помню, как он еле плелся обратно к судну, а сейчас первым хватает бокал вина фейри и залпом осушает его.

– Твои манеры ужасны, Риччио. – Энтони подцепляет ножку другого наполненного бокала и ставит его передо мной. – Дамы всегда на первом месте.

– И он удивляется, почему тебе достается все веселье, а ему – крохи. – Я уловила намеки Маттиа, но мои мысли заняты птицами и Данте, поэтому не краснею.

Железные вороны. Железные вороны. Железные…

Что-то щелкает.

– Ведь вы все сражались в битве Приманиви?

Вопрос лишает моих соседей по столу и дыхания, и улыбок. Они оглядывают друг друга, губы бескровные, шеи напряженные, позвоночники прямые.

– Я нет. – Джиана первой возвращается к жизни, наклоняясь над столом, чтобы долить всем вина. – Женщин не берут в солдаты, забыла? Мы слабый пол.

Ни ее сарказм, ни ее острая ремарка не ускользнули от меня. Неравенство между полами так же нелепо, как и неравенство между расами. Как бы мне ни хотелось подробно обсудить и то и другое, у меня есть более насущная проблема.

– Но ты была поблизости, верно, Джиана?

В ее глазах и в голосе настороженность.

– Да…

– В школе рассказывали, что племена снабдили своих птиц железными когтями и клювами, чтобы превратить в оружие.

Никто не произносит ни слова.

– Была ли какая-нибудь из птиц полностью закована в железо?

Энтони хмурится, кривя губы.

– Закована?

– Доспехи, – поясняю я. – Полностью в доспехах.

– Доспехи для птиц? – Маттиа опирается руками, покрытыми светлыми густыми волосками, на круглый деревянный стол – клянусь, этот мужчина наполовину кабан.

Риччио ухмыляется:

– Я-то думал, единственное, что ты попробовала в Раксе, – это слюна Энтони.

Мои щеки покалывает от стыда.

– Оставь ее в покое, Риччио. И – нет. – Энтони наклоняет голову в разные стороны, шейные позвонки хрустят, как будто его тело сильно напряжено. – Только их клювы и когти были из железа.

Могла ли Бронвен назвать их железными воронами? Или я должна найти статуи, сделанные в честь смертоносных птиц?

– Кто-нибудь из них выжил?

– Те, кто выжил, слетелись в Шаббе, – говорит Риччио.

Я вздрагиваю:

– Шаббе?

– Ну, знаешь… тот крошечный остров на юге, который наш дорогой и справедливый король возжелал завоевать и сделал все или почти все ради этого. – Я так понимаю, Риччио действительно не нравится Марко.

– Я знаю все об этом королевстве.

Он кладет руку на спинку стула и поворачивается ко мне лицом.

– Правда?

– Да. Правда. Я знаю, что они дикари, которые ненавидят фейри и используют людей в качестве рабов, что побудило короля Косту воздвигнуть защитные стены вокруг их острова, чтобы защитить от них Люче. Что ознаменовало триумфальное окончание Магнабеллума. Великую войну между Люче и Шаббе, которая велась пять столетий назад. Знаю, что они практикуют магию крови, которая окрашивает их глаза в розовый цвет. Я также знаю, что только женщины обладают силой.

Я обмакиваю палец в вино и провожу им по ободку своего бокала.

– Я не знала, что вороны слетелись к их берегам. – Тихий гул поднимается от стекла и пронизывает зловещую тишину. – Я понимаю, что оставаться в Люче они не могли, но почему не перебрались на восток, в Неббу? Я слышала, там невероятные леса и горы.

– Вороны отправились в Шаббе, потому что шаббины почитают животных. – Серые глаза Джианы отливали серебром в свете масляной лампы.

Мой палец застывает на середине круга. Ее откровение не заставляет меня внезапно почувствовать родство с ними, но оно заставляет усомниться в их варварстве.

Стул Риччио скрипит, когда он откидывается на него. Он вертит в руках бокал с вином, заставляя пузыриться сладкий напиток.

– Почему такой интерес к воронам?

Я вытираю мокрый палец о юбку.

– Потому что я была впервые в Раксе, и я помню, что кое-кто из людей помогал горному племени, – говорю я. – И вот я задумалась о Приманиви.

Риччио медленно кивает.

– Все те, кто помогал нападавшим, Фэллон… они пошли на дно вместе с племенем. Буквально.

– В смысле?

Маттиа постукивает костяшками пальцев по исцарапанной столешнице:

– После Приманиви Марко заманил несогласных на галеон, который потопил у южного побережья Люче, на кладбище лодок.

Мое сердце стучит так, что кажется, сейчас пробьет косточки корсета.

– Кладбище лодок?

Риччио наблюдает, как Джиана наполняет его бокал, и все же кажется, что он за много миль отсюда, плывет по течению Марелюче.

– Морские течения настолько дикие, что разобьют вдребезги любой корабль, который окажется в этих водах.

– Марко скормил их змеям? – задыхаюсь я от ужаса.

– Почему ты так удивлена? – Маттиа выходит из оцепенения. – Реджио всегда избавлялись от врагов таким способом.

Маттиа бросает взгляд на стену, за которой пристань. Думаю, он беспокоится, что кто-то может подслушивать, прежде чем произнести:

– Интересно, затащили бы змеи тебя в свое логово, Фэллон?

Джиана шипит:

– Не говори таких вещей, Маттиа. Даже не думай о них. – Она опускает большой палец в лужу пролитого вина, затем оставляет на его губах рубиновую каплю – традиция фейри, чтобы произнесенные слова не сбылись.

– Я знаю, все думают, что я могу зачаровывать зверей, но это неправда. – В который раз я повторяю ложь Нонны. – В тот день в канале змей напал на меня.

Маттиа тыкает в меня пальцем:

– И все же ты жива.

– Потому что он был подростком. Это единственная причина, по которой я все еще дышу.

Энтони сжимает под столом мое дрожащее колено.

– Больше никаких разговоров о змеях, воронах или войнах, хорошо?

– Да, да. – Маттиа поднимает бокал.

Рука Энтони остается на моем колене, меня это не успокаивает, но, кажется, успокаивает его, поэтому я позволяю его ладони задержаться.

Пока кузены обсуждают рыбные места и женщин, Джиана исчезает на кухне, чтобы принести еду.

Хотя я стараюсь сосредоточиться на беседе, то и дело мысленно возвращаюсь к пророчеству Бронвен. Почему пять воронов? Могли ли они оказаться в ловушке в Люче?

Однако прошло уже более двух десятилетий. Как долго живут вороны? Котел, надеюсь, я не ищу трупы.

Я мечтаю записать все, что я узнала, но идея, безусловно, ужасная. Вместо этого я запускаю мысли по кругу в своей голове. И в какой-то момент меня осеняет мысль.

Выжившие вороны слетелись в Шаббе.

Шаббины любят животных.

Я ударяюсь коленом о нижнюю часть стола. Что, если искомые реликвии имеют отношение к Шаббе? Что, если Бронвен – шаббинка?

Энтони шепчет мне на ухо:

– Я тороплю события?

Я поворачиваюсь к нему, радуясь, что он подумал – я так реагирую на его заигрывания.

Рада, что он не пытается прочитать мои мысли.

Рада, что он не может.

Я натягиваю робкую улыбку:

– Немного.

Он целует меня в уголок губ и снова кладет руку мне на колено, где она остается до тех пор, пока взбудораженные Марчелло и Дефне не возвращаются из Изолакуори с мерцающими, как звезды, глазами.

Они принимаются описывать пир, и мое настроение портится.

Протрезвев, я встаю и шепотом желаю всем спокойной ночи.

Энтони, в свою очередь, встает и настаивает на том, чтобы проводить меня домой. Поскольку на улице все еще темно, я особо не сопротивляюсь. По правде говоря, я рада компании. Энтони, может, и не Данте, но я ему доверяю.

Пока мы прогуливаемся вдоль канала, я задаю вопрос, который не давал мне покоя в течение последнего часа.

– Я знаю, что защитные стены вокруг Люче не позволяют шаббинам проникать в наши воды, но что, если они уже здесь?

Он застывает, его пальцы на моей пояснице напряжены.

– Стражи бы вышвырнули их. Магия напитывает их кровь и насильно утягивает их тела обратно.

Вот и подтверждение моей теории о том, что Бронвен – шаббинка.

Когда мы снова начинаем идти, я говорю:

– Марко должен был отправить Данте в Шаббе вместо Глейса.

Энтони хмыкает:

– Если бы он хотел смерти брата.

Я делаю глубокий вдох:

– Почему ты так говоришь?

– Потому что Коста убил дочь королевы и использовал ее кровь, чтобы создать магический барьер между их островом и остальным миром.

У меня падает челюсть.

– Шаббины ненавидят Реджио так же глубоко, как Реджио ненавидят шаббинов.

В таком случае шаббины не помогут Данте завоевать трон.

Я возвращаюсь к исходной точке. Меня утешает только то, что теперь у меня в руках больше информации. Хотя пока трудно понять, как пять птиц приведут Данте к трону.

Энтони сжимает мою талию:

– Скоро придет день, когда мы помиримся.

Я хмурюсь, потому что не осознавала, что мы воюем.

Глава 11

Энтони весь вечер вел себя безупречно, так почему же мне кажется, что я изменяю принцу с этим красивым рыбаком? Потому что Бронвен заронила в меня зерно надежды, что нам с Данте суждено пожениться?

Звезды сегодня такие яркие, что цветущие виноградные лозы, вьющиеся по стенам моего лазурного дома, напоминают мишуру, которой наряжают Люче, когда выпадает первый снег, и сохраняют до первого цветения. Йоль[23] – время года, которое я люблю больше всего, и не потому, что я родилась в самый короткий день в году, а потому, что праздничный дух витает над всеми лючинцами и все сияет, даже самый темный канал.

Когда мы уже у дома, Энтони, который приобнимал меня за талию всю дорогу из таверны, проводит ладонью вверх по моему позвоночнику. Он нежно сжимает мой затылок и запрокидывает мою голову назад. В сотый раз я выталкиваю Данте из мыслей, потому что не Данте сделал сегодняшний вечер особенным.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, ожидая, когда губы Энтони опустятся на мои, но он не целует меня, просто смотрит с таким напряжением, от которого меня бросает в жар.

Я пытаюсь прочесть по выражению его лица, о чем он думает, но он так сосредоточен, что в конце концов я сдаюсь и шепчу:

– В чем дело?

– Я все еще пытаюсь осознать, что губы Фэллон Росси прикасались к моим сегодня вечером, и не во сне, а наяву.

Мое сердцебиение ускоряется.

– Я тебе снюсь, Энтони?

– Каждую ночь с тех пор, как я вылил на тебя тарелку с рыбой.

Ах, наша первая встреча была обыденной, но в то же время с остринкой. Едва я переступила порог «Дна кувшина», как Сиб сморщила нос и указала на свою комнату на верхнем этаже таверны. Мне пришлось идти в ее ванную и переодеться.

– Это было три года назад… Конечно, я не досаждаю тебе каждую ночь.

– Ты не досаждаешь, а украшаешь.

Должно быть, он преувеличивает, поскольку они с Сибиллой переспали в прошлом году. Не говоря уже обо всех других женщинах, с которыми я его видела. Он не может думать обо мне, лежа рядом с ними. Даже во сне.

– Не нужно обаятельной лжи, Энтони; ты уже завладел моим вниманием.

Его кривая улыбка исчезает.

– Это не ложь.

Это потому, что я отказала ему. Трудности подстегивают одержимость. Мне это знакомо. За исключением того, что теперь, по словам сумасшедшей леди в Раксе, я могу заполучить Данте.

Я мысленно разбираю имя принца на буквы и выбрасываю, чтобы легкий теплый ветерок унес их от меня, затем хватаюсь за воротник рубашки Энтони и притягиваю его ближе. Он толкает меня спиной к входной двери, прижимая все твердые выпуклости своего тела ко всем мягким впадинам моего.

– Боги, что я хочу сделать с тобой, Фэллон Росси. – Он проводит костяшками пальцев по изгибу моей шеи к выступу ключицы, затем скользит ими вверх по шее, приподнимая подбородок так, чтобы наши губы оказались на одном уровне.

От его слов у меня закипает кровь. Я хочу знать, что именно он хочет сделать. Хочу испытать все это на себе, но никак не могу привести его домой, там мама и бабушка. Стены слишком тонкие, а Энтони слишком крупный, чтобы пройти незамеченным.

Мне двадцать два, но все равно я не чувствую себя достаточно взрослой, чтобы приводить парня домой. Интересно, когда я пойму, что уже можно? Когда мне перевалит за сотню?..

Энтони упирается ладонью в деревянный косяк над моей головой и прижимается лбом к моему лбу. Тяжелый судорожный вдох спустя наши губы соединяются, и его умелый язык – ох! – заставляет меня стонать. Его бедра прижимаются к моим в медленном страстном танце, от которого тепло разливается по всему телу.

Сегодняшний вечер кажется нереальным. Нежная мечта, которая испарится, как утренняя роса, с первыми лучами солнца.

Энтони прихватывает зубами мою нижнюю губу, дразня, покусывая, как будто напоминая мне, что он настоящий. Что это действительно происходит. Что мы действительно происходим.

Еще одну страстную минуту спустя я отрываюсь от него.

– Энтони, мы должны…

Дверь за моей спиной открывается, и мы падаем. Каким-то чудом, и этим чудом является ладонь Энтони, мы не разбиваемся о пористые плитки.

– Buonsera[24], синьора Росси. – Шея и подбородок Энтони заливаются краской.

Нонна прищуривается, смотря на его лицо, а затем на руку, обвивающую мою талию, которую он отдергивает, как ребенок, пойманный на краже конфет из банки.

– Добрый вечер, синьор Греко.

Он проводит ладонью по лицу, словно пытаясь прикрыть румянец.

– Энтони просто провожал меня домой, Нонна. – Возможно, потому, что это моя бабушка, или, возможно, потому, что кожа Энтони в таких же красных пятнах, как кожа Маттиа, я не могу сдержать улыбки. – Не нужно устраивать ему допрос с пристрастием.

– Провожал тебя домой, говоришь? – Ее взгляд не смягчается. – У вас двоих были проблемы с поиском дверной ручки?

Моя улыбка становится еще шире.

– Мы еще не приступили к ее поискам.

Она бросает на Энтони сердитый взгляд, такой же крепкий, как чай, который она заваривает утром и вечером.

Я больше не улыбаюсь:

– Прекрати, Нонна. Энтони не сделал ничего плохого.

Внимание бабушки наконец переключается с бедняги на меня.

– Где ты была всю ночь, Фэллон? – Ее глаза такие же темные, как лес на материке, а кожа под линией ресниц более темного лавандового цвета, чем обычно.

Я поворачиваюсь к Энтони и быстро шепчу:

– Иди.

Он не уходит. Во всяком случае не сразу. Но в конце концов понимает, что это лучший, даже единственный вариант. В дверях он задерживается.

– Спасибо за сегодняшний вечер. – Он больше не краснеет. Он выглядит чрезвычайно трезвым и чрезвычайно обеспокоенным тем, что оставляет меня разбираться с бабушкой в одиночку.

– Увидимся завтра.

Еще один удар сердца в оглушительной тишине.

Второй.

А затем дверь с приглушенным щелчком закрывается.

– Где ты была? – Нонна кутается в шаль, чтобы защититься от холода, который по ночам поднимается с канала.

– Я была с Энтони.

– Где?

– Мне больше не тринадцать, Нонна.

– Где?

– В таверне.

Она окидывает взглядом мою юбку.

– Я и не знала, что в таверне такая грязь.

Я задерживаю дыхание, пытаясь придумать ложь, в которую она поверит.

– Энтони пригласил меня на свою лодку, а рыбацкие лодки не особенно чистые.

– Я не знала, что он ловит рыбу в грязи.

Я злюсь. Бабушка всегда оберегает меня, но сейчас заходит слишком далеко.

– Я не была в Изолакуори, если это то, о чем ты беспокоишься.

– В Изолакуори нет грязи, так что нет, не об этом я беспокоилась. Единственное место, где есть грязь, – это Ракс. – Тишина, которая разливается между нами, такая громкая, что давит на мои барабанные перепонки. – Скажи мне, что ты была не там.

Я могла бы продолжать лгать, поскольку никакое количество соли на моем злом языке не выдало бы обмана, но я предпочитаю правду:

– Я была. Я отправилась туда. И это было потрясающе. Знаешь, что еще я сделала сегодня вечером? Я поцеловала Энтони. И поскольку ты хочешь знать все о моих делах, после того как мы вернулись из земель смертных, я пошла в таверну выпить с Джианой и членами команды Энтони, прежде чем он проводил меня домой и снова поцеловал.

Рот Нонны кривится, когда я все выкладываю.

– Вот. Ты в курсе всего, что связано с Фэллон. А теперь я могу идти спать или тебе нужны подробности? – Сердце колотится о ребра, и хотя часть меня осознает, что я веду себя неуважительно, другая часть напоминает, что я имею право на личную жизнь.

– Ты спала с ним? – Бабушка так морщит лоб, что внезапно выглядит на все триста сорок семь своих лет.

– Вот уж это точно не твое дело, Нонна, но нет.

– У Энтони определенная репутация.

До этого я еще сдерживалась. Теперь же с языка срываются дерзкие слова:

– И у женщин Росси тоже. Я думаю, мы с Энтони идеально подходим друг другу. Тем более что он не принц. По крайней мере сейчас я не перегибаю палку, верно?

Я наблюдаю, как каждое мое слово отражается на бабушкином лице, затем поднимаюсь по лестнице и захлопываю за собой дверь, не заботясь о том, причинила ли я ей боль, разбудила ли мать.

Если бы только у меня были средства уехать, средства жить так, как мне нравится, а не так, как нравится всем остальным.

Я думаю об Энтони и его предложении пожениться, а затем о Бронвен и ее пророчестве. Хотя оба варианта освободили бы меня от гнета бабушки, но оба связали бы меня по рукам и ногам.

Я ненавижу то, насколько ограничен выбор у женщин. Может быть, отважиться и пересечь южные моря, сбежать в Королевство Шаббе?

Я представляю, как преодолеваю чары и причаливаю к острову розового песка.

А потом вспоминаю, откуда такой цвет…

По словам моряков, часто посещающих «Дно кувшина», это гиблая земля, где белые пляжи порозовели от пролитой сто лет назад крови фейри и людей и где жители обитают в грязных хижинах, а мужчин кастрируют за самые незначительные проступки.

От этого образа у меня сводит живот, а желание сбежать исчезает. Люче, может, и далеко до совершенства, но это мой дом.

Здесь мой народ. Мои друзья. Мой змей.

И, может быть… только может быть… мой трон.

Глава 12

Кольца, на которых висят мои занавески, позвякивают, вырывая меня из беспокойного сна. Мелькает мысль, что это Нонна пришла обсудить нашу ссору, но тут я замечаю розовые оборки, золотые блестки и эбеновую[25] кожу.

– Я надеюсь, у тебя была веская причина, чтобы бросить нас с Фебом прошлой ночью.

– Уходи, Сиб, – бормочу я, когда блики солнечного света бьют по моим зажмуренным векам. – Слишком рано.

– Не уйду.

– Почему ты меня никогда не слушаешь?

– Я тебя послушала вчера – кое-что о встрече на гондоле, – и знаешь что? Тебя. На ней. Не было.

Застонав, я открываю глаза.

– Я в курсе.

Яркий свет очерчивает скрещенные руки Сиб, обиженно надутые губы и пышное платье.

– Ты только что вернулась?

– Нет, сначала привела в порядок свою коллекцию ночных рубашек, – невозмутимо отвечает она. – Почему, во имя трех королевств, ты не пришла?

В висках покалывает, веки тяжелые.

– Потому что меня не пригласили, вот почему.

– Что ты имеешь в виду? Конечно, пригласили.

Я взбиваю обе свои тростниковые подушки и приподнимаюсь повыше, гадая, не проглотила ли она трубу перед тем, как покинуть замок, потому что ее голос особенно пронзителен.

– Тебе обязательно орать?

– Я не ору, – кричит она.

Я массирую виски:

– Должно быть, я слишком много эля выпила.

– Ты ходила куда-то выпить? Куда? Подожди, мы отклоняемся от темы. – Бодрствование всю ночь всегда придавало Сибилле дополнительную энергию. Пока ее голова не коснется подушки. Тогда она тут же проваливается в сон.

– Тебя точно пригласили, Фэл. Я спросила Данте, и он сказал, что у него есть спрайт, ответственный за отправку ленточек, и он доставил одну тебе домой.

– Ну, должно быть, у спрайта был неверный адрес.

Сибилла бросает на меня насмешливый взгляд.

– Все знают, где находится дом Росси, и поскольку неисполнение королевского приказа стоит спрайтам крыльев, ленту доставили.

– Я искала. – Я полностью проснулась. – Я везде искала, Сиб. Думаешь, я не хотела пойти?

Сибилла наконец замолкает. Судя по направлению ее взгляда, в голове у нее роится множество мыслей, и все они о женщинах, живущих под этой крышей. Или, скорее, об одной женщине, поскольку другая имеет ограниченное представление о реальности.

– Зачем ей портить твой вечер? – Голос Сиб звучит не громче моего пульса.

– Чтобы защитить меня.

– От чего?

От тоски по мужчине, намного выше меня по положению.

Я заменяю правду другой, которая представит Нонну заботливой бабушкой, а не назойливой.

– Ты знаешь, как она относится к главе королевской гвардии.

– При чем тут твой дедушка?

Прошлой ночью я была зла на Нонну, но сейчас мне больно. Не столько потому, что она не дала мне попасть на бал, сколько потому, что заставила думать, будто общество меня отвергло. И все же я защищаю ее. Может, метод она избрала неверный, однако зла она мне не желала. Кроме того, я презираю ее – но это мое дело; когда другие презирают ее… этого я не потерплю.

Я протираю глаза, прогоняя сон, хотя мне кажется, я натираю припухшие веки солью.

– Нонна беспокоится, что он может сказать мне что-то жестокое.

– Такое бывало?

Я хмурюсь:

– Нет. По крайней мере, не мне лично. – Не сомневаюсь, что дедушка знает, как я выгляжу, как и я знаю, как выглядит он, хотя мы никогда не встречались.

Вопрос Сибиллы заставляет меня задуматься. Что, если дедушка не такой неприятный, каким Нонна его всегда изображала? Что, если он не ненавидит меня? Что, если он никогда нас не навещал потому, что она ему запрещает?

Все домыслы меркнут перед фактом: если бы у него была хоть капля любви ко мне, он бы разыскал меня. В конце концов, что это за глава, который ведет армию в бой, но боится войти в дом бывшей супруги?

Я испускаю еще один вздох и с усилием сажусь.

– Расскажи мне, как все прошло.

Сиб опускается на смятые простыни рядом со мной.

– Волшебно. Величественно. – Ее широко раскрытые серые глаза блестят, как будто несколько блесток, украшающих ее высокие скулы, попали на ресницы. Секунду спустя ее настроение меняется: – Ужасно. Абсолютно ужасно.

Толкаю ее, потому что знаю: она лжет, чтобы я чувствовала себя лучше. Так поступают друзья.

– Я не ревную. Я сама провела довольно приятную ночь.

– Распивая эль?

– Распивая эль.

– Не одна, верно?

– Не одна. Ты же помнишь клятву соли, которую мы дали? Не пить в одиночку, пока нам не исполнится по крайней мере двести и мы не будем потрепаны с головы до ног.

Она закатывает глаза:

– Нам было девять.

– И все же, клянусь, я была не одна. Джиа была со мной.

– А еще кто? Ну, то есть я люблю сестру, но она рассудительная особа.

– Джиа не рассудительная.

Сибилла приподнимает бровь:

– Хм. Все, что делает моя сестра, – это работает, работает, работает. Чего у нее нет, так это общения с людьми, особенно если оно связано с выпивкой.

– Ну, она была со мной, и мы выпили.

– Эль? Ты действительно пила эль? – Сибилла морщит нос, потому что это самый дешевый сорт алкоголя, который существует в Люче, поэтому к нему относятся неодобрительно все, в ком есть хоть капля крови фейри.

– Эль – далеко не худшее, что я пробовала. Помнишь тех мягких моллюсков, которых Феб заставил нас есть?

Она давится:

– О боги, не напоминай. Подскажи, почему мы приняли его вызов?

– Чтобы он перестал мечтать о Плимео и пригласил его на свидание.

– Ах да. Ты и я… всегда такие самоотверженные.

Я смеюсь, все еще вспоминая багровые пятна на щеках пятнадцатилетнего Феба, когда он подошел к объекту своей привязанности и спросил, не хочет ли тот полюбоваться звездами на невероятно просторной крыше его родителей.

– Кто еще был на этом празднике эля, кроме моей сестры?

Я настороженно смотрю на нее. Пусть я знаю, что она не влюблена в Энтони и никогда не была, но меня охватывает чувство вины.

– Энтони, Маттиа и Риччио.

Ее ресницы взлетают высоко.

– Ага. Теперь пазл складывается. – Она склоняет голову набок и, прищурившись, смотрит на меня, как будто пытается разгадать головоломку. – Я думаю, Маттиа.

– Ты думаешь, Маттиа – что?

– Предполагаю, он тот, кто вызвал этот румянец на твоих щеках и оставил этот засос на твоей шее.

Я кладу ладонь на участок кожи, на который она красноречиво пялится.

– Не Маттиа.

Уголки ее рта дрогнули.

– Риччио? – От моего отрицательного кивка ее улыбка увядает. – Энтони. Вот ведь дамский угодник.

– И ты переспала с ним.

– Половина Люче переспала с ним, и это только потому, что другая половина – мужчины, а Энтони не по этой части. – После паузы она добавляет: – К огромному сожалению Феба.

– Я не понимаю, почему он мне не может нравиться. Или ты ревнуешь? В таком случае я отступлю.

– Милая, я совершенно не ревную. – Она похлопывает меня по ноге. – Можешь накормить меня солью, я не вру.

– Я тебе верю. – Я сгибаю колени и подтягиваю ноги к груди, раздраженная тем, что, как и Нонна, моя лучшая подруга не поддерживает меня. – Я знаю, что у Энтони есть определенная репутация, но я не вижу ничего плохого в том, чтобы воспользоваться его навыками.

Сибилла вздыхает:

– Потому что ты, моя дорогая Фэллон, привязываешься, и я знаю, что он предложил тебе брак, но он никогда не выполнит обещание.

– Я не хочу выходить за него замуж.

– Ты хочешь сказать, что не против стать еще одной зарубкой на столбике кровати этого человека?

– Да, – рычу я раздраженно. И устало. Но в основном раздраженно.

После секундного молчания она выдыхает:

– Хорошо.

– Хорошо – что?

– Хорошо, я поддержу твое решение.

– Ты моя лучшая подруга. Ты обязана поддерживать все мои решения, даже самые ужасные.

Сибилла ложиться поперек кровати на спину, выгибается и вытягивает руки над головой.

– Да-да.

Я встаю.

– А теперь расскажи мне все до мельчайших подробностей об этом празднике.

Сибилла ничего не упускает, и к концу ее рассказа я чувствую себя так, словно присутствовала на балу лично, зажатая между ней, Фебом и тысячами других очаровательных фейри.

Не отрывая взгляда от зеркала над комодом, я спрашиваю:

– Ты, случайно, не видела, дворец не украшают никакие статуи птиц?

– Статуи птиц?

Хотя волнистые волосы уже в полном порядке, я продолжаю их расчесывать.

– Кто-то упомянул красивую статую, ты ведь знаешь, как сильно я люблю животных…

– Не видела ни одной, но нас загнали на лужайку в саду, там буквально были сотни фейри на квадратный сантиметр и столько же спрайтов. Я могла не заметить украшения.

Сибилла редко чего-то не замечает. По крайней мере не раньше, чем выпьет третий бокал вина фейри. Похоже, статуя ворона, которую я ищу, не выставлена в садах, значит… она где-то в замке.

Я думаю о людях, которые могли бы о ней знать.

Бабушка?

Точно не могу спросить ее.

Катон?

Я мысленно перебираю придворных, кто мог бы помочь: дедушка, кто-то из венценосных особ либо, что еще хуже, Нонна.

Я откладываю щетку для волос. Нужен кто-то, кто бывал в личных покоях короля.

– Катриона…

– Ты слышала? Такая пошлость.

– Слышала – что?

– Что она не отлипала от Марко. – Она морщит нос.

Я хмурюсь, потому что Сибилла никогда раньше не осуждала куртизанку.

– Это ее работа.

Сибилла переворачивается на живот и приподнимается на локтях.

– Да, но это была церемония его обручения. Бедная невеста была так подавлена, что мне захотелось обнять ее, а ты знаешь, как сильно я ненавижу обнимать незнакомцев.

– Я не имела в виду прошлую ночь, но согласна, это довольно пошло. – Нареченной Марко придется привыкать к этому. Мимоходом я задаюсь вопросом, изменял бы Данте когда-нибудь своей нареченной, но от этого у меня сводит желудок, поэтому я отбрасываю мысль подальше.

– Отдаю должное Эпонине. Она сохраняла спокойствие. – Сибилла вздыхает, устремив взгляд в безоблачное голубое небо. – Подумать только, женщины мечтают выйти замуж за королей. Их ждет жалкая жизнь.

– Нет, если брак по любви.

Она искоса смотрит на меня.

– С каких пор монархи женятся по любви?

Они этого не делают, но скоро все изменится.

Может быть.

Я расправляю плечи.

Никаких «может быть». Это изменится, когда я стану королевой рядом с Данте.

Она закатывает глаза.

– Ты читаешь слишком много книг.

– А ты читаешь слишком мало.

Колибри проносится перед окном, чтобы утолить жажду на нашей глицинии, махая крыльями так быстро, что кажется, будто тело висит в воздухе. Я вспоминаю о железных воронах, которые изменят мою жизнь.

– Я живу – ты мечтаешь, – говорит Сибилла.

Потому что мечты безопасны, а жизнь… ну, а жизнь – нет. И станет еще менее безопасной, как только я начну собирать реликвии, способные свергнуть короля.

– Сиб, если бы кто-то дал тебе ключ, чтобы открыть дверь, открыть которую ты всегда мечтала, что бы ты сделала?

Между ее тонкими черными бровями появляется небольшая вертикальная борозда.

– Я бы сначала постучала.

– Это гипотетическая дверь.

– Тогда я бы гипотетически постучала.

Я не уверена, как применить ее совет.

Узнать больше о железных воронах?

Единственный способ получить доступ к Великой библиотеке на Тарекуори – это уколоть палец о веретено у входа и оставить отпечаток в книге регистраций.

Я могу сколько угодно злиться на Нонну, но не нарушу данное обещание не оставлять следов моей странной крови.

Глава 13

Я вытираю бокалы, когда в «Дне кувшина», вальсируя, появляется Катриона, одетая в новое платье цвета морской волны с рукавами-крылышками, ниспадающими с плеч. Она видит, как я разинула рот, и медленно поворачивается.

– Любезно предоставлено нашим величеством. Вместе с этими красавицами. – Она откидывает светлые волосы, открывая серьги-каффы, украшенные сапфирами. Украшения сужаются к точке над округлым кончиком уха, создавая иллюзию пиков.

Я не спрашиваю, что она сделала, чтобы заслужить такие подарки, поскольку уже знаю, но она все равно рассказывает мне, не упуская ни единой детали. Муха в спальне Марко была не так хорошо осведомлена об анатомии и предпочтениях короля.

Кстати, о мухах…

– Мне всегда было интересно, как выглядит спальня монарха?

Ее глаза сверкают так же ярко, как и серьги.

– О, это нечто прекрасное. Потолок – стеклянный купол, через который видно небо, а стены выложены зеркальной плиткой, и ты чувствуешь себя парящей в небе. И его ванная комната. Боги, я влюблена в его ванную комнату. В ванной проточная вода, которая течет из труб.

Я чуть не пошутила по поводу того, что Катриона знакома со всеми трубами Марко, но вовремя прикусила язык. Еще не время для колкостей.

– У него есть картины? Или статуи? – спрашиваю я.

– Карта королевства. Количество земель, которыми он управляет, впечатляет. Ты знала, что Тареспагия в четыре раза больше Тарелексо и Тарекуори, вместе взятых?

– Нет. Но теперь я знаю. Что-нибудь еще? – Я протираю один и тот же стакан, но Катриона слишком погружена в свои мысли, чтобы это заметить.

– Насколько я помню, нет.

Итак, воронов нет в личных покоях короля. Еще одна область, которую нужно вычеркнуть из моей карты сокровищ.

Катриона моргает, выходя из транса.

– Почему ты не пришла?

– Я потеряла ленту.

– Ты… – Булькающий смех срывается с ее губ. Потом до нее доходит, что мне не смешно, и она успокаивается. – Мне жаль. Это обидно.

Я скриплю зубами, мой гнев на Нонну снова разгорается. Ее не было дома, когда мы с Сибиллой уходили, но я твердо намерена поговорить с ней после смены.

Катриона теребит пальцами заостренные кончики своих сережек.

– Так ты осталась одна дома?

– Нет. Я встречалась с друзьями, которые не получили приглашений.

– Как милосердно с твоей стороны. – Она зевает, показывая, что она думает о моем милосердии.

Если только она не устала.

Предпочитаю думать, что это усталость. Я не отрываю взгляда от стакана, который вытираю.

– Ты вчера видела Данте?

– Да. Он вел себя наилучшим образом. К тому же присутствовала принцесса Глейса.

– Какое отношение имеет к нему принцесса Глейса?

– Он ухаживает за ней, глупышка. Она выглядит холодной. И бледной. Так отвратительно. Можно подумать, что на севере не светит солнце.

Прежде чем я успеваю оторвать челюсть от столешницы, дверь таверны распахивается, и входит Энтони, балансируя поддоном, доверху набитым рыбой вперемешку со льдом. Он находит меня взглядом, и тут же на его губах появляется улыбка.

– Фэллон. Катриона. – Он здоровается с обеими, но смотрит только на меня.

Он обходит бар и идет на кухню, чтобы отнести добычу матери Сибиллы, которая была по локоть в луке и чесноке, когда я заходила в последний раз.

Катриона смотрит на вращающуюся дверь.

– Твое пламя обжигает, micara.

– Что?

– Энтони чуть не врезался в стену вместо двери. Марко задал кучу вопросов о тебе. И Сильв… – Ее глаза широко раскрываются. – Твоя девственность цела?

От ее слов меня бросает в жар, впрочем, больше я думаю, почему король расспрашивает обо мне. Мы даже никогда не встречались.

– А как ты собираешься заработать золотую монету?

Мое сердце бьется от напряжения под корсетом. Золотая монета покроет арендную плату за квартиру по крайней мере на год.

– Даже три, если король в деле… – размышляет Катриона вслух.

Я отставляю стакан.

– А как можно заработать?

– Сделав то, что я сделала восемьдесят два года назад.

Мой пульс учащается, потому что, мне кажется, я знаю, к чему она клонит.

– Что ты сделала?

– Я продала на аукционе свою девственность.

– Ты… – Я морщу нос и качаю головой: – Нет. Я бы никогда не смогла.

Энтони выходит из кухни, воздух наполняется ароматом перламутровой чешуи и жгучестью нарезанного лука. Он подходит ко мне, я думаю, что он собирается обнять меня за талию, но его цель – раковина.

Он опускает руку в таз, полный мыльной воды, затем берет кусок мыла и растирает его между ладонями.

– Что ты задумала, Катриона – умелые ручки?

Ее указательный и средний пальцы взлетают вверх, плотно сжатые, вульгарный жест, популярный среди полукровок и людей.

– Не твое дело, Энтони.

– Если это имеет отношение к Фэллон, это мое дело.

Моя спина напрягается, потому что поцелуй не дает ему права считать меня «его делом».

Он вынимает кухонную тряпку из моей мертвой хватки, чтобы вытереть руки.

– Я серьезно, Катриона. Не развращай ее.

Она фыркает:

– Неожиданно слышать это из уст того, кто переспал с бо́льшим количеством людей, чем я, и чья работа – это… рыбалка. – Она берет обжаренный с розмарином грецкий орех из миски, которую я только что наполнила, и отправляет в рот. Тщательно прожевав, она добавляет: – И не для товарищей по постели.

Энтони и Катриона сердито смотрят друг на друга, и я на мгновение задумываюсь, были ли они когда-то любовниками, но выбрасываю это из головы, потому что предпочитаю не знать правду.

Шум с пристани просачивается в таверну и пробивается сквозь стену напряжения, воздвигнутую вместо деревянного бара.

– Вот ты где! – Феб проводит рукой по светлым локонам, низко сдвинув брови над сверкающими изумрудными глазами.

Что называется, вовремя.

– Вот я где.

Он хватает из миски горсть грецких орехов.

– Мы с Сиб провели всю ночь в поисках… – Его голос стихает, когда Энтони переплетает свои пальцы с моими.

Я не сжимаю его ладонь, но и не отстраняюсь.

– Мы продолжим с того места, на котором остановились, когда в таверне будет не так многолюдно, – говорит Катриона и прихватывает еще один орех, затем заворачивается в шелк цвета кобальта и поднимается по деревянной лестнице, которую я недавно вымыла, потому что один из детей Флоры снова заболел, а Сибилла легла вздремнуть.

Энтони заправляет прядь волос мне за ухо.

– Во сколько ты заканчиваешь?

– Я не знаю.

Феб забрасывает орешки в рот, зачарованно наблюдая за нами.

– Не важно. Я договорился встретиться тут с Маттиа и Риччио, как только мы закончим с поставками. – Я отрываю взгляд от своего друга и останавливаю его на Энтони, который воспринимает это как приглашение наклониться и поцеловать меня. У его губ вкус соли, солнца и греховных обещаний. Я так нервничаю, что не могу расслабить ни губы, ни тело. Даже мое сердце, кажется, окаменело.

Я прижимаю ладони к его груди, быстро отрываясь.

– Не здесь.

– Прости. – Он проводит мозолистым большим пальцем по моему подбородку, прежде чем отступить. – Увидимся позже, синьорина Росси.

Феб оборачивается и смотрит, как мужчина уходит, ухмылка щекочет уголки его рта.

– Вот и разгадка, почему Фэллон нас бросила. Расскажешь. А-б-с-о-л-ю-т-н-о в‐с-е. – Ему удается пропеть даже согласные звуки.

– Не по этой причине я не пришла. – Жар приливает к лицу. – Он не причина.

– Ну да.

– Я клянусь. Я подумала, что не получила ленту, надо было как-то это пережить.

– В постели с Энтони?

Я хватаю орех и бросаю в его ухмыляющееся лицо.

– Заткнись.

Он перестает посмеиваться надо мной и произносит серьезным тоном:

– Почему ты думаешь, что не получила ленту? Ты среди тех, кого Данте любит.

Я пожимаю плечами:

– Репутация Росси и все такое.

– Должен сказать, Данте был очень расстроен. – Феб оглядывается через плечо на окна, выходящие на пристань, выражение лица у него напряженное, что для него несвойственно. – И он, вне сомнений, расстроится еще больше, когда узнает, как ты провела эту ночь. – Кончики его ушей торчат из-под прилизанных волос. – Я обожаю петушиные бои, но то, что ты затеваешь, Пиколина[26], мне не нравится.

Я закатываю глаза.

– Ты опять забыл, что мы одного возраста, Фебс?

– Я тебя так называю, потому что ты маленькая.

– Я не маленькая. Ты просто необычайно высокий.

Мы обмениваемся улыбками, но его слова оседают на нас, как облака, вечно покрывающие горы.

– У них нет причин драться из-за меня.

– Разве нет?

– Энтони и я… у нас несерьезно. Мы целовались, больше ничего. А Данте… Ну, я слышала, он имеет виды на принцессу.

Феб фыркает:

– Во имя долга. Поверь мне. Между ними не было никакого притяжения. Не так, как между вами. – Он прожевывает еще орешек. – Я должен попросить у тебя совета, так как мне еще только предстоит покорить сердце мужчины своими поцелуями.

– Возможно, потому, что ты целуешь их ниже пояса, а сердце выше

Феб усмехается:

– Моя любимая девственница только что грязно пошутила?

– Перестаньте все упоминать мою девственность!

– Не знаю, о чем ты. Кто эти все?

– Катриона предложила мне продать ее на аукционе.

Феб не доносит орех до рта.

– Она говорит, – продолжаю я, – что я могла бы получить пару золотых монет. – Я прикусываю нижнюю губу, представляя, насколько проще была бы жизнь, имей я деньги.

– Нет.

– Нет – что? Я не стою так много?

– Ты стоишь гораздо больше, но это к делу не относится. Ты потом пожалела бы об этом. – Помолчав, он добавляет: – Если тебе нужны деньги, мой кошелек – твой кошелек.

– Твои родители лишили тебя их.

– Но они не сменили замок ни на своих дверях, ни на своем сейфе. Ты бы видела, сколько золота они хранят. И не только в виде монет.

– Фебс, я никогда не смогла бы взять деньги твоих родителей. – Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь. – Но спасибо.

Я перевожу разговор с темы моей девственности и финансов на его нынешнего приятеля, фейри по имени Меркуцио, который не очень богат, но компенсирует это другими своими умениями. Благодаря их с Сиб и Катрионой болтливости, когда придет время, я буду точно знать, как и что надо делать.

– То, что дано, не считается взятым, – бросает Фебс, прежде чем покинуть таверну. – Просто имей в виду.

Моему разуму требуется мгновение, чтобы понять, что он говорит не о сексуальных актах.

Мне неприятно признавать, что я испытываю искушение занять у него денег, но, к счастью, он уходит прежде, чем я успеваю поддаться искушению.

Но, боги, это безостановочно крутится у меня в голове, становясь громче, чем шум таверны. Становится так громко, что я добровольно отправляюсь в подвал, место, которого обычно стараюсь избегать, ведь я не любительница тесных сырых помещений.

Прижимаю ладони к вискам. Как только чувствую, что преодолела искушение, хватаю бочонок с вином.

– Вы прячетесь от меня, синьорина Росси?

Мое сердце дергается в такт с моим телом, а бочонок выскальзывает из рук и с тревожным стуком падает на пол. Каким-то чудом пробка остается на месте, а древесина не трескается. Чего не могу сказать о собственном спокойствии.

Я наклоняюсь, чтобы поднять бочонок.

– Зачем мне прятаться от одного из моих самых близких и старейших друзей?

Глава 14

– Твой друг? Вот я кто для тебя? – Данте стоит у входа в погреб, скрестив руки на груди. Он в белом военном мундире, позолоченный воротник расстегнут, длинные косы перекинуты через плечо. Золотые бусины, вплетенные в темную копну, преломляют свет, исходящий от единственной масляной лампы.

Он впивается в меня своими голубыми глазами, которые очаровывали меня с того дня, как тарекуоринские девочки толкнули меня на глазах у всего класса и я упала на колени. Он не только помог мне собрать книги, но и предложил свою руку, помогая подняться, и защиту. Никто никогда больше не толкал меня, но это не значит, что надо мной вообще прекратили издеваться.

– Я ждал тебя всю ночь на моем одиноком крошечном троне.

– С принцессой под боком. Я бы вряд ли назвала тебя одиноким.

– Алёна – просто друг. Марко желает союза с севером, и поскольку Эпонина из Неббы, а он может жениться только на одной женщине, он хочет, чтобы я ухаживал за другой. Вот и все.

Поднимая бочку, произношу:

– Как насчет того, чего хочешь ты?

– Я принц, Фэл. Мои желания стоят на втором месте после моих обязанностей.

Вот только я не хочу быть второй женщиной.

– Но прошлой ночью между нами ничего не произошло.

Мое грохочущее сердце сотрясает вино в бочке.

– А что было до прошлой ночи?

– Меня не было четыре года. – Его кадык скользит вверх и вниз по горлу, а затем он отталкивается от дверного косяка и вырывает бочонок из моих рук. Я использовала все десять пальцев, а он зацепляет бочонок двумя. – Которые ты не можешь использовать против меня. Особенно учитывая, что ты работаешь в борделе.

– Это таверна, Данте.

– Это еще и бордель. – Он вздыхает. – У тебя были свои приключения, у меня были свои. Давай оставим прошлое в прошлом.

Я сосредоточиваюсь на щетине, покрывающей его подбородок, чтобы он не заметил боль в моих глазах. Я могу пересчитать свои приключения по пальцам одной руки – одного пальца достаточно, – в то время как ему, несомненно, нужно больше двух рук.

– Послушай, я пришел сюда не для того, чтобы ссориться. Я пришел сюда, потому что скучал по тебе вчера и беспокоился, не случилось ли чего. Почему ты не пришла?

– Я потеряла ленту.

Если он и понимает, что я лгу, то не заостряет на этом внимание.

– Тебе хотя бы понравилось платье?

Мое внимание переключается на него.

– Ты… – Я облизываю губы, чтобы прогнать изумление, которое вот-вот должно было вырваться наружу. Я собираюсь снова солгать, а что мне еще делать? Если я сознаюсь, что не получила его подарок, будут неприятности – либо у меня, либо у Нонны, либо у его крылатого посланника.

– Ты не получила его?

– Нет, я… Получила. Оно великолепно.

– Фиолетовое, как твои глаза.

– Точно. Ты цвет как будто наизусть запомнил.

– Верно, наизусть, но платье было не фиолетовым, а золотым. Как насчет того, чтобы ты сказала мне правду без использования соли?

Я морщу нос, чувствуя себя пауком, попавшим в свою же паутину.

– Я ничего не получила.

– Почему ты солгала?

– Потому что подумала, что бабушка, возможно, скрыла от меня и то, и другое.

Слова Бронвен звенят в голове: Ты здесь, потому что пришло время.

Могла ли она избавиться от моего платья и ленты? Я даже не рассматривала такую возможность. Ярость закипает в груди. Если за этим стоит слепая женщина, то Котел бы побрал ее и ее дурацкую охоту за сокровищами. Пусть сама отправляется на поиски своих дурацких воронов.

Но затем я напоминаю себе: птицы – мой шанс стать королевой Данте, и это заглушает мое негодование. Возможно, Бронвен работает не против меня. Вот бы только она выбрала другой вечер, чтобы вмешаться в мою жизнь.

Данте наблюдает за игрой эмоций, которые волной пробегают по моему лицу.

– Дай мне шанс тоже поучаствовать в разговоре, который ты ведешь сама с собой.

– Я размышляла вот о чем: возможно, бабушка ни при чем во всей этой истории.

Его рот кривится.

– Я прикажу отрубить крылья моему спрайту, если он забыл…

– Пожалуйста. Нет. Не наказывай никого. Это в прошлом. – Я кладу руку ему на плечо, ощущаю под ладонью мышцы, их столько, что они кажутся лозами глицинии. – Кроме того, это была всего одна ночь. Теперь, когда ты дома, у нас будет и другая. Много других.

Мое обещание улучшает его настроение, но портит мое собственное. Пророчество это или нет, но если Данте узнает, что прошлой ночью я целовалась с другим мужчиной, он пожалеет, что прислал мне платье. На кончике языка вертится признание, но прежде чем я успеваю выдавить страшные слова, его свободная рука ложится мне на спину и губы Данте прижимаются к моим.

Затхлый подвал исчезает, и я переношусь на четыре года в прошлое, в тени Тарелексо, где этот же мужчина, тогда еще мальчишка, прикоснулся своими губами к губам, которых никто другой не касался.

Новый поцелуй кажется знакомым и в то же время другим. Мое сердце гоняет кровь с такой силой, что мои соски мгновенно твердеют, и я боюсь, что они порвут платье и проткнут шелковую рубашку Данте.

Я обвиваю руками его шею, провожу ладонями по горячей коже и подергивающимся мышцам под ней. Язык Данте проникает в мой рот, касается моего собственного, требовательный и резкий, он захватывает каждый темный уголок, как будто этот мужчина напоминает мне, что он мой принц и все в Люче принадлежит ему, включая мое тело.

– Ой. Я… – Голос Джианы возвращает меня в сырой подвал с низким потолком.

Я скрыта от ее взгляда фигурой Данте, несмотря на это, я не осмеливаюсь пошевелиться. Я благодарю всех наших богов за его рост и стать, хотя, вероятно, я должна благодарить его родителей. Но я не питаю особой любви к его матери, которая считает, что круглоухие не заслуживают никакого уважения, поэтому благодарность нашим божествам кажется более уместной.

– Прошу прощения, что прерываю, Altezza. Мне нужно вино.

Мои щеки пылают. Данте улыбается, довольный тем, что его обнаружили, или, возможно, он улыбается, потому что гордится тем, что заставил мое тело так ярко отреагировать. Я все еще надеюсь, что Джиа решит – Данте целовался с какой-то другой женщиной, но затем он сдвигается в сторону, чтобы передать бочонок, который все еще у него в руке, и у меня нет времени скрыться за деревянный стеллаж.

Серые глаза Джианы останавливаются на мне, в них столько упрека, что у меня все внутри сжимается. Я хочу сказать, что не я первая начала, но она уже поднимается наверх с вином. Я закрываю лицо и опускаю голову.

– Эй… – Данте скользит рукой по моему запястью, чтобы погладить по щеке. – Я знаю, что ты на работе, но я принц. У тебя не может быть неприятностей из-за поцелуя с принцем.

Меня охватывает такое мучительное чувство вины, что я не могу заставить себя открыть глаза и посмотреть на него.

– Если она будет тебя ругать, – он гладит меня по скуле большим пальцем, – я отрежу ей язык.

Я широко распахиваю глаза, воздух застревает в горле.

– Данте, – шиплю я. – Нет. – Я качаю головой, одновременно стряхивая его ладонь.

– Я не потерплю, чтобы кто-то причинил тебе боль, Фэл. Словами или действиями.

– Джиана никогда не сделает мне больно.

– Я видел, как она посмотрела на тебя.

– Она мне как сестра, Данте. Заботливая и обеспокоенная.

Он наблюдает за мной из-под опущенных ресниц, его глаза больше похожи на пролитые чернила, чем на полуденное небо.

– Ну, ее беспокойство неуместно, потому что я никогда тебя не обижу.

– Ты принц. Принц. А я… я круглоухая девушка с другой стороны канала. Это то, что она видит. Это то, что видит мир.

Он опускает подбородок ближе к шее.

– Ты та девушка, с которой я хочу проводить свои ночи, Фэллон.

Сердце учащенно бьется, и я больше не чувствую вины. Что, если Бронвен не предвидела, что я выйду за него замуж, но каким-то образом заставляет его желать меня?

– Ты упомянул ночи, – говорю я. – А как насчет дней? Разве ты не хочешь провести их со мной?

Он снова вторгается в мое пространство и запускает длинные пальцы в мои волосы.

– Я не упомянул дневное время, потому что оно заполнено работой.

– Значит, не потому, что твой брат и мой дедушка не одобрили бы? – Или из-за твоей принцессы?

– Мне не нужно их одобрение, Заклинательница змей. – Он убирает прядь волос с моей щеки, затем целует меня еще раз. – Я нужен во дворце сегодня вечером и на следующей неделе, но как только я освобожусь от своих королевских обязанностей, я заберу тебя. – Он отступает назад. – И я хочу, чтобы ты надела свое новое платье.

Интересно, наверху ли Энтони, и если да, то говорила ли с ним Джиа.

– Фэллон?

Я скрываю свою вину под лучезарной улыбкой, потому что мне уготован трон, а не рыбацкая лодка, и Данте предназначен мне, а не заграничной принцессе.

– Просто скажи мне, где и когда, и я буду готова.

Данте улыбается:

– Я буду отсчитывать часы до нашей новой встречи. Минуты. Секунды.

Мое сердце колотится в груди, когда он, подмигивая, отступает. Я чувствую себя такой порочной. Прокручиваю в голове все, что произошло, и то, что осталось сделать: мне предстоит ужасный разговор с Энтони. Я собираюсь быть прямолинейной и честной. Он не сможет использовать мои чувства к Данте против меня.

Кроме того, я никогда не давала ему никаких обещаний.

Прокручивая в голове варианты, я наконец возвращаюсь в зал.

Пришло время.

Слова Бронвен снова звенят в моей голове, усиливая мой и без того бешеный пульс.

Если он устроит мне свидание в замке и я найду статую птицы…

Мысль о том, что кто-то управляет моей судьбой, скорее пугает, чем утешает. Тем более что предсказывать будущее – это не сила фейри, а у людей сил нет вовсе.

Из какого подземного мира Бронвен?

Глава 15

– Хорошо провела вчерашний вечер, Берил? – Лорд, чью тарелку я забираю, гладит упругий зад Берил, усаживая ее к себе на колени.

– Разве не у всех так, синьор Аристид? – Она настолько привыкла флиртовать, что ее яркая улыбка выглядит искренней.

У этого мужчины дурная репутация, но он хорошо платит, так что никто не жалуется.

– Ты же не собираешься пойти по стопам Катрионы и повысить цену после свидания с королевской особой, не так ли?

Я медленно складываю грязную посуду, подслушивая, но прежде чем успеваю подумать об этом, выпаливаю:

– Ты тоже была с королем Марко?

Аристид переводит взгляд на меня:

– Эта красавица ускользнула с принцем.

Столовые приборы, которые я собираю, со звоном падают на тарелку. Данте упомянул, что беспокоился обо мне, но когда именно он волновался? Когда спал с Берил или развлекал свою принцессу?

Лорд ухмыляется:

– Мне кажется, служанка ревнует, Берил.

Я представляю, как протыкаю его. Вилкой. В щеку.

Берил покусывает кончик его длинного носа.

– Оставь ее в покое, Аристид.

Он зарывается лицом в ее декольте, срывая смешок с ее темно-розовых губ. Она смотрит на меня и одними губами произносит: «Прости».

За что? Что переспала с Данте или за непристойности Аристида?

– Наслаждаетесь представлением, синьорина Росси? – Голос лорда приглушен ее смазанной маслом кожей.

Я стряхиваю с себя оцепенение и ухожу, прежде чем он разобьет мою гордость вдребезги. Грусть поглощает меня целиком, и мои глаза щиплет так сильно, что я не отрываю их от пола. Я так сосредоточена на том, чтобы сдержать слезы, что чуть не врезаюсь в посетителя, входящего в таверну.

Конечно, это Энтони, кто же еще.

Он поддерживает меня с такой нежностью, что мне хочется схватить его за руку и вытащить из таверны. Я хочу отгородиться от мира и раствориться в нем. Новая волна вины захлестывает меня, потому что я его использую, стало быть – я не лучше остальных в этом зале.

Маттиа и Риччио входят вслед за Энтони и приветствуют меня, но я слишком напряжена, чтобы ответить. Сглотнув, я указываю им на три пустых места в баре и уношу стопку грязных тарелок на кухню.

Вместо того чтобы немедленно вернуться, я остаюсь на кухне. Мне нужна минутка.

Или десять.

Мне нужно собраться с эмоциями и разобраться в своих мыслях.

Родители Сибиллы работают в четыре руки, наполняя тарелки и помешивая в кастрюлях. Они действуют слаженно, словно танцуют, два столетия супружеской жизни идеально настроили их друг на друга.

Зрелище завораживает, я не осознаю это, но узел в животе ослабевает.

Марчелло приподнимает густую бровь:

– Там все в порядке, Фэллон? – Хотя он имеет право отрастить волосы до плеч, я всегда видела его только коротко подстриженным. В отличие от Дефне, которая постоянно играет с длиной волос и внешним видом.

– Все отлично. Я могу здесь чем-то помочь?

Марчелло и Дефне обмениваются взглядами, потому что я обычно держусь подальше от кухни, мне не очень нравится смотреть, как выщипывают перья голубям или измельчают мясо животных. Один только запах крови заставляет мои внутренности сжиматься.

– Не нужно, милая. Мы со всем разобрались. – Дефне улыбается мне, ее зубы сверкают белизной на фоне смуглой кожи, которая на несколько тонов темнее, чем у ее мужа.

Я собираюсь взять лопатку и сунуть ее в кипящий котел, чтобы показать, какой полезной я могу быть, когда Джиана врывается с пустым блюдом для запеканки. Она опускает его в таз с мыльной водой и закатывает рукава, но я отталкиваю ее и хватаюсь за блюдо раньше нее.

– Я помою посуду, – восклицаю я.

Она поджимает губы, затем смягчается и шепчет:

– Ты не можешь прятаться здесь всю ночь.

– Я не прячусь.

– Фэллон…

Мой затылок покалывает от пристальных взглядов ее родителей, наш тихий диалог, очевидно, не остался незамеченным.

– Когда ты перестанешь не прятаться, иди отдохни. Ты не отдыхала с тех пор, как пришла.

– Нет необходимости в перерывах. – Мои ступни кричат о том, что мне определенно нужно сесть, но я не думаю, что смогу усидеть на месте, даже если бы попыталась. Я бы вышла на пирс перевести дыхание, и Энтони бы точно вышел за мной, а я больше не уверена в нем, я вообще больше ни в чем не уверена.

Джиана качает головой и покидает душную кухню с блюдом, наполненным мягким сыром, виноградом и дымящимся хлебом на закваске.

Я скребу тарелки до тех пор, пока кожа не становится сморщенной, а пальцы не начинают болеть и больше нечего чистить, потому что огонь под плитами погас.

– Хочешь поговорить? – спрашивает Дефне, беря с полки чистую тряпку, чтобы помочь мне вытереть всю посуду, которую я выложила на поддон для высыхания.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

– Как вы поняли, что Марчелло – тот самый?

Взгляд ее серых глаз скользит по мне, пока я сливаю воду в ведра, которые Марчелло вынесет на улицу и выльет в корыто для использованной воды на острове, чтобы огненный фейри, дежурный по отходам, мог ее очистить.

– Наши мечты совпали. И он меня рассмешил. И до сих пор пытается рассмешить при каждой возможности.

Я почти прокусываю щеку.

– И он каждый день говорит мне, что я самая красивая женщина в королевстве. Глупо, я знаю, но я чувствую себя особенной.

– Это не глупо. Это достойно восхищения. – Благодаря Данте я чувствую себя красивой. И много улыбаюсь. И наши мечты определенно совпадают с тех пор, как он пересек канал, чтобы быть достойным трона, и я вроде как согласилась собирать железные реликвии, чтобы быть рядом с ним.

– Но что еще важнее, Фэллонина, у нас с Марчелло нет секретов друг от друга.

Мне действительно нужно научиться контролировать выражение лица, чтобы перестать выставлять напоказ все свои мысли.

– А теперь отправляйся домой. Я собрала кое-какую еду для твоей матери и Цереры. Передай обеим привет от меня и скажи Церере, чтобы она как-нибудь зашла. Я не видела ее целую вечность.

– Передам. – Я неохотно складываю влажную тряпку и кладу ее на деревянный островок, беру блюдо с крышкой и толкаюсь бедром в распашную дверь.

В обеденной зоне стало поспокойнее, но далеко не тихо, обедающие уступили место пьющим. В дальнем конце таверны играют в карты, постоянные посетители снуют вверх и вниз по лестнице, каждый рука об руку со своей любимой проституткой.

Я смотрю в сторону бара в поисках Энтони, но нахожу только Маттиа и Риччио, которые выпивают и болтают с Сибиллой. Мой желудок сжимается от нервов. Покинул ли он таверну или только столовую? Я смотрю в потолок. Если бы он поднялся наверх с девушкой, это означало бы, что он принял решение быть вдали от меня.

– Он на причале, бросает камни в канал. – Джиана проносится мимо меня с подносом, уставленным пустыми стаканами. – Ты первая девушка, которой он по-настоящему заинтересовался.

– Пожалуйста, не надо, Джиа. Я и так чувствую себя ужасно.

– Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя хуже, Фэллон. Мне просто грустно за него.

Морщась, я бормочу:

– Мне не следовало его целовать.

– О ком мы говорим?

Честно говоря, я не совсем уверена.

Наша приглушенная беседа привлекает внимание Сибиллы, и она подходит.

– Что я пропустила?

– Ничего, – бормочу я.

Сибилла закатывает глаза:

– Разумеется.

– Спасибо за приглашение остаться на ночь, но я собираюсь отправиться домой.

Сибилла смотрит на меня из-под черных ресниц:

– Домой, да?

От ее намека лицо Джианы застывает. Она хватает наполненный кувшин и уходит.

– Что ее гложет?

– Ты же знаешь, как мы обе относимся к Фебу? Вот так она относится к Энтони.

Сибилла хмурится.

Я киваю на одну из толстых деревянных балок, которые удерживают таверну настолько вертикально, насколько это возможно на острове, разрушенном сильными приливами и ветрами.

– Данте поцеловал меня.

– Четыре года наза…

– Сегодня. Он застал меня врасплох в подвале и поцеловал, а потом пригласил на свидание.

Ее ресницы взлетают к бровям.

– Что? Почему я слышу об этом только сейчас? О… – Ее рот округляется. – Так вот почему Энтони был не в настроении.

– Я не думаю, что он знает.

– Ну, тогда… merda.

Да, дерьмо кажется подходящим словом.

– Есть какие-нибудь мудрые слова?

– Мне нечем тебе помочь, детка, но я могу держать тебя за руку, пока ты решаешь, кто тебе больше нравится.

Она бы так и сделала.

Я обнимаю ее одной рукой и желаю спокойной ночи, расправляю плечи и выхожу в залитую звездным светом темноту, напоминая себе, что это не обман – не было дано никаких обещаний и не произнесено никаких клятв.

Так что, по правде говоря, у меня нет причин злиться на Данте или врать о моей связи с Энтони.

Глава 16

Энтони сидит на причале у лодки, поставив ботинки на корму. Его спина выпрямляется, когда я приближаюсь. Как он чувствует мое приближение, остается загадкой, потому что я бесшумно ступаю по пирсу.

– Больше не прячешься от меня, Фэллон?

Его замечание возвращает меня мыслями в подвал, где Данте задал мне тот же вопрос. Вот только от него я не пряталась.

– Да.

Энтони оглядывается через плечо, приподняв брови. Я так понимаю, он не ожидал откровенности. Я ставлю блюдо с едой и сажусь рядом с ним.

Мое исчезновение приглушило блеск его глаз.

– Почему?

Я наблюдаю, как огромный желтый змей извивается под рядом лодок, распугивая стаю уток, которые крякают и кричат, выпрыгивая из иссиня-черного моря.

– Данте приходил повидаться. – Я прикусываю нижнюю губу. – Он поцеловал меня, а потом пригласил на свидание.

С меня хватит секретов. Энтони, может, и не любовь всей моей жизни, но, возможно, и Данте тоже.

Пророчество-шморочество.

Краем глаза я замечаю тень, пробегающую по лицу Энтони.

– Он даже не пригласил тебя на праздник.

Я наконец смотрю в его сторону.

– Он пригласил, но бабушка спрятала ленту, чтобы я не ходила. – Я до сих пор не уверена, она ли это сделала, но я не могу рассказать Энтони о Бронвен, поэтому озвучиваю очевидное. – Я ответила ему «да».

Зрачки Энтони сужаются до точек.

– А про нас ты ему сказала?

– Нет. Он не спрашивал.

– А если бы спросил?

– Я бы сказала. Мне нечего стыдиться. Особенно учитывая… учитывая… – Мой голос превращается в страдальческий хрип.

– Все, что мы сделали, – это поцеловались?

– Нет. Я имею в виду, да. Но это не то, о чем я думала.

Энтони обнимает меня за талию и прижимает к себе. Я кладу щеку на его плечо, которое кажется таким теплым и твердым, таким успокаивающим и безопасным.

– Учитывая, что он спал с Берил? – Его шепот так же тих, как ветер, который треплет свернутые паруса раскачивающихся лодок.

Я поднимаю голову с его плеча:

– Ты знаешь?

– Не так много секретов остаются секретами в «Дне кувшина».

– Боги, Энтони, как же я наивна, – хриплю я.

– Ни разу не слышал, чтобы ты ругалась. – Он проводит мозолистой подушечкой большого пальца вниз по моей обнаженной руке к сгибу локтя, затем обратно вверх. – Ты не наивная, Фэллон. Ты юная мечтательница.

Во мне растет решимость. Я хочу переехать, чтобы доказать Нонне, что я взрослая женщина, но у взрослой женщины есть жизненный опыт. Что у меня есть, кроме сентиментальных мечтаний и нереалистичных ожиданий?

– Избавь меня от этого.

Он перестает гладить мою руку.

– Что, прости?

– Избавь меня от наивности. – Когда он хмурится, я добавляю: – Переспи со мной, Энтони. Покажи, от чего я отказывалась. Научи, как отличить любовь от секса.

Он убирает руку с моей руки, откидывает голову, медово-коричневые завитки высвобождаются из пучка, нежно касаясь квадратной челюсти.

– Я тебе не какой-нибудь бессердечный жиголо, Фэллон. У меня есть чувства.

– Я не это имела в виду. Я хотела сказать, ты делал это миллион раз и никогда ни к кому не привязывался.

– Может быть, привязался.

– Правда?

Он поджимает губы, давая мне ответ, который он, кажется, не хочет признавать. Внезапно он вскакивает на ноги, очевидно, наш разговор закончен.

Со мной закончено.

Это больно, хотя я этого заслуживаю.

Его челюсть напрягается, кулаки сжаты.

– Ты хочешь знать, каково это – трахаться, тогда давай потрахаемся.

Глава 17

Это искушает. Я готова это признать.

Даже после таких резких слов это искушает.

Но в глубине души я не хочу, чтобы мой первый раз случился из-за гнева и ревности, и так же я не хочу, чтобы это было с Энтони. Мы с Данте, может, и не встречаемся, и я, может, не так уж много значу для него, учитывая его окружение, но он кое-что значит для меня и моего глупого сердца.

Энтони и Данте, может, и способны отделить желание тела от веления сердца, но я не могу.

– Полагаю, это значит нет. – Резкие движения плеч Энтони выдают его разочарование, когда он запрыгивает на свою палубу. Прежде чем исчезнуть за дверью, что ведет в одноместную каюту внизу, он кричит: – Он разобьет тебе сердце!

Может быть. Предпочитаю верить, что он этого не сделает. Я предпочитаю верить, что он пока развлекается с другими женщинами единственно из-за того, что думает – я ему этого дать не смогу.

– Какое тебе дело до моего сердца, Энтони?

Его пальцы на ручке, дверь приоткрыта. Его спина напрягается.

– Ты права. Никакого. Мы уже это выяснили, так ведь?

Его обида тяжела. Тяжелее только то, что я ее причина.

– Все, что меня волнует, – это рыба и киска.

– Не говори так. Это неправда. Тебя волнует не только это, и однажды ты найдешь кого-то достойного всей твоей любви.

Взгляд его голубых глаз встречает мой.

– Я желаю тебе того же.

Хотя это звучит по-доброму, эти прощальные слова – жестокое напоминание, что он не считает Данте достойным моей любви.

Он скрывается в своей каюте и захлопывает дверь с такой силой, что лодка раскачивается из стороны в сторону. Я поднимаю лицо к россыпи звезд, сияющих над Люче, и жду, когда жжение в моих веках и горле утихнет.

Это было правильное решение.

Если бы Данте не вернулся домой… если бы Бронвен не рассказала о нашем запутанном будущем, я, возможно, поддалась бы очаровательному рыбаку. Но Данте дома.

Прежде чем подняться, я наклоняюсь и опускаю руки в воду. Желание скользнуть под ее толщу звенит в моем мозгу.

По рукам пробегает рябь, и я моргаю, потому что думаю… Я думаю…

Высовывается чешуйчатая розовая морда, затем длинная шея с белым «воротником».

– Какое ты странное создание.

Минимус обнюхивает мою ладонь в поисках угощения, и я смеюсь. Я чешу у него под щекой, затем снимаю крышку с горшка и отрываю стебель лука-порея. Я протягиваю его змею, и он выхватывает лук у меня из пальцев.

Он издает радостный дребезжащий звук, от которого по воде пробегают волны, а спинные чешуйки змея приглаживаются сами по себе.

Оглядев пирс и удостоверясь, что никто меня не видит, я глажу напоследок змея, затем выпрямляюсь, поднимаю горшок Дефне и иду на юг к первому из шести мостов, которые нужно перейти, чтобы добраться до моего острова.

Ступая вдоль воды, я замечаю мерцание чешуи. Минимус следует за мной, как всегда, будто охраняет. Может быть, так оно и есть. А может, ему просто нравится в моем обществе. Какова бы ни была причина, я благодарна змею за компанию.

На полпути домой я миную гондолу, заполненную фейри, распевающими непристойные песни. Один из них предлагает проводить меня до дома, и я отказываю, зная, что галантность не входит в намерения фейри. Он спрашивает снова, его голос становится громче. И снова я говорю «нет».

Из-за моего отказа он обзывает меня как-то особенно отвратительно.

– Жирный тупица, – бормочу я себе под нос, желая, чтобы вода забурлила вокруг его лакированной лодки и перевернула ее.

Когда образуются волны, я замираю.

– Что за клятый подземный мир? – бормочет мужчина, хватаясь за борта лодки вместе с остальными своими теперь уже молчаливыми друзьями. – Ты только что использовала магию, scazza?

Разве? Я смотрю на свои руки: голубых искр на ладонях нет, но, может, они пробежали раньше?

Ответ приходит секундой позже, когда длинный розовый хвост шлепает по воде рядом с лодкой, толкая ее к набережной.

О Минимус. Я нежно улыбаюсь ручному змею. Но потом один из мужчин обнажает кинжал, а другой – тот, кто навязывался проводить меня, – поднимает покрытые огнем ладони.

Гнев захлестывает меня так стремительно, что я подумываю прыгнуть в канал, дабы отпугнуть Минимуса, но перед глазами стоит цвет лица Нонны в тот день, когда я связалась со своим зверем. Лючинцы могут подозревать мою связь с морским змеем, но наверняка не знают. Если я прыгну сейчас – все раскроется, и только боги знают, к чему это приведет.

Во дворец, – шепчет тихий голос в моем сознании.

Santo Caldrone[27]. Бронвен устраивает этот хаос, чтобы удержать меня на верном пути?

Минимус снова хлопает по лодке, и дерево трещит. Двое безоружных карабкаются вверх по насыпи, как пауки, в то время как огненный фейри и его вооруженный спутник остаются позади.

Человек с кинжалом замахивается. Глиняный горшок выскальзывает у меня из рук и падает к ногам.

Шум отвлекает его, и мне хватает времени, чтобы схватить башмак и запустить им ему в голову. Человек с кинжалом сталкивается с огненным фейри, заставляя стрелять пламенем в сторону, а не в Минимуса. Мой змей исторгает леденящий дух вопль, который пронзает меня до самого сердца.

Кинжал торчит из щеки Минимуса, как злобная ракушка, так близко к глазу, что я рычу, будто лезвие рассекло мое собственное лицо.

– Ты сумасшедшая пустышка! – кричит на меня огненный фейри.

Я осматриваю свой разбитый горшок и бросаю самый большой осколок в визжащего осла в канале.

– Клайд, позови стражу! – рявкает тот спрайту, одетому в такой же красный шелк, как и он сам.

Еще один крик, на этот раз не такой громкий, сковывает меня изнутри. Несмотря на то что вода темная, я вижу, как Минимус извивается, пытаясь вытащить нож из своей щеки. Опасаясь, что он только загонит его глубже, я забираюсь на перила и прыгаю.

Нонна убьет меня, если только король не опередит ее.

Мое тело натыкается на стену холода, ноги тонут, как зубочистки в песке, а юбка вздымается куполом медузы, и я бью по ткани, чтобы прижать ее к телу. Потом я приоткрываю глаза и кручусь вокруг себя в поисках Минимуса.

Его длинное тело мелькает рядом, все еще спазматически дергаясь. Я касаюсь шеи змея, и он шипит. Мое сердце подскакивает к горлу. Когда его глаза встречаются с моими, он наконец перестает двигаться и становится похожим на водоросли.

Жгучие водоросли.

Я сжимаю кинжал одной рукой, другой хватаюсь за рог змея и дергаю. Кинжал падает на илистое дно, в воде появляется еще больше крови, и раздается новый пронзительный крик.

Я бы хотела излечить рану, но у моей слюны, в отличие от змеиной, нет магических свойств. Боги знают, я пыталась после происшествия на рынке. Единственное, чего добилась, – заставила Сибиллу и Феба заподозрить, что меня ударили головой при рождении.

Минимус обвивается вокруг меня, пока я глажу его спинные плавники и радуюсь, что кинжал не задел глаз.

Скоро мне понадобится воздух, но, пока мои легкие не иссякнут, я буду обнимать это странное животное. Я так хочу защитить его от жестокости людей и установить мир между нашими видами.

Когда жжение в легких становится невыносимым, я выныриваю на поверхность, и умный зверь тянет меня к берегу. Но прежде чем мы прорываемся сквозь прибой, я отталкиваю змея. Он не уходит. Я снова толкаю его. Он остается.

Я пытаюсь произнести «Уходи», и мой рот наполняет соленая вода. Но я сжимаю губы и толкаю. Глаза змея, черные от века до века, пристально смотрят в мои. Он, должно быть, чувствует мои мучения – наконец ослабляет кольца своего тела и отворачивается.

Молясь, чтобы он не понял неправильно, почему я заставила его уйти, я выныриваю, отплевываясь. Платье снова пузырится, и я его приглаживаю, подплывая к набережной напротив той, где меня оскорбил свино-фейри. Я добираюсь до вмурованной в каменную стену лестницы и, перебирая руками, взбираюсь по ней.

Выбравшись на сушу, я сплевываю и стряхиваю соль и выжимаю воду из волос. Оглядываясь через плечо, вижу военное судно, пересекающее канал в нашу сторону. Волосы Катона развеваются как белый флаг и светятся, как и его глаза. Спрайт отпрыгивает от сержанта и несется обратно к своему хозяину.

– Эта девушка напала на меня! – заявляет огненный фейри. Уши у него длинные, с них свисают рубины размером с ноготь моего большого пальца. Еще больше красных камней сверкает в его каштановых волосах длиной до пояса, камни украшают жилет, который он носит поверх расстегнутой белой рубашки. Этот фейри, без сомнения, из высокой знати.

Лодка Катона плавно останавливается между нами.

– Почему она напала на вас, маркиз Тимей?

Значит, я схлестнулась с маркизом. На одну ступень ниже герцога. На две ступени ниже королевской семьи.

– Почему? – маркиз выпучивает янтарные глаза. – Ты имеешь в виду как?

– Нет. Я имею в виду почему. Почему девушка напала на вас?

– Потому что чистокровный назвал меня шлюхой, – фыркаю я.

Голова Катона поворачивается ко мне. Он бросает на меня взгляд, который заставляет меня поджать губы.

– Тебя следовало бы избить за твою дерзость, – рявкает маркиз.

– А тебя следовало бы… – Прежде чем я успеваю произнести слово «кастрировать», Катон выкрикивает мое имя.

Он поворачивается обратно к дворянину, который неотрывно смотрит в мою сторону.

– Как она напала на вас, маркиз?

– Запустила башмаком, – бормочу я, в то время как Тимей ревет:

– Натравила своего ручного змея!

Страх сжимает мое горло.

– Что? Нет… я … – Если он потребует, чтобы Минимуса казнили, я найду стальной кинжал и смогу пронзить черное сердце маркиза. Сдерживая гнев, прежде чем он заведет меня в еще большие неприятности, я говорю: – У меня нет ручного змея.

– Фэллон! – Мое имя, произнесенное Катоном, звучит так же резко, как ветер.

– Фэллон. Конечно… – Острый подбородок маркиза приподнимается. – Рыночная крыса, также известная как Заклинательница змей.

Мои пальцы сжимаются в кулаки.

– Я пропитана солью, Тимей. – Я намеренно опускаю его титул. – Я никак не могу лгать. – Я облизываю губы, делая вид, что вкушаю еще больше минерала правды, который на самом деле только усилил мою ложь. – Я признаюсь, что ударила дворянина башмаком, потому что он пытался покалечить невинное морское существо. Прости, если я забочусь о зверях больше, чем о людях.

– Коварная дрянь. – Румянец маркиза становится темно-бордовым.

– Воздержитесь от клеветы, маркиз! – ревет Катон.

– Она назвала меня…

– Чистокровным. – Челюсть Катона напряжена, я вижу биение нерва. – Вряд ли это оскорбление.

– Я требую, чтобы о ее преступлении немедленно доложили королю!

Катон молчит, все еще борясь со своим гневом, из-за чего его черты обостряются. Он очень, очень зол на меня, но это ничто по сравнению с тем, как отреагирует Нонна, когда услышит о моем полуночном заплыве.

– Клайд! – Спрайт Тимея подпрыгивает. – Отправляйся в Изолакуори и доложи…

Катон поворачивается к мужчине:

– Вашему спрайту отрубят крылья, если он проникнет во дворец, не получив аудиенции.

Спрайт отскакивает с шипением, и эхо разносит его по каналу.

Тимей скрещивает руки на груди.

– Моя лодка серьезно пострадала. Мои шелковые подушки промокли в промозглой воде канала. Я ожидаю, что она покроет все расходы.

На этот раз шиплю я:

– Я ничего не делала с вашей лодкой.

Тимей прищуривается:

– У тебя голубые глаза, девочка. Не притворяйся, что не использовала свою магию, чтобы заставить змея напасть на меня.

– У меня нет магии. – Я убираю мокрые волосы с лица, чтобы он мог увидеть форму моих ушей. – Я не чистокровная, как вы, сэр.

– Полукровки владеют магией.

– Не все из нас.

– Ну, ты кое-что сделала. Я не врезался в насыпь из-за…

– Ты сам использовал магию.

– Чтобы защитить себя! Что позволено. Кроме того, как все заметили, я чистокровный маркиз, и у нас есть право использовать магию так, как нам заблагорассудится.

Катон вздыхает:

– Фэллон…

– Клянусь, я не использовала магию.

– Независимо от того, сделала ты это или нет, scazza, я хочу, чтобы король услышал о том, что ты предпочла паразита своему ближнему. И я требую два золотых за замену обивки и починку поврежденного корпуса.

Я бледнею, потому что у меня нет таких денег. О боги, во что я вляпалась?

Я осматриваю затемненные дома и мощеные улицы в поисках обожженного лица с молочными глазами. Пожалуйста, Бронвен, поддержи. Пожалуйста, помоги.

Но здесь лишь Катон, который начал торговаться с дворянином о цене ремонта и снизил сумму до одного золотого. Ни один слепой прорицатель не вмешивается, чтобы спасти меня.

После того как сумма оговорена, Катон направляет свою лодку ко мне и жестом приглашает меня сесть.

– Я могу дойти…

– Залезай сейчас же, Фэллон. – Его лицо и тон голоса подобны камню.

Тимей наблюдает за мной, скрестив руки поверх своей дорогой одежды. Вырез на ней такой глубокий, что он сам выглядит как шлюха. Я удивлена, что он не потирает ладони.

В тот день, когда я стану твоей королевой…

Бросив на него взгляд, в котором, надеюсь, отражается все мое презрение до последней капли, я принимаю протянутую Катоном руку и запрыгиваю в лодку.

– Куда мы? Во дворец или ко мне домой? Знаешь что? Давай во дворец. – Я бы предпочла встретиться лицом к лицу с королем, чем с бабушкой.

Уголок рта Катона приподнимается.

– Убери улыбку. Я знаю, что она и тебя пугает, – бормочу я.

Катон фыркает.

Пугает и завораживает его.

На мгновение я задумываюсь, какой была бы жизнь с мужчиной в доме. Не просто с мужчиной… с Катоном.

Неплохой, решаю я.

Если бы только у Катона хватило смелости пригласить ее на свидание… Но, при его молодости и положении, сомневаюсь, что Нонна приняла бы его ухаживания.

Я прикусываю щеку изнутри и надеюсь, что она скормила мое подаренное платье океану, чтобы мне было чем бить, когда она разъярится. А она разъярится. Надеюсь, ее гнев не заставит лозы глицинии разрушить стены нашего дома, потому что, как бы сильно я ни любила смотреть на небо, мне нравится иметь крышу над головой.

Размышления о разваливающихся домах приводят меня к мыслям о Тимее, а от него – к мысли о Катрионе и растущей стоимости за девственность.

– Маркиз уточнил, сколько времени у меня есть для выплаты долга?

– Я взял на себя смелость договориться о ежемесячных платежах.

– Из…

– Из десяти серебряных монет.

Мои глаза распахиваются.

– Десять серебряных монет в месяц? Я получаю две в таверне. – И на одну покупаю еду, а другую откладываю на случай чрезвычайных ситуаций вроде ремонта дома или починки одежды и обуви.

Кстати, об обуви… Я смотрю на свои босые ноги, понимая, что башмаки, которые я потеряла сегодня вечером, были моей единственной парой.

Слова Катрионы проносятся у меня в голове, одновременно заманчивые и отвратительные. В конце концов отвращение к возможности потерять невинность с каким-то незнакомцем побеждает возможный соблазн. Я отказала Энтони не для того, чтобы в итоге раздвинуть ноги для кого-то кроме Данте.

Но что, если Данте предложит самую высокую цену?

Вслед за этой мыслью приходит отрезвляющая: что, если самую высокую цену предложит командор? О, с какой радостью этот мужчина причинил бы мне боль и унизил меня.

Я не могу так рисковать. Не говоря уже о том, что сама мысль, что Данте заплатит мне за секс, – невыносима. Как я могу стать кем-то, достойным быть королевой, его королевой, если веду себя как изгой?

Я никогда не думала о воровстве, но не представляю, как смогу заработать десять серебряных монет в месяц. Полагаю, я могла бы найти вторую работу.

– Сколько зарабатывают солдаты? – я размышляю вслух.

– Женщины не могут быть солдатами.

– Верно. Потому что мы идем на поводу у наших прихотей.

Катон косится на мое промокшее платье.

Отлично.

– Признаю, что сегодня вечером я действовала немного импульсивно, но по крайней мере я действовала. Можешь ли ты представить, как я использую эти стремительность и мужество в бою?

Катон с трудом сдерживает улыбку:

– Мне было бы жаль армию противника.

Я ухмыляюсь:

– И твоих товарищей по батальону.

Улыбка становится шире, но затем тает, потому что мой голубой дом находится в пределах видимости и здесь не так темно, как должно быть этим поздним вечером.

Глава 18

Когда гондольер причаливает судно, Нонна – все еще в своем дневном платье под шалью – выглядывает из окна гостиной.

Боги, она ждала меня.

Нонна беззвучно шевелит губами, замечая меня, а затем у нее словно перехватывает дыхание при виде беловолосого фейри, помогающего мне выбраться из лодки. Она закрывает окно и отворачивается, пристыженная, разочарованная.

Она спрятала ленту и платье, – говорю я себе.

Может, я и навлекла на нее позор, но она первая навлекла его на меня.

Я расправляю плечи, обходя дом, чтобы добраться до входной двери. Шаги эхом отдаются позади меня. Я останавливаюсь и пристально смотрю на Катона:

– Ты следишь за мной, потому что не уверен, переступлю ли я собственный порог, или боишься, что Нонна задушит меня своими лозами?

– Ни то, ни другое.

– Тогда…

– Давай продолжим разговор внутри.

Я вздыхаю:

– Ты намерен участвовать в разговоре…

Он кивает, и мы молча тащимся дальше.

Я с удивлением обнаруживаю, что входная дверь распахнута, а бабушка ждет там.

Ее руки все еще скрещены на груди, губы все еще поджаты, но глаза блестят, и мой гнев утихает. Нонна никогда не плачет, так что это не могут быть слезы, и все же… И все же ее ресницы слиплись, а кожа такая же белая, как волосы Катона.

– Я приготовлю чай. – Она идет на кухню. Ее спина, что всегда оставалась прямой, как мачта корабля, сгорблена, плечи ссутулились. Не оборачиваясь, она бросает: – Пожалуйста, скажи, что ты споткнулась и упала в канаву.

Я морщу нос:

– Неужели от меня так ужасно пахнет?

Она ставит чайник на слабый огонь, но так и не поворачивается к нам.

– В какие неприятности попала моя внучка, Катон?

Его вздох достаточно выразителен, чтобы заставить Нонну обернуться.

– Кое-что случилось, но, надеюсь, это можно будет разрешить с помощью денег.

– Надеюсь? – Ее голос нехарактерно бесцветен.

– Фэллон прыгнула в канал, потому что компания фейри напала на змея.

Нонна закрывает глаза. Я чувствую, как ее губы произносят мое имя, хотя она и не говорит его вслух.

– Они также назвали меня шлюхой, Нонна. Вот почему Мин, то есть змей, напал на них.

– Мин?

Я прикидываюсь дурочкой и накручиваю мокрый локон на палец.

– Хм?

– Это тот самый змей, которого ты кормишь и с которым играешь, когда возвращаешься домой ночью?

Мои пальцы замирают на полпути, и я, разинув рот, смотрю на Нонну.

– Катон осведомлен о вашей… дружбе.

Я пялюсь на него, затем снова на Нонну:

– Я не знала, что тебе известно об этом.

– Гокколина, – вздыхает она, – я изображаю недалекость, только чтобы не ссориться с тобой.

– Только этот змей? – спрашивает Катон. – Или у тебя есть еще друзья-змеи?

– Только Минимус. – Я прижимаю ладонь к губам. Это всего лишь имя, но мне кажется, я только что дала Нонне и Катону власть над моим зверем. Что, если они используют ее, чтобы позвать его? Что, если они… – Пожалуйста, не причиняйте ему вреда.

Чайник свистит, будто прорезая напряженную атмосферу.

Нонна заливает водой смесь из сухих веточек и желтых лепестков, затем несет заварник к столу и ставит две кружки. Намек, что Катону пора уходить? Она наливает чай в обе и подталкивает одну сержанту.

По-видимому, нет.

Другую кружку она оставляет себе.

Наверное, я сегодня не заслуживаю чая. Я слишком гордая, чтобы просить, и поэтому иду к лестнице.

– Сядь, Фэллон. – Голос бабушки заставляет меня напрячься.

Я жестом указываю на стол:

– Я предположила, что меня не пригласили на чаепитие.

– Это не так. А теперь сядь.

Хоя это последнее, что я хочу делать, я выдвигаю стул и грациозно плюхаюсь на него.

Нонна ставит передо мной еще одну кружку. В ней вода такого коричневого цвета, как будто из канала. Я нюхаю ее. Пахнет так же.

– Сначала выпей это, а потом я дам тебе что-нибудь вкусное.

Я не упускаю из виду хмурый взгляд Катона. У меня, несомненно, такой же.

– Это вредно?

– Не для тебя.

– Это не обнадеживает.

– Выпей. – Она скользит на сиденье напротив Катона, ее шаль спадает с плеч.

– Кого из тарекуоринских фейри ты разозлила?

– Птолемея Тимея. – Катон обхватывает длинными пальцами изящную ручку кружки – одной из немногих вещей, которые Нонна привезла из своего предыдущего дома.

– О Гокколина…

Я так понимаю, он знаменит в Люче.

– Этот мужчина – свинья, Нонна. Или нет, беру свои слова обратно. Это несправедливо по отношению к свиньям.

Катон фыркает.

Нонна – нет.

– Он может быть отвратительным, но он могуществен, а мы нет. – После паузы она спрашивает: – Ты упомянул деньги. Он хочет, чтобы ему заплатили за его молчание?

– Нет. За ремонт лодки…

– Ремонт лодки? – будто выплевывает она.

Я сосредоточиваюсь на своем отвратительно пахнущем напитке – до сих пор не смогла заставить себя его попробовать.

– Минимус вроде как… загнал лодку маркиза на набережную.

Лицо Нонны краснеет.

– И мы должны заплатить? Почему?

– Потому что у Минимуса нет сбережений.

Она прищуривается, глядя на меня. Очевидно, шутку не оценила.

– Я серьезно, Фэллон.

– Он утверждает, что я заставила Минимуса сделать это.

– А ты сделала это?

– Нет. Минимус пытался защитить меня, потому что, должно быть, почувствовал, что Птолемей Тимей, – я запоминаю его имя, – меня преследовал.

Нонна молчит целую минуту. Я могу сказать, что она в ярости, но из-за меня, Минимуса или Птолемея?

– Он не может доказать, что она приказала змею напасть на него, верно?

– Я не приказывала…

Ее приподнятые черные брови указывают на то, что мой ответ не приветствуется. Она хочет услышать Катона.

– Нет, он не может этого доказать. Но он был с тремя другими фейри, и все они видели, как она бросила свой башмак ему в голову.

Я закатываю глаза:

– Это был полотняный башмак, а не железный дротик. – К несчастью.

– Тебе не разрешается нападать на граждан, Фэллон, – спокойно говорит он.

– Он оскорбил меня.

– Ты не заметила форму его ушей и длину его волос? – Катон барабанит пальцами по грубо отесанному дереву.

– Это совершенно несправедливо. – Обычно я не дуюсь, но сегодня делаю исключение.

– Хочешь справедливости – переезжай в другое королевство. – Катон отпивает немного чая, потом вытирает рот тыльной стороной ладони и откидывается на спинку стула. – Я слышал, в Неббе женщин пускают в армию.

Брови бабушки снова приподнимаются.

– Хочу ли я знать, к чему это?

– Вероятно, нет. – Я наконец беру свой напиток и залпом выпиваю его. Вкус такой же отвратительный, как и запах, – похоже на теплую воду Ракоччина. От одного сравнения у меня сводит живот, и я чуть не выплевываю его обратно, но прижимаю руку ко рту, чтобы сдержаться. – Ты уверена, что не пытаешься меня отравить?

Нонна игнорирует мой вопрос.

– Сколько требует маркиз?

– Один золотой, – отвечает Катон, в то время как я провожу учет своих органов – не отключаются ли какие-либо из них.

– Один золотой… – Она задыхается в конце предложения.

Катон пристально смотрит на нее.

– У меня есть сбережения.

Я изумленно смотрю на него.

– Я могу одолжить его.

– Нет. Мы не возьмем твои деньги, Катон.

– Почему? – спрашиваю, прежде чем успеваю подумать.

– Потому что… – Ее пальцы сжимаются вокруг кружки. – Мы найдем какой-нибудь другой способ.

Катон вздыхает:

– Церера…

– Нет.

– Как долго мы были друзьями?

– Мы не друзья, – огрызается она.

Он вздрагивает.

– Нонна! – я ахаю.

– Друзьям можно доверять. – Она теребит свою шаль, отводя глаза от Катона, который наблюдает за ней, ошеломленный. – Ты на службе у Юстуса Росси, Катон.

– Каждому нужно зарабатывать на жизнь, Церера. – Когда по прошествии целой минуты больше ничего не сказано, он поднимается со своего места. – Спасибо за чай.

Нонна не признает его благодарности и отводит глаза, когда он уходит.

Я улыбаюсь ему:

– Спокойной ночи, Катон. И спасибо тебе.

Он в последний раз смотрит на бабушку, прежде чем выйти.

После того как дверь закрывается, я бросаюсь обратно к Нонне.

– Это было грубо.

– Катон – мальчик, Фэллон.

– Ему сто семь!

– Как я уже сказала, он мальчик. И, как я уже сказала, – она кладет руки на стол, – он работает на твоего дедушку. Ты хочешь, чтобы у него были неприятности?

– Ты отвергаешь его, чтобы защитить? – Мои глаза лезут на лоб. – Так что, если он не работал бы на…

– Золотая монета. – Она смотрит в стеклянный чайник – на веточки и лепестки, которые набухли в обжигающе горячей воде.

Я откидываюсь и складываю руки на груди.

– Ты, вероятно, могла бы получить хорошую цену за платье, которое для меня оставил Данте. Если, конечно, еще не попросила наших соседей – фейри огня его сжечь.

Она сглатывает.

Мои обвинения были не необоснованными.

– Между прочим, он пригласил меня на свидание.

Это заставляет ее оторвать взгляд от чая.

– Я сказала «да». Возможно, я смогу попросить его заплатить Тимею…

– Никогда не будь в долгу у мужчины, Фэллон. Никогда. И нет, я не сжигала твое платье. Оно висит в шкафу твоей матери. Завтра я отнесу его на рынок – посмотрю, сколько мы сможем за него получить. – Помолчав, она спрашивает: – Что насчет Энтони?

– Наши пути разошлись. – Я ловлю отражение ее взгляда на кружке, которую она поставила передо мной. – Итак, ты собираешься наконец раскрыть секрет этого ужасного напитка? Если это в наказание мне за поездку в Ракс…

– Это тонизирующее средство, которое предохранит тебя в течение лунного цикла.

Несмотря на промокшее платье, я чувствую жар.

– Что?

– Разве ты не рада, что я не вдавалась в подробности в присутствии Катона? – В ее глазах появился блеск, которого я не видела целую вечность.

– Ну, мне это было не нужно.

– Возможно, не сегодня. – Она изучает выражение моего лица. – Но я уверена, что скоро ты будешь этому рада.

Краска приливает к моим щекам, выдавая мои многочисленные фантазии о сексе с Данте.

– Убедись, что тот, кого ты выберешь, внимателен и щедр. Щедрых любовников слишком мало.

Хотя я не хочу со своей бабушкой обсуждать секс, но использую этот ее совет, чтобы сменить тему:

– Я уверена, что Катон…

– Все уже в прошлом.

– В самом деле? Юстус был внимательным и щедрым?

Блеск в ее глазах гаснет.

– Мне жаль, Нонна.

Долгое мгновение мы молчим, ожидая, когда рассеются грозовые тучи, которые я принесла в наш маленький дом.

– Зачем ты взяла мою ленту? Зачем убеждать меня, что я недостаточно хороша для Изолакуори?

Ее зеленые, как мох, глаза прожигают меня, когда она протягивает ко мне руки и сжимает мои.

– Потому что я боюсь, Гокколина. Я боюсь, что они узнают, что ты другая. Я боюсь, что они… – Ее голос теряет всю свою силу.

– Что они попытаются убить меня?

– Нет. Что они попытаются использовать тебя, потому что способность сопротивляться железу и соли и зачаровывать зверей делает тебя непревзойденным оружием.

Я улыбаюсь, потому что она забывает кое-что важное.

– За исключением того, что я личность, а не вещь, Нонна. Мной нельзя управлять против моей воли.

Она отпускает мои руки и откидывается на спинку стула.

– Тогда убедись, что твоей волей не управляет твое сердце.

– Что не так с моим сердцем?

– Оно бьется не для того человека.

Я отодвигаюсь. Это мое сердце. Если я захочу отдать его спрайту, то отдам клятому спрайту. Кто она такая, чтобы решать, какой мужчина подходит мне, а какой нет?

Я отбрасываю ее замечание и встаю.

– По крайней мере, мое сердце бьется, Нонна. Чего иногда нельзя сказать о твоем.

Глава 19

Я зашнуровываю свою единственную оставшуюся пару обуви – зимние ботинки. Черная кожа настолько не сочетается с моим фиолетовым платьем, что наверняка вызовет удивление, но не больше, чем прогулка по Люче босиком. По правде говоря, мою обувь, вероятно, сочтут чудачеством, но чудачество лучше бедности.

Пригладив кое-как щеткой локоны, закрутившиеся из-за того, что я спала с мокрыми волосами, я захожу в мамину комнату, чтобы рассказать ей, как провела вечер накануне. У меня нет от нее секретов, отчасти потому, что она никогда не выдаст меня, а отчасти потому, что я хочу, чтобы она узнала меня – вдруг она когда-нибудь очнется от своего оцепенения.

Ее глаза не отрываются от береговой линии Ракоччи, пока я пересказываю события прошлой ночи.

– Холодно, – бормочет она.

На улице жарко, а из-за отсутствия облаков становится еще жарче, но я беру сложенное одеяло с изножья ее кровати и накрываю им ее колени.

Она качает головой, ее тело дрожит, и тонкая шерсть одеяла собирается вокруг ее талии.

– Холодно.

– Поэтому я накрываю тебя одеялом, мама.

Она волнуется:

– Золото. Золото. Золото.

О… золото[28].

Вздыхая, я снимаю одеяло, проклиная себя за то, что побеспокоила ее.

– Я найду способ получить его.

– Акольти. – Теплый ветерок, дующий с канала, усиливает ее бормотание. – Акольти. Золото.

От шока я разжимаю пальцы, и одеяло падает к моим ногам. Я рассказывала ей тысячу историй о Фебе, и за эти годы она встречалась с ним несколько раз. Ну, встречалась, может быть, с натяжкой. Они с Сиб приходили к нам домой и проводили с нами время, но мама только закатывала глаза, как будто они были мотивом на потрескавшейся фреске, оставленной предыдущим владельцем – художником, прославившимся в Тарекуори. Я слышала, однажды он продал картину за четыре золотых. Просто за картину. Как жаль, что мои навыки рисования так же ничтожны, как и род Птолемея Тимея.

Я наклоняюсь, чтобы поднять одеяло.

– Феб Акольти порвал связи со своей семьей много лет назад, мама.

– Акольти. Золото.

Я кладу одеяло на мамину кровать и хмурюсь. Она советует мне принять его предложение помощи? Если он все еще готов одолжить…

Мой взгляд устремляется к шкафу, а затем я подхожу и рывком открываю его. Тесное пространство заполнено разномастными простынями, выцветшими полотенцами и простыми платьями мамы.

На вешалке нет ни одного дорогого платья – Нонна, должно быть, уже забрала его. Мое сердце сжимается из-за того, что мне даже не удалось увидеть его, потрогать, понюхать. У меня никогда не было одежды, которую никто раньше не носил и которая не была пропитана чужим запахом.

О боги… мое свидание! Из-за всего случившегося я забыла, а ведь Данте ожидает, что я надену это платье на свидание. Мало того, что это невозможно, так мне еще и придется надеть ботинки! Морщусь. Он никогда не приведет меня во дворец, если я буду одета как нищенка.

Подумываю позаимствовать платье у Катрионы. Хотя она немного фигуристее меня, но мы одного роста. Я надеюсь, что она согласится одолжить мне платье, когда я объясню, что это для благого дела. Конечно, она захочет поддержать меня. Она же так старается наладить важные связи.

– Акольти. Золото, – повторяет мама.

– Ладно. Ладно. Я спрошу Феба. – Я целую ее в лоб. – Принести тебе что-нибудь, пока я не ушла?

Ее губы сомкнулись, оставив мой вопрос без ответа. Как обычно.

Я наполняю стакан водой и подношу к ее рту. Бо`льшая часть стекает по ее подбородку, но горло подрагивает – как я понимаю, немного попало внутрь.

– Tiuamo[29], мама.

Я надеюсь когда-нибудь услышать, как она скажет «я люблю тебя» в ответ.

Я запираю ее окно на задвижку, которую Нонна вбила сама, боясь, что мама без присмотра может встать и слезть с карниза. Хотя она чистокровная фейри воды, но, если упадет в канал, только Котел знает, как и где она могла бы оказаться – в логове змей или в открытом море?

Прогулка до квартиры Феба занимает всего пятнадцать минут, и хотя я стараюсь держаться в тени, чтобы не зажариться на полуденном солнце, мои ноги без носков потеют и ботинки натирают кожу. Я чувствую, как образуются волдыри. Как, во имя трех королевств, я переживу свою смену?

Пересекая последний мост, я окидываю канал взглядом, надеясь и боясь мельком увидеть розовую чешую. При всем желании увидеть Минимуса и убедиться, что он жив и здоров, не хочу, чтобы он приближался к поверхности. Особенно в разгар дня.

Хотя под синевой воды что-то мелькает тут и там – блики серебристых пескарей и более крупной рыбы. Два элегантно одетых спрайта проносятся передо мной, и свернутый свиток, который они несут между собой, бьет меня по лбу.

– Смотри куда идешь, полукровка, – шипит один из них.

– Эй! Ты налетел на меня!

Не извиняясь – спрайты никогда этого не делают, – они улетают.

– Паразиты, – бормочу я себе под нос, сворачивая на улицу, где живет Феб.

Я ныряю под ветку приземистого фигового дерева, которое накрывает правую половину алого дома, и проскальзываю мимо вечно незапертой входной двери. Деревянная лестница, ведущая на его площадку, узкая и скрипит при каждом шаге, объявляя о моем присутствии еще до того, как я постучу.

Не то чтобы Феб распахнет дверь. Зная его склонность спать весь день напролет, думаю, что он, вероятно, и сейчас крепко спит. Я стучу в дверь и жду. Через минуту стучу сильнее. На этот раз я слышу шарканье и ворчание.

Дверь со скрипом открывается, и на пороге появляется растрепанный Феб – он щурится спросонья, но все равно выглядит прекрасно. Как всегда. Когда мы были детьми, Сибилла предложила родить ему детей, если он когда-нибудь захочет их иметь. Будущим мужьям лучше быть готовыми к этому заранее.

Он протирает глаза, прогоняя сон:

– Что привело тебя ко мне ни свет ни заря, Пиколина?

Я фыркаю:

– Уже перевалило за полдень. Что касается причины, по которой я здесь… Помнишь, я говорила тебе, что никогда не возьму в долг? Что ж, я передумала. Если, конечно, твое предложение все еще в силе.

Он опускает руку, теперь полностью проснувшись.

– Что случилось?

– Это долгая история, и боль в ногах убивает меня. Можно войти?

– Конечно. Входи. – Он опускает взгляд на мою обувь. – Почему ты в зимних ботинках?

– Потому что я потеряла свои башмаки.

– Как можно потерять башмаки? – Он подходит к ведру со свежей водой, которое стоит на деревянной столешнице в кухне размером со спрайта. Не то чтобы Феб когда-нибудь готовил. Он топит угольную печь только в разгар зимы, когда каналы покрываются льдом.

Шторка между его спальным местом и жилой зоной шевелится, и появляется мужчина. Полностью обнаженный. Хотя мой первый взгляд падает на его маленькое твердое мужское достоинство, но быстро перемещается к его лицу. Вошедший краснеет и опускает ладони, чтобы прикрыться.

Феб указывает жестом:

– Фэллон – Меркуцио. Меркуцио – Фэллон.

Итак, это Меркуцио, фейри с… Что еще говорил про него Феб?

Взяв у Феба бокал, я прикусываю губу.

– Извините, что прервала ваш сон.

– Я… э-э… Я должен…

– Уйти? – подсказывает Феб, в то время как Меркуцио что-то бормочет. – Одеться. И уйти. Конечно.

Хотя его длинные каштановые волосы распущены, я замечаю усиливающийся румянец, который заливает его щеки.

Когда он скрывается из виду, я говорю:

– Я могу зайти позже.

Феб отодвигает мятую рубашку и тарелку с крошками, чтобы освободить место на диване для своей обтянутой брюками задницы.

– Он тоже может.

– Не уверена, что он захочет, после того как ты так мило попросил его уйти.

– Поверь мне, – улыбается Феб, – захочет.

– Осторожно, а то можешь лопнуть.

Он хихикает:

– Итак, расскажи мне, как потеряла обувь.

К тому времени как Меркуцио появляется причесанный и одетый, я рассказываю Фебу о своем ночном купании в канале.

Неловко помахав рукой и еще больше покраснев, Меркуцио выходит.

Феб допивает воду и ставит стакан на шаткую стопку книг в кожаных переплетах.

– Всегда плывешь по каналу без весла.

Я хмурюсь:

– Что это должно означать?

– Что у тебя беспрецедентный талант влипать в неприятности.

Мой рот кривится.

– Маркиз напал на Минимуса.

Феб наклоняется, упираясь локтями в бедра.

– Я не осуждаю то, что ты сделала, – я твой самый большой сторонник, Фэл, – я лишь указываю, куда это тебя привело.

Я верчу в руках свой наполовину полный стакан, наблюдая, как вода искрится в проникающих через окно лучах солнца.

– Насчет занять денег – конечно, я помогу тебе. Или, скорее, Акольти сочтут за честь помочь обездоленному ребенку.

Я перевожу взгляд на него:

– Я не могу просить твоих родителей, Фебс.

– А кто говорит о том, чтобы их спрашивать? – Он подмигивает мне, встает и исчезает за занавеской, ведущей в спальню. – Дай мне десять минут.

Я оглядываю беспорядок в комнате, чувствуя непреодолимое желание прибраться.

– Итак, для тебя это впервые.

– Что? – спрашивает он.

– Чистокровный. – Даже до того как он порвал связи со своей семьей, Феб не встречался с чистокровными.

Я начинаю складывать книги. Сибилла бы гордилась.

– Меркуцио другой. – Появляется Феб, заправляя зеленую рубашку, которая подчеркивает оттенок его глаз. – Он не такой высокомерный, как все остальные.

– Твой друг кажется милым.

Феб улыбается:

– Ты говорила с ним всего тридцать секунд.

– Я бы поговорила с ним подольше, если бы ты его не выставил.

– Я был нужен моей подруге. Друзья превыше всего.

Феб ухмыляется, роясь в куче обуви у входной двери, пока не находит пару изумрудных атласных туфель, подходящих к его рубашке.

Присоединяясь к нему у входной двери, я вздыхаю:

– Я бы хотела, чтобы у нас был одинаковый размер обуви.

– Это сделало бы твои ступни очень длинными. Не совсем уверен, что мужчины нашли бы их привлекательными.

– Это у тебя идиотски большие ноги.

Он смеется:

– По крайней мере, Меркуцио не считает мои ноги – или любую другую часть моего тела – идиотской.

Я закатываю глаза:

– Можно вывезти чистокровного из Тарекуори, но не Тарекуори из чистокровного.

Еще один смешок срывается с его губ, когда мы, взявшись за руки, направляемся к северо-восточному краю Тарекуори.

В разгар жарких дебатов о надежности спрайтов – Феб считает, что им можно доверять; я еще не встретила ни одного, кому могла бы довериться, – я признаюсь:

– Прошлой ночью я порвала с Энтони.

Светлые брови Феба взлетают вверх.

– Котел. Я поспорил с Сиб о том, кого ты выберешь.

Я отвожу взгляд от маячащего контрольного пункта.

– Ты думал, я выберу Энтони?

– На самом деле я поставил на ménage[30].

Я закашливаюсь.

– Ты поспорил, что у меня будет секс втроем с принцем и рыбаком?

Он ухмыляется:

– У фейри есть мечты.

– Ты мечтаешь обо мне с двумя мужчинами?

– В моих мечтах я тот, кто находится на твоем месте.

– Поверь мне, тебе бы не понравилось быть на моем месте – как в прямом, так и в переносном смысле.

Он бросает взгляд на мои кожаные ботинки.

– У моей сестры большая коллекция обуви. Может быть, мы сможем найти подходяющую тебе пару.

– Я не могу украсть обувь Флавии.

– Она бы даже не заметила.

– Но я буду знать.

– Отлично. Тогда ты позволишь мне купить тебе обувь.

– Феб…

Он похлопывает меня по руке, когда мы доходим до охраняемой полосы земли между Тарелексо и Тарекуори.

Стражник встает у нас на пути.

– Какое дело привело вас в Тарекуори? – Его глаза сверкают, как отполированные серебряные запонки, украшающие его заостренные уши.

Феб убирает шелковистую прядь волос назад, чтобы показать форму собственных ушей.

– Меня зовут Феб Акольти. Что касается моих дел, то это точно тебя не касается. Я направляюсь на ланч в мое фамильное поместье с моей изысканной любовницей.

Я щипаю его за руку, отчего на его лице появляется ухмылка.

– Конечно. Простите меня, синьор Акольти. – Стражник отходит в сторону, чтобы пропустить нас.

– Изысканной любовницей? – шепчу я. – Серьезно?

– Ты бы предпочла, чтобы я называл тебя своей похотливой кобылой?

Я закатываю глаза:

– Да, потому что есть только два способа описать женщину в Люче.

Он хихикает, прежде чем впасть в задумчивость.

– Я не могу поверить, что ты рассталась с третьим по сексуальности плейфейри в Люче.

– Третьим по сексуальности?

– Ну, есть я, потом Катриона, потом Энтони. – Он подмигивает, показывая, что шутит.

Я сдерживаю улыбку:

– Я рада, что когда ты избавился от неуверенности, то в процессе не избавился от меня и Сиб.

– Я избавился от неуверенности благодаря тебе и Сиб. – Он накрывает мою руку своей ладонью и сжимает ее.

Подумать только, раньше он был ниже меня ростом и таким хлипким, что мы с Сиб могли пересчитать все его ребра.

– Ты уже сказала Сиб?

– Пока нет.

– Она будет в восторге.

– На что вы спорили?

– Обменяться жизнями на один день.

Я улыбаюсь:

– Нет!

– Да!

Я улыбаюсь так широко, что щеки начинают болеть.

– Ты согласился просыпаться до полудня, подметать таверну и обслуживать несносных клиентов? О боги, Фебс, ты… умрешь.

– Я не думал, что проиграю.

– Очевидно. – Я фыркаю. – И почему бы твоей подруге-девственнице не захотеть переспать сразу с двумя мужчинами в свой первый раз?

– Именно. Зачем выбирать?

Мы улыбаемся друг другу еще немного.

– Я правда думаю, что Энтони лучше как любовник.

Я поворачиваю голову в его сторону. Поверить не могу, что он об этом задумывался. Но что еще важнее…

– Почему ты так говоришь?

– Он старше, опытнее и не принц.

– Какое отношение титул имеет к навыкам в спальне?

– Прямое. Титулованные мужчины чувствуют, что им все должны, и они делают тебе одолжение, переспав с тобой.

– Данте не титулован.

Феб искоса смотрит на меня.

– Он член королевской семьи, лапушка.

– И что?

– Снизь свои ожидания, вот и все.

– Это не имеет значения. Даже если он не так хорош, как Энтони, это не имеет значения.

Феб приподнимает бровь, вероятно, гадая, кого я пытаюсь убедить – его или себя.

Глава 20

К тому времени, как мы доходим до портика входа в поместье Акольти, я расставляю свои проблемы по срочности – долг перед Тимеем, добыча воронов, потому что я действительно хочу править Люче (хотя бы для того, чтобы запугивать остроухих идиотов), навыки Данте в постели.

Я разглаживаю платье, желая, чтобы оно было из шелка, а не из льна.

– Должна ли я рассказать твоим родителям, что случилось с Тимеем, когда буду просить у них в долг? Или придумать другую историю?

Улыбка Феба такая же ослепительная, как белые розы, украшающие вход с колоннами.

– Кто говорил о долгах?

Я бросаю на него взгляд.

– Я не буду красть у твоих родителей.

– Если я завещаю лучшей подруге часть своего наследства – это не воровство.

Я разеваю рот, и он щелкает меня пальцем по подбородку, чтобы закрыть его.

– Приготовься ослепнуть, Пиколина.

Главное, чтобы меня ослепило богатство его родителей, а не их гнев.

Пока мы идем по имению, не встречаемся ни с одним Акольти. Я думаю, что это чудо, пока Феб не объясняет, что его семья отдыхает в прибрежном поместье Виктория Сурро в Тареспагии. Его туда тоже приглашали, но он с радостью отказался. Согласно обычаю, они взяли всех своих спрайтов и нескольких слуг, оставив садовников, смотрителя, повара и почтенную экономку.

Я до сих пор помню свой первый визит во владения Акольти. Я все это время промолчала, потрясенная великолепием поместья и количеством прислуги. Хотя я больше не теряю дара речи, я все еще ошеломлена.

Мы прогуливаемся по ухоженным дорожкам, окаймленным густыми кустами и элегантными деревьями, Феб заводит светскую беседу со всеми, мимо кого мы проходим. Он излучает естественное – ни капли фальши – обаяние и искренне заботится о круглоухих гражданах.

– Из тебя вышел бы великий король, – говорю я, все еще цепляясь за его руку.

– Согласен.

Я шлепаю его по груди.

– Осторожно, твои заостренные уши видны.

Он фыркает со смешком. Мы огибаем пруд, покрытый листьями лилий и кишащий лягушками. Когда мы в прошлом бездельничали на траве, лягушки обязательно выпрыгивали, и каждый раз, когда его родители видели меня с одной из лягушек, то жеманно говорили:

– Какое мерзкое создание.

До сих пор я убеждена, что они имели в виду меня, хотя Феб настаивает, что они говорили о лягушке.

Войдя в дом, мы снимаем обувь, и я вздыхаю с облегчением, когда мои распухшие ноги касаются холодного мрамора и прохладного воздуха.

– Боги, твои ноги. Делай что угодно, но прячь их от Данте, когда бы он ни пригласил тебя на свидание.

– Эй! Ты должен заставить меня чувствовать себя лучше, а не указывать на недостатки.

– Волдыри – это не недостатки.

Шаги звенят по полированному камню.

– Чем могу?.. О, Феб! – Гвинет, старшая экономка, которая присматривала за двумя поколениями Акольти – они все еще живут под этой крышей, – смотрит на Феба так, словно не видела его десятилетиями. – Я не знала, что вы прибудете. – Мне она едва заметно кивает. Хотя Гвинет и полукровка, как я, она настолько предана Акольти, что любая персона нон грата[31] для них становится таковой и для нее. – Вы и ваша подруга останетесь на обед?

Ваша подруга? Раньше я была Фэллон. Должно быть, я попала в список персон нон грата Акольти.

– Никакого обеда. Мы зайдем и выйдем. – Феб хватает меня за руку и тянет вверх по широкой мраморной лестнице. Хотя его дом двухэтажный, как и остальные резиденции лючинцев, эти этажи совсем не похожи на те, что в Тарелексо.

– Жить здесь… – Мой благоговейный шепот поднимается к куполообразному потолку, украшенному гипсовой резьбой в виде виноградных лоз и херувимов, скользит по кремовым каменным стенам, украшенным написанными маслом портретами членов семьи, и отражается от герба – золотые виноградные лозы, сплетенные в изящную букву А.

– Холодно и бездушно. – Он тащит меня по широкому коридору, в конце которого сворачивает направо. – Тебе бы это не понравилось.

– Ты судишь по себе.

– Нет, я констатирую факт.

Я решаю выбросить это из головы, так как у меня нет даже возможности здесь жить. Я выглядываю из огромного окна в конце коридора и смотрю на раскинувшиеся сады, которые тянутся прямо до бирюзовых вод Марелюче.

– Свадьба Флавии состоится здесь или в поместье Сурро?

– Здесь.

– Когда?

– Я слышал разговоры о Святочном празднике, но поскольку я не планирую присутствовать…

– Что? – От шока я встаю как парализованная, и он тоже вынужден остановиться. – Ты должен идти. Она твоя единственная сестра, Феб.

– Неправильно. У меня есть еще две сестры.

– О которых я не знаю?

Он щелкает меня по носу.

– Ты и Сиб, глупышка. Из-за своего полуночного заплыва немного тормозишь этим утром, да?

Я улыбаюсь:

– Задница.

Ухмыляясь, он затаскивает меня в комнату, которая настолько желтая, что мне кажется, я угодила в горшочек с медом.

– Чья это спальня?

– Флавии.

– Почему мы в комнате твоей сестры?

– Потому что тебе нужна обувь. Знаю, я сказал, что куплю тебе пару, и я сделаю это, но с моей стороны было бы преступлением позволить тебе снова надеть эти ботинки, даже чтобы только дойти до сапожника. Я бы не хотел разрушить свои шансы на получение герцогства.

– Эм, какое отношение мои ботинки имеют к твоему герцогству?

– Если ты окрутишь принца, я ожидаю переезда в Изолакуори.

Я ухмыляюсь:

– Естественно.

Я иду за ним в гардеробную. Она размером с мой дом и ломится от разноцветного атласа и шелка. Окруженная такой роскошью, я едва осмеливаюсь дышать, боясь, что воздух в моих легких испортит одежду Флавии.

Феб отходит от меня, чтобы покопаться в обуви на полках.

– Подожди, пока Сибилла не узнает, что она станет герцогиней.

Я медленно поворачиваюсь.

– Как насчет того, чтобы рассказать ей обо всем после моего первого свидания с Данте? Как ты сказал, он может начать избегать меня, увидев мои ноги.

– Если он это сделает, это будет его потерей и приобретением Энтони.

Я качаю головой:

– Энтони никогда бы не принял меня обратно.

– Точно так же, как я не верю в выбор, я не верю в слово «никогда».

Вот только если мне суждено стать королевой, Энтони не может быть моим будущим. Как бы я ни хотела довериться Фебу, но этот секрет мне придется унести с собой на трон.

– Что ты наденешь?

– На что?

– На свою коронацию, – невозмутимо говорит он.

Я бледнею. Я говорила вслух?

Он закатывает глаза:

– На свидание, глупышка.

Я кривлю губы:

– Думала попросить у Катрионы платье.

– У меня есть идея получше.

Когда он начинает снимать платья с вешалок, я шиплю его имя и гляжу на входную дверь, ожидая увидеть нахмуренную Гвинет.

– Успокойся, женщина. Я привезу все обратно до того, как моя семья вернется из поездки. – Он бросает платье, словно сотканное из неба и облаков – шелк рассветно-голубой, а рукава белые и прозрачные.

Это самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. И к которой когда-либо прикасалась. Но оно не золотого цвета. Данте может обидеться, что я не надела его подарок.

Прикладывая платье к себе перед зеркалом в пол, я распускаю волосы и позволяю себе помечтать, что у меня заостренные уши, каштановые локоны ниспадают до талии и это моя гардеробная.

– Эй, Фэллон.

Я отворачиваюсь от зеркала и вижу, что Феб протягивает мне две пары туфель – на каблуках и без. Я киваю на те, что без, потом задерживаю дыхание, просовывая в них ноги и молясь, чтобы они подошли.

Мягкая кожа облегает мои распухшие пальцы, и я вздыхаю:

– Я и не знала, что обувь может быть такой приятной на ощупь.

– Атрибуты богатства. – Феб проводит рукой по своим светлым волосам. – Как только ты разбогатеешь, отказаться от этой жизни будет почти невозможно.

– И все же ты отказался от этого.

– Я забрал все, что смог вместить в свою квартиру.

– Кстати о… Как я, по-твоему, выйду отсюда в платье? Я точно не смогу вынести его в руках.

Он берется за ручки большой кожаной сумки и бросает ее к моим ногам.

– Это еще хуже, Фебс. Гвинет подумает, что я ограбила твой дом.

– Расслабься. Я понесу.

Я не расслабляюсь, но складываю платье и устраиваю его в сумке, затем кладу сверху туфли. От одной мысли о том, чтобы зашнуровать ботинки, моя кожа покрывается крапивницей, а на пальцах ног появляются дополнительные волдыри. Я решаю, что пройдусь босиком до портика, а затем надену одолженные туфли.

– А теперь – хранилище. – Феб перекидывает сумку через плечо и знаком зовет следовать за ним.

Мы возвращаемся в сводчатую часть поместья, сворачиваем в другое крыло, полное закрытых дверей, которые, как объясняет Феб, ведут в покои его родителей, бабушки и дедушки. Его пра- и прапрабабушка и дедушка сделали Тареспагию своим постоянным местом жительства, как и большинство старших фейри, предпочитающих тропические температуры круглый год.

У меня осталась только одна прабабушка, другие прадедушки и прабабушка погибли во время Магнабеллума или сразу после него, как, например, мама Нонны. В Тареспагии с моей тетей Домициной живет единственная прабабушка – грозная Ксема Росси, чей язык, по словам Нонны, такой же острый, как и ее уши. Я никогда не встречала эту пожилую фейри, да мне и не особенно интересно, но, я думаю, наши пути в итоге пересекутся, если только ее восьмивековое сердце не перестанет биться.

Феб затаскивает меня в овальную гостиную, оформленную в кремовых и белых тонах, с золотыми панелями на стенах, изображающими цветущие виноградные лозы. Это роскошно.

– Безвкусно, я знаю.

– Красиво.

– Мой прадед построил эту комнату после того, как посетил зал трофеев замка – еще одно овальное безвкусное уродство.

– Я надеюсь, мне удастся посетить это уродство.

Он останавливается перед металлической панелью, и его пальцы скользят вверх по одной лозе, вниз по другой, вверх, вниз.

– Почему ты ощупываешь стену?

– Я открываю хранилище.

Мои брови поднимаются.

– Поглаживая барельеф?

Он хихикает, но его низкий смех заглушается щелчком защелки и скрежетом металла о дерево.

Он нажимает кончиками пальцев на панель, и она поворачивается внутрь.

Я моргаю, потом моргаю снова. Солнечный свет просачивается, как капли дождя, сквозь решетку деревянных полок высотой в два этажа, едва освещая комнату и все же заставляя ее сверкать. Полки заставлены золотыми безделушками, подносами с драгоценными камнями, отполированными до зеркального блеска мраморными бюстами миловидных фейри, книгами в кожаных переплетах с позолоченными корешками и оружием, инкрустированным изумрудами. К стене прикреплены длинные копья с эбонитовыми наконечниками, а также странные кинжалы с черным лезвием – я никогда не видела, чтобы такими орудовали в Люче.

Я полагаю, все это чисто декоративное. Как серебряная птица, пронзенная насквозь двумя черными шипами, – ужасное произведение искусства.

Когда Феб подкладывает сумку под дверь, чтобы она не закрылась и не заперла нас, холодок пробегает по моей спине. Я бы назвала это благоговением, если бы не покалывание в легких.

Страх.

Я нахожусь в хранилище, заваленном богатствами, но чувствую себя так, словно попала в склеп, полный костей.

Глава 21

Мой взгляд скользит по комнате в поисках источника дискомфорта. Распластанная птица ужасна, но это нечто большее. Нервирующий, жуткий гул будоражит мою кровь и сводит желудок.

– Кто-нибудь умер в этом хранилище?

Или в нем что-то живет? Как призрак. Мой взгляд обшаривает каждый темный угол в поисках движения.

Феб выпрямляется и внимательно изучает мое лицо, уголок его рта приподнимается.

– Пока нет, но ты выглядишь пугающе бледной, Фэллон. Слишком много богатства?

Мой взгляд возвращается к птице, к черным шипам, торчащим из ее металлической груди…

Santo Caldrone. Это один из… один из?..

Моя рука скользит к руке Феба и сжимает ее в поисках поддержки.

– Ты пытаешься оторвать мне руку? Конечно, она отрастет, но я к ней очень привязан.

– Золото. Акольти. – Моя голова безумно кружится, кажется, еще чуть-чуть – и она оторвется от тела.

Я не осознаю, что повторила мамино бормотание вслух, пока Феб не прищелкивает языком.

– Да. Много золота. Я предупреждал тебя. Ты собираешься упасть обморок? Выглядишь определенно нездоровой.

Бронвен наблюдает.

Найди пять железных воронов.

О боги, о боги, о боги. Мама послала меня к Фебу не за монетой, а за вороном. Она знала! Как? Неужели Бронвен прошептала это ей на ухо? Невозможно. Бронвен призналась, что знает местонахождение только одного.

Я не осознаю, что отпустила руку Феба и шагнула в глубь комнаты, пока не оказываюсь прямо под металлической птицей.

– Ах! Так вот что вывернуло тебя наизнанку. – Он подходит ближе ко мне. – Ни одно животное не пострадало при изготовлении этой вызывающей статуи, Пиколина.

Мурашки пробегают по моей коже от яркого блеска цитриновых[32] глаз птицы.

– Она так похожа на живую, правда? – Феб скользит взглядом по раскрытому хвосту птицы.

Я задерживаю дыхание – даже не уверена почему. Не то чтобы статуи могли начать каркать или кусаться.

– Чрезвычайно, – бормочу я, пораженная четкостью, которой добился художник. Будто бы настоящая птица была замурована в металле. От одной только мысли об этом к горлу подступила желчь. – Как ты думаешь, что это за птица? – Мой язык трепещет в такт сердцебиению, и это в свою очередь заставляет дрожать мой голос, потому что я знаю ответ до того, как Феб произносит:

– Ворон. – Без колебаний.

Я поднимаю на него глаза.

– Моя мать рассказала мне. Я последовал за ней в хранилище, когда был ребенком. Должно быть, я был очень маленький, потому что помню, как она посадила меня к себе на колени, чтобы я мог поближе рассмотреть этого гада. Боги, какие истории она рассказывала! Это заставило бы даже тебя призадуматься при всей твоей любви к животным.

Данте действительно будет королем, а я его королевой. Я не знаю, радоваться мне или негодовать, что в конце концов не мне управлять моей же судьбой.

– Я слышала эти истории. – Мой голос все еще искажен из-за того, как колотится сердце. – Я сидела рядом с тобой в классе, помнишь?

– Директриса Элис рассказала нам смягченную историю. Поверь мне. – Он указывает на блестящие загнутые когти, затем на птичий клюв. – Эти птицы были обучены убивать и любили вкус сердца фейри.

Я прижимаю ладонь к животу:

– Зачем кому-то понадобилось создавать изображение этой птицы?

– Чтобы напомнить нам о том, через что мы прошли? О том, что мы пережили? – Он пожимает плечами, будто на самом деле не уверен. – Очевидно, конечности были отрезаны у настоящих птиц.

– Что за извращенный человек отрезает клюв и когти у животного?

Феб прищуривается:

– Я только что сказал тебе, что эти хищники выклевывали сердца фейри, а ты поражена отрезанием их конечностей?

Я на секунду закрываю глаза. Он прав. И сейчас он тоже внимательно изучает меня. Если я должна уйти отсюда с этой птицей, которая определенно не карманного размера, нужно заслужить его доверие.

Сердце подскакивает к горлу. Неужели я действительно жду, что Феб позволит мне снять птицу со стены? Могу ли я отцепить ее и засунуть в сумку, пока он стоит ко мне спиной? Что, если шипы так глубоко вонзились в камень, что мне понадобится какой-нибудь инструмент, чтобы их выколоть?

У меня есть два варианта: либо вернуться, чтобы забрать статую позже, в одиночку, если я смогу пройти мимо всех слуг и вспомнить танец пальцев Феба на защелке, либо сказать ему, что это как-то поможет Данте занять трон. Данте такой же его друг, как и он мой. Конечно, он помог бы мне украсть статую. Но как насчет того, что это обречет на гибель кучу людей?

Уф. Уф. Уф.

– Тебя, похоже, вот-вот стошнит завтраком.

– Я сегодня еще ничего не ела.

– Это такое выражение, Фэл. Почему ты так расстроена?

Мой взгляд останавливается на его обеспокоенных зеленых глазах.

– Ты знаешь меня и как я отношусь к животным.

– Верно. Что ж, почему бы тебе не выйти из хранилища? – Он нежно обхватывает меня за плечо, сжимает. – Я возьму пару монет, и мы…

– Эта статуя не является частью твоего наследства, да?

Его пальцы не отрываются от моего плеча, но замирают.

– Ты не смогла бы продать ее без того, чтобы не узнали мои родители.

– Ой! Это не… я бы не стала ее продавать.

Уголки его рта снова приподнимаются.

– Ой!

Мое собственное сердце колотится о ребра.

– Ой?

– Я только что понял, что ты будешь с ней делать.

Я сильно сомневаюсь в этом, но приподнимаю бровь, чтобы подтолкнуть его к раскрытию своих мыслей, прежде чем мои слетят с губ словами.

– Ты собираешься выбросить ее в канал, чтобы никто ее больше не увидел?

Я сглатываю. Заманчиво.

– Переплавить в оружие, которым можно угрожать распускающему руки командору?

– Хм. – Я всерьез задумываюсь об этом, поглаживая подбородок, и Феб улыбается шире.

А что, если именно так Данте захватит трон? Переплавив статуи в оружие для убийства короля? Очень бы хотелось, чтобы Бронвен была конкретнее. Книжка с инструкциями пришлась бы весьма кстати.

– Итак?

– Я даже не знаю, куда пойти, чтобы расплавить железо. – Не могу же я залезть в кузницу Изолакуори или засунуть птицу в печь.

– Уверен, что в Раксе есть много кузнецов, которые были бы более чем готовы забрать ее из твоих рук и щедро заплатить за нее. – Глаза Феба блестят, как у ворона, когда он говорит: – Знаешь что? Давай сделаем это!

Следующий выдох застревает у меня в горле, и я кашляю.

– Это бесконечно разозлит моих родителей и избавит меня от воплощения моих кошмаров. Своего рода очищение. – Его руки поднимаются к черному колышку, а я моргаю, будто меня ударило волной по лицу.

Он собирается отдать мне птицу. Это слишком просто. Ничто хорошее никогда не дается так легко. Бронвен, должно быть, манипулирует этой пророческой охотой.

Я поднимаю руки к другому черному шипу, но замираю, когда Феб шипит:

– Обсидиан. Он ядовит для людей.

– За исключением того, что я не человек.

– Ты наполовину человек, так что убери лапы. – Феб стоит одной ногой на стене, и, судя по тому, как краснеет его лоб, я понимаю, что ему нужна опора.

– Когда твоя семья возвращается из Тареспагии?

– В следующем месяце.

Еще одно послание Котла. Или послание Бронвен.

– О, и ворон полностью сделан из железа, так что не вздумай прикасаться к нему, иначе он опалит твою кожу. Я бы не хотел, чтобы твои руки пострадали так же, как и ноги, перед твоим предстоящим свиданием.

Мое предстоящее свидание с моим будущим мужем. Невероятно. И все же… и все же железный ворон существует.

– Как глубоко залез этот шип? – бормочет Феб, пот стекает по его лбу.

Он, вероятно, не может его вытащить, потому что собирать воронов назначено мне. Я смотрю на шип, испытывая желание обхватить его рукой. Но что, если… что, если он действительно отравит меня?

Феб кряхтит и стонет.

– Ты пыхтишь, как совокупляющийся кабан.

Он становится таким тихим, что я проверяю, не потерял ли он сознание от напряжения.

– Совокупляющийся кабан, – повторяет он, фыркая.

Я улыбаюсь, и это рассеивает пелену, которая накрыла меня при входе в хранилище.

– С другой стороны, если Гвинет пройдет мимо, то решит, что мы занимаемся этим. Идеальное прикрытие.

Спустя еще целую минуту, в течение которой я осматриваю хранилище в поисках инструмента, чтобы отрубить шип, Феб бормочет:

– Алли-блин-луя.

Он вырастил виноградную лозу толщиной с мое предплечье, и шип выскочил из стены, как пробка.

Птица, которую чудесным образом ни погнуло, ни поломало в процессе, летит на меня с дротиком черного дерева, пронзившим ее растопыренное крыло.

– Берегись! – Феб ахает как раз в тот момент, когда железные когти ворона врезаются в мое обнаженное предплечье, а кол царапает костяшки пальцев.

Глава 22

Я отпрыгиваю назад, но вред уже нанесен, и я не о крови, пенящейся на поверхности раны.

Лицо Феба светится мертвенно-бледным под блеском пота. Он смотрит на мою разодранную кожу, на ручейки крови, стекающие по руке, которую я подняла, чтобы остановить кровотечение.

– О боги. Нужно отвести тебя к целителю! – Его голос пронзителен от нервов. – О боги. – Его глаза сияют так же ярко, как и лицо, полные слез, потому что он считает, что только что подтолкнул меня к смерти. – Фэллон… О боги. – Его виноградная лоза падает на каменный пол, как мертвый змей, прежде чем вернуться обратно в его ладонь, а железный ворон продолжает раскачиваться, как маятник часов, отмечающий мой последний час.

– Феб, ш-ш-ш. Все нормально.

– Все не нормально. Все не… – Рыдание вырывается из него вместе с хрипом. – О Пиколина, мы ни за что не доберемся до целителя вовремя. – Он убирает белокурую прядь с глаз, затем хватает один из палашей, висящих на стене.

Я делаю шаг назад.

– Что ты задумал?

– Я отрублю… я отрублю твою… твою руку.

– Нет. Никто ничего не будет рубить. – Я выставляю поднятую руку так, чтоб он не дотянулся, если все же решит замахнуться.

– Железо… если оно достигнет твоего сердца… И обсидиан. О боги, обсидиан! – Он с хрипом втягивает воздух. – Это всего лишь рука, Фэл, пожалуйста. Я не могу потерять тебя.

Я совсем забыла об обсидиане.

Я проверяю свои костяшки пальцев. Хотя они и поцарапаны, но не кровоточат, и пальцы не почернели. Возможно, такой диагноз несколько поспешен, но не думаю, что обсидиан вреден для меня.

Когда губы моего друга начинают дрожать, я решаю признаться в том, что Нонна велела мне никогда никому не рассказывать. В конце концов, теперь у меня есть еще один секрет – более ужасный, – а большое количество секретов в итоге отравит меня посильнее железа.

– У меня иммунитет. – Я говорю тихо, но мне кажется, что я прокричала это с крыши Люче.

– Что? – Острие меча со звоном падает на камень.

– У меня иммунитет к железу.

Его рыдания прекращаются.

– У тебя имм… – у тебя – у – тебя – иммунитет? Но ты… ты… – Выражение полного поражения на его лице сменяется выражением крайнего замешательства. – Как? – Его глаза становятся такими же круглыми, как у Минимуса. – Ой.

Должно быть, у него в голове вертятся какие-то странные размышления, потому что ни я, ни Нонна не имеем ни малейшего представления, почему я устойчива к металлу, который смертелен для фейри, так же как невосприимчива к соли, которая развязывает языки фейри.

– Ты… ты… человеческий подменыш.

– Что? – Я выхожу из себя, потому что… что? Нонна сама принимала роды. Она видела, как я вышла из матери. Но теперь, когда он сказал это… что, если?..

Нет. Я похожа на своих маму и бабушку. Конечно, мой цвет лица другой, мои глаза немного не того оттенка.

Кровь отливает от моего лица и падает вниз.

– О боги, что, если это так? – Мой взгляд снова устремляется к костяшкам пальцев. Но если я человек, то почему обсидиан на меня не действует? Или действует?

– Это объяснило бы, почему у тебя нет магии.

– Но у меня голубые глаза, – бормочу я.

– Фиолетовые. Если подумать, я никогда не видел такой цвет глаз у фейри.

– Но я похожа на маму и Нонну.

– Не так уж и сильно.

– Подменыш… – Я прикасаюсь рукой к уху, комната перед глазами плывет, то появляясь, то исчезая.

Человек.

Это значит… это значит, что я умру через семь десятилетий. Или раньше.

– Может быть, именно поэтому твоя мать потеряла разум. – Феб затягивает нити до тех пор, пока полотно его гипотезы не сплетается так плотно, что не остается дыр.

А Нонна знает? Тот факт, что я вообще задаю себе этот вопрос, поражает меня. Как я могу так легко смириться с тем, что меня, возможно, подменили при рождении?

На его щеках появляются ямочки.

– Может, что-то было в высшей степени не так с настоящей Фэллон, поэтому твоя бабушка украла тебя у Ракса.

– Если не считать того, что Нонна была так же шокирована, как и ты, когда поняла, что у меня иммунитет к железу и соли.

– У тебя иммунитет к соли? Все наши клятвы…

– Мне не нужна соль, чтобы выполнять свои обещания, Фебс. Тем более те, которые я дала друзьям. – Ледяной холод стекает по позвоночнику, как тающая сосулька. – Ты все еще мой друг, верно?

Он закатывает глаза, покрасневшие и опухшие.

– Что за бессмысленный вопрос?

Мое сердце издает мягкий стук облегчения.

– Не могу поверить, что у тебя иммунитет к соли. Боги, Сиб будет… Подожди. Она знает?

Я качаю головой:

– Никто, кроме Нонны, не знает. Ну, кроме мамы, но не уверена, что она это осознает.

Феб продолжает смотреть на мою кровоточащую руку, а потом прищелкивает языком и развязывает узел шарфа на воротнике. Он отрывает кусок ткани и вытирает мою руку, затем туго перевязывает ее, чтобы остановить кровь.

– Благодари Котел, что я не позволил тебе прикоснуться к обсидиану.

– Он задел мои костяшки пальцев.

Его лицо едва успело немного порозоветь и тут же снова бледнеет.

– Как быстро, – я облизываю губы, – он влияет на организм?

– Делает человеческую кровь черной за считаные минуты.

Он поворачивает мою руку то в одну, то в другую сторону. Проверяет между каждым из моих пальцев.

– Я… – Он сглатывает. – Я не думаю…

– Что я человек?

– Я не знаю. – Его глаза задерживаются на моих на несколько ударов сердца. – Если только… Да, должно быть, так и есть. Должно быть, это не обсидиан. Должно быть, это черное дерево или мрамор. – Он пожимает плечами. – Они все выглядят одинаково.

Это на самом деле так? Разве нет разницы между камнем и деревом?

Пока он ухаживает за мной, я откладываю свои заботы в сторону и концентрируюсь на том, как мне повезло, что у меня есть такой друг, как Феб.

Он заправляет конец ткани под импровизированную повязку, на гладкой коже между его светлыми бровями появляется морщина.

– Может быть, мы ошибаемся, и ты не человек.

– Кем бы я тогда могла быть?

Он смотрит на меня из-под длинных светлых ресниц.

– Дитя змей?

– Дитя… – Я усмехаюсь: – Ты думаешь, у моей матери были сексуальные отношения с долбаным животным?

– Может быть, Агриппина была такого рода извращенкой. – Уголок рта Феба приподнимается.

– Фу, Фебс. Фу. – Мерзкое изображение змея, занимающегося этим с человеком, появляется в моем сознании. Я вздрагиваю.

Феб хихикает:

– Ты бы видела свое лицо.

Я хмурюсь:

– Ты только что намекнул, что моя мать совокупилась со змеем, тупица с головой котла. Как именно, по-твоему, я отреагирую?

Он хохочет, откинув голову назад, а я качаю своей головой, отчаянно пытаясь забыть образ, который он вызвал в воображении.

В перерывах между приступами веселья Феб выращивает новую виноградную лозу, которая обвивается вокруг оставшегося колышка. Как и в прошлый раз, он раздувает лозу до тех пор, пока она не выпустит шип. Он успокаивается ровно настолько, чтобы сказать:

– Преимуществом того, что ты наполовину змея, была бы более долгая продолжительность жизни.

Прежде чем птица ударяется об пол, я ловлю ее за крылья – осторожно, чтобы не задеть шипы.

– Я не наполовину змея.

– Это было бы не самой худшей вещью в мире.

Я опускаю ворона, чтобы мой сердитый взгляд точно достиг цели.

– Моя мать не совокуплялась с животным.

– Хм…

– Перестань. Перестань представлять это. – Я тащу тяжелую реликвию к двери. – Не забудь золотую монету, – бормочу я.

Феб подходит к полке, хватает горстку монет, среди которых много золотых, и засовывает их в карман.

– Слишком много. Думаешь, никто не заметит?

Он указывает на полки:

– Что ты об этом думаешь, picolo serpens?[33]

– Что я думаю, так это что лучше тебе не настаивать на этом прозвище.

– А то свистнешь своему папе и попросишь его столкнуть меня в разлом?

Честно говоря, я не думаю, что состою в родстве со змеем, но я поднимаю подбородок и невозмутимо говорю:

– Я свистну своему брату-змею и велю ему утащить твою задницу.

Он ухмыляется, просовывает ногу в дверь и пинает сумку. Потом широко ее открывает, чтобы я могла положить птицу внутрь.

– Ты же не думаешь, что я наполовину змея, правда?

– Нет. Не думаю.

– Итак, человек?

Он вздыхает:

– Надеюсь, что нет. Без тебя жизнь и вполовину не была бы такой захватывающей.

– Потому что твои дни разграбления хранилищ подошли бы к концу слишком рано?

Его глаза блестят, как у статуэтки, которую мне удалось втиснуть в сумку.

– Вот именно. – Он надевает ремни на плечи, затем широко распахивает дверь и придерживает ее для меня. – Воровство гораздо приятнее à deux[34].

Я чуть не говорю ему, что мне нужно собрать еще четырех воронов, но вовремя сдерживаюсь. Я уже вовлекла его, и хотя его заостренные уши подтверждают, что он полностью фейри, даже чистокровные могут быть ранены. Я бы не смогла смириться, случись с ним что-нибудь из-за моего желания сидеть на троне рядом с Данте.

– Не могу поверить, что ты был готов отрубить мне руку, – говорю я ему, когда наши шаги стучат по полированным полам его нелепого особняка.

– Не напоминай. – Сморщив орлиный нос, он обнимает меня за плечи и притягивает к себе. – Но я бы сделал это, потому что очень тебя люблю, Фэллон Росси, из какого подземного мира ты бы ни была.

Из какого подземного мира я могла бы быть?

Глава 23

Когда мы приближаемся к пропускному пункту между Тарекуори и Тарелексо, Феб плотнее прижимает сумку рукой, чтобы защитить то, что лежит внутри. Хотя мы накинули на ворона объемное синее платье и пристроили мои ботинки вдоль крыльев, чтобы скрыть странную форму, пот стекает по моим вискам и затылку.

Если бы я переходила мост одна, отягощенная сумкой с красивой тканью, меня бы остановили и обыскали. А вот Феб чувствует себя тут как рыба в воде.

Или, по крайней мере, я на это надеюсь.

Он наклоняется к моему уху:

– Фэллон, я знаю, что признался, что без раздумий отрезал бы тебе руку, если бы она была заражена, но я был бы очень признателен, если бы ты, в свою очередь, не оторвала мою.

– Что?

– Твоя хватка, Пиколина. – Он кивает на руку, сжимающую закатанные рукава его блузы.

Я тут же разжимаю пальцы:

– Прости.

– Я бы с удовольствием пригласил другого мужчину разделить с нами постель сегодня вечером, моя сладкая. У тебя есть кто-нибудь на примете?

Я озадаченно смотрю на него, пока не замечаю огонек в его глазах.

Все тот же охранник перед нами, его серые глаза прикованы к сумке:

– Быстро вы пообедали. – Несмотря на то что моя раненая рука обвита вокруг руки Феба, окровавленная повязка выглядывает наружу. – И яростно.

Феб одаривает мужчину натянутой улыбкой:

– Продолжаем следить, не так ли?

– Часть моей работы. – Глаза охранника блуждают по бугристой форме кожаной сумки.

– Если тебе обязательно знать все, то, как оказалось, вся моя семья уехала в Тареспагию и забыла сообщить мне, поэтому вместо обеда я повел мою девочку за покупками, и она задела ржавый крючок, и… Хм. – Феб осматривает мужчину от позолоченного воротничка-стойки до начищенных ботинок. – Может, тебе будет интересно присоединиться к нам сегодня вечером? Мы искали кого-нибудь оживить обстановку.

Внимание охранника переключается с нашей объемной сумки, и румянец крадется по его щекам.

– Я не… я… – Он трясет головой, будто пытаясь избавиться от наполняющего ее жара. – Просто переходите.

Феб посмеивается над замешательством мужчины и подмигивает ему, когда тащит меня мимо него.

Кажется, я не дышала с тех пор, как охранник встал у нас на пути.

Феб, должно быть, тоже это понял:

– Глубокий вдох, Фэл.

Мои губы приоткрываются, и я едва не задыхаюсь.

– Без обид, но из тебя получился ужасный вор.

Я толкаю его локтем:

– У меня не острые уши.

– Верно, но твой язык может быть таким. Ты должна им воспользоваться. И не только для того, чтобы облизывать грудь Данте.

Я не могу сдержать прерывистый смех, когда напряжение наконец спадает с моих плеч.

Мы переправились.

Мы действительно сделали это.

Когда мы поднимаемся по лестнице в мою спальню, Феб предлагает помочь мне найти способ переправиться до Ракса, чтобы немедленно расплавить ворона. Я заставляю его замолчать, прижимая указательный палец к губам, и качаю головой.

Нонны нет дома, но мама есть. Она крепко спит в своем кресле, прижав шею и голову к потертой подушке, которой там не было, когда я уходила. Должно быть, Нонна пришла и ушла.

Я рада отсутствию бабушки. Это дает мне время привести руку в порядок и решить, как поступить с добычей.

– Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. – Феб бросает мне золотую монету – она летит в воздухе по дуге и переворачивается. Я складываю ладони чашечкой, едва успевая ее поймать. – И не возвращай мне деньги. – Он направляется к двери, но затем его взгляд падает на мои ноги. – Merda, мы забыли о сапожнике.

– Никакого сапожника. Ты сделал все возможное и невозможное. Что касается монеты…

Он затыкает уши, когда я настаиваю на том, чтобы вернуть ему деньги, затем посылает мне воздушный поцелуй и уходит.

Когда входная дверь захлопывается, сотрясая наши расписанные фресками стены, я иду в ванную, чтобы смыть засохшую кровь с руки чистой водой из ведра. Мы наполняем ведро каждый день. Я быстро перевязываю рану марлевой повязкой, которую нахожу в плетеной корзинке для мазей и масел из целебных трав, затем бегу обратно в свою спальню и закрываю дверь.

Сумка лежит на моей кровати, голубое платье ниспадает пенистыми волнами. Я подкрадываюсь ближе и срываю платье с ворона, который мерцает, как блестящая приманка, в темных глубинах. Избегая его когтей, я хватаю птицу за крылья и выуживаю ее, затем сажаю на свое выцветшее покрывало в цветочек и смотрю вниз на ее объемное тело и широкий размах крыльев, на правый коготь, который поблескивает медью там, где моя кровь покрывает железо.

– Один есть. Осталось четыре.

Я прикусываю губу, пробегая кончиком пальца по зазубринам, его шее и идеальной форме головы. Я прослеживаю форму его глаза, замечая черный укол, который художник добавил под цитриновым кабошоном, чтобы создать иллюзию зрачка.

– Как статуя и ее копии могут помочь принцу занять трон? – Я размышляю вслух, нежно проводя кончиком пальца по выпуклой груди птицы.

Замираю, когда неглубокая вибрация покалывает мою кожу. Что, во имя трех королевств?.. Я отдергиваю руку и отступаю. Мое сердце прилипает к позвоночнику, который стал таким же твердым, как крылья ворона.

Это был пульс?

Невозможно.

Я фыркаю от собственной глупости, разум лихорадочно перебирает объяснения этого импульса. Самое вероятное – должно быть, что-то заперто внутри статуи. Оружие, механические часы или что-то еще… что-то волшебное.

Я подкрадываюсь к птице, хватаю за крылья и переворачиваю на живот, затем обыскиваю ее спину в поисках шва толщиной с лист бумаги или крошечной защелки. Ничего. Я наклоняюсь, чтобы заглянуть между ее лапами, и мой пульс учащается, когда я замечаю небольшое углубление. Я тыкаю в нее пальцем, затем отпрыгиваю назад, ожидая, что статуя взорвется.

Я почти разочарована, когда ничего не происходит. Я снова подкрадываюсь вперед, осматривая крошечное углубление. Кровь приливает к моим щекам, когда я понимаю, к чему я, должно быть, только что прикоснулась.

Я, Фэллон Росси, только что ощупала промежность статуи.

Это низко даже для меня. Слава каждому богу фейри, что Феба не было рядом, чтобы засвидетельствовать эти ласки.

Глубоко вздохнув, я решаю, что, должно быть, мне померещился этот импульс. Я тыкаю большими пальцами в то, что осталось от черных шипов. Поверхность твердая и холодная, слегка шероховатая. Достаю один шип и роняю на простыню. Другой требует больше усилий, но тоже вылезает.

Я как раз собираюсь перевернуть ворона обратно, когда большие отверстия в его крыльях уменьшаются, прежде чем полностью исчезнуть.

Святая мать всех Котлов… Я тру глаза, а когда опускаю руки, не только исчезают впадины, но и железное тело наполняется цветом. Статуя полностью черная, за исключением блестящих серебряных когтей и клюва.

Тихий шорох разносится по моей спальне, когда растопыренные крылья ворона собираются подобно вееру.

Я отшатываюсь назад, спотыкаясь о собственные ноги, и тяжело приземляюсь на пятую точку. Ворон вонзает когти в мою кровать, чтобы выпрямиться, затем поворачивает голову и смотрит на меня своими холодными золотыми глазами.

О…

Боги…

Когда он взмахивает крыльями, из моего горла вырывается крик, но ударяется в стиснутые зубы и выходит шипением.

Все, что я знаю о воронах, проносится в голове, усиливая бешеный стук в груди. Держа существо в поле зрения, я отползаю назад, как жук, пятки цепляются за платье, заставляя снова упасть на ушибленную задницу. Я неправильно рассчитываю расстояние и ударяюсь затылком о дерево.

Ворон отчаянно хлопает крыльями, взбивая воздух в комнате и кислород в моих легких. После безумного круга по моей маленькой спальне он взлетает на более высокую площадку и садится на шкаф.

Мои пальцы медленно приближаются к дверной ручке, когда птица смотрит в мою сторону.

Я сглатываю, медленно поднимаясь на ноги.

Существо склоняет голову набок, наблюдая за мной, будто я веду себя странно. Будто это я только что изменила цвет и ожила.

– Какого подземного мира? – я шиплю.

Здорово. Теперь я разговариваю с этим… существом. Конечно, я разговариваю с Минимусом, но Минимус реален.

Ворон не каркает. Просто продолжает наблюдать за мной с этой нервирующей интенсивностью.

Я поворачиваю ручку.

Птица расправляет крылья.

Я хлопаю дверью, запаниковав, что ворон выскочит и влетит в мамину комнату или, что еще хуже, в Люче.

Что я выпустила?

Что я наделала?

Глава 24

Не знаю, как долго мы с вороном смотрим друг на друга, но мои глаза начинает щипать оттого, что я не моргаю, легкие горят от прерывистого дыхания, а пульс бьется, как подводная река.

– Из какого ты подземного мира? – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Птица не отвечает.

Хотя с чего бы ей отвечать? Это птица.

Или что?

– Ты собираешься проткнуть меня своим клювом или вырвать мое сердце своими когтями?

Существо не закатывает глаза, но его веки, кажется, сжимаются вокруг золота, придавая ему крайне осуждающий вид.

Я запускаю пальцы в волосы, откидывая пряди назад, и пытаюсь разобраться в бессмысленном происшествии.

– Что прикажешь с тобой делать?

Ворон продолжает пялиться на меня, как будто раздумывает, что ему делать со мной.

– Клетка!

Это взъерошивает вороньи перья. Птица пятится, пока ее хвост не задевает стену, оставляя между нами как можно больше пространства, насколько это физически возможно.

Хм.

– Ты понимаешь меня?

Почему я думала, что нет? Минимус меня понимает.

Когда я думаю о друге-змее, то наконец отрываю взгляд от ворона и устремляю его к окну, под которым канал. Он исцелился? Простил ли он меня за то, что я так бесцеремонно прогнала его прочь?

Тихий щелчок когтей заставляет мой взгляд метнуться обратно к шкафу. Ворон повернулся к водам Марелюче, темным, несмотря на яркое солнце. Как будто почувствовав, что я наблюдаю за ним, он поворачивает голову обратно ко мне.

– Как насчет заключить договор? Я не буду тебя запирать… – в любом случае у меня под рукой нет клетки, – если ты не будешь нападать на меня или на кого-либо живущего в этом доме. У моей матери и бабушки нет иммунитета к железу. – Я киваю на его лапы.

Ворон разглядывает свои когти. Его шея распушается, когда он поднимает окровавленный коготь, умудряясь дотянуться до клюва. Он принюхивается, или мне так кажется. С того места, где я стою, мне не видно его ноздрей.

Зато я вижу, как высовывается его язык и пробует железо на вкус. Существо замирает, смотрит на меня поверх блестящего кончика своего металлического когтя, затем опускает его. Хотя его тело больше не металлическое, от удара дерево сотрясается.

Эта реакция напоминает мне Минимуса, когда мы встретились в первый раз. Я никогда не думала, что моя кровь пахнет странно, но если у животных такая сильная реакция на нее, значит, так и есть. Я поднимаю забинтованную руку и вдыхаю. Нотки меди и тепла танцуют под марлей; ни мед, ни соленая вода, ни Котел не знают, что именно останавливает животных.

– Итак… мы договорились? – Мой мозг гудит от напряжения. Я хочу закрыть глаза, пока это не пройдет, но отказываюсь отводить взгляд от этой штуки. – Если согласен и понимаешь меня, кивни головой.

Ворон становится неподвижной статуей. Конечно, я одурачила саму себя. Если змеи умны, это не значит…

Голова птицы опускается и поднимается.

Я, должно быть, ахаю, потому что прядь волос отрывается от моего лица, прежде чем упасть обратно на приподнятые ресницы. Проходит минута. Две.

– Боги, ты действительно понимаешь меня… – Я облизываю губы. – Возможно, ты также можешь говорить? Я была бы очень признательна услышать, как именно ты поможешь Данте занять трон.

Ворон не реагирует. С другой стороны, чего я ожидала? Что птица ответит?

– У меня с ним свидание. Я попытаюсь уговорить его отвезти меня во дворец. Таким образом я смогу вернуть твоего друга.

Золотые глаза ворона сужаются. Обидела ли я его, назвав вторую статую его другом?

Монета, которую бросил мне Феб, прожигает дыру в моем кармане.

– Мне нужно выполнить одно поручение. – Я подхожу к раскрытой сумке на кровати, из которой выглядывает шелковисто-голубая ткань, и вытаскиваю свое платье. Несколько зацепок появилось там, где шипы терлись о ткань, но ничего ужасного. – Я собираюсь повесить его. – Я подхожу к шкафу и кладу ладонь на ручку. Задерживаю дыхание, ожидая, что птица низко наклонит свое тело и нырнет, как алые журавли, которые ловят рыбу в канале. Пусть я невосприимчива к металлу, удар железного клюва в висок, вероятно, положил бы конец моей жизни.

Я поворачиваю ручку, и петли скрипят.

Ворон не дергается. И не нападает.

Я широко распахиваю дверь, затем нащупываю вешалку, пристально глядя на черную птицу, нависшую над моей головой. Он не такой маленький, как утка, но и не такой большой, как звери, похищающие целые деревни, о которых говорила директриса Элис.

Убрав платье, я киваю в сторону шкафа:

– Я оставлю дверь открытой, чтобы ты мог устроиться внутри. Моя бабушка обычно не заходит в мою спальню, если дверь закрыта, но если она услышит шум – придет.

Я отступаю назад, чтобы лучше видеть объект пророчества Бронвен. Если бы только она объяснила, что делать с этими воронами, когда я их соберу. Все ли они оживут? Превратится ли моя спальня в птичий вольер? Одного ворона можно спрятать, но пять? Нонна наверняка узнает.

Военное судно проплывает под окном, и мое сердце замирает, потому что на борту находится командор Сильвий Дардженто.

Я хватаюсь за цветочную занавеску, которая свисает рядом с закрытым окном, и дергаю ее.

– Что бы ты ни делал, – я едва шевелю губами, – не двигай ни пером.

Сильвий выкрикивает мое имя, затем отдает приказ человеку, управляющему лодкой.

Тысячи мурашек пробегают по моей коже.

Он заметил птицу.

О боги, он заметил птицу.

Мне следовало немедленно задернуть занавеску. Материал, может, и тонкий, но он скрыл бы нас от посторонних глаз.

– Синьорина Росси? – Он жестом велит мне открыть окно.

Мое сердце учащенно бьется, посылая по венам столько крови, что порез пульсирует, а повязка намокает.

Открывать окно – самая ужасная идея.

– Синьорина Росси? Окно!

– Я прекрасно вас слышу, командор! – кричу я в ответ.

Его челюсть напряжена от раздражения.

– У меня приказ забрать тебя и доставить во дворец. – Немного насмешливо он добавляет: – У тебя свидание с монархом.

– Что? – Я думала, Данте не сможет увидеть меня до следующей недели. Не говоря уже о том, что сейчас середина дня. – Не рановато ли?

Черные брови Сильвия хмурятся:

– Сейчас два часа дня.

– Разве Данте не занят… военной службой? – Или чем он там занимается.

Единственное, что я знаю о военной жизни, – это что солдаты тренируются по утрам. За эти годы я достаточно много раз наблюдала за ними из наших окон, восхищясь блеском пота на их коже, бугристостью мышц, плавностью их боя на мечах.

Судно прижимается к тонкой полоске земли, опоясывающей наш дом.

– Военной службой? – Сильвий хмыкает. – Больше похоже на флирт с одной иностранной принцессой.

Ревность вспыхивает в животе.

– Я должен подняться и забрать тебя из твоей спальни или ты спустишься вниз по собственной воле?

– Я иду! Дайте мне пять минут! – Я задергиваю занавеску.

Трачу одну минуту, пытаясь выровнять дыхание, затем другую, пытаясь найти способ поймать ворона в комнате, потому что я не особо доверяю птице. Могу ли я засунуть его обратно в сумку? Если бы мне это удалось, я могла бы застегнуть ее и спрятать под кроватью.

Мозг снова пульсирует. Я думала, у меня будет больше времени, чтобы познакомиться с вороном и, возможно, найти способ понять друг друга. Меня охватывает желание отменить свидание, но потом я вспоминаю, что одна из реликвий находится во дворце.

Должно быть, это опять дело рук Бронвен. Если Данте приведет меня к ворону, я буду на сто процентов уверена в ее сверхъестественной причастности.

– Ладно, ворон, пора спускаться. Либо ты прячешься в шкафу, либо в сумке. Выбирай.

Он не выбирает.

Расстегивая платье, я пытаюсь придумать, как поймать птицу. Если он начнет летать по комнате, люди на пришвартованном судне заметят движение через слишком тонкую занавеску.

Я снимаю платье, и, клянусь, взгляд ворона опускается на мои голые лодыжки и медленно поднимается по всему телу. У меня почти возникает желание спрятаться, но вороны – это птицы, а не мужчины. Даже самцы.

Это самец? Вероятно, нет. Между его ног ничего не торчит. Если подумать, я никогда не видела, чтобы что-то торчало между ног журавлей, уток или любого другого крылатого животного. Почему я рассуждаю о птичьих гениталиях? О, точно… потому что этот придурок пялится.

Используя отвлечение ворона против него, я поднимаю руку вдоль стенки шкафа и хватаю его.

Ворон замирает под моими пальцами. А потом…

А потом исчезает в черном дыме.

Глава 25

Я отдергиваю руку так быстро, что ударяю себя по груди.

Темный дым окутывает мой бледный потолок, пока существо, которое я освободила, носится по моей комнате, а потом призмеляется на изголовье кровати. Дым сгущается обратно в острое как бритва оперение, которое мерцает чернильно-синим в желтом свете, проникающем сквозь занавеску.

Хотя воздух теплый, холод проникает под кожу и вызывает мурашки. Я обхватываю себя руками.

– Что ты такое, побери тебя Котел? – бормочу я. – Сначала металл, потом перья, теперь дым? Какой у тебя следующий коронный номер, ворон? Ты превратишься в мужчину?

Ворон свирепо смотрит на меня. Я сердито смотрю на него в ответ.

– И к твоему сведению, я не пыталась сделать тебе больно. Просто спрятать тебя. Тот человек в лодке под моим окном, он командующий королевской армией. Если он застанет тебя здесь, то пришпилит тебя обратно. – Я указываю на черные шипы на моей кровати. – Может, и меня заодно.

Я не только ограбила дом на Тарекуорине, но и украла мифическое кровожадное существо. Я содрогаюсь, когда осознание содеянного накрывает меня, как темная вода.

Сквозь тонкое стекло окна я слышу, как один из солдат произносит мое имя, но не слышу, что он говорит обо мне. За этим следует смех, и поскольку я известна не своими остроумными ответами, понимаю, что это был не комплимент.

– Фэллон Росси, я занятой человек! – Голос командора возвращает меня к действительности. Этот мужчина не славится терпением – он вообще-то терпеть не может ждать – своей еды, вина, подчиненных, куртизанок.

Подумать только, Катриона предложила мне переспать с ним. Отвращение затмевает мое отчаяние и заставляет содрогнуться, когда я снимаю голубое платье с вешалки и надеваю струящийся шелк.

– Просто оставайся в моей спальне, – шепчу я. – И если услышишь мою бабушку, спрячься, или она донесет на тебя. – Застегивая платье, я пристально смотрю на своего нового жильца. – Не причиняй ей вреда, или я не верну твоих друзей.

Это заставляет его напрячься.

– Понятно?

Линии его тела становятся еще резче, а глаза – более холодного золотого оттенка, как у монет, которые я перекладываю из своего старого платья в новое.

Ворон опускает голову, и у меня отвисает челюсть. Он действительно меня понимает.

Я все еще ищу карманы в синем платье, когда Сильвий рявкает:

– Ты же не хочешь, чтобы я начал брать с тебя плату за потраченное время, Фэллон Росси!

Я подпрыгиваю, потом ворчу:

– Сколько можно.

Еще раз внимательно изучив платье, прихожу к выводу, что у моего позаимствованного наряда нет карманов, что проливает свет на то, почему тарекуоринцы таскают с собой маленькие сумочки и клатчи. Карманы предназначены для тех, кто не может позволить себе дополнительные аксессуары.

Я приподнимаю угол матраса, кладу монету на деревянную планку, затем хватаю черные шипы и бросаю их обратно в сумку, которую засовываю под кровать. Спальня безупречно чиста, я встаю и разглаживаю платье, хотя в этом нет необходимости. Материал слишком хорош, чтобы его можно было смять.

В обшарпанном зеркале над столом я замечаю свои спутанные локоны и беру щетку со стола.

– Пожалуйста, не кради мою монету.

Один глаз ворона прищуривается, как будто мое предложение его оскорбляет.

Пропуская короткую щетину через волосы, я поворачиваюсь обратно к своему отражению. Под глазами – серые мешки от усталости, а кожа бледная. Я откладываю щетку и пощипываю щеки, затем провожу алой помадой по губам, чтобы они отвлекали от моего усталого вида.

Направляясь к двери спальни, я бросаю взгляд на своего нового жильца. Не могу поверить, что собираюсь оставить дикое и потенциально бешеное животное с железными когтями в своем доме. Caldrone, защити маму и Нонну. И защити меня от гнева Нонны, если она обнаружит, кого я освободила.

Только когда я огибаю голубые стены дома, меня осеняет нечто ужасное – ворон может превращаться в дым, а дым может просачиваться под дверьми.

– Наконец-то. – Янтарный взгляд Сильвия скользит по моему телу, когда он протягивает руку. – Планируешь смягчить себе приговор с помощью соблазнения, как я понимаю.

Я отказываюсь от руки Сильвия:

– Какой приговор?

– Какой… – Черная бровь приподнимается. – За совершенное преступление.

Все мое тело, кроме сердца, покрывается льдом и замирает. Сердце нагревается и бьет стаккато[35], от которого у меня стучат зубы и кости.

Сильвий здесь для того, чтобы доставить меня не к Данте, а к Марко.

Должно быть, кто-то из домочадцев Феба донес на меня.

Я переключаю свое внимание на людей на судне, выискивая светлые волосы и кричащую одежду моего друга среди моря белой формы.

– Советую тебе не убегать, синьорина, потому что тебе не понравится, если тебя будет преследовать такой человек, как я. – Угроза, произнесенная низким голосом, сотрясает мои внутренности, разбивая лед.

Более правдивых слов еще никто не произносил. Я наконец поднимаю свою неподвижную руку и вкладываю ее в руку Сильвия.

– На моем счету так много преступлений, командор. Могу я узнать, за которое из них я заслужила поездку во дворец в сопровождении любимой правой руки моего дедушки?

Сильвий улыбается, игнорируя мой сарказм, – вероятно, он к нему невосприимчив.

– За дьявольски неудачный выбор друзей.

Он говорит о Фебе?

– Птолемей Тимей определенно зол.

Я даже не пытаюсь сдержать вздох.

– У высших фейри такое нежное эго.

Уголки рта Сильвия приподнимаются, когда он ведет меня к месту в центре лодки. Пусть мне и не хочется сидеть, но шальная волна в сочетании с его близостью заставляет колени подгибаться.

– А у низших фейри такие злые языки. – Сильвий нависает надо мной, янтарный взгляд скользит по моим накрашенным губам. Лучше бы ему не представлять их на своем теле, потому что если и есть место, к которому мой язык никогда не прикоснется, то это кожа этого мужчины. – Как ты справедливо заметила ранее, твой дедушка действительно благоволит мне.

Я жду, чтобы узнать, к чему он ведет.

– Мое влияние очень сильно в Изолакуори. Одно мое слово, и приговор бы значительно смягчился.

– Я думала, приговоры выносятся после суда.

Как только мы поворачиваем в самый южный канал, огибающий двадцать пять островов, водяной фейри-рулевой ускоряет лодку, заставляя ее оставить бурный след. Ветер играет в длинных черных волосах Сильвия, донося до моего носа острый аромат благовоний, вечно горящих в личных комнатах над таверной. Либо он пришел прямо из постели какой-нибудь шлюхи, либо не принимал душ этим утром.

Его брови изгибаются.

– Приговоры выносят после суда.

– Тогда не забегаете ли вы наперед, предполагая, что мой приговор потребуется смягчить?

Рука Сильвия опускается на спинку моего сиденья, и он наклоняется, выплескивая еще больше этого тошнотворно острого запаха мне в лицо.

– Фэллон Росси, это не первое твое нарушение змеиного закона.

Я откидываю голову, чтобы убрать свой нос подальше.

– Какое еще нарушение змеиного закона на мне?

Он выпрямляется во весь рост:

– В королевской гавани. Десять лет назад. Не думай, что кто-то забыл.

– Я не знала, что неуклюжесть противоречит закону Люче.

Он меняет позу, когда лодка выходит в открытую воду, направляясь к острову, на котором живет король и, по иронии судьбы, второй из пяти воронов, которых мне нужно собрать.

– Не твоя неуклюжесть беспокоит нашего короля.

– Моя любовь к животным?

– Ты вызывающе гуманна.

– Возможно, потому, что я вызывающий беспокойство человек.

– Только наполовину. – Если Сильвий заявляет об этом без колебаний, означает ли это, что теория Феба, что я подменыш, ложна? – Могу я поделиться с тобой некоторой мудростью, дитя?

– Я бы не трудилась, командор.

Его рот, уже приоткрытый, чтобы излить свою мудрость, закрывается, и ноздри втягивают воздух. Мгновение он смотрит на меня, его зрачки пульсируют от гневного изумления. Затем он наклоняется и хватает меня за затылок:

– Ты играешь с огнем, Фэллон.

Моя кожа покрывается мурашками под его крепкой хваткой.

– В отличие от вас, у меня нет огня, с которым можно играть, Сильвий. А теперь отпустите меня.

– Командор. – Он резко сжимает мою шею, дабы выразить свое неудовольствие, прежде чем наконец убрать руку и выпрямиться. – Я не твой друг и не равный тебе.

– Упаси Котел.

На его виске дрожит жилка. Он прав. Я играю с огнем. Его огнем, и поскольку у меня нет воды, чтобы потушить его, или короны на голове, это опасная игра.

Низкий стон и громкий всплеск заставляют меня повернуться. Большое розовое тело несется рядом с лодкой, ныряет в сверкающее море и выныривает из него, как игла, скользящая по ткани. Мое сердце подскакивает к горлу, замирая еще сильнее, когда я замечаю белые полоски плоти среди розового.

Минимус. Я едва заметно качаю головой, слово «спрячься» вертится на кончике моего языка.

Сильвий прослеживает мой взгляд.

– Верно. Ты играешь только со змеями. – Снова мое горло сжимается, когда Сильвий обращает на меня взгляд и добавляет: – Розовыми и покрытыми шрамами.

Глава 26

Когда мы приближаемся к позолоченному острову с металлическим понтоном и пышной зеленью, угроза Сильвия звенит у меня в ушах. Если он хотя бы пальцем дотронется до Минимуса…

– Жемчужина Люче. – Янтарный взгляд командора наконец-то отворачивается от океана, скрывающего моего розового зверя. – Дом нашего достопочтенного короля и его уважаемого генерала.

Мои мысли переключаются с одного отвратительного мужчины на другого. Я никогда не считала себя злопамятной, особенно по отношению к незнакомцам, и все же я киплю от ярости, когда в центре внимания оказывается человек, который отрезал уши моей матери и разрушил веру моей бабушки в мужчин.

Юстус Росси стоит на сверкающем причале, сцепив руки за спиной, его неподвижное тело отбрасывает длинную тень на шестерых стражников. Глядя на монстра в бордовом с золотом одеянии, я страстно желаю оказаться подменышем.

Сильвий наклоняется, чтобы прошептать:

– Посмотри, кто ждет, Фэллон.

Не отрывая глаз от дедушки, я невозмутимо говорю:

– Синьорина Росси. Как вы сказали, командор, мы не друзья и не равные.

Я не буду скучать по его судну и небольшим волнам, набегающим на корпус.

– Подумай о своем монстре, Фэллон. Подумай о нем в следующий раз, когда будешь обращаться ко мне с такой дерзостью.

Я стискиваю зубы от его угрозы, но сдерживаюсь ради Минимуса. День, когда мое положение будет выше положения Сильвия, может наступить достаточно скоро. О месть, которую я буду ждать! Сначала я раздену его догола на пристани Тарелексо, чтобы на его тело можно было смотреть, как на корабельный груз, и прикасаться к нему неподобающим образом, а затем, как только его позор достигнет пика, швырну его к Минимусу.

Лодка замедляет ход и разворачивается, затем ловко скользит к причалу, а фальшборт так и не соприкасается с каменной насыпью. Если бы только я обладала способностью контролировать свою стихию… Я бы отвела лодку подальше. Возможно, даже перевернула бы ее.

Юстус оглядывает меня с головы до пят. Я делаю то же самое.

Он шире и выше, чем я себе представляла. За все эти годы я лишь мельком видела его: пугающе суровые черты и волосы цвета жженой апельсиновой корки, более темного оттенка, чем у мамы. Серебряные пряди в волосах показывают, что он прожил столетие с Нонной. Они собраны в строгий конский хвост, и хотя он стоит ко мне лицом, я не сомневаюсь, что концы волос касаются нижнего края золотой перевязи с украшенным драгоценными камнями мечом.

Бабушка не отличается ни мягкостью характера, ни кротостью, но по сравнению с этим мужчиной, который еще даже не заговорил, она просто цветочный лепесток.

– Добрый день, генерал. – Сильвий поспешно отходит от меня. Его белые брюки едва морщатся, когда он выскакивает на набережную.

Юстус не обращает на него внимания. Я полностью завладела им, хотя с радостью поделилась бы.

Двое других солдат выходят на платформу, оставляя меня наедине с перевозчиком фейри.

Юстус и Сильвий наблюдают за мной, молча, одним взглядом приказывая встать. Именно поэтому я этого не делаю. Может, я и незаконнорожденная, зато не бесхребетная. Если они хотят, чтобы я встала, пускай попросят. И если я захочу встать, то встану.

Мы пристально смотрим друг на друга сорок три секунды. Я их считаю.

Сильвий сдается первым:

– Синьорина Росси, пожалуйста, пройдите на набережную.

Я перевожу взгляд с дедушки на командора. Он весь как натянутая тетива лука, и все же по его лицу пробегает нервная дрожь. Невероятно, как присутствие начальника может повлиять на даже самого большого грубияна.

– Синьорина Росси, разве вы не услышали мой приказ? – Сильвий почти рычит.

– Хм. Который? Их очень много.

Его ноздри тоньше, чем у моего зверя, но Сильвий втягивает воздух так же громко, как Минимус.

– Сойти на берег.

– Ой! Я слышала его, но не была уверена, действительно ли меня приняли в Изолакуори.

Зрачки моего дедушки сужаются до точек размером не больше золотых с рубинами сережек, украшающих его уши.

– Вы ожидали, что вас будут судить на понтоне?

– Верно. Мой суд. Это на мгновение вылетело у меня из головы. – Очень приятное мгновение.

Оба мужчины сжимают зубы, а солдаты вокруг них косятся друг на друга или на меня. Изо всех сил стараясь скрыть свое удовлетворение от произведенного эффекта, я наконец встаю. Капитан протягивает мне руку, но я не принимаю ее, даже не смотрю. Все сошли с лодки без посторонней помощи, и я тоже.

Я задираю юбку, радуясь, несмотря на обстоятельства, что надела что-то элегантное и дорогое, и поднимаюсь на золотую набережную.

– Генерал Росси, я так много слышала о вас.

Его кадык скользит вверх и вниз по длинной шее.

– Я бы удивился, если бы это было не так.

Его голос такой… обычный – ни особенно глубокий, ни резко-пронзительный, – из-за чего я не сразу улавливаю его ответ. Но когда это происходит, я задаюсь вопросом, было ли это тщеславие или юмор. По каналу ходят слухи, что он такой же высокомерный, как Марко.

Его взгляд опускается на повязку под тонкими белыми рукавами моего платья, и он поворачивается к Сильвию:

– Почему у нее кровоточит рука?

Он ожидает, что Сильвий ответит, или думает, что этот мужчина искалечил меня? Что бы он сделал с Сильвием, если бы тот был виноват? Наказал или похвалил? Я испытываю искушение намекнуть, что со мной обошлись грубо, – просто посмотреть, что случится с бессердечным командором, – но я не буду рисковать жизнью Минимуса.

– Я такая неуклюжая. – Я пожимаю плечами. – Жалкое положение полукровки.

Его лицо остается совершенно неподвижным.

– Приведи Лазаруса. Я хочу, чтобы ее рану залечили до аудиенции у короля.

На миг я думаю, что Юстус беспокоится обо мне, раз обратился к целителю, но следующие слова разбивают хрупкую надежду:

– Мы же не хотим, чтобы ее испорченная кровь запятнала самую священную почву Люче.

Туше[36], Нонно[37]. Туше. Насколько нужно бредить, чтобы поверить, что отец, способный отрезать уши собственному ребенку, может быть заботливым дедом?

Генерал кладет руку на рукоять своего меча.

– Ты не похожа на Агриппину.

Простое наблюдение или он так указывает на отсутствие у меня чего-то от фейри?

– Я, должно быть, пошла в отца.

Появляется целитель – его длинные черные одежды развеваются на вялом, пахнущем цитрусами ветерке. Это тот же человек, который исцелил Данте после его заплыва через канал.

– Вызывали, генерал Росси?

Юстус жестом указывает на меня:

– Вылечи руку этой девочке.

Этой… девочке?

Даже Сильвий, кажется, ошеломлен тем, как дедушка обратился ко мне, но его округлившиеся глаза быстро возвращаются к своему обычному размеру.

Целитель фейри кивает на мою руку:

– Можно?

Сосредоточившись на кольцах в ушах мужчины, а не на ледяном голубом взгляде Юстуса, я поднимаю руку и закатываю рукав. К счастью, свежая кровь не попала на ткань.

Лоб Лазаруса хмурится, когда он разматывает повязку, и морщины углубляются, как только обнажается моя рана.

– Обо что ты порезалась, дитя?

– Рыболовный крючок. – Когда его бровь цвета соли с перцем приподнимается, я добавляю: – Очень большой.

Передав испачканную полоску одному из солдат Сильвия, Лазарус поднимает мою руку и нюхает, затем проводит носом по моему запястью и костяшкам пальцев, замирая на мгновение – на слишком долгое.

Чувствует ли он запах ворона на моих пальцах? Чувства фейри острее, чем у людей, но могут ли чистокровные отличить запах перьев мифического существа от запаха утки?

Мой пульс учащается, вибрируя в груди. Поскольку уши у фейри острые не только на вид, я скрываю свою тревогу за сарказмом:

– Я умру, целитель?

Когда он выпрямляется, янтарные глаза Лазаруса обращаются ко мне.

– Не сегодня, синьорина.

Не могу сказать, угроза ли это или простое замечание. Я знаю, что не бессмертна – ни одно существо на этой Земле не бессмертно, – но достаточно ли у меня времени на жизнь?

Он поднимает пальцы к самому верхнему обручу на правом ухе и трет камень, прозрачный и желтый, как древесный сок, пока кончики его пальцев не покрываются мазью, которую он прикладывает к моей ране. Прикосновение заставляет меня вздрогнуть.

Пока он лечит меня, его глаза закрыты, а грудь вздымается от дыхания, такого же сильного, как волны, которые пенятся и разбиваются о скалы, окружающие Монтелюче. Я никогда не плавала вокруг континента, но слышала рассказы рыбаков, которые держатся поближе к берегам Люче, чтобы не платить пошлину Глейсу за плавание по их более спокойным водам.

На моей верхней губе выступает испарина. Я слизываю ее, сосредоточившись на чем угодно, кроме агонии, пульсирующей в моих венах.

– Почти готово. – Фейри, должно быть, замечает влагу, покрывающую мою кожу, потому что говорит успокаивающим тоном.

Я сглатываю. Почти оказывается еще одной минутой. Ему потребовалось столько же времени, чтобы исцелить Данте. Мое тело исцеляется медленнее, потому что я только наполовину фейри?

Когда Лазарус убирает руки, моя кожа снова гладкая и здоровая. Остается только засохшая кровь, но он заставляет ее исчезнуть, покрывая всю мою руку огнем фейри.

Я снова вздрагиваю:

– Обязательно было поджаривать мою руку?

Его подбородок опускается.

– Да, дитя.

Сердце, которое остановилось в горле, когда он провел носом по костяшкам моих пальцев, теперь учащенно колотится.

Учуял ли он запах ворона или железа в моей крови?

Если он расскажет деду о первом, то приговорит меня к смерти. Я бы, конечно, опровергла, но что, если дом обыщут? Даже если ворон сможет превратиться в дым, они его поймают. В конце концов, его однажды уже поймали этими шипами.

– Что такого было в ее крови, что так выбило тебя из колеи, Лазарус? – Голос дедушки вырывает меня из глубины моих мыслей.

Взгляд целителя в последний раз блуждает по мне, прежде чем подняться на Юстуса.

– Мне показалось, что я почувствовал запах куркумы. Я задавался вопросом, почему в Люче она обрабатывала открытую рану средством, разжижающим кровь.

– Вероятно, это дело рук Цереры. Она любительница готовить натуральные средства.

Хотя его комментарий раздражает меня, ложь Лазаруса раздражает еще больше, потому что целитель знает один или даже оба моих секрета, и, как упоминал Энтони, секреты являются опасным оружием в нашем мире.

Что он сделает с моими?

Глава 27

В сопровождении генерала, командора и шести солдат я путешествую по концентрическим островам, составляющим Изолакуори. В отличие от Тарекуори и Тарелексо, полоски суши здесь изогнуты.

Каждый раз, когда узкая дорога поворачивает, я готовлюсь к грандиозному зрелищу, но меня встречает все больше листвы и цветов. Только когда мы достигаем каналов между островами, пространствно расширяется. И все же, вместо того чтобы смотреть вперед или по сторонам, я рассматриваю прозрачную воду, текущую под золотыми мостами.

Данте однажды сказал мне, что в подводный фундамент Изолакуори вварены решетки, надежно защищающие от змей и лодок. Так они превращают водные пути в места для купания королевской семьи и высокопоставленных членов общества. Он даже сказал мне, что вода ежедневно обрабатывается химическим веществом из Небба, которое уменьшает соленость.

Если бы только они могли сделать наши каналы безопаснее! Но боги запрещают высшим фейри делать что-либо, что могло бы принести пользу низшим. Если подумать, змеям нужна соль, так что, вероятно, будет лучше, если они не выльют какой-нибудь таинственный раствор Небба на нашу сторону канала.

Высокие кусты, усеянные экзотическими цветами, превращаются в живые изгороди. Наконец начинают появляться здания. Первое, гигантское мраморное сооружение с колоннами, – Храм Святых Фейри. Хотя на нашей стороне канала есть два места поклонения, ни одно из них не столь огромно и блистательно, как это.

Конечно, храм Тарекуорина великолепен, но камень испещрен прожилками и потускнел от воздействия соленых брызг. Что касается нашего, он скромный и небольшой, построен из дерева, выкрашенного под камень, со сколотыми скамейками и выступающими балками.

Несмотря на то что моя свита не ведет меня через храм, я мельком вижу его стеклянную крышу – единое стекло, которое простирается на необъятное пространство, – шедевр волшебной архитектуры.

Вспоминая, что это не светский визит, я вновь обращаю внимание на дорогу и прислушиваюсь к тихому шепоту стражников.

– Катон справился с ситуацией, – объясняет Сильвий деду.

Губы генерала сжимаются. Я так понимаю, он не фанат Катона, что усиливает мою симпатию к великодушному беловолосому фейри.

– Он все еще увивается за Церерой?

– У меня есть достоверные сведения, что она не приняла его ухаживаний.

Мурашки покрывают мою кожу, как мокрая краска. Осознают ли они, что я слышу все, что они говорят? Они разговаривают так свободно специально, чтобы я слышала? Не могу представить, чтобы генерал или командующий вели личные беседы на публике, значит, они рассчитывают, что я подслушиваю, но зачем? Продемонстрировать влияние? При таком везении они узнают о моем вороне раньше, чем я смогу найти четырех оставшихся.

– Его рассказ рисует Птолемея в ничтожном свете, – говорит дедушка.

Мне кажется, Сильвий бормочет:

– Тимей – презренный человек. – Уничтожающий взгляд, который мой дедушка бросает в сторону командора, говорит, что я, должно быть, правильно расслышала. – Прошу прощения. Мой комментарий был неуместен.

– Убедись, что твой рот будет на замке в его присутствии.

– Он будет присутствовать? – спрашивает Сильвий. – Я думал, Катон уладил финансовый вопрос вашей внучки…

Туфля цепляется за шов между каменными плитами и золотым мостом. Я размахиваю руками, ударяя по спине стражника передо мной. Он разворачивается, выхватывая из-за перевязи отвратительного вида кинжал.

Я отпрыгиваю назад, поднимая ладони.

Меч со свистом рассекает воздух. Я ожидаю, что клинок взметнется в мою сторону, но Юстус целится им в стражника.

– Убери свое оружие, пока я не отрубил тебе руку, soldato[38].

От этого предостережения серые глаза солдата расширяются, а кадык вздрагивает над высоким воротником мундира.

– Scusa, Generali[39]. – Он опускает и свой клинок, и взгляд.

– Было бы дурным тоном перерезать девушке горло, прежде чем она сможет искупить свои грехи.

Я уже дважды приняла его намерение вынести мне приговор за доброту.

Хотя кривые оливковые деревья не имеют отношения к моему гневу, я пристально смотрю на них, на их ветви, усыпанные золотыми плодами. На нашей стороне оливки вырастают желтовато-зелеными, а не золотисто-желтыми. Вероятно, эти деревья были выведены специально, чтобы их плоды соответствовали мостам и колоннам поместья, которые возвышаются за узловатыми стволами.

Данте упоминал, что жил в каменном доме, окруженном золотыми колоннами. Однажды он даже указал на него с крыши нашей школы, но из-за густой растительности его было трудно заметить. Это его дом?

Должно быть, я задала свой вопрос вслух, потому что вся делегация останавливается, и двое мужчин, возглавляющих ее, оборачиваются ко мне.

– Да. Это дом принца Данте, – говорит Юстус. – Хотя я слышал, что он предпочитает спать в грязном борделе, где ты трудишься.

Глава 28

Мне не терпится поправить Юстуса Росси, сказав ему, что то, что он называет борделем, – это прежде всего таверна, но я сдерживаюсь, потому что мне плевать, что он думает обо мне и моей работе.

– Вы ошибаетесь. Данте не спит в «Дне кувшина».

– Данте? – Бровь дедушки ползет вверх.

– Я училась вместе с ним, поэтому мне трудно называть его по титулу.

– Для человека, получившего лучшее образование, которое может предложить наше королевство, ты говоришь и ведешь себя как тарелексиканская scazza[40], моя дорогая.

Имя дедушки стоит первым в моем списке тех, кого я отстраню от власти, как только стану королевой.

Три моста спустя я не только дошла до короткого списка идеальных кандидатов на его должность, но и добралась до сердца Изолакуори. Здесь больше стражников, чем на островах с казармами: целый полк широкоплечих мужчин в белых одеждах Люче с золотыми перевязями, рукояти мечей сверкают, хотя и гораздо скромнее, чем у Юстуса.

Солдаты не моргают и не пялятся, когда мы проходим мимо них, они больше похожи на статуи, чем на людей. Интересно, нарушит ли кто-нибудь из них строй, если я вырвусь, или солдаты здесь только для украшения?

Звук хлопка ладонью по шее заставляет меня снова посмотреть на дедушку – он только что раздавил насекомое, вместо того чтобы позволить ему прожить свою недолгую жизнь.

Я люблю не всех животных – в конце концов, некоторые жалят, – и все же не могу не испытывать к этому мужчине еще большего отвращения за его безжалостность, так же как и не могу удержаться от пожелания ему попасть под целый рой пчел, чтобы все его тело раздулось. Он, конечно, утопил бы их всех прежде, чем они смогли бы вонзить свои жала, но это было бы потрясающее зрелище.

В конце стены из мускулистых мужчин находятся массивные золотые двери с резьбой в виде солнечных лучей – короны Люче.

– Откройте! – кричит Юстус.

Воздушный фейри, который ранее хотел проткнуть меня своим кинжалом, выпускает порывы ветра из своих ладоней, и они двигают толстый металл. Двери со скрипом отворяются, открывая украшенный мозаикой вход – мозаика изображает солнце в окружении четырех божеств фейри, и все они мужского пола.

Когда я была младше, я однажды спросила Нонну, почему ни один бог не был женщиной. Она объяснила, что это для того, чтобы заставить женщин поверить, что они меньше, и помочь мужчинам почувствовать, что они больше. Мне потребовались годы, чтобы понять, что она имела в виду.

Войдя в тронный зал, я изучаю выложенное плиткой солнце, прежде чем поднять взгляд и увидеть его воплощение. Марко восседает на троне, таком же большом и золотом, как и все остальное в Изолакуори. Во многом он похож на мужчину, которого я люблю. Но во многом совсем не похож.

У него более жесткая челюсть, волосы темнее, глаза острее. Эти глаза скользят по явившейся делегации, прежде чем остановиться на мне. В отличие от Данте, чьи глаза цвета летнего неба, у Марко они темно-янтарные, как огонь, что потрескивает в центре квадратной комнаты – точно куб из полированного золота под стеклянной кровлей. Поскольку комната залита солнечным светом, в дополнительном тепле нет необходимости. Предполагаю, что огонь здесь для большей символичности. Мы обходим шипящий букет пламени, командор и генерал подходят и встают по обе стороны от меня.

Я вздыхаю с облегчением, когда Юстус приказывает нам остановиться. Хотя мои туфли мягкие, как сливочное масло, ноги все еще в мозолях. Я не осмеливаюсь взглянуть вниз, опасаясь, что лазурный шелк покрыт алыми пятнами. Вместо этого я сосредоточиваю все внимание на короле.

Мой преследователь топчется на помосте.

– Эта девушка причинила тебе столько горя, Птолемей? – Несмотря на глубокий, как у Данте, тембр, голос Марко звучит с надменным безразличием, которое отсутствует у его брата.

Птолемей поворачивается, его лицо краснеет так, что становится в тон с вплетенной в его волосы лентой.

– Заклинательница змей, – шипит он.

С тех пор как Данте одарил меня этим прозвищем десять лет назад, я не испытываю к нему ненависти, но мне очень не нравится, как его произносит Тимей.

Марко склоняет голову набок:

– Юстус, что ты думаешь по этому поводу?

– При всем уважении, Maezza[41], генерал не присутствовал на месте происшествия. – Спрайт Птолемея порхает над головой своего хозяина, наряженный в такой же малиновый шелк, как и рубашка маркиза.

Марко шевелит пальцам:

– Ты высказал свое мнение, Птолемей. И при этом исчерпывающим образом. А теперь я хотел бы услышать, что скажет по этому поводу дедушка девочки.

– Де-дедушка? – Кровь отливает от лица Тимея.

Я рада, что он не знает, как глубоко Юстус Росси презирает меня, потому что дрожащий маркиз – завораживающее зрелище.

– Юстус Росси. Фэллон Росси. – Марко жестом указывает на меня и дедушку. – Я удивлен, что ты не уловил связи, Птолемей. Юстус, твое мнение?

– Я лично проверил ущерб, нанесенный лодке маркиза, после того как мне сообщили об инциденте. Одна золотая монета покроет ущерб и лодке, и имуществу.

Губы Тимея морщатся, как у Сиб, когда она сосет засахаренные ягоды рябины, приготовленные ее отцом в начале года, – лючинская традиция подсластить горькие моменты, и те, которые мы уже пережили, и те, что еще впереди.

– А как насчет нематериального ущерба, который причинила мне девчонка? Мы еще не договорились о плате за него.

Мои глаза округляются, как и рот.

– Нематериального ущерба?

– Моему достоинству.

Я осматриваю его тело в поисках повреждений, ничего не нахожу и снова перевожу взгляд на его лицо.

– О… вы имели в виду свое эго?

– Прикуси язык, дитя, – рычит дедушка.

Король проводит указательным и средним пальцами по своим изогнутым в ухмылке губам.

– Ты согласился на одну золотую монету, Птолемей. Поскольку мой генерал считает сумму справедливой, я не могу возобновить дело. Этого должно хватить на все. Свободен.

Никогда бы не подумала, что такое возможно, но Тимей краснеет еще сильнее, будто вся его огненная магия скопилась в его лице.

– Остается еще вопрос о змее.

– Да. Остается. – Янтарные глаза Марко, кажется, тоже краснеют.

– Какое наказание вы…

– Ты умеешь превращаться в змея, Птолемей? – спрашивает король.

– Простите, Maezza?

– Если ты не можешь превратиться в чешуйчатого зверя или не являешься родственником синьорины Росси, то остальная часть разбирательства тебя не касается.

Тонкие губы маркиза сжимаются.

– Я был там. Я могу засвидетельствовать…

– Ты сделал это, пока мы ждали обвиняемую. А теперь иди. – Приказ разносится по тронному залу, отражаясь от каждой золотой плитки.

Птолемей разворачивается, его коса бьет верного спрайта по лицу. Крошечный фейри ныряет, затем взмывает вверх, тряся головой.

Разгневанный лорд приближается ко мне, и хотя у меня нет иллюзий относительно чувств, что испытывают в мой адрес оба мужчины рядом со мной, Сильвий делает шаг ближе ко мне, а Юстус кладет руку на драгоценные камни рукояти своего меча.

– Ожидайте визита моего спрайта первого числа каждого месяца, забрать очередную часть платы, Фэллон Росси. – Тимей растягивает «Р» и шипит «С» в моей фамилии, слюна летит у него изо рта. К счастью, он недостаточно близко, чтобы она долетела до меня.

– Принято. – Облегчение от того, что он не придет лично, немного ослабляет напряжение в моем теле.

С другой стороны, зачем маркизу ехать в Тарелексо? Чистокровные редко ходят по его улицам. Они пересекают только наши каналы в поисках ночных развлечений, ускользающих от них в изысканных кварталах, где за женщинами нужно ухаживать, чтобы уложить их в постель.

Хотя меня так и подмывает рассказать о причине нашей размолвки, Катон попросил меня помолчать. Не могу себе представить, что окружающие мужчины хоть как-то посочувствуют. Кроме того, мне нужно ускорить это слушание, а не затягивать его.

Ворон ждет меня. Молюсь, чтобы Нонна с ним еще не познакомилась.

Как только Птолемей выходит из тронного зала и металлические двери с лязгом закрываются, король Марко встает и спускается с помоста. Поскольку он одет в золото от макушки до пят, он сверкает при ходьбе.

Я вздергиваю подбородок, отчасти потому, что король такой же высокий, как и его брат, а отчасти потому, что Нонна научила меня, что поднятие головы повышает уверенность в себе, что мне сейчас очень бы не помешало.

Марко протягивает руку к моему дедушке. Я отступаю назад.

Сильвий вцепляется в мою руку:

– Не боишься змей и маркизов, но боишься небольшого количества соли?

Стук моего сердца замедляется так внезапно, что я чувствую слабость. Я думала, что меня вот-вот обезглавят.

Я пошатываюсь, потому что пальцы Сильвия сильнее впиваются в мою кожу, пока Юстус большими пальцами открывает золотую табакерку, украшенную гранеными рубинами.

Король берет в щепоть несколько крупных белых хлопьев.

– Откройте рот, синьорина.

Хотя я предпочла бы сделать это сама, я подчиняюсь правителю, который сыплет соль мне на язык, как будто приправляет меня для жаркого.

После того как у меня перехватывает горло, он спрашивает:

– Как получилось, что наши величайшие вредители не переломали вам кости и не утащили вас в свое логово, синьорина Росси?

Я сжимаю губы, пытаясь решить, как лучше ответить.

– Возможно, потому что, в отличие от некоторых лордов, звери не чувствуют угрозы от меня, Maezza.

Марко фыркает. Хотя на его голове корона, а в теле – волшебная сила, этот звук напоминает мне, что монарх сделан из такой же плоти и крови, как и я.

– Я видел, как дети падали в Марелюче – как человеческие, так и дети фейри – и истекали кровью, когда их уносили. Я очень сомневаюсь, что змеи чувствуют угрозу со стороны наших детей. – Его веки опускаются на янтарные глаза, затемняя их.

– Возможно, эти дети напугали змей. В конце концов, нас учат ненавидеть и бояться их еще до того, как научат ходить.

– И все же… ты их не боишься. – Марко складывает руки за спиной, богатая вышивка его туники натягивается на скульптурных грудных мышцах.

Единственный змей, которого я знаю и которому доверяю, – это Минимус. Возможно, его собратья затащили бы меня на дно.

– Боюсь.

– Ты боишься их, но все же добровольно прыгаешь в канал, чтобы защитить? – Он бросает свой испепеляющий взгляд на дедушку. – Ты дал мне сахар вместо соли, Юстус?

– Нет, Maezza.

– Тогда почему ваша внучка лжет?

– Позвольте сказать, Ваше Величество? – Прохладное дыхание Сильвия задевает непослушные пряди, обрамляющие мое лицо.

– Продолжайте, командор.

– Я видел, как синьорина Росси общалась только с одним змеем. Чудовищный, розовый, со шрамами вдоль шеи.

Моя кровь застывает в жилах.

– Возможно, она боится других.

Марко подходит так близко, что мне приходится вытягивать шею.

– Итак, у тебя есть домашнее животное.

Хотя я мечтаю об убийстве, но стараюсь сохранять лицо.

– Командор ошибается. У меня нет домашнего животного.

– Компаньон. Знакомый. – Сильвий вскидывает руку в воздух. – Называйте это как хотите, синьорина Росси. Это всегда один и тот же зверь, который находится рядом с тобой. Который следует за тобой. За которым ты следуешь.

– Я не следую ни за каким существом. – Прежде чем я успеваю лучше подумать, как выставить Сильвия дураком, огрызаюсь: – В отличие от вас, командор.

Глаза Сильвия шокированно расширяются.

Может, я все еще планирую устроить его кончину, но теперь и он будет планировать мою. И все же я рою себе могилу глубже.

– Командор так усердно следит за мной по вашему приказу, Maezza?

Между бровями короля образуется борозда – она говорит мне, что не он стоит за этим приказом.

– По моему, – говорит дедушка.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

– Почему?

– Ты была воспитана врагом короны.

– Меня воспитала мать твоих детей. – Я могла бы сказать «супруга», но не хочу думать о том, что Нонна делит дом с этим мужчиной. Она уже носит его фамилию. – Которая, я могла бы добавить, – я обращаю свое внимание на короля, – безмерно уважает вас, Maezza. – Как удачно, что соль на меня не действует.

Кожа и глаза Марко не позолочены, но они светятся, как языки пламени, колышущиеся рядом с ним.

– Хотя я рад слышать, что твоя бабушка не питает недобрых чувств к короне, но в данный момент не она предстает перед судом, а ты. Расскажи мне об этом твоем чешуйчатом компаньоне. Как ты это контролируешь?

Его, а не это.

– У меня нет чешуйчатого компаньона.

Король выгибает бровь, глядя на Сильвия – тот дрожит от едва сдерживаемого отвращения ко мне, потому что знает, что я лгу.

Я стараюсь принять как можно более наивный вид.

– Если вы все равно сомневаетесь в моих словах, дайте еще соли.

Взгляд короля опускается на мою шею.

– Почему у тебя так сильно бьется сердце?

Я проглатываю комок паники, подступающий к горлу.

– Потому что она лжет, – бормочет Сильвий.

– Потому что я напугана, – поправляю его, пытаясь успокоить и свой голос, и сердцебиение. – Дайте мне еще соли. Из другого источника, поскольку Сильвий не доверяет своему генералу. – Я бросаю последнюю реплику в надежде, что это поможет мне призвать в союзники того мужчину, чья кровь течет во мне.

Моя колкость явно задевает самолюбие Юстуса – попадает именно туда, куда я целилась.

– Многие пожертвовали бы кончиками своих ушей ради вашего положения, командор Дардженто.

– Я не… – Острое лицо Сильвия покрывается румянцем. – Ваша внучка вложила слова в мои уста. Я бы никогда не стал намекать на подобное, генерал.

Юстус щелкает своей маленькой табакеркой, снова открывая, закрывая, открывая… Они долго переглядываются с королем, пока последний не кивает, и Юстус протягивает шкатулку Сильвию:

– Положи немного на язык.

Глаза Сильвия расширяются настолько, что его зрачки плавают в белом поле. Он протягивает руку и берет несколько хлопьев, которые быстро проглатывает.

– Кому ты предан, Сильвий?

– Королю Марко и вам, генерал.

Король изучает пылающее лицо командора.

– Задай своему подчиненному вопрос, на который он не хотел бы отвечать, Юстус.

– Я слышал, ты подумывал о том, чтобы остепениться. Какая женщина привлекла твое внимание?

Капельки пота выступают на лбу Сильвия и скатываются по вискам.

– Я бы предпочел не говорить.

– Почему же? – Марко, кажется, забавляет состояние командора. – Неужели она настолько непривлекательна?

– Потому что… потому что… – Сильвий стискивает зубы. – Потому что она не чистокровная.

– Ах… Одна из дам «Дна кувшина», я полагаю? – Король мрачно улыбается. – Их куртизанка упоминала, что ты проводишь там много времени, когда удовлетворяла меня прошлой ночью.

Я таращусь на Марко, удивленная, что он так свободно упоминает о своих похождениях, потом вспоминаю, что он женится из чувства долга, а не по любви. Насколько я знаю, у его нареченной тоже было множество любовников.

– Неизвестность убивает меня, командор. Кто эта счастливая полукровка, на которой ты хочешь жениться? Может быть, Катриона?

– Нет. – Сильвий опускает взгляд на блестящие носки ботинок, глубоко смущенный таким поворотом разговора.

– Другая шлюха? – спрашивает Марко.

Губы Сильвия складываются в то, что начинается как «да», но быстро превращается в «нет», потому что, в отличие от меня, у него нет иммунитета к зелью правды.

Я мысленно пробегаюсь по списку обслуги – четверо членов семьи Амари и я. И Флора, но сомневаюсь, что Сильвий опустился до человека. Я отвергаю родителей Сиб и Джии, поскольку они счастливы в браке, и себя, так как Сильвий хочет только осквернить меня. Что оставляет сестер. Не могу не скривиться, потому что Джиана и Сибилла наверняка предпочли бы побриться налысо и переехать в Ракс, чем выйти замуж за этого мужчину.

– Наверное, это все-таки соль в моей табакерке, Дардженто. – Дедушка закрывает крышку маленькой коробочки и убирает ее обратно в карман.

Я почти испытываю жалость к командору, но этот отвратительный экземпляр ущипнул меня за задницу больше раз, чем я могу сосчитать. Ему полезно немного охладиться.

Когда краска отходит от его щек, Сильвий выпрямляется.

– Пожалуйста, Maezza, можем мы вернуться к теме девушки и ее змея?

С глубоким вздохом король соглашается:

– Я полагаю, мы должны. Моя будущая невеста ждет меня в Тареспагии для очередного праздника. Итак, синьорина Росси, скажите мне… как вы управляете зверями?

– Я не управляю ими. Я клянусь Котлом и Короной, что я – лишенная водяной магии фейри. У меня нет власти ни над своей стихией, ни над животными, которые в ней обитают.

Сильвий резко вдыхает:

– Она человек! Полностью человек. Вот как она лжет.

Боги, неужели? Подозрение о том, что я подменыш, с ревом возвращается к жизни.

– Ты уверен, что она твоей крови, Юстус? – спрашивает король.

– Да. – В голосе Юстуса нет и намека на сомнение. – Я присутствовал при родах ее матери.

Он был там? С Нонной? Почему она никогда мне не говорила?

– Зачем?

– Изначально я пришел, чтобы положить конец твоей жизни.

Я выпучиваю глаза.

– Но Церера была непреклонна в том, чтобы тебе дали шанс.

– И? Ты просто сказал… хорошо?

– Нет, мы заключили сделку, и мне еще предстоит получить свое. – Он похлопывает себя по правому бицепсу. Хотя ткань его мундира непрозрачна, я представляю светящуюся полоску кожи, которую он мог вызвать простым движением пальца в сочетании с упоминанием полного имени Нонны[42].

Двадцать два года, и я впервые слышу об этом?! Насколько я невнимательна, если никогда не замечала светящуюся точку на груди Нонны? Ту, которая, как говорят, поражает сердце участника сделки с момента оформления долга до его завершения. Я чувствую себя одновременно ошеломленной и вознагражденной.

– Я видел, как она общалась со зверем, – рычит Сильвий – все талдычит свое. – Бросьте ее в Марелюче! Змей придет.

Предложение командора заставляет мое сердце замедлиться, и не потому, что я боюсь за свою жизнь, а потому, что боюсь за Минимуса. Что, если он приплывет?

Что они с ним сделают?

Глава 29

Я прижимаю ладонь к животу, где, по ощущениям, кишат молодые змеи.

– Я думала, это слушание, а не казнь.

– Казнь? – Янтарный взгляд короля падает на меня. – Разве вы сами не говорили, что змеи безвредны, синьорина Росси?

Это мое наказание за то, что оклеветала человека перед его начальством.

– Я не знакома со всеми змеями в Марелюче, Maezza.

– Итак, вы признаете, что знакомы с некоторыми из них?

Я только что попала прямо в липкую паутину Сильвия. Будь он проклят.

Будь он проклят до Королевства Шаббе и обратно.

Впрочем… пусть он останется здесь. Кастрация – лучшая месть, чем смерть.

Поскольку ответить «нет» на вопрос короля больше не представляется возможным, я осторожно отвечаю полуправду:

– Я часто вижу одних и тех же змей, плавающих по каналам Тарелексо.

– Как ты можешь быть уверена, что это одни и те же? – спрашивает Марко.

– По их размеру, цвету… Длине рога. Я работаю в «Дне кувшина», поэтому часто прогуливаюсь по пристани.

Густые черные брови Марко приподнимаются.

– Ты работаешь в борделе?

Таверне, а не борделе. Я не рискую поправлять короля.

– Я подаю там еду и напитки.

Улыбка медленно появляется на губах короля, когда его взгляд скользит между Сильвием и мной. Мне требуется мгновение, чтобы понять – король, кажется, соединяет точки, которые даже не на одном листе пергамента.

Я становлюсь поближе к дедушке – он был так молчалив во время нашего диалога, что пришлось проверить, не отозвали ли его из тронного зала.

Генерал стоит рядом со мной, его коротко остриженные ногти проходятся по граням рубинов. Если бы он встал на мою сторону! Но этот человек, вероятно, вызвался бы самостоятельно столкнуть меня в Марелюче.

Поскольку в тронном зале нет украшения в виде металлического ворона, полагаю, меня привезли в Изолакуори не из-за пророчества Бронвен. Если только ворон не прибит гвоздями к затопленному фундаменту острова…

О боги, я теряю нить. Как и король, я связываю то, чего не существует.

Я здесь не из-за Бронвен, а из-за себя. Потому что я прыгнула в канал, чтобы защитить моего зверя.

– Пойдем, Фэллон Росси. – Приказ короля, сопровождаемый его резкими шагами, заставляет меня подпрыгнуть.

О боги, он решил бросить меня в море. Мольба сжимает мое горло, но не выходит из-за распухшего от страха языка – он как слизняк – неподвижный и бесполезный.

– У короля меньше терпения, чем у меня, Фэллон. – Голос дедушки вонзается в мои уши. – Так что тебе лучше последовать за ним. И быстро.

Я дергаюсь вперед на онемевших ногах, мои колени едва сгибаются. Король шагает в противоположную сторону от входа, к другим золотым дверям, меньше ведущих наружу.

– Куда?.. – Я сглатываю и начинаю снова: – Куда?.. – Не могу закончить свой вопрос, точно так же, как не могу успокоить стук сердца.

Меня ведут в подземелье?

К голубой дыре, ведущей прямо в Марелюче?

Я прочищаю горло, приоткрываю рот, снова пытаюсь спросить, куда меня ведут, но мои слова превращаются во вздох, когда фейри воздуха, окружающие двери, как горгульи, распахивают их. За ними комната без окон, черная, как безлунное и беззвездное небо.

Я перестаю двигаться вперед и упираюсь ногами в пол. Сквозь кожаные подошвы я чувствую форму каждой плитки, боль каждого волдыря.

Король взмахивает рукой, из его ладони вылетает огонь и зажигает фитили гигантского канделябра, сделанного из…

Желудок сводит, пока я рассматриваю сложенные друг на друга колеса и конусы цвета кости, соединенные жесткими полосками золота и увенчанные черными свечами. Они поднимаются на десять колес в высоту, нижнее – шириной во весь лакированный деревянный стол под ним. Хотя колеса уменьшаются, это не потому, что для их изготовления ушло меньше змеиных рогов, а потому, что рога постепенно становятся короче – их вырвали из черепов молодых змей.

При виде этого ужасного светильника желчь подступает к горлу. Непонятно, змеиная ли кровь капает с колеса на колесо, затемняя цвет кости. Вполне может быть, что так и есть.

– Добро пожаловать в комнату трофеев Изолакуори.

Трофеев? Как он смеет называть кости трофеями!

Я скрещиваю руки на груди и опускаю свой пылающий взгляд на пол.

Как он смеет?..

– Вам, кажется, не понравилась моя люстра, синьорина Росси. – Голос Марко разносится в воздухе, пропахшем плесенью и медью. – Ее создал мой дедушка. Он был таким перфекционистом, что, если рога не подходили по длине и форме к уже имеющимся, он выбрасывал их и выслеживал новое животное. На каждый кусочек кости наверху у меня есть полный сундук забракованных. Многие я продал, в основном Королевству Глейс. Северяне так любят браслеты и домашние украшения из рогов.

– Неудивительно, что змеи боятся нас. – Несмотря на то что я выпрямила спину, мой голос дрожит, проносясь вдоль обитых малиновой тканью стен овальной комнаты.

Марко неторопливо ступает по золотому мозаичному солнцу, лучи которого касаются закругленных стен. Когда его тень падает на плитку передо мной, я наконец поднимаю взгляд.

– Они были нашими врагами с самого рассвета Люче. Они крадут нашу рыбу. Едят наших людей. Они ломают наши лодки и набережные. Единственный, кому они не причинили вреда, – ты.

Я не отрываю пылающего взгляда от его холодных глаз, отказываясь смотреть на истекающие кровью трофеи несправедливой войны.

– В отличие от моего дедушки, я наслаждаюсь покоем, синьорина Росси. Миром между фейри, людьми и животными.

Его слова заставляют спрятать уже крутящиеся на языке язвительные слова.

– Тогда почему вы не разобрали эту ужасную штуковину?

– Может ли ее уничтожение вернуть к жизни принесенных в жертву змей?

Нет… не может.

– Если вы хотите мира, Maezza, запретите убивать змей.

– А как, скажите мне, я должен запретить змеям убивать нас?

– Они бы научились. Со временем они бы научились. – Мое сердце все еще учащенно бьется, но теперь по совершенно другой причине. После страха и гнева я чувствую проблеск надежды. – Потребуются десятилетия, возможно, даже столетие, чтобы исправить ущерб, но это можно сделать.

– Или… или это может занять одну желающую помочь девушку и немного ее времени. – Корона сверкает, окружая голову Марко ореолом, будто он сам бог Солнца. – Если только мой брат не ошибся насчет тебя и ты не можешь зачаровывать змеев.

Я делаю резкий вдох, удивленная его упоминанием того заявления десятилетней давности, которое спасло меня от суда. Данте сказал, что он тоже был зачарован, хотя и не змей. Он даже дал клятву соли в доказательство своей правдивости, что, в свою очередь, укрепило его место в моем сердце.

Глаза Марко остры, как когти ворона из хранилища Акольти. Его взгляд скользит по моему лицу, и каждый участок кожи, который он пронзает своим взглядом, я пытаюсь залатать прежде, чем шальная мысль может истечь кровью.

Правда ли этот монарх желает мира или же пытается выманить из меня признание?

Я пытаюсь читать его так, как он читает меня, но его лицо так же непроницаемо, как золотые стены его дворца.

– Я тоже хочу мира, Maezza.

– Может, мы принесем его в Люче вместе?

Лязг металла заставляет оторвать взгляд от лица короля. Я оглядываюсь через плечо и вижу дедушку – он встал позади меня и обнажил свой меч. Должно быть, мы одновременно понимаем, кто вошел, потому что он сразу убирает меч в ножны.

Данте шагает вперед, его белая униформа в разводах грязи, а смуглая кожа блестит от пота.

– В чем смысл этого разбирательства? – Он, кажется, взбешен.

Я хочу подбежать к нему, уткнуться лицом ему в грудь. Я хочу, чтобы он увел меня из тронного зала и из Изолакуори, подальше от этих людей, которые хотят от меня того, что я не хочу делать.

– Добрый день, брат. – Словно издалека доносится голос Марко.

– На каком основании вы арестовали Фэллон? – Ноздри Данте раздуваются, как будто он пробежал через все мосты в Изолакуори, чтобы добраться до меня.

– Я никого не арестовывал.

– В Люче говорят по-другому.

– Тебе следовало бы лучше разобраться во всем, а не доверять гуляющим разговорам.

– Я слышал, как об этом говорила твоя личная стража.

– Юстус, я думал, мы нанимаем солдат, а не сплетников. Узнайте их имена и увольте.

Я вмешиваюсь:

– Это была безобидная болтовня, Maezza. Вряд ли из-за этого стоит лишать кого-то работы. – Во всяком случае, я хочу поблагодарить этих людей, потому что они привели Данте ко мне.

– Это ваша армия, синьорина? – рявкает король.

Я плотно сжимаю губы. Еще нет.

– Если Фэллон не была арестована, тогда почему она здесь? – Данте нависает над моим дедом, по-видимому стремясь прорваться ко мне, пока Юстус, кажется, стремится разлучить нас.

– Это слушание, брат. Ее слушали.

Данте сжимает челюсти.

– Слушали или допрашивали?

Братья пристально смотрят друг на друга, напряжение потрескивает между ними, как огонь в тронном зале. В отличие от Джианы и Сибиллы, неразлучных, как вороватые спрайты, столетия жизни, разделяющие братьев Реджио, – это пропасть, которую никто, похоже, не способен или не хочет перепрыгнуть.

– Вы хотя бы предоставили ей защитника?

Марко жестом указывает на Юстуса:

– Ее дед присутствует, не так ли?

Данте фыркает:

– Ее дедушка служит тебе, Марко. Долг превыше крови… Это был первый урок, который ты мне преподал.

Глаза Марко сужаются.

– Не то чтобы это касалось тебя, но я позволю тебе стать защитником. Мы с твоей подругой обсуждали стратегии установления мира между нашим народом и змеями. Хотя она утверждает, что не имеет никакого контроля над зверями, дважды ее видели плавающей со змеем и дважды она выжила. Интригующе, не находишь?

– Дважды?

– Синьорина Росси прошлой ночью нырнула в канал, чтобы защитить змея от гнева Птолемея Тимея. Я удивлен, что новость о ее полуночном погружении не достигла твоих чутких ушей.

Именно язвительность, с которой Марко произносит каждое слово, позволяет принять мне решение. Хотя я ничего так не желаю, как мира в Люче, но я не буду помогать этому королю.

– Я думаю, ты вряд ли слышал что-то, кроме стонов своей шлюхи. – На лице Марко жестокая улыбка, будто он чувствует, что это причинит боль не только Данте, но и мне.

И мне действительно больно.

Но Данте отвечает своему брату, при этом неотрывно глядя мне в глаза:

– Можешь послать мне армию проституток, чтобы отвлечь от политики, но я никогда ни к одной не прикоснусь.

Но Берил сказала…

И лорд Аристид…

Улыбка сползает с губ Марко.

– Не лги. Все они входят в твои комнаты, а когда выходят – от них пахнет сексом, и выглядят они удовлетворенными.

Данте достает табакерку из кармана брюк, берет несколько кристаллов соли и дает им растаять на языке.

– Женщины, которых вы мне присылаете, – проститутки, вот почему от них пахнет сексом. Что касается удовлетворения, я бы сказал, что оставляю их вполне удовлетворенными, Марко. В конце концов, все они уходят с кошельками, набитыми золотыми монетами, чтобы разнести слух о том, что принц – пьяница и донжуан.

Мое сердце.

Я подношу ладонь к своей груди – сердце громко колотится.

Все для этого человека, который доказал, что достоин не только моей любви, но и трона Люче.

Глава 30

Данте проходит мимо своего брата, чтобы подойти ко мне, на его лице отражается беспокойство.

– Зачем ты нырнула в канал?

Я пользуюсь моментом, чтобы насладиться его близостью, и ненавижу себя за то, что сомневалась в нем.

– Фэллон? – зовет он.

Я должна была солгать, будучи под воздействием соли. Мне следовало настаивать, что я просто поскользнулась и упала с моста. Если бы только я умело разыграла свои карты! Конечно, прошлой ночью было четыре свидетеля, не считая спрайта Тимея, но если бы я выдала это за несчастный случай, возможно, у меня было бы время.

– Maezza, если мы не отправимся сейчас, то пропустим приливы и должны будем заплатить десятину за выход в воды Глейса, – говорит Юстус.

– Приливы? – говорит Марко. – Если у нас недостаточно фейри воды и фейри воздуха, Юстус, тогда возьми еще несколько на борт! Природа не управляет нами – мы управляем ею! Что касается десятины, то здесь находится одна из дочерей Владимира. Я полагаю, что это должно снизить цену. – Его челюсть так сжата, что, похоже, он вот-вот потянет мышцу. – Если только мой брат не обращается с ней плохо…

– Я хорошо отношусь ко всем своим друзьям, Марко.

– Кажется, слишком хорошо. – Марко сужает глаза, а потом расширяет снова и прикрывает рот, будто ему только что пришла в голову идея. Я оглядываю комнату, чтобы убедиться в том, что я единственная, кто уловил его странный юмор.

Выражение лица дедушки непроницаемо, на лице Сильвия отпечатаны раздражение и замешательство, но я думаю, что это больше относится ко мне, чем к Марко. Что касается Данте, он слишком сосредоточен на мне, чтобы заметить выражение лица своего брата.

Наконец я шепотом отвечаю Данте:

– Я нырнула в канал, потому что в щеку змея вонзился кинжал, а ты знаешь, как я не выношу жестокость к животным.

– Ты могла умереть, Фэл, – отвечает он в тон мне.

– Но я не умерла.

– Потому что она может общаться с проклятыми тварями – вот почему, – бормочет Сильвий.

Взгляд Данте скользит к нему, пока мой блуждает по комнате, останавливаясь на всем, кроме источника пламени.

Я оборачиваюсь, но замираю, заметив на центральной части стола чашу из золота и олова. Хотя в комнате горит тысяча свечей, но мрак охватывает меня, потому что серо-стальной металл – это изогнутое крыло.

Крыло, ведущее к голове размером с кулак.

Я была так сосредоточена на чудовищном светильнике из рогов, что пропустила ворона, которого согнули в чашу.

По коже побежали мурашки. Я не уверена, как работают пророчества: то ли Бронвен нашептывает людям на ухо и они повинуются, то ли она бросает странные ингредиенты в котел и перемешивает, но мой приход в Изолакуори… находка ворона номер два… это не может быть совпадением.

А если и оно – пусть их будет побольше.

За два дня я приблизилась к короне Люче и могу заполучить ее раньше, чем Марко вернется из Тареспагии.

Отмахиваясь от окружающего шума, я прохожу глубже в овальный мавзолей короля, чтобы подойти к ворону. Его глаза сияют так же ярко, как у первого. Поправка: один глаз сияет. Другой скрыт слоем воска толщиной с тесто для castagnole[43].

Я испытываю искушение соскрести помеху и радуюсь, что мои ногти короткие и затупленные от часов, проведенных за мытьем кастрюль и стиркой постельного белья. Хотя я не уверена, чувствует ли ворон боль в этой форме – или в любой другой форме, – я бы предпочла не царапать ему глаз.

Прежде чем мой палец касается металла, Данте кричит:

– Фэллон! Нет!

Я вздрагиваю и отдергиваю руку, пряча ее в прозрачных складках платья.

О боги… Неужели я действительно собиралась прикоснуться к железному ворону? Как я могла быть такой глупой?

– Чаша такая изысканная. И такая реалистичная. – Знает ли кто-нибудь из них, что под железом скрывается настоящая – в какой-то степени настоящая – птица?

– Тебе нельзя прикасаться к чему-либо в этой комнате без согласия короля. – Глаза дедушки – лужи блестящих синих чернил.

– О нет, Юстус. Позволь ей. – Король взмахивает рукой, на его губах застывает пугающе лучезарная улыбка.

– Приношу свои искренние извинения за ужасные манеры. – Возвращаясь к ворону, я ломаю голову над способом покинуть Изолакуори с ним, поскольку я точно не могу засунуть его под юбку.

Я втягиваю воздух, понимая, что король чего-то хочет от меня. Возможно, он рассмотрит возможность обмена – чашу на мое воздействие на змей. Я поворачиваюсь, чтобы спросить, и тихо вскрикиваю, упираясь носом в грудь мужчины.

Я смотрю на оказавшегося так близко брата Реджио.

– Мне очень нравится ваша чаша.

– Действительно? В такой момент? Что тебе в ней нравится?

Еще одна ловушка?

Или искренний интерес?

– Хотя я только наполовину фейри, я полностью женщина, а вы знаете, как сильно мы любим блестящие безделушки. Не говоря уже о том, что я люблю животных. – Должно быть, на моей шее уже синеют вены, но я мало что могу сделать, чтобы скрыть бешеный пульс. – Ее сделал кто-то из ваших предков или она была подарена другим правителем?

– Я сделал ее после выигранной битвы.

Единственной битвой, в которой победил Марко, была битва Приманиви, та, которая, по словам Джианы, изменила его натуру и опустошила его глаза. Хотя, по-моему, его глаза кажутся довольно полными. Они вспыхивают от горячей гордости, а зрачки пульсируют опасным подозрением.

Если он сделал воронью чашу, это означает, что он сам поймал ворона. Интересно, в какой форме была птица до того, как превратилась в чашу. Была ли она уже металлической или живой?

– Это ворон, верно?

Марко соглашается.

– Директриса Элис изображала их как гигантских зверей, но они довольно маленькие. – Я изображаю совершенную невинность, но чувствую, как взгляды всех присутствующих переходят с меня на Марко, затем обратно.

– Это всего лишь миниатюра, сделанная в память о монстрах, с которыми мы сражались.

– Не могу себе представить, насколько ужасны они должны были быть.

Он склоняет голову набок:

– Не можешь? Ты плаваешь со змеями.

Но я не заглатываю наживку:

– Я никогда не видела таких деталей.

– Наш кузнец очень талантлив. Не знал, что вас так интересуют скульптуры, синьорина Росси.

– Вы многого обо мне не знаете, Maezza. – Хотя, безусловно, это не худшие мои слова сегодня, но язвительное замечание было излишним.

– Тебе действительно пора, Марко. Не стоит оставлять Эпонину с нашей матерью надолго. Твою бедную невесту съедят заживо. – Данте обвивает мой локоть своей теплой рукой. – Я позабочусь о благополучном возвращении Фэллон.

– Я поручил командору Дардженто… – начинает дедушка, но Данте перебивает его:

– Я здесь, Росси. Я заберу ее.

Губы Юстуса сжимаются в тонкую линию – не шире, чем пространство между золотыми мозаичными плитками. Он пристально смотрит на Данте, затем переводит взгляд на командора, который стоит так же неподвижно, как и остальные стражники в тронном зале.

– Очень хорошо, Altezza. – Ботинки Юстуса скрипят, когда он поворачивается. – Я провожу командора к его лодке и удостоверюсь, что ваша лодка готова, Maezza. – Юстус Росси смотрит мне в глаза.

Я ожидаю прощания.

Или кивка.

Я ничего не получаю.

Не понимаю, почему я все еще ожидаю чего-то от этого мужчины.

Не говоря ни слова, он выходит в сверкающую голубизну за огромными золотыми дверями тронного зала, Сильвий следует за ним.

Марко кладет руку на плечо своего брата.

– Изолакуори твой, пока меня не будет. – Ткань одеяния мнется под его пальцами. – Постарайся не испортить его.

– Я сделаю все, что в моих силах, Марко.

Тупой клинок мог бы пробить стену напряжения между ними.

Марко улыбается, но это совсем не похоже на улыбку.

– Ты, кажется, только рад взяться за это задание.

– Если ты предпочитаешь, чтобы я остался в казармах и позволил твоей охране охранять твои владения…

– Я доверяю тебе. – Марко переводит взгляд на меня, давая понять, что сюда его доверие не распространяется. – Вы останетесь в Изолакуори на время моего отсутствия, синьорина Росси?

– У меня есть работа и семья, о которой нужно заботиться, так что нет.

Его улыбка становится широкой и скользкой, как масляное пятно.

– Такая ответственная девушка.

– Могу я спросить вас кое о чем, прежде чем вы уйдете?

– Можете.

– Если я соглашусь попытаться приручить змей и каким-то образом добьюсь успеха, не могли бы вы подарить мне чашу-птицу?

Его глаза сверкают, отражая причудливую люстру.

– Укроти змей, и тогда мы обсудим твое вознаграждение.

Означает ли это, что он подумает о возможности расстаться с чашей?

Он кивает на выход из комнаты трофеев.

– Я бы не хотел, чтобы вы заставляли своих клиентов в борделе ждать, синьорина Росси.

Я напрягаюсь от его намека.

Не говоря уже о том, что мне очень, очень не нравится, что он называет «Дно кувшина» борделем.

– Должна ли я передать Джиане ваши наилучшие пожелания? Я слышала, вы когда-то были друзьями.

– Я не уверен, о какой Джиане вы говорите, но передайте мои наилучшие пожелания кому пожелаете, если это сможет сделать их день лучше.

Вау.

– Мы увидимся на следующей неделе, после моего возвращения. – Король разворачивается в сверкающем вихре и уходит, двое вооруженных стражников идут впереди него, двое следуют за ним. – Стража, задуйте свечи и заприте двери!

– Altezza, синьорина. – Солдат с серебристыми глазами и длинным каштановым хвостом взмахивает рукой, приглашая нас выйти из комнаты.

Я бросаю взгляд на чашу, испытывая непреодолимое желание протянуть руку и взять ее, но воровство на глазах у принца и полка вооруженных фейри, несомненно, не самое разумное решение.

Данте слегка сжимает мой локоть, и я иду вперед.

Страж фейри взмахивает рукой, гася огонь короля и мой шанс удвоить численность воронов.

Глава 31

На обратном пути мы с Данте не разговариваем. Только после того, как мы поднялись на борт военной гондолы и отплыли подальше от причала из чистого золота, он нарушает тревожное молчание.

– Почему? – Он изучает неспокойный океан – темный пролив, в котором обитают змеи.

– Почему – что?

– Почему ты рискуешь своей жизнью из-за змей? Из-за этого тебя считают ненормальной, и это ставит под сомнение мою верность королевству.

Я откидываюсь назад на лакированном сиденье скамейки, на которой сидим мы с Данте, и широко распахиваю глаза.

– Ч-что?

– Упасть в канал и выжить – это одно, а прыгнуть по собственной воле – другое. – Его кадык медленно поднимается, затем еще медленнее опускается обратно. – Как ты думаешь, как отреагировал бы Марко, если бы я отправился в Шаббе и поклялся в верности их королеве?

Я злюсь, и это перекрывает мой шок.

– Разве можно приравнять защиту змей к присяге на верность другому монарху?

– В глазах Марко змеи так же достойны лишь презрения, как и шаббины.

– Ты сравниваешь людей с животными.

– Говорит девушка, считающая их равными нам.

Я сжимаю губы и обращаю взгляд к горизонту, замечая извивающуюся фигуру под волнами. К счастью, чешуйки блестят оранжевым, а не розовым. Я не хочу, чтобы Минимус находился рядом с лодкой, полной могущественных фейри.

После очень долгого молчания я выдаю:

– Почему мой поступок должен отразиться на тебе?

– Потому что я вступился за тебя, Фэл. – Его рука вытаскивает мою из складок платья, он берет ее теплыми ладонями. – Потому что я хочу продолжать заботиться о тебе, но не могу этого делать, если ты намеренно напрашиваешься на неприятности.

Я пытаюсь вырвать руку, но он держит крепко.

– Я никогда не просила тебя выбирать чью-то сторону.

Когда мы достигаем середины канала, поднимается ветер и треплет мои волосы. Он ловит прядь и заправляет ее мне за ухо, и хотя Данте прекрасно знает обо всем, я вздрагиваю, когда его большой палец касается круглого уха.

– В этом королевстве очень мало тех, кому ничего от меня не нужно. Я дорожу этими немногими.

Хотя мое сердце не замедляется, изменяется его римт.

– Вот только мне от тебя кое-что нужно, Данте.

Он хмурится, но, прежде чем его настороженность успеет укорениться, я говорю:

– Я жду обещанного свидания. Если ты все еще хочешь пригласить на него дикую Заклинательницу змей.

Улыбка приподнимает уголок его рта, и он приближает губы к моему уху:

– Как только Марко вернется и я отдам ему Изолакуори, я потребую отпуск на несколько дней. – Он понижает голос: – Держись подальше от неприятностей, чтобы мы смогли провести мой отпуск вместе, хорошо?

Мое сердце поет.

– Только мы?

– Только мы. – Его большой палец поглаживает костяшки моих пальцев.

Учитывая, что в моей спальне находится ворон и мне нужно узнать местонахождение еще трех плюс забрать того, в форме чаши, из комнаты трофеев, я считаю разумным не давать никаких обещаний.

Он заправляет еще одну прядь волос мне за ухо.

– Да, конечно, хорошо, Фэллон Заклинательница?

– Ты говоришь обо мне как о чародейке.

– Это объяснило бы, почему я околдован тобой.

Я закатываю глаза:

– Минуту назад ты хотел меня задушить.

– А теперь я хочу поцеловать тебя.

Мои глаза расширяются, и я оглядываюсь по сторонам – не наблюдает ли за нами кто-нибудь из других фейри? Двое рулевых сосредоточены на надвигающихся островах Тарекуорина, а двое сзади стоят к нам спиной, занятые осмотром океана в поисках угроз.

– Забудь, что рядом кто-то есть.

За его плечом я замечаю другую лодку – Сильвий.

– Командор наблюдает за нами.

Данте бросает взгляд через плечо, прежде чем снова вернуться ко мне.

– Подонок.

Одно из многих качеств Сильвия. Другие: противный, непочтительный и льстивый.

Данте берет мое лицо в ладони и поворачивает к себе.

– Забудь о нем, Фэл.

Легче сказать, чем сделать.

– А как насчет твоей репутации?

– Ты наполовину фейри. Не говоря уж о том, что внучка генерала. Вряд ли тебя можно назвать неподходящей спутницей.

– Значит, мне не нужно быть твоим маленьким грязным секретом?

Он улыбается, затем приближает эту улыбку ко мне. Проводит по моим губам.

– Только если ты сама этого захочешь.

– Нет.

Он тихо посмеивается, и от этого звука у меня твердеют соски и учащается дыхание. Когда он наклоняет голову и ласково раздвигает мои губы, я выкидываю все социальные оковы и ханжество на ветер и отвечаю ему.

В конце концов, я целую мужчину, который отныне и навсегда мой, с того момента, как он пленил мое сердце в тени Тарелексо.

Мои глаза закрываются, тело расслабляется рядом с ним. Хотя он не придвигается ближе, он – все, что я чувствую, пробую и слышу. Его дыхание становится воздухом в моих легких, а его руки – единственное, что удерживает мое тело от того, чтобы прижаться к нему. Он обхватывает мой подбородок ладонью.

Его кожа такая мягкая.

Намного мягче, чем у меня.

Намного мягче, чем у Энтони.

Моя кровь кипит и несется быстрее, когда я вспоминаю, что чуть не сделала прошлой ночью. Слава Котлу, что я отказалась от ухаживаний Энтони, иначе меня бы истерзали угрызения совести. Я решаю, что, прежде чем мы с Данте разойдемся, я расскажу ему о поцелуе, потому что не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты.

То есть не больше необходимого.

Хотя мое тело остается с Данте, разум переносится к воронам. Точнее, к тому, что в замке. Если я попрошу его достать чашу-ворона, он согласится?

Волна ударяет в лодку, сталкивая наши головы и заставляя стукнуться зубами. Мы отрываемся друг от друга и смеемся, как два школьника, которые только что неловко поцеловались в первый раз.

У него такие голубые глаза, такие белые зубы, такие полные и розовые губы. Он – воплощение мужского совершенства, эталон, по которому я сравнивала и буду сравнить всех остальных мужчин в своей жизни.

Подумать только, он мой.

Он поглаживает мою щеку.

– Марко уедет только через час. Хотела бы ты посмотреть, где я живу?

Моему наивному уму требуется мгновение, чтобы осознать связь между отъездом Марко и посещением покоев Данте. Мои щеки горят, когда я обдумываю его предложение. С одной стороны, нужно проверить, как там мой новый гость, прежде чем приступить к работе; с другой стороны, я не увижу Данте еще целую неделю. Возможно, дольше.

Я не готова уже прощаться.

– Я думала, солдаты не могут принимать гражданских в казармах.

Медленная улыбка, которую мои слова зажигают на его лице, избавляет меня от всякой ответственности.

– Солдаты не могут, но я не солдат, Заклинательница змей.

Глава 32

Данте приказывает гондольеру изменить курс.

Пока мы скользим к острову белых палаток, я оглядываюсь через плечо на задернутые шторы моей спальни на первом этаже.

– Эта необычная чаша… Как ты думаешь, твой брат когда-нибудь решит отдать ее мне?

Данте отводит взгляд от проплывающего мимо военного судна.

– Нет. Он привязан к своим трофеям. Они подпитывают его эго.

Меня так и подмывает прямо попросить чашу, но я решаю, что излишняя настойчивость может привести только к неприятным последствиям. Я подожду. Нужно отыскать оставшихся воронов, прежде чем обыскивать комнату с трофеями.

Как только мы причаливаем, Данте встает и протягивает руку, чтобы помочь мне сойти на берег. Грациозным прыжком он присоединяется ко мне на деревянном понтоне и переплетает свои пальцы с моими.

Солдаты, патрулирующие гарнизонные берега, смотрят на нас широко раскрытыми глазами. Я рада, что вид принца, прогуливающегося с женщиной, так их поражает. В конце концов, это может означать только то, что это непривычно.

– На что вы все смотрите? – рявкает Данте, выводя их из ступора и в свою очередь встряхивая меня. Власть, которую он имеет над народом, надо мной, над Люче… это потрясающе.

Мы прогуливаемся по узкой мощеной дороге, которая выходит на большую улицу, с обеих сторон уставленную палатками. Некоторые открыты, другие плотно закрыты. Когда мы проходим мимо, голоса стихают, все внимание приковано к нам.

Я замечаю многих завсегдатаев «Дна кувшина»; никто меня не признает. Они боятся, что Данте накажет их за то, что они смотрят в мою сторону, или они сбиты с толку моим присутствием?

Данте кивает спрайту, охраняющему вход в палатку, которая вдвое больше соседних. Крылатый хватается за угол тента и взмывает вверх, раздвигая его, чтобы пропустить нас.

– Не беспокоить меня, Гастон.

Мне интересно, тот ли это спрайт, который доставил ленту и платье.

– Конечно, Altezza.

Когда я вхожу в покои Данте, меня охватывает беспокойство, и оно становится все настойчивее, когда тяжелый материал опускается, закрывая солнечный свет. Прижимая ладонь к животу, чтобы успокоить нервы, я сосредоточиваюсь на лаконичном убранстве.

Все функционально и безукоризненно, от половиц медового цвета до хрустящих простыней и кованой медной ванны. Рядом с ней стоит столик со стопками свежих полотенец и фарфоровой раковиной. Хотя здесь нет окон, свет проникает сквозь тканевые стены, заставляя металл сверкать, а полированный пол сиять.

Это приятно, хотя и немного холодновато.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом:

– Каково жить здесь по сравнению с Изолакуори?

Он стоит спиной к дверному проему, голубые глаза сверкают.

– Никак. Мой дом на королевском острове кричащий, а этот – простой.

– Какой из них тебе нравится больше?

– Сейчас? – Он делает шаг вперед. – Я предпочитаю свою палатку, потому что ты в ней.

Бабочки уносят мои угрызения совести прочь на своих трепещущих крыльях.

Его руки обхватывают мою талию, и он наклоняется так, что наши лбы соприкасаются.

– Неудивительно, что чистокровные женщины так тебя ненавидят.

Я отшатываюсь. Меня вряд ли можно назвать любимицей фейри, но ненавидеть?..

Его хватка усиливается.

– Ты неприлично красива, синьорина Росси.

Его слова помогают мне оттаять. Я далека от великолепия, но если Данте видит меня так, кто я такая, чтобы противоречить ему? Я принимаю его комплимент и храню его в своем сердце рядом со всеми остальными, которыми он осыпал меня на протяжении многих лет, затем обнимаю его за плечи и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ.

Я почти целую его, когда он шепчет:

– Уходи из борделя.

Я растерянно опускаюсь на пятки.

– Я не могу уйти из таверны. – Я старательно напоминаю, что «Дно кувшина» в первую очередь место, где можно поесть и выпить. – Моей семье нужны деньги.

– Я дам тебе жалованье.

Я качаю головой:

– Нет. Между нами не будет денег.

– Я бы не стал платить за то, чтобы разложить тебя на своей койке; я бы заплатил, чтобы облегчить тебе жизнь. Что касается «Дна кувшина», ты понимаешь, что большинство посетителей ходят туда, чтобы удовлетворить свои сексуальные потребности?

– Большинство, но не все. Некоторые приходят за напитками и вкусной едой.

Его взгляд скользит по моему лицу, быстрые синие всполохи, потемневшие от нерешительности.

– Ты когда-нибудь, – у него перехватывает дыхание, – спала с мужчиной за деньги?

– Нет.

Его глубокий выдох согревает кончик моего носа.

– Хорошо.

– Это бы все разрушило?

Его хватка усиливается до такой степени, что его большие и указательные пальцы впиваются мне под ребра.

– Нет, но я предпочитаю быть единственным лючинцем, знакомым с формой твоего тела и ароматом твоей… – он опускает нос к нежной коже за мочкой моего уха, – промежности.

Я покрываюсь мурашками. Никогда бы не подумала, что мое тело отреагирует на это странное слово чем-то иным, кроме отвращения, и все же Данте произносит это откровенно и чувственно.

Когда он оставляет следы поцелуев на моих острых плечах, я признаюсь:

– В ночь пира я поцеловала кое-кого, потому что думала, что ты меня не пригласил. – Когда он перестает целовать меня, я добавляю: – Дальше поцелуев дело не зашло.

– Кого?

– Ты его не знаешь.

Он поднимает голову:

– Значит, не лючинца?

– Потому что ты знаешь всех мужчин в Люче?

Нерв пульсирует возле его сжатых губ.

– Сколько женщин ты поцеловал?

Он отпускает мою талию.

– Это не одно и то же.

– Почему? Потому что ты мужчина?

Снова бьется нерв возле скулы.

– Ты сбился со счета?

– Я никогда не считал.

– И все же ты неодобрительно относишься к моему пустяковому опыту?

– Ты права. Это несправедливо. – Помолчав, он произносит: – Прости меня. – Его руки снова скользят по моей талии, затем вверх по позвоночнику. – Больше никаких разговоров о других мужчинах.

Я бросаю на него многозначительный взгляд:

– Или о других женщинах.

Улыбка смягчает его губы.

– Или о других женщинах. Только ты.

– Только ты.

Он притягивает меня к себе и целует долго и крепко, зубами и языком, как будто хочет стереть любые чужие следы. Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, он хрипло произносит:

– Мне нравится твое платье, хотя больше понравилось бы то, что я купил для тебя.

К счастью, он не замечает моей гримасы, потому что его взгляд прикован к точке пульса на моей шее. Он убирает мои волосы, обнажая засос Энтони. Я ожидаю хмурого взгляда, но вместо этого Данте прижимается ртом к поблекшему синяку и посасывает.

Разве это правильно, что мне нравится этот маленький собственнический поступок?

Он ведет меня назад, пока я не упираюсь в его койку, его ловкие руки расстегивают пуговицы на моем платье. Секунду спустя оно беззвучно падает к ногам, и я остаюсь стоять в таких прозрачных панталонах, что сквозь них виднеются волосы.

Данте рассматривает меня, его грудь едва двигается, выражение лица непроницаемо. Я чувствую неуверенность. Несмотря на все слова о моей красоте, у этого мужчины наверняка были десятки более красивых женщин.

Женщин с заостренными ушами, умелыми языками и пышными изгибами.

Я бросаю взгляд на плотно закрытую створку палатки.

– Фэл? – Он наклоняет голову, встречаясь со мной взглядом. – Ты передумала?

– А ты?

– Нет. – Его уверенность подтверждает мою.

Если бы Бронвен не предсказала мое будущее, я бы заставила Данте заслужить этот момент, ухаживать за мной. Но, что бы ни случилось, мы с ним в итоге будем вместе.

– Я слишком сильно люблю тебя, чтобы передумать.

Улыбка освещает его красивое лицо, когда он поднимает мои руки и кладет их на воротник своего мундира.

– Как насчет того, чтобы ты раздела меня?

Бешеное сердцебиение заставляет пальцы дрожать. После нескольких неудачных попыток продеть пуговицу в прорезь Данте накрывает мои руки своими и направляет их. Расстегнув пуговицы, он отбрасывает мундир в сторону и подносит мои руки к своей рубашке. Я вытаскиваю ее из брюк и снимаю с него. Хотя он, не теряя ни минуты, тянет мои руки к поясу своих брюк, я останавливаюсь, чтобы полюбоваться его телом от тонкой талии до стройных плеч.

– У нас не так много времени, – бормочет он.

– Я знаю, но дай мне минутку рассмотреть тебя. – Я высвобождаю руки из его хватки и провожу ими вверх по его упругому животу, по округлым грудным мышцам, темным соскам, острым ключицам. Я не пропускаю дрожь, сотрясающую его тело, когда я провожу руками вниз по его красивому торсу к брюкам и расстегиваю пуговицу на ширинке.

Когда ткань скользит вниз по его узким бедрам, я убираю руки и снова смотрю ему в глаза. Хотя я никогда не думала, что потеряю девственность среди дня, в палатке в казармах, я всегда представляла, что потеряю ее с этим мужчиной. Полагаю, время и место не имеют большого значения, когда ты с нужным человеком.

Данте захватывает мой рот в поцелуе, от которого бабочки порхают в животе и груди, и притягивает мое тело к своему. Не прерывая поцелуя, он сплетает наши пальцы вместе и проводит ими по своей напряженной плоти.

– Посмотри, что ты делаешь со мной, – хрипит он, покусывая мою нижнюю губу, прежде чем переместить наши сплетенные руки на себя.

Он пульсирует под моей ладонью, его кожа атласно-мягкая и ребристая из-за набухших вен. Не дожидаясь подсказки, я провожу большим пальцем по блестящему кончику. Его рука отпускает мою, чтобы обвиться вокруг моей шеи.

Сжимаю. Я, должно быть, прикладываю слишком много силы, потому что его губы кривятся, и я тут же разжимаю пальцы:

– Я сделала тебе больно?

Его гримаса превращается в улыбку.

– Нет, Фэл. – Он чмокает меня в губы. – Это приятно, но было бы еще лучше, если бы ты двигала рукой вверх и вниз.

Я думала, что благодаря Катрионе, Фебу и Сибилле точно знаю, что делать, но оказалось, что это совсем не так.

Следую его указаниям, он стонет, и я воспринимаю это как хороший знак.

Я двигаю рукой быстрее и сильнее.

– Вот так?

– Только так. – В его груди урчит. – Только так.

Его веки закрываются, голова откидывается назад, длинные косы хлопают по спине. Он прекрасен, причем везде. Когда я позволяю своему взгляду блуждать по плоти, которую сжимаю, его рука хватает мое запястье и останавливает его.

Я снова перевожу взгляд на его лицо, больше не искаженное удовольствием.

– Я сделала что-то не так?

– Ты была идеальна. Все было идеально.

– Тогда почему?

– Потому что я не хочу кончать в твою руку. – Он касается большим пальцем моей нижней губы, после проводит по более пухлой верхней. – Я хочу кончить в тебя.

Он начинает подталкивать меня, пока мои колени не подгибаются, а зад не соприкасается с матрасом. Вместо того чтобы навалиться на меня, он снимает ботинки и отбрасывает в сторону штаны, затем выпрямляется и оказывается прямо перед моим лицом.

Я смотрю в его голодные глаза, жар заливает мои щеки, когда я понимаю, куда именно он хочет проникнуть: в мой рот.

Глава 33

В ожидании Данте гладит себя, его мокрый кончик в шаге от моих приоткрытых губ. Борясь с брезгливостью, я высовываю язык и провожу им по его набухшей головке. Его тело сотрясается, как у моего змея, когда я глажу спинные плавники.

Два разных вида – и все же одна и та же реакция. Как бы Данте возненавидел это сравнение.

Я провожу языком по его коже, гладкой, как шелк тарекуорина, и соленой, как Марелюче. Он стонет, и, я клянусь, от этого гортанного звука вибрируют стены его палатки. Осмелев, я беру его в рот.

– Твои руки, Фэл. – Его подбородок падает на грудь, веки полуопущены. – Используй руки. – Он кивает на мои сжатые кулаки, лежащие на обнаженных бедрах.

Я поднимаю одну руку к его пульсирующему стволу, а другую к тяжелой мошонке.

Пока я мну и глажу его, его пальцы запускаются в мои волосы, а бедра начинают двигаться. Он вгоняет себя так глубоко, что у меня сжимается горло. Я задыхаюсь и пытаюсь отстраниться, но его ладонь прижимает мою голову.

Я шлепаю его по мускулистым бедрам, и хотя не удается сдвинуть его с места, у меня получается отстраниться и выплюнуть его.

– Не толкай мою голову.

– Прости. – Его пальцы замирают, прежде чем пригладить мои волосы.

– И не гладь меня. – Кто бы мог подумать, что в свой первый раз я буду командовать?

Он поднимает ладони и оставляет их так.

Понимая, что порчу настроение, я все же бормочу:

– Извини. Это мой первый раз и…

– Тебе не за что извиняться, Фэл. – Он наклоняется ко мне, его ладони скользят вниз по моей шее и по изгибу плеч. – Абсолютно не за что. – Он прижимается к моим губам и целует, смягчая меня каждым движением своего языка. Когда напряжение в моих плечах наконец спадает, он отрывает губы и присаживается передо мной. – Ты когда-нибудь исследовала свое тело?

Я глубоко сглатываю, когда его ладони скользят к моей обнаженной груди.

– Ты когда-нибудь заставляла себя кончить? – Он сжимает мягкие шарики плоти, электризуя каждую клеточку крови в моем теле.

– Да.

– Покажи мне, где ты прикасаешься к себе.

Я прикусываю нижнюю губу, щеки покалывает от жара.

– Зачем? Ты подозреваешь, что это находится в необычном месте?

Низкий смешок сотрясает его грудь.

– Ты была бы удивлена, узнав, что нравится некоторым людям. – Он отпускает мою грудь и скользит ладонями по моим бедрам, затем сжимает мои колени и разводит их в стороны. – Я думаю, ты прикасалась к себе… – Он проводит тыльной стороной ладони по моему нижнему белью, зрачки расширяются. – Точно. Здесь.

Я задерживаю дыхание, прежде чем выдыхаю:

– Да.

Он повторяет движение, оставляя поцелуй на внутренней стороне моего бедра.

– Подними бедра, Фэл.

Я упираюсь ладонями в матрас и приподнимаюсь достаточно высоко, чтобы он мог стянуть с меня нижнее белье. Как только оно падает на пол, Данте скользит пальцем по моей промежности и обводит ее, прежде чем погрузить туда палец. Я прерывисто выдыхаю от этого вторжения.

Подумать только, это всего лишь палец, и к тому же довольно тонкий.

Он толкает его вперед-назад, пока мои стенки не начинают сжиматься вокруг него.

– Посмотри, как ты готова.

Мое сердце бьется, словно бубен.

После еще нескольких толчков он вытаскивает свой палец, а потом засовывает его обратно. К моему сожалению, он скользит мимо клитора, лаская вместо этого мой впалый живот и пупок, а также шов между ребрами. Когда он добирается до моей груди, то играет с моим соском, потирая и пощипывая его.

Хотя трение неприятно, я слишком долго жаждала ощутить прикосновения рук Данте, чтобы просить его остановиться. Он приближает рот к нежной коже на груди и облизывает ее заостренный кончик.

Хотя это не дарит наслаждения, ощущение терпимое. Он облизывает другую мою грудь, затем покрывает легкими поцелуями мою ключицу, склоняется надо мной, укладывая на спину.

– Спасибо, – бормочет он.

– За что, Данте?

Он забирается на меня, тяжелый член находится между нашими телами.

– За то, что сохранила себя для меня.

– Только лишь для тебя.

Я жду того же в ответ, но, в отличие от меня, Данте не девственник и не лжец.

Не сводя с меня взгляда, он раздвигает мои бедра и толкается внутрь. В этом нет ничего приятного. Задыхаясь, я сжимаюсь вокруг него, слово «стой» пронзает мое горло изнутри, когда он вкладывает себя в ножны по самую рукоять.

Уколы боли там, где соприкасаются наши тела, но я могу думать только о том, что все сделано.

– Ты в порядке?

Я сглатываю и, будучи талантливой лгуньей, киваю.

Когда он покачивает бедрами, шепча, как чудесно я напряжена, у меня пот выступает на лбу. Во всех книгах мамы героини испытывают такое удовольствие во время акта, что это непременно доводит их до оргазма. Я начинаю думать, что все это написали мужчины, потому что я куда ближе к рыданиям, чем к оргазму.

Когда ощущение жжения распространяется подобно огню фейри, я пытаюсь отдышаться, но он погружает свой язык в мои приоткрытые губы. Хотя у нас мало времени, я хлопаю его по бедрам, чтобы замедлить его дьявольский темп, но не справляюсь и просто стараюсь держаться изо всех сил.

К счастью, Данте не затягивает это надолго. Когда он наконец изливается в меня, пламя утихает до колючего тепла.

Прерывисто вздохнув, он утыкается лбом в изгиб моей шеи и замирает совершенно неподвижно. Облегчение, которое я испытываю в этот момент, настолько велико, что я вздыхаю. Когда он размягчается внутри меня, я опускаю руки к основанию его позвоночника, затем провожу кончиками пальцев по гладким бусинкам, вплетенным в его жесткие косы, по изгибу его сильных плеч и вверх по бархатистым раковинам его ушей.

Он глубоко вдыхает, затем поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

– До своего последнего вздоха я буду помнить сегодняшний день, Фэллон Заклинательница. – Он сжимает пальцами мою руку и целует костяшки пальцев, как джентльмен, которым он и является, когда им не овладевает похоть.

Я ловлю себя на том, что мои мысли возвращаются к Энтони, к тому, каким был бы секс с ним, но запихиваю мысли о нем в дальний угол. Как я смею портить это драгоценное событие размышлениями о другом мужчине?

– Я тоже всегда буду помнить сегодняшний день.

Я молча благодарю Нонну за тот ужасный тоник, который она заставила меня выпить. Возможно, когда-нибудь я захочу детей от Данте, но этот день далеко в будущем.

Он целует изгиб моего подбородка, затем выходит из меня и шагает к раковине. Пока он моется, его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на простынях, пристающих к моей спине.

Я смотрю вниз, и хотя и ожидаю увидеть красное пятно, все же прикусываю губу, заметив, что запачкала его чистые простыни. Я собираюсь извиниться, когда на его лице появляется выражение гордости. Сибилла предупреждала, что некоторые мужчины считают большой честью лишить женщину девственности. Не уверена почему, но если Данте доволен, то и я тоже.

Однако, пока я сижу, в голове звучит предупреждение Нонны не оставлять следов своей крови. Я хватаю простыню и плотно оборачиваю ее вокруг тела, прежде чем встать. К счастью, кровь не просочилась глубже первого слоя белого хлопка.

Пока мой возлюбленный натягивает штаны, я неторопливо подхожу к раковине и смачиваю уголок простыни, чтобы вытереть внутреннюю сторону бедер, а затем скатываю ее.

Прежде чем я успеваю бросить ее в раковину, Данте кладет руку мне на предплечье.

– Оставь это, Фэл. Я позабочусь обо всем.

Вот только я не могу оставить это так. Даже если у Данте нет плохих намерений, у кого-то из его подчиненных они могут быть. Прежде чем он успевает остановить меня, я погружаю испачканное белье в воду. Губы Данте сжимаются, но он не отчитывает меня за пренебрежение его указаниями.

Я поднимаю с пола свои панталоны и натягиваю их на ноги, затем поднимаю платье. Он помогает мне с пуговицами, наблюдая за мной с тревожным напряжением.

Я тру щеку, переживая, не засохла ли там слюна или другая жидкость, но не чувствую ничего подозрительного под кончиками пальцев.

– Что такое?

– Я просто думал, как сильно буду скучать по тебе.

Пьянящий трепет пробегает по моему позвоночнику.

– Тогда пригласи меня во дворец.

Мы не только смогли бы проводить время вместе, но и я оказалась бы ближе к трофейному залу с вороном. Беспроигрышный вариант.

Судя по его виду, он обдумывает возможнось, но когда он касается моей щеки и вздыхает, я понимаю, что придется найти какой-то другой путь на остров.

– Ты бы слишком отвлекала.

Это ли причина или он беспокоится о моих истинных мотивах?

Он наклоняется и нежно целует меня, затем отпускает мою руку, чтобы открыть тент своей палатки.

– Гастон, приведи Габриэле. Я хочу, чтобы он проводил синьорину Росси домой.

– Мне не нужно сопровождение, Данте. Просто лодка.

– Ты получишь и то, и другое.

Я вздыхаю.

Габриэле, должно быть, не поставили в известность, потому что его глаза расширяются, когда он входит в палатку.

– Фэллон, – говорит он вместо приветствия.

Расставание с Данте мучительно, хотя и необходимо, потому что мне нужно закончить охоту за сокровищами, а ему нужно попрактиковаться в управлении королевством, которое скоро станет его.

Нашим.

Когда я выхожу из палатки, то вижу командора. Он стоит на другой стороне мощеной дороги, сцепив руки за напряженной спиной и прищурив глаза, устремленные на меня. Неприязнь стекает с него, как моя кровь с простыней Данте.

О, как этот мужчина ненавидит меня. Особенно после того, как ему не удалось бросить меня в Марелюче и посмотреть, как я тону. Мне придется действовать особенно осторожно, потому что я чувствую: он будет следить за каждым моим шагом, ожидая возвращения своего повелителя.

Глава 34

Громкие хриплые рыдания эхом отдаются от расписанных фресками стен нашего дома, отвлекая меня от тупой боли, пульсирующей между бедрами. Я узнаю мамины крики и бегу вверх по лестнице, сердце колотится о ребра в страхе перед тем, что я увижу.

Если ворон вонзит свои когти в Нонну.

Если…

Когда я переступаю порог спальни, то вижу бабушку – она присела на корточки рядом с маминым креслом-качалкой.

– Послушай, Агриппина. Она вернулась. И в безопасности. Наша Гокколина в порядке.

Я опускаюсь на колени перед креслом мамы и беру ее руки в свои, ощупывая каждый миллиметр кожи в поисках кровоточащей раны.

– Мама, я здесь. Посмотри на меня. Я здесь. И я в порядке.

– Фэллон. Уходить. Фэллон. Уходить. Фэллон.

Это наблюдение или предупреждение? Она думала, что я ушла, или она говорит мне уйти?

– Я прямо здесь, мама.

Она качает головой, медные волны волос рассыпаются по сгорбленным веснушчатым плечам.

– Фэллон уходить.

– Я это сделала, но я вернулась.

– Уходить. Уходить. Уходить. – Тревога в ее голосе в сочетании с пристальным блеском в ее голубых глазах выбивает воздух из моих легких.

– Ты хочешь сказать, что мне нужно уйти, мама? – шепчу я, хотя вряд ли Нонна пропустит мои слова мимо ушей. Она стоит рядом, изумрудные глаза сверкают от беспокойства.

Мама перестает качать головой, но только чтобы начать кивать.

Я в замешательстве смотрю на Нонну.

– Как долго она была в таком состоянии?

– Когда я вернулась домой с рынка, то нашла ее стоящей на коленях и колотящей в свою дверь. Она доползла до нее. Слава Котлу, что дверь была закрыта.

Закрыла ли я ее перед уходом? Я помню, как проверила ее и увидела, что мама спит, но больше ничего. Я слишком запаниковала из-за птицы и «ареста».

Что, если она сама закрыла дверь, потому что испугалась птицы в моей спальне? Что, если птица дематериализовалась и прошла сквозь стену, разделяющую наши спальни? Что, если она исчезла?

Мурашки пробегают по ключицам и стекают вниз по груди.

– Что такое?

Я моргаю, отводя взгляд от стены.

– Ч-что?

– Ты раскраснелась.

Я обхватываю себя руками, моя ладонь липкая.

– У меня был трудный день.

Нонна прижимает к губам мамы кружку рябинового настоя. Мать качает головой.

– Bibbina mia, тебе нужно выпить.

Не думаю, что когда-либо слышала, как бабушка называла маму своей малышкой, и это пронзает мое сердце болью. Как, должно быть, опустошительно для матери быть бессильной перед разрушением своего ребенка.

Наконец мама перестает раскачиваться, перестает повторять слово – «уходить». Она смотрит на свою мать и приоткрывает рот. Нонна помогает ей выпить кислый ягодный чай и проводит пальцами по ее подбородку, чтобы поймать стекающие капельки.

Как будто по волшебству, настой успокаивает маму и заставляет ее веки отяжелеть. Ее ресницы, цвета жженой умбры, как и ее тонкие брови, опускаются. Я думаю, что она вот-вот заснет, когда ее глаза вспыхивают и останавливаются на мне.

– Пусть ветры благополучно отнесут тебя домой. – А потом ее веки опускаются, и она прислоняется щекой к подушке, которую Нонна подложила ей под голову.

Мы с Нонной уставились друг на друга. Это первый раз, когда мама произнесла полное предложение. По крайней мере первый раз, когда я его слышу.

– Неужели она… неужели мама только что… – У меня голова кружится от ее странного благословения, это ведь было оно?

– Да.

– Ты когда-нибудь слышала, чтобы она говорила… это?

– Когда она была беременна тобой, я слышала, как она шептала это, глядя на небо. Я думала, она желала твоему отцу безопасного пути туда, куда он уплыл. Однажды я поссорилась с ней из-за этого. Она сказала мне, что у нас всех свои секреты. – Нонна поджимает губы, переводя взгляд с меня на свою спящую дочь.

Я думаю о сделке, которую Нонна заключила с дедушкой, но тогда придется объясняться, откуда я узнала это, а Нонна выглядит изможденной.

– Ты думаешь, мой отец был моряком? И он все еще моряк?

– Я не знаю, Фэллон. Она никогда не рассказывала. Я просто знаю, что она встретила его во время одной из поездок в Ракс. Раньше она ходила туда каждый день, чтобы помочь нуждающимся. – Нонна приглаживает мамины волосы. – У нее было такое большое сердце. Хотела спасти не только их, но и их спрайтов.

– Есть. У нее и сейчас большое сердце. Она не умерла, Нонна.

– Часть ее здесь.

Нонна вздыхает, уставившись в кружку с чаем, словно пытаясь угадать будущее мамы, как это делает Берил каждый раз, когда я завариваю ей чашку кофе. Хотя ее рассказы всегда занимательны, она никогда не представляла меня королевой. С другой стороны, а зачем ей это? Я всего лишь жалкая полукровка. Как я рада, что она коварная сирена, а не демон.

– Почему тебя привез друг Данте? – Бесцеремонный вопрос Нонны выбивает образ Берил из моей головы.

Видела ли она, откуда меня привезли? Я жду, что она скажет еще, и долго ждать не приходится:

– Что ты делала в казарме?

– Данте пригласил меня в гости.

Она сжимает переносицу.

– И ты пошла?

– Да.

Ее неодобрение так же сильно, как запах ягод рябины.

– Гокколина…

Прежде чем она успевает назвать меня дурой или что-то в этом роде, я выпаливаю:

– Знаешь, где еще я сегодня была? В Изолакуори.

Кружка выпадает из рук Нонны и разлетается на острые осколки. То немногое, что осталось от розоватой жидкости, стекает по осколкам и ее обуви. Этот звук заставляет маму подпрыгнуть, но почему-то не будит ее.

Рот Нонны открывается. Закрывается. Открывается. Ее глаза темнеют так же внезапно, как лес Ракоччи в сезон штормов.

– Птолемей… – Имя маркиза вырывается как пар из нашего чайника.

Поскольку я все еще стою на коленях, то собираю осколки кружки, осторожно, чтобы настой не испачкал пастельную ткань моего платья.

– Он рассказал королю о моей любви к змеям, и король потребовал провести слушание.

– И?..

Я складываю кусочки керамики в ладонь, как опавшие лепестки розы, и смотрю на Нонну снизу вверх.

– И король Марко хотел бы, чтобы я использовала свой дар, дабы принести мир между обитателями суши и моря.

Ужас искажает прекрасные черты лица Нонны, прибавляя ей несколько лет.

– Ты рассказала ему о своем даре?

– Конечно нет, Нонна. Кроме того, я даже не знаю, есть ли он у меня на самом деле.

– Был ли Юстус…

– Да.

– Он сделал тебе больно? – Ее пальцы так сильно сжаты в кулаки, что костяшки выступают.

– Нет, Нонна.

Тихий голосок в глубине моего сознания добавляет: пока нет. Я не позволяю этому вырваться. Нонна и так достаточно встревожена.

Наконец я поднимаюсь на ноги и обращаю свое внимание к окну, к белым армейским палаткам, позолоченным заходящим солнцем, и аккуратному ряду военных судов, что покачиваются вдоль узкого острова.

Лодка Сильвия пуста, но значит ли это, что он перестал следить за мной?

– Юстус сопровождает короля в Тареспагию на торжества по случаю помолвки, поэтому слушание возобновится на следующей неделе после их возвращения. – Я поворачиваюсь обратно к Нонне – в ее глазах отражается далекий блеск, будто она вернулась ко двору, вернулась в дом Юстуса, вернулась в то время, когда слух моей матери был таким же острым, как и ее разум, и когда меня не существовало. – Ты думаешь, он действительно хочет мира, Нонна, или он пытается выжать из меня признание?

Нонна, моргая, возвращается в настоящее, в наш маленький голубой домик в Тарелексо, где до сих пор было безопасно.

– Реджио ненавидят животных почти так же сильно, как людей, поэтому ни в чем не признавайся. И, Фэллон, ты больше никогда не пойдешь на суд без меня, слышишь? Никогда.

Я даю ей обещание, хотя и не сдержу его. Я не могу. Потому что единственная причина, по которой я должна вернуться в Изолакуори, – это забрать ворона, но я отказываюсь вовлекать Нонну в это.

Глава 35

Когда Нонна возвращается на кухню, чтобы выбросить разбитую кружку и приступить к приготовлению ужина, я иду в свою спальню. Мое сердце трепещет, когда я подхожу к своей двери, а мамины слова гремят у меня в голове:

Фэллон. Уходить.

Ворон, должно быть, улетел, пока меня не было! Вот почему она уговаривала меня уйти.

Я распахиваю дверь так стремительно, что буквально вваливаюсь в свою спальню и удерживаюсь на ногах только благодаря тому, что мертвой хваткой вцепилась в ручку. Хотя свет слабый из-за заходящего солнца и задернутых штор, все хорошо видно – шкаф, письменный стол, ваза с поникшими пионами, ворон, сидящий на столбике моей кровати.

Все мои теории оседают, подобно илу, уступая место как облегчению, так и дурному предчувствию. Облегчению – потому что упустить птицу с железными когями было бы очень проблематично, а дурные предчувствия у меня оттого, что я возвращаюсь к исходной точке из-за слов мамы.

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, пытаясь унять бешеный стук сердца. Ворон наблюдает за мной своими цитриновыми глазами.

– Я думала, ты улетел. – Я не обязана ему ничего говорить, но, поскольку птица меня понимает, решаю объясниться.

Голова существа не двигается.

– Моя мать, кажется, убеждена, что я должна уйти. Поскольку она отправила меня в хранилище, полагаю, что это как-то связано с тобой.

Неужели я действительно изливаю свои мысли птице? На что я надеюсь? Получить совет? Указание? Хранилище вполне могло быть случайностью. В конце концов, у моей матери не все в порядке с головой.

О чем я говорю? Это не было случайностью. Она предупредила меня, что Бронвен наблюдает – и Бронвен наблюдала. Она говорила о золоте в хранилище Акольти – и там были кучи золота.

Какая-то высшая сила использует мою мать в качестве рупора.

Это что, высшая сила самой Бронвен?

Что Бронвен такое?

Стены моей спальни перестают существовать. Потолок и пол тоже. Внезапно я смотрю вниз, в провал. Я вытягиваю руки и ударяюсь костяшками пальцев обо что-то твердое – стену из серого камня. Кончики пальцев другой руки разжимаются, но не встречают сопротивления.

Я склоняюсь в сторону и хватаюсь за камень, хотя и не падаю.

Я… я плыву.

Что, Котел, со мной происходит? Взгляд дико мечется вокруг в поисках чего-то… кого-то, но я одна в… Где я? В Монтелюче?

Шум потока гремит подо мной.

Далеко, далеко подо мной.

Несмотря на то что сила тяготения не действует на меня, я хватаюсь за камень и больше похожу на ящерицу, чем на женщину.

Я хочу позвать на помощь, когда вижу, как что-то поблескивает на узком выступе подо мной. Черная стрела торчит из его груди. Мой крик пропадает, не успев родиться, и я моргаю.

Ущелье исчезает, и я снова в своей спальне, сижу на корточках перед кроватью, вцепившись пальцами в деревянную раму так, что костяшки побелели, и все мое тело сотрясает дрожь.

Мои губы дрожат при каждом вздохе.

Было ли это видением?

Теперь у меня видения?

Это то, что нападает на мамин разум?

Несмотря на то что я больше не болтаюсь в десятках метров над провалом, я осторожно выпрямляюсь. Мне неприятно признаваться, но я бросаю взгляд на пол, чтобы убедиться, что он все еще тут. Конечно же, планки из твердой древесины блестят, как сырой мед[44].

Наконец я снова поднимаю взгляд на ворона и вздыхаю.

– Думаю, я знаю, где найти твоего следующего друга. – Я запускаю пальцы в волосы, убирая пряди с лица, и смотрю в сторону окна. Два шага – и я раздвигаю занавеску, чтобы взглянуть на окутанные дымом вершины. – Я думаю, он в ущелье где-то в тех горах.

Дрожь снова пробегает по телу. Если Ракоччи считается опасным местом, то горная цепь, разделяющая две части королевства, по слухам, поглощает всех осмелившихся проникнуть в ее скалистые складки.

– Может, Бронвен поручит эту миссию кому-нибудь другому? – Я поворачиваюсь обратно к ворону, внимательно рассматриваю цитрины в его голове, прежде чем пройтись взглядом по его короткой шее и черным крыльям. – Или еще лучше: почему бы тебе не слетать туда и не помочь своему другу?

Ворон, кажется, прищуривается, и я делаю то же самое.

– Я не понимаю, чем мое предложение заслужило такой взгляд. Оно нисколько не возмутительно. На случай если ты не заметил, у меня нет ни крыльев, ни магии.

Мой лоб покалывает, будто кожа онемела. Я потираю его, пытаясь избавиться от странного ощущения, и вдруг я стою в пропитанном ночной влагой лесу перед Бронвен и оседланной лошадью.

Я вздрагиваю. Закрываю глаза. Когда открываю их – я снова в своей спальне, цепляюсь за занавески, как за спасательный круг.

Какого Котла это было? Другое видение?

И если да, то кто его послал? Один из наших богов? Сама Бронвен? Бронвен – богиня? Оракул? Колдунья? Или злой дух? Она определенно выглядит потусторонне с ее расплавленным лицом и невидящими глазами, как нечто порочное.

О боги, что, если она злой дух, пришедший уничтожить мир через меня?

История Приманиви всплывает в моем сознании, вызывая бурю эмоций. Что я наделала? Что я делаю?

Глава 36

Я смотрю на свою кровать. Смотрю на ворона, который смотрит на меня в ответ. Я резко наклоняюсь и присаживаюсь, цепляю кожаную сумку, которую засунула под кровать, и выдвигаю ее, а затем хватаю обсидиановые шипы, по одному в каждую руку, и вскакиваю на ноги.

Прежде чем ворон успевает слететь со своего насеста, я наношу удар. Снова и снова. Каждый раз, когда я думаю, что шипы столкнутся с плотью, они проходят сквозь черный дым.

Пот стекает по моему затылку и пропитывает платье, мышцы дрожат, а жжение между бедрами невыносимо, и все же я не прекращаю атаку на злого ворона.

Я никогда не причиняла вреда животному, никогда не желала никому зла, но сейчас я более чем когда-либо убеждена, что пробужденная мною птица – не животное.

– Что ты такое? – рычу я, сидя и подняв оружие.

У злобного существа хватает наглости хмуриться. Чего я не могу понять, так это почему оно не улетело… почему оно так издевается надо мной. Не может дымом проскользнуть под дверями?

Раздраженная, я широко распахиваю окно. Легкий ветерок обдувает капельки пота, выступившие на моей верхней губе.

– Убирайся! Убирайся и найди Бронвен. Скажи ей, что я не ее марионетка. Мне не нужна ни она, ни ты, чтобы завоевать сердце Данте. Мы будем вместе, с короной или без короны.

Я все еще сжимаю осколки разбитого черного камня, но мои пальцы ослабли и дрожат.

– Улетай!

Ворон смотрит на меня сверху вниз с верхней части шкафа.

Боги, это самый глупый злой дух в истории злых духов. Я приглашаю его на выход, а он не принимает приглашение.

Не раздумывая, я швыряю шипы в Марелюче. После того как темный канал поглощает их, я собираюсь повернуться обратно к птице и замечаю фигуру, стоящую на черном берегу Ракса.

Возможно, тюрбан и развевающаяся юбка мне только привиделись, но это не мешает закричать:

– Найди кого-нибудь другого! Хватит с меня твоего дурацого поручения! – У меня щиплет глаза. От пота. От слез. От полного и беспросветного разочарования. Почему я?

– Почему я? – шепчу вслух.

Потому что ты глупая девчонка без магии, чью волю так же легко подчинить, как и сердце, вот почему. Мой разум – безжалостный критик.

Я отвожу горящий взгляд от Бронвен или того, кто стоит на другой стороне канала, если это вообще живое существо, и осматриваю темные углы своей спальни. Я ожидаю оценивающего блеска золотых глаз, но его нет.

Ничего не движется.

Ворон исчез.

Он улетел.

Наконец-то.

Есть одна старая сказка, которую фейри любят рассказывать своим детям, чтобы предостеречь их от дружбы с круглоухими. Это история о том, как полукровки потеряли кончики своих ушей. Я никогда не верила в историю, что одна импульсивная девушка может погубить целую расу, открыв священную шкатулку с секретами фейри и рассыпав их по трем королевствам. Но разве это в некотором смысле не то, что я сама только что сделала?

Выпустила то, что способно обречь нашу расу на гибель!

– Фэллон, что, Котел побери, здесь происходит?

Я поворачиваюсь к дверям.

Высокая худощавая фигура Нонны стоит спиной к свету, и все же я не упускаю из виду морщины, пересекающие ее лицо, или направление ее взгляда, когда она рассматривает мой опрокинутый стул, распахнутый шкаф, смятые простыни и опрокинутую вазу с пионами.

– Ты… делаешь перестановку?

Я фыркаю и вытираю влагу с ресниц.

– Гокколина, что случилось?

– Ты когда-нибудь делала глупости из-за любви, Нонна?

– Я вышла замуж за твоего дедушку.

– Ты… ты любила его?

– Когда-то давно. В чем дело?

Когда я смотрю на звезды, сияющие на кобальтовом небе, желание довериться бабушке сводит с ума.

– Что ты натворила? – Должно быть, она подошла ближе, потому что меня окутывает ее цветочный аромат, хотя руки не прикасаются. И наверняка больше никогда не прикоснутся, как только она узнает о том, что я сделала из доверчивости.

Именно страх того, что она перестанет смотреть на меня как на драгоценность, заставляет держать язык за зубами и ослабляет растущее желание сбросить с себя это бремя.

Поскольку она ожидает, что я что-то скажу, я бормочу:

– У Данте будет немного свободного времени на следующей неделе.

Брови Нонны приподнимаются, когда она внимательно осматривает меня, а затем мою спальню, явно озадаченная связью между отдыхом Данте и беспорядком в комнате.

– Он попросил меня провести время с ним. Только мы вдвоем. – Я облизываю губы. – Я сказала «да».

Никогда в жизни я не представляла, как буду делиться этим со своей бабушкой, но лучше так, чем объяснять истинный источник беспокойства.

– Я не прошу твоего благословения, потому что знаю, что ты никогда не дашь его мне, но я хотела, чтобы ты знала.

Я хочу, чтобы она погладила меня по руке и сказала следовать зову своего сердца. Сказала сладкую ложь, как в детстве, когда она пыталась защитить меня от суровой реальности жизни. Но Нонна не лгала мне уже много лет.

Она вздыхает:

– Гокколина, принц никогда не женится на тебе, сколько бы путешествий вы с ним ни совершили вместе.

Я задыхаюсь, как будто она проткнула меня теми обсидиановыми шипами.

– Ты ничего не знаешь о Данте и как сильно он отличается от Марко!

Губы Нонны сжимаются в тонкую линию.

– Ты такая пресыщенная, Нонна. Такая… такая… – Мои глаза щиплет при виде ее сурового лица. – Я ненавижу тебя.

Она не реагирует. Либо ей все равно, либо она не думает, что я всерьез.

– Я докажу, что ты ошибаешься. – Я иду к двери, но возвращаюсь, поднимаю матрас и хватаю золотую монету. – Вот. Убедись, что маркиз получит плату.

– Где ты…

– Мне дали ее.

– Кто? Чьи деньги ты взяла?

– Я не брала. Ее дали.

– Кто?

– Мужчина, который не считает меня дурой из-за любви к принцу и который не верит, что я ничего не значу из-за происхождения.

Ветерок бросает прядь волос в мои пылающие глаза. Я убираю ее обратно.

Пусть ветры благополучно отнесут тебя домой.

Внезапно я думаю, что это был мамин способ сказать мне, что этот ветхий голубой дом больше не мой. Что я должна расправить крылья, как ворон, и воспарить к своему истинному дому – Изолакуори – через Ракс и Монтелюче.

Уходить. Фэллон.

Я смотрю на теперь пустынный почерневший берег и сверкающую зелень за ним. Я ухожу, мама. Я уйду сегодня ночью и соберу этих пятерых воронов.

О, какой взгляд будет у Нонны, когда она увидит меня на троне Люче.

Вдохновленная образом себя в короне, я выхожу из своей клетки и убегаю от женщины, которая держала меня в ней взаперти двадцать два года.

Глава 37

Хотя я подумываю немедленно отправиться в Ракс, сначала я иду в таверну. Как сказал король, я ответственная и не оставлю семью Амари в затруднительном положении только потому, что бабушка ранила мою гордость.

Кроме того, я хочу получить свою зарплату, так что у меня будут монеты, чтобы обменять их во время путешествия через лючинские дебри, и нужно сообщить лучшей подруге, что я ухожу, чтобы она не волновалась.

Когда я дохожу до «Дна кувшина», таверна ломится от посетителей, а обе сестры выглядят так, словно взорвали себя магией воздуха. Их волосы стоят дыбом, а ключицы блестят от пота.

– Наконец-то! – Сиб проносится мимо меня с подносом напитков, который она ставит на стол. – Где, во имя трех королевств, ты была?

Чувство вины поселяется у меня в груди при мысли, что я покидаю их.

Они заменят меня.

Меня можно заменить.

Этот тихий голос, который в прошлом побуждал действовать импульсивно, снова велит придерживаться плана. Вряд ли я могу вернуться домой. Не после того, как сбежала.

Я оглядываюсь через плечо, как оглядывалась сотни раз с тех пор, как захлопнула дверь своего дома, ожидая увидеть идущую за мной по пятам Нонну. Единственный, кто смотрит на меня, – это бородатый рыбак, скребущий свою палубу.

Бабушка такая же гордая, как и я. Ожидать, что она будет преследовать меня, все равно что ожидать снегопада в разгар лета.

Проглотив комок в горле, я закатываю рукава и принимаюсь за работу. Бездумные действия позволяют планировать следующие шаги. В глубине души я надеюсь, что Бронвен будет ждать меня с оседланным конем, но если нет – придется ли отправиться в путь без лошади?

Только сейчас до меня доходит, что я в совершенно непрактичной одежде. Как бы ни были мне отвратительны мои ботинки и застиранные платья, я точно не могу пройтись по Монтелюче в шелковых туфлях и платье, нежном, как крылья бабочки.

В Раксе одежда сшита так, чтобы просто не рвалась. Я продам ее кому-нибудь. Конечно, у меня не будет проблем с такой красивой одеждой.

Сибилла толкает меня плечом:

– Во-первых, где ты взяла это платье? Оно великолепно! Во-вторых, что тебя гложет?

– Я позаимствовала его у сестры Феба.

Веки Сиб взлетают вверх.

– Флавия-я-ненавижу-полукровок-Акольти одолжила тебе платье?

– Феб одолжил его мне.

– И у него валялось одно из платьев его сестры, потому что?.. Ох. – Я не уверена, к какому выводу она пришла, но оставляю ее с этим. Может быть, Феб расскажет ей, но я не буду. Особенно не в месте, полном чужих ушей.

– Что касается того, что меня гложет… Я переспала с Данте. – Даже при том, что моя послеобеденная потеря девственности для меня далеко не на первом плане, я хочу, чтобы Сибилла услышала это от меня.

Пустой медный кувшин выскальзывает у нее из пальцев и громко ударяется о стойку, привлекая внимание примерно десятка посетителей, которые склонились над напитками и деревянными досками с вяленым мясом и сыром.

– О. Боги. – Она ведет меня за локоть в темный угол таверны, все еще разинув рот. – И?

– И ты могла бы предупредить, что это больно. – Боль уже притупилась, только иногда давала о себе знать.

– Не могу поверить, что ты переспала с Данте.

По правде говоря, я сама с трудом могу в это поверить. День кажется нереальным.

– Я тоже.

– Все прошло, как ты мечтала, или даже лучше?

Я колеблюсь, потому что нет, все было не так. Как бы сильно ни хотела я признаться в этом Сиб, мы с Данте когда-нибудь поженимся. Дурной тон – жаловаться на то, как твой муж занимается любовью. Кроме того, у нас было мало времени; все обязательно наладится.

– Я ухожу.

Сиб откидывает голову.

– Из-за секса? Было так плохо или так хорошо?

– Не из-за секса.

– Тогда почему?

– Мне нужно ненадолго уехать из Тарелексо. Командор Дардженто дышит мне в спину, а дома дела обстоят неважно.

Она изучает меня:

– Твоя мать?

– Нет. Нонна.

Она сжимает мою руку.

– Мне жаль, Фэл. – Внезапно ее сочувствие сменяется порывом: – Давай уйдем вместе.

Я бы ничего так не хотела, но было бы несправедливо втягивать ее в мои неприятности. Более того, я боюсь, что пророчество не сбудется, если я буду действовать не одна, а мне очень нужно, чтобы оно сбылось.

– Я не могу взять тебя с собой, милая. Это мне нужно сделать самой. Кроме того, твои родители и сестра никогда не простили бы мне, забери я тебя отсюда. И тогда Феб будет настаивать на том, чтобы пойти с нами, но теперь, когда у него кое-кто есть…

– Что? Этот проныра. Он сказал, что с Меркуцио все несерьезно.

– Я думаю, он нравится ему больше, чем он признается. Даже самому себе.

Сибилла усмехается:

– Ты бы видела их на вечеринке прошлой ночью.

– Как только вы двое закончите сплетничать, я была бы признательна хоть за какую-нибудь помощь. – Джиана проводит запястьем по блестящему от пота лбу.

– Прости, Джиа. Так, что кому нужно? – Я вытираю руки о свою красивую юбку.

– Десятый столик просит кувшин вина, а командор – тарелку прошутто[45].

Командор здесь? Мой взгляд устремляется к мужчине в белом с заостренным подбородком – он сидит рядом с другим мужчиной в форме, которого я не узнаю.

Он здесь не для того, чтобы шпионить за тобой, Фэллон. Он просто пришел поесть.

– Я возьму десятый столик. – Возвращаюсь к бару и хватаю один из полных кувшинов, что выстроились в ряд на стойке, затем иду к шести играющим в карты тарекуоринцам.

Пока я наполняю их кружки, Катриона, которая только что спустилась по лестнице, спешит к Сильвию. В таверне шумно, а столик командора у дальней стены, поэтому я не слышу их, но предполагаю, что она оценивает его интерес к рандеву. Я молюсь, чтобы он сказал «да», потому что, когда я буду совершать свой грандиозный побег, предпочитаю, чтобы он меня не провожал.

Я выливаю последнюю каплю шипучего вина фейри как раз в тот момент, когда его взгляд соскальзывает с куртизанки и останавливается на мне. Катриона оглядывается через плечо с легким вздохом. Означает ли это, что он отказался? И если да, то потому, что он «на работе», или же он наконец понял, что, переспав с другими женщинами, не завоюет уважение той, кто его интересует?

Возвращаясь мыслями к Сибилле, я думаю, рассказывать ли ей о желании Сильвия жениться на ней или на ее сестре. Но это потребовало бы долгих объяснений, откуда я это узнала, а я еще не рассказала о своей неудачной встрече с королем. По правде говоря, я несколько удивлена, что она об этом не слышала. Лючинцы так любят посплетничать, а что может быть лучшим поводом, чем полукровка, арестованная за заклинание змей?

– Папе нужна помощь с готовкой. – Джиана указывает на кухню.

Я плечом толкаю дверь и собираюсь предложить помощь, когда замечаю, что Марчелло ловит голубей на разделочной доске. Птицы лишены перьев, но их головы все еще на месте. Желудок сводит, и я начинаю терять сознание. Я хватаюсь за дверной косяк и жду, пока зрение прояснится, а внутренности успокоятся, прежде чем попытаться сделать шаг.

Я не в первый раз вижу, как Марчелло готовит жаркое, но по какой-то причине, на мимолетный миг, это напомнило мне ворона. И да, разумеется, я пыталась насадить его на шип, но только чтобы превратить его обратно в вещь, а не в чей-то ужин.

– Фэллон, с тобой все в порядке? – Дефне рядом со мной, обнимает меня за талию, поддерживая.

– Прости. Да. Я… э-э… забыла поесть сегодня. – Только сейчас до меня доходит, что действительно забыла.

Она подводит меня к деревянному табурету – слишком близко к разделочной доске – и разворачивает кусок пекорино[46]. Разрезав его на кусочки, она открывает банку маринованных овощей и ставит все передо мной.

Не отрывая взгляда от грязного пола под моим стулом, я проглатываю еду. Когда я заканчиваю, лучше мне не становится. Может, из-за того, что я съела все слишком быстро. Но я рада, что подкрепилась.

Пока я мою тарелку в тазике с пеной, сообщаю Дефне и Марчелло, что мне нужно срочно уехать, и нет, ни с кем ничего плохого не случилось, но я не смогу работать в таверне в ближайшем будущем.

Губы Дефне изгибаются в мягкой улыбке.

– Самое время. Мы с Марчелло гадали, когда ты улетишь из гнезда.

Как уместно…

– Ты должна побудить Сиб сделать то же самое. – Совет Марчелло шокирует меня, заставляя замолчать. – Может быть, она могла бы пойти с тобой. Это, девочки, ваши лучшие годы…

– Я не могу. – Слова, вылетающие из моего рта, гораздо резче, чем хотелось. – Я не могу взять ее с собой прямо сейчас. Но как только я обоснуюсь…

Они смотрят друг на друга, сдвинув брови.

– Обоснуюсь? – Дефне повторяет.

– Я встречаюсь с одним другом. И… ну… я хочу посмотреть, к чему это приведет. Но я не рассказала Сиб о нем.

– А-а-а… – Лоб Дефне разглаживается. – Так это из-за какого-то парня. Того, о котором мы говорили прошлой ночью?

– Да, – вру я.

Настороженность Марчелло не исчезает. Во всяком случае, теперь, узнав, что я собираюсь встретиться с мужчиной, он кажется совершенно разочарованным во мне. Я на мгновение задаюсь вопросом, что бы он почувствовал, узнав, что у этого «мужчины» есть крылья и перья. И, вполне возможно, это вообще не мужчина.

– Церера встречалась с этим твоим другом? – Его тон напряжен.

– Вы правда думаете, что он захотел бы со мной встретиться после знакомства с Нонной?! Порой она пугает больше, чем Юстус.

Это вызывает смешок у Дефне.

– Ну, я бы чувствовал себя лучше, зная его имя, – ворчит Марчелло. – На случай если что-нибудь…

Дефне хлопает мужа по руке:

– Оставь бедную девочку в покое. Разве ты не помнишь, как мы тайком встречались за спинами родителей?

Я могла бы расцеловать Дефне. И я действительно чмокаю ее в щеку и шепчу:

– Спасибо.

– В любое время. – Дефне достает кошелек с монетами, но я говорю ей, что заберу зарплату в конце смены и вычту флягу, кусок сухого сыра и немного сухофруктов.

– Разве этот мужчина не накормит тебя? – Марчелло постукивает плоским лезвием своего мясницкого ножа по раскрытой ладони, как будто готов зарезать моего фальшивого любовника.

Дефне цокает:

– Я уверена, что он это сделает, mi cuori[47]. А теперь положи нож, пока не поранился и не залил кровью еду синьора Гуардано. Голубь в кровавом соусе, может быть, и деликатес в Неббе, но не в нашем цивилизованном королевстве.

Когда он не опускает нож, я говорю:

– Я лучше пойду подготовленной, на случай если ничего не получится и придется идти дальше своим путем.

– Умная девочка. – Дефне выгибает бровь, глядя на мужа, который все еще ворчит в бороду, что мальчиков воспитывают не так, как в былые времена. – До конца вечера я подготовлю для тебя припасы.

Пропев «спасибо вам», я беру поднос с готовой едой и направляюсь обратно в столовую. Я скрещиваю пальцы, надеясь, что командор допил свое и ушел, но он все еще там. И, что еще хуже, он наблюдает, как я лавирую между столами.

Когда я огибаю стойку, мне хочется смыть с кожи неприятные мурашки. Несмотря на то что формально я ни от чего не убегаю, я не буду скучать по этому навязчивому мужчине.

Особенно после того, как Катриона садится передо мной и говорит:

– Этот мужчина одержим тобой, micara. Уверена, что не хочешь, чтобы я договорилась о плате за твою девственность?

Я краснею от корней волос до кончиков пальцев ног из-за того, как громко она произносит эти слова. Сосредоточив все внимание на кувшине с водой, который вытираю, я бормочу:

– Предпочла бы переехать в Ракс и воздерживаться от интимных отношений до конца своей жизни. – Я могла бы признаться, что больше не девственница, но это точно никого не касается, тем более ее.

Она моргает, хотя я уже не в первый раз намекаю на свое отвращение к командору. Я улыбаюсь.

– Но спасибо, что переживаешь за меня и мою девственность.

Она вздыхает:

– Кошмар. Какой кошмар.

Командор, вероятно, свернул бы мне шею, трахая, чтобы я призналась.

Остаток вечера я молча умоляю его уйти до последнего заказа, но упрямый осел не двигается с места, и периодически у меня покалывает шею от его пристального взгляда.

Что, если он дождется конца моей смены? Как я должна договариваться о перевозке в Ракс, когда у меня на хвосте высокопоставленный служащий?

Когда уходят предпоследние посетители, я наконец направляюсь к его столику:

– С вас один серебряный и пятнадцать медяков.

Он кивает своему соседу по столику, который кажется скорее декорацией, чем живым человеком, – так он неподвижен. Молодой человек вытаскивает две монеты, обе серебряные.

– Я вернусь с вашей сдачей. – Я разворачиваюсь, ноги у меня ноют. Подумать только, этот день все еще не закончился…

– Оставьте сдачу себе, синьорина Росси.

Бросаю через плечо:

– Я обязательно расскажу Амари о вашей щедрости.

Прежде чем я успеваю отойти, он снова обращается ко мне:

– Соблазнение принца не поможет.

Я не хочу связываться с этим человеком. Есть места, где мне нужно побывать и найти воронов. Но я не могу удержаться от драматического вздоха:

– О нет. Прощай, мой гениальный план. Скажите, кого же мне тогда соблазнить? Самого короля? Вас?

Я думаю или, скорее, надеюсь, что мой сарказм заткнет его раз и навсегда, но он решает уколоть меня еще немного.

– Ты знаешь, чем твой прекрасный принц занимается в этот самый момент? – Голос Сильвия так близко, что я оборачиваюсь. Он нависает надо мной, руки, как обычно, за спиной, на губах ухмылка. – Он ужинает с принцессой Глейса. – Сильвий, словно змей, обвивает меня. – Я слышал, они встречались, когда он служил на севере.

– Повезло ему.

– Вижу, ты не веришь, что он испытывает к ней привязанность.

– Потому что так и есть. Во всяком случае, не романтическую.

– Ты целуешься с мужчинами, к которым не испытываешь романтической привязанности?

– Нет.

– Вот и я о том же.

– К чему вы клоните?

– Перед тем как прийти сюда сегодня вечером, я провел одну встречу в Изолакуори. Когда я туда прибыл, язык Данте исследовал горло принцессы.

– Вы лжете.

Он достает из кармана брюк эмалированную табакерку и отщипывает крупинку соли, которую кладет на кончик языка. Проглотив ее, он вновь проговаривает эти слова, и каждое из них проникает в хрупкую оболочку моего сердца, причиняя боль.

– Мужчина не будет спать со шлюхами, потому что после этого принцесса Глейса не пустит его в свою постель. Хотя предполагаю, что он не рассказал ей о тебе. – Он пододвигает ко мне табакерку, и хотя я не хочу играть в эту игру, я набираю горсть крупинок и нюхаю.

Соль. Это действительно соль.

Он захлопывает коробку и убирает ее в карман.

– Ты выглядишь совершенно расстроенной от этой новости.

Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти оставляют маленькие полумесяцы на ладонях.

– Командор Сильвий, заведение закрыто. – Голос Джианы – лязг металла.

Он бросает в ее сторону что-то блестящее:

– Я сниму комнату. Предпочтительно без тараканов.

Ноздри Джианы раздуваются, пока она смотрит, как серебряная монета переворачивается и падает на землю, даже не пытаясь поймать ее.

– Боюсь, все наши номера заняты на ночь.

– Правда? Катриона упомянула, когда предлагала себя, что у шлюх дела сегодня вечером идут туго.

Джиана не удостаивает его ответом.

– Не забудьте свою монету, когда будете уходить.

– Осторожнее, синьорина Амари. Я мог бы поднять или разрушить репутацию этого заведения. – Он щелкает пальцами, чтобы продемонстрировать, как легко он может уничтожить ее и ее семью.

– Я не очень хорошо отношусь к угрозам, командор. А теперь прекратите приставать к моим сотрудникам и уходите. А может, и вовсе перестаньте появляться здесь. Как вы и сказали, слишком много тараканов ползает по нашему заведению. Пришло время избавиться от них.

Взгляд, который он бросает в ее сторону, ужасен, но Джиана даже не вздрагивает. Как бы сильно я ни хотела заключить ее в объятия и поблагодарить за поддержку, чувство вины за то, что навлекла беду на нее и ее семью, приковывает мои ноги к липким половицам и сковывает руки.

Возможно, мой уход не был предопределен никаким богом, и все же это дар богов для всех, кто меня окружает.

Когда командор и его друг наконец уходят, я шепчу:

– Мне жаль.

– За что, Фэллон?

– Я виновата в том, что он угрожает тебе.

Она проводит тряпкой для мытья посуды по барной стойке

– Dolcca, никогда больше не бери на себя вину за глупых мужчин. А теперь запри дверь и помоги мне привести в порядок это место, прежде чем отправишься в свое приключение.

– Ты слышала?

– Я все слышу.

– Все, да? Ты слышала, как я провела этот день?

Сибилла выходит из кухни:

– Наконец-то. Я думала, что эта спрайтовская задница никогда не уйдет. – Взглянув на нас, она хмурится: – Что я пропустила?

– Фэллон собиралась рассказать о своих приключениях в Изолакуори.

Боги, Джиана действительно все слышит.

Сиб ахает:

– Ты поехала в Изолакуори без меня?

– Поверь, ты бы не захотела сопровождать меня в той поездке.

Пока я рассказываю им о Юстусе, короле и предложении командора бросить меня в Марелюче, рот Сиб открывается так сильно, что видны все ее перламутровые зубы. Ее сестра, с другой стороны, не показывает ни капли удивления.

Когда мы приглушаем свет развешанных на рыболовных снастях светильников, я спрашиваю Джиану:

– Ты думаешь, это правда? О принцессе Глейса?

Она искоса смотрит на меня:

– Закали свое сладкое сердце, Фэллон, или наш мир слижет весь его мед.

Как бы поэтично это ни звучало, но ответом на мой вопрос не было:

– Это значит: «да»?

– Нет, я не слышала об их свидании. Хотя удивлена ли я? Нет. Эпонина родом из Неббы. Вполне естественно, что Марко стремится к союзу с последним королевством.

– Марко не может заставить брата жениться, если он этого не хочет.

– Возможно. Но что, если Данте хочет?

Гнев разъедает мои внутренности, как голодный зверь, высасывая все хорошее, пока я не остаюсь с бешеным желанием немедленно свергнуть Марко с престола.

Возможно, в конце концов Данте не выберет меня, но меньшее, что я могу сделать, – убедиться, что он сможет выбирать сам.

Глава 38

Крепко обнявшись с Дефне и Марчелло, я выхожу с Сиб на залитый лунным светом пирс. Записка, написанная ее родителями и запечатанная воском, убрана в сумку, которую я завязала узлом на груди.

Удары моего сердца такие сильные, что сотрясают пригоршни медяков и трясут еду и воду, что помогут мне продержаться во время горного перехода. По крайней мере, еда и вода есть. К тому времени как я доберусь до горы, деньги могут закончиться, если мое видение Бронвен с лошадью вызвано недостатком сахара в крови. Будем надеяться, что это было предзнаменованием будущего.

Хотя в этот час на пристани еще спокойно, многие рыбаки уже встали и готовят свои приманки и сети. Пока мы идем к парому, лунный свет запутывается в спадающих на плечи локонах Маттиа. Он сидит на корточках на палубе лодки Энтони, счищая ракушки с клетки. Его движения замедляются, когда он поднимает голову и видит нас.

Я машу рукой. Энтони, должно быть, не сказал ему, что между нами уже все кончено, потому что я получаю робкую улыбку и он машет в ответ.

Сиб наклоняется ко мне и шепчет:

– Как думаешь, было бы странно, если бы я пригласила его на свидание?

– Почему странно?

Она выгибает бровь:

– Потому что я переспала с Энтони.

– Больше года назад. – Я изучаю тонкий профиль моей подруги, густые ресницы, дерзкий носик и полные губы, которые на один оттенок темнее, чем ее темно-коричневое лицо. – Я скажу: действуй.

– Что, если он отвергнет меня? Кто будет держать меня за руку и поддерживать, если ты уйдешь?

– Феб.

Она надувает губы:

– А как же вторая рука?

Закатываю глаза:

– Я ненадолго.

– Я бы хотела, чтобы ты сказала мне, куда именно направляешься.

– Туда, куда меня уносит ветер.

– Что, если ветер сдует тебя со скалы?

– Я позабочусь о том, чтобы не стоять слишком близко к краю.

– Тебе действительно следует отправиться в Тареспагию морем. Я слышала, что в Монтелюче исчезают люди.

– Есть одна дорога, и она постоянно охраняется. Представь себе, каковы шансы заблудиться?

– У тебя хорошо получается бросать вызов обстоятельствам.

Ухмыляясь, я толкаю ее плечом. После того как мы добираемся до паромного понтона, я вручаю синеглазому капитану письмо Марчелло, в котором объясняется причина моего перехода – покупка припасов для таверны от его имени, – затем протягиваю медяк, чтобы оплатить билет.

– Паром переполнен, – говорит мужчина.

– Эм. – Сибилла хмуро смотрит на пустые скамейки. – По-моему, выглядит довольно пустым.

– Паром переполнен. – Он возвращает мне записку, которую я разворачиваю и быстро перечитываю, подозревая, что обеспокоенный Марчелло попросил не пускать меня на борт, но строчки говорят именно то, что он обещал.

– Это нелепо. – Щеки Сибиллы раздуваются от гнева.

– Почему вы не хотите брать меня? – спрашиваю его.

Я ловлю его взгляд, скользящий по моему плечу, и поворачиваюсь. Хотя я не замечаю, что за нами кто-то наблюдает, он явно не разрешает мне переходить дорогу по чьему-то приказу. Командора?

– Лучше отправляйся домой, Заклинательница змей, потому что никто не станет рисковать заработком, чтобы помочь тебе сбежать.

Я стискиваю зубы и поворачиваюсь, утягивая за собой Сибиллу.

– За этим стоит Сильвий.

– Зачем ему… Ох. Ублюдок.

Она не смогла бы найти более подходящего прозвища. Возможно, с этого момента я начну называть его командором Ублюдком. В этом есть что-то приятное.

Она останавливает меня:

– Тебе следует спросить Энтони. Он бы наверняка взял тебя.

Голос паромщика звенит у меня в ушах, и я качаю головой:

– Я не хочу, чтобы у него были неприятности.

– Я полагаю, ты всегда могла бы переплыть. У тебя и так был дерьмовый день. Что такое еще немного дерьма?

– Твой юмор не знает границ, Сиб.

Хотя у меня сводит живот от одной мысли, что придется плыть в грязной воде, я подумываю свистнуть Минимусу и нырнуть в колышущуюся черноту. Но две вещи останавливают меня. Первое: Минимус может забыть, что я не змея. И второе – это может сыграть Сильвию на руку.

Я поднимаю взгляд на прозрачные облака, клубящиеся вокруг убывающей луны, желая, чтобы Бронвен предложила мне третий вариант. Когда ни веревка, ни железный ворон не падают с неба, даже черная птица не проносится над головой, я снова опускаю взгляд на темный лес, освещенный факелами за островом с казармами.

Я понимаю, что это иллюзия, но Ракоччи, кажется, уплывает от Тарелексо.

– Я сейчас вернусь. Не двигайся. – Сибилла расцепляет наши руки.

Когда она оставляет меня стоять одну на пристани и в одиночестве созерцать свое рушащееся будущее, я опускаю веки и размышляю, но вместо поиска решения мои мысли возвращаются к Изолакуори и принцессе, за которой, по-видимому, ухаживает Данте. А я ведь думала, что он отверг Берил и других ради меня.

Почему я рискую своей шеей и рассудком, чтобы он занял трон, если он намерен посадить рядом с собой принцессу? Он обещал, что другой женщины не будет. Вслед за гневом меня захлестывает ревность, но очередная волна гнева смывает ее.

Почему я верю командору Ублюдку на слово? Возможно, на него тоже не действует соль. Возможно, он думает, что видел, как они целовались, и именно поэтому он смог произнести слова под…

– Давай, персона, представляющая огромный интерес. – Тонкая рука обвивается вокруг моей талии. – Я нашла для тебя решение.

Мои глаза открываются и останавливаются на Сибилле.

– Какое?

– Увидишь.

Когда я действительно вижу, то упираюсь ногами в землю.

– Я же сказала тебе, я не буду впутывать Энтони.

– Вот почему я спросила Маттиа. Я даже заключила сделку от твоего имени.

– Сибилла, нет.

– О, остынь. Для меня это беспроигрышный вариант. Я не только осуществлю мечту моей подруги, но и получу свидание с сексуальным блондином.

Она тащит меня за собой, пока я перечисляю все причины, по которым ноги моей не будет на этом судне.

– Прекрати бормотать и поднимайся уже на борт.

– Сибилла.

– Фэллон.

– Я всегда мечтал о сексе втроем с вами двумя. – Маттиа говорит это так громко, что привлекает внимание проходящего мимо охранника и нескольких матросов. Он протягивает руки. Сиб хватает одну, затем кивает мне, чтобы я взяла другую.

– Энтони будет чертовски ревновать.

– Из-за чего я буду страшно ревновать? – Голубоглазый капитан выходит на палубу в одних широких брюках.

Мои глаза блуждают по его обнаженной груди, расширяясь при виде ряда светящихся полос, стягивающих его рельефные бицепсы. Заключает ли он сделки ради спортивного интереса? Я насчитала двадцать на одной руке, а на другой замечаю еще больше.

Прежде чем он успевает поймать мой взгляд, я заставляю себя посмотреть на соседа, бородатого капитана, перебирающего коробку со снастями.

– Идеальное время, дамы. Каюта полностью наша.

Сиб хватает мою руку и вкладывает ее в ладонь Маттиа. Прежде чем я успеваю среагировать, он втаскивает нас обеих на судно.

Глава 39

Энтони встает между мной и Маттиа, заставляя отпустить меня.

– Нет.

– Энтони, – шипит Сиб сквозь стиснутые зубы. – Отлично. Вчетвером! – громко объявляет она, хватая меня за руку и таща в каюту под палубой.

Губы Энтони сжимаются сильнее, но он следует за ней.

Как только мы оказываемся внутри, Сибилла захлопывает дверь.

– Боги, хитрость – не твоя сильная сторона.

– Что, Котел возьми, здесь происходит? – рычит Энтони.

– Ты только проснулся, что ли? – Сиб оглядывает его, задерживая взгляд на его скульптурном торсе.

Энтони проводит рукой по лицу:

– Начинай объяснять.

Сиб открывает рот, но я опережаю ее:

– Командор Дардженто предложил бросить меня в Марелюче, чтобы доказать, что я могу приручать змей.

Я расскажу Энтони в точности то, что рассказала Сибилле, а это не та история, которую я рассказала ее родителям. Я так много лгу. Все, чтобы защитить тех, кого я люблю, но все же… Легкость, с которой ложь срывается с моих губ, наполняет меня чувством вины.

– Королю Марко нужно было уехать в Тареспагию, поэтому он отложил мое купание в океане до своего возвращения на следующей неделе. Я полагаю, что он или мой дедушка решили следить за мной.

– Я все еще не понимаю, почему ты здесь для секса втроем с моим первым помощником, – не уступает Энтони.

– Она как раз подводит к этому… – Сиб фыркает. – Боги, ты какой-то капризный этим утром.

Я облизываю губы кончиком языка, мои пальцы скользят по ремешку импровизированной сумки.

– Я не хочу, чтобы меня бросили в Марелюче, Энтони. Я не хочу проверять теорию Сильвия, особенно перед королем. Только боги знают, что он сделал бы со мной, будь у меня действительно способности, и только змеи знают, что они бы сделали со мной, если бы оказалось, что у меня их нет.

– Так ты хочешь сбежать?

– Да. – Вот где начинается ложь. – Я сказала родителям Сиб, что встречаюсь с мужчиной на другой стороне, и это причина, по которой я уезжаю, но нет никакого мужчины. Я пытаюсь сбежать, пока меня не превратили либо в угощение для змей, либо в новый инструмент в королевской оружейной.

– И Прекрасный Принц не может спасти тебя?

Одному Котлу известно как, но я сохраняю спокойствие.

– Он воспользовался своим козырем, когда я упала в канал десять лет назад.

Долгое мгновение никто ничего не говорит.

Затем Энтони нарушает молчание:

– Итак, твой план состоит в том, чтобы провести свою жизнь в бегах?

– Нет. Мой план состоит в том, чтобы добраться до Тареспагии. Там живет моя прабабушка, Ксема Росси, и она очень влиятельная женщина, которая, я верю, защитит меня.

– Ты веришь? – Насмешливый тон Энтони заставляет меня сжать письмо Марчелло.

Если Сибилла проглотила мою ложь, считая, что поход к матери Юстуса – это блестящая идея, то Энтони явно не попался на удочку.

– Твой план ужасен, Фэллон.

– Я не спрашивала твоего мнения.

– Возможно, но ты здесь явно чтобы попросить меня о чем-то.

– Это была плохая идея. – Я поворачиваюсь и тянусь к дверной ручке.

Сибилла прижимается к стене, чтобы загородить мне выход.

– Я не позволю тебе умереть из-за того, что кому-то мешает гордость.

В каюте темно, но я не упускаю из виду, как нервно дернулась челюсть Энтони.

– Это серьезная просьба, Энтони, и да, ты можешь отказать, но Фэллон нужно пересечь этот канал. Я хочу одолжить твою лодку. Я, конечно, заплачу тебе за это.

– Сибилла, – шепчу я, не подозревая, что именно это она и придумала.

– Ты хочешь… – бормочет Энтони. – Ты вообще знаешь, как управлять лодкой?

Она пожимает плечом.

– Насколько это может быть трудно? Вы вдвоем справляетесь.

Маттиа фыркает:

– И как именно ты пройдешь через пост охраны с преступницей в розыске, а?

– Я не преступница… – Я сглатываю. – Пока.

Сиб хватает записку, которую написал ее отец, и сует в руки Энтони. Поскольку лодка зажата между другими, единственный иллюминатор пропускает очень мало света. Энтони прищуривается, чтобы разобрать слова.

– Я знаю, что ты грамотная, так что, должно быть, заметила, что там написано имя Фэллон. – Он тычет пальцем в точку на пергаменте.

– Нет ничего, что нельзя было бы исправить небольшим чернильным пятном. Кроме того, оно подписано моим отцом.

– Что, если они попросят обыскать судно?

– Вот почему я хочу одолжить твою лодку, Энтони. – Она постукивает ногой по маленькому круглому коврику.

Она долго стучит. Я не совсем понимаю, почему все такие молчаливые и мрачные, пока не замечаю, как Маттиа кусает губу, а Энтони хмурится.

– Откуда ты об этом знаешь? – наконец спрашивает капитан.

Мои брови сходятся вместе.

– Этом?

Кадык Энтони ходит вверх-вниз.

– Кто тебе сказал?

– Я сложила два и два. Я знаю, что вы с моей сестрой не встречаетесь – или встречаетесь с людьми, – и все же вы проводите очень много времени, путешествуя туда и обратно в Ракс вместе. Кстати, я одобряю то, что ты делаешь.

– Что ты делаешь? – вырывается у меня.

Его пристальный взгляд впивается в мой с такой силой, что я делаю шаг назад и закрываю рот.

– Это точно не твое дело. Что касается того, чтобы одолжить мою лодку, то нет.

– Мы говорим о жизни Фэллон! Ты хочешь, чтобы она умерла?

Он свирепо смотрит на Сибиллу:

– Я отказался одолжить ее, потому что сам буду вести эту клятую штуку.

– Не уверен, что это хорошая идея, кэп. – Маттиа запускает пальцы в свою золотистую копну и указывает на меня подбородком. – На улицах ходят слухи, что тот, кто поможет ей перебраться, будет брошен в Филиасерпенс.

– Так ты не против, чтобы Сибилла плавала со змеями? – спрашивает Энтони.

– Она девушка. Ее не поймают.

– Что это за идиотское предположение?

Рука Маттиа опускается с волос.

– Ты действительно думаешь, что Дардженто хоть на секунду поколебался бы наказать женщину, Маттиа? Не говоря уже о том, что Сибилла – лучшая подруга Фэллон. Весь Люче знает это. Она будет первой, на кого он подумает. Вот почему Сиб не будет на этой лодке. Тебя и Риччио тоже. – Голубые глаза Энтони наконец останавливаются на мне. В этих глазах только тени, потому что в каюте мало света. – Я переправлю ее через реку.

Я хочу возразить, но какие у меня варианты?

– Мы отправимся сегодня вечером.

Мое сердце колотится.

– Мне нужно покинуть остров сейчас, – шепчу я.

– Ты только что сказала, что король не будет воплощать идею Дардженто, пока не вернется.

– Я знаю, но… но я не могу пойти домой. Я поссорилась с Нонной из-за того, что искала ее свекровь. – О, как легко ложь слетает с моего языка! Она звучит так правдиво, что я и сама готова в нее поверить.

– Ты можешь остаться со мной, – предлагает Сибилла. – Кроме того, тебе не помешало бы немного поспать.

Я не сомневаюсь, что выгляжу такой же измотанной, как и чувствую себя.

Она проводит рукой по моему локтю.

– Значит, встречаемся здесь с наступлением темноты?

– Не «мы». Только Фэллон. И попроси Джиану подготовить ее к перевозке. Она знает, что делать.

Боги, какой незаконной деятельностью занимаются эти двое в Раксе?

Сиб открывает дверь.

Прежде чем она успевает вытащить меня, Энтони кивает мне.

– Я хочу поговорить с Фэллон минутку. – Когда ни Маттиа, ни Сибилла не делают ни малейшего движения, чтобы уйти, он добавляет: – Наедине.

Я прикусываю нижнюю губу, ожидая, что он вот-вот попросит меня извиниться за то, что я упала в объятия Данте через мгновение после того, как покинула его, – полагаю, он об этом знает. В конце концов, я поцеловала принца под палящим солнцем на глазах у всего Люче.

Как только дверь закрывается, он говорит:

– Если ты действительно думаешь, что твоя прабабушка может помочь, я отвезу тебя прямо в Тареспагию.

Я облизываю нижнюю губу:

– Это несколько дней пути. Даже если ты спрячешь меня, будет слишком рискованно.

– Ты же не планируешь, в самом деле, добираться пешком?

– Я собираюсь купить лошадь.

– Тебе все равно потребуется больше недели, чтобы добраться до другой стороны материка.

– Я в курсе.

– Но ты предпочла бы это нескольким дням на моей лодке? – В его тоне слышится нотка обиды, и я не уверена из-за чего, пока он не говорит: – Если ты переживаешь, что я потребую у тебя отдаться мне, этого не будет.

– Я знаю, что ты никогда бы не воспользовался мной, Энтони.

– Так почему же ты не примешь мое предложение?

– Потому что не приму. Я не могу. Если будешь настаивать, это не изменит моего ответа.

– Я не боюсь командора.

Я помню испытанное чувство от близости между моими четырьмя товарищами-изгоями и людьми, когда мы посетили праздник. Теперь все это имеет смысл.

– Могу представить, учитывая твою деятельность в Ракоччи. – Какой бы она ни была…

Воздух, покидающий наши легкие, и плеск волн о корпус становятся единственным звуком в каюте на бесконечно долгий промежуток времени.

– Что, если твоя прабабушка откажется помочь?

– Я сяду на корабль до Шаббе. При том, как они ненавидят нашего короля, не сомневаюсь, что они примут меня.

– Ни одна лодка не доставит тебя в королевство.

– Тогда я доплыву сама.

– Я думал, ты делаешь все это, чтобы избежать плавания?

Я раздраженно вскидываю руку:

– Тогда я поспешу обратно в Монтелюче и буду прятаться там до конца своих смертных дней.

Сухожилия на его шее натянуты так же, как канаты, которыми его лодка пришвартована к причалу.

– Монтелюче – одно из самых опасных мест в королевстве.

– Я не боюсь.

– А следовало бы. – Его обжигающий тон, должно быть, согревает кожу, потому что аромат океана и солнца наполняет маленькую каюту.

Я кладу руку на дверную ручку:

– Что ж, я выбираю простое забвение. Мне это подходит.

Энтони издает звук – нечто среднее между раздражением и фырканьем. Бросив взгляд на крошечное окошко, сквозь которое просачивается тусклый рассветный свет, он говорит:

– Мне нужно подготовить лодку к отплытию. Увидимся с наступлением сумерек.

– Мне жаль.

Он не отвечает. Даже не смотрит в мою сторону, но я знаю, что он меня услышал.

Вздыхая, я ухожу с лодки Энтони, чувствуя себя как раздавленный навоз, и все думаю, как втянула такого хорошего человека в это дело. Особенно когда мне нечего ему предложить, кроме дружбы.

Ты будешь королевой. Слова Бронвен звенят в моей голове, напоминая, что, если я добьюсь успеха…

Нет. Когда я добьюсь успеха, я смогу дать ему все богатства, которых он заслуживает. Я куплю ему ту квартиру, которую он хочет.

Целый дом.

Я помогу ему подняться.

Глава 40

Я стою перед овальным зеркалом, висящим на стене в комнате Джианы, затягивая пояс на штанах.

Штаны. Настоящие штаны. Такие, которые женщинам запрещено носить. Последняя женщина, осмелившаяся пройтись по улицам Тарелексо в штанах, в итоге надела их, чтобы поприветствовать змей.

Мода может быть смертельно опасной в Люче, когда идет вразрез с правилами монархии.

Как бы мне ни нравилась красота платьев, нельзя отрицать, что брюки ощущаются как одеяния свободы.

– Как я вообще смогу вернуться к ношению платьев?

– Благодаря своей непродуманной схеме, тебе, возможно, никогда и не доведется. Пересекать Монтелюче в одиночку? Это глупо и безрассудно и…

– Вот ты знаешь, как вселить в девушку уверенность.

– Фэллон, я волнуюсь! – Джиана так сильно тянет за ткань, которой прижимает мою грудь, что воздух выходит из легких.

Я отворачиваюсь от зеркала и кладу руку ей на плечо.

– Я знаю, что твой упрек рожден любовью, но, пожалуйста, Джиа, не заставляй меня передумывать. Я провела половину ночи, ругая себя, а вторую половину так сильно задыхалась, что Сиб открыла мне глаза – убедиться, что я не превратилась в воздушную фейри, а затем соорудила между нами крепость из подушек.

Тонкое лицо Джианы передергивает тиком – несомненно, от новых нравоучений.

– Кроме того, я могла бы обратить все эти упреки против тебя.

Ее зрачки расширились, закрыв бо`льшую часть серой радужки.

– Послушай, я бы предпочла, чтобы твои родители продолжали верить, что я убегаю на встречу с мужчиной за спиной бабушки.

Она испускает вздох воина, сдающего оружие, прежде чем совершить поступок, совсем ей не свойственный. Она делает шаг вперед и заключает меня в объятия.

– Не умирай, сумасшедшая девчонка.

– Кто бы говорил, Джиа.

После еще одного глубокого выдоха, от которого шевелятся завитки волос у моих ушей, она отпускает меня.

– Так вот как ты незаметно для всех проводишь меня на лодку Энтони? – Надевая ремень сумки на свою плоскую грудь, я еще раз оглядываю отражение в зеркале. Ей удалось сделать меня похожей на неполовозрелого мальчика.

– Нет. Этот наряд предназначен для того, чтобы ты не попадалась на глаза патрулям в Раксе. Не говоря уже о том, что это значительно облегчит езду на лошади.

Она говорит, как человек с опытом, конечно, потому что у нее есть опыт.

При виде моей приподнятой брови огонек загорается в ее глазах и отражается в улыбке.

– Надеюсь, ты не из тех, у кого кружится голова.

По-видимому, я как раз из тех. С другой стороны, я бы поспорила на несколько медяков, позвякивающих в моем кошельке на поясе, что органы любого человека, засунутого в винную бочку, которую прокатили по булыжной мостовой, были бы в порядке.

Я проклинаю себя за то, что проглотила миску поленты с изюмом, которую Сибилла принесла мне, когда я проснулась в середине дня. Размягченная кукурузная мука должна была прилипнуть к моим костям, но она не прилипает, если только у меня в горле нет кости, о которой я не знаю.

Я стискиваю зубы, когда мы проезжаем еще один бугристый участок. Тарелексийцам действительно нужно выровнять дороги.

– Синьорина Амари. – Вкрадчивый голос Сильвия проникает сквозь скрывающие меня изогнутые планки.

Мое сердце колотится. Поскольку я смотрю вверх, то прищуриваюсь, чтобы разглядеть его сквозь щели, но внешний мир уже окутан тьмой, что соперничает с той внутри бочки.

– Командор. – Голос Джианы напряженный, но уверенный, не выдающий никаких эмоций, кроме ощутимого отвращения к мужчине, которого она вышвырнула из таверны прошлой ночью.

– Мы ищем твою маленькую круглоухую подругу, которая не вернулся домой прошлой ночью.

Я стараюсь успокоить дыхание, благодаря шум пристани. Понимаю, почему они выбрали сумерки, чтобы доставить меня к Энтони. Все рыбаки и торговцы вышли, чтобы избавиться от того, что не смогли продать в Тарекуори.

– У меня много маленьких круглоухих друзей. Вам нужно быть конкретнее.

Я могу только представить, как Сильвий скрипит зубами.

– Фэллон Росси.

– Фэллон ночевала с моей сестрой прошлой ночью. Она была измотана своим… оживленным днем, так что, предполагаю, она все еще спит.

– Ты предполагаешь? Разве ты не живешь со своей сестрой?

– Мы, тарелексианцы, можем вести скромный образ жизни, но у нас есть отдельные спальни, командор. А теперь, если не возражаете, мне нужно избавиться от этого вина, которое прокисло, а не созрело.

Пауза.

– И как вы собираетесь от него избавиться?

– Обычным способом.

– Просветите меня?

– Оно будет доставлено в Ракс, куда отправляется весь тарелексийский мусор.

Надеюсь, это не более чем мое разыгравшееся воображение, из-за которого кажется, что бочка дрожит под руками Джианы.

– Принеси мне стакан! – я слышу крик командора.

Мое сердце перестает биться.

– Я хочу попробовать ваше прокисшее вино, синьорина Амари.

О боги… О боги.

Раздается корабельный гудок, сопровождаемый рычанием, кряхтением и треском дерева. Я слышу, как мужчина кричит, что собирается убить другого. Я чувствую грохот мужских шагов, спешащих заступиться.

– Ради Котла, все полукровки – мошенники, – фыркает Сильвий. – Бросьте его в канал. – Он, должно быть, произнес приказ охраннику рядом с ним, потому что он не кричит.

На набережной тихо, если не считать нескольких приглушенных стонов.

– Командор, этот человек явно пьян. – Голос Джии звучит пронзительнее. – Едва ли это причина для того, чтобы предавать его смерти.

– Ничто так не очищает разум, как холодная вода.

– Не делайте этого, – выдавливает она сквозь зубы.

– Или что, синьорина Амари?

– Или вы потеряете всеобщее уважение и послушание. – Бочка определенно дрожит. – Подумайте о приказе, который вы отдали этим людям, – не позволять пропускать Фэллон. Если вы отправите Маттиа в этот канал и его схватят змеи, вы правда думаете, что останутся те, кто готов служить вам, а не выступить против вас?

– Я мог бы только пожелать им удачи, учитывая флот стражников.

– Я думала, вы обладаете политической проницательностью, но полагаю, для руководства солдатами это необязательно.

Мое сердцебиение такое бешеное, что у меня звенит в ушах.

– Возможно, вам нужно немного поплавать, чтобы прояснилось в голове, Джиана.

Голова идет кругом, будто пропитанное вином дерево выделяет спиртовые пары, и воздух давит до такой степени, что я начинаю паниковать, потому что кислорода становится тревожно мало.

О боги, я сейчас задохнусь. Ладони, которые я прижимаю к стенкам бочки, становятся липкими, а спина влажной от пота.

Я попрошу командора уйти и оставить Маттиа в покое.

Я попрошу Джиану продолжить катить бочку со мной.

Я попрошу змеев подняться из глубин и устроить представление, плеснув грязной водой на всех стражников.

Я попрошу Минимуса не участвовать в морском штурме.

Командор ахает. Или, может быть, это Джиана. Возможно, они оба.

– Что это, во имя подземного мира, такое? – спрашивает Сильвий тоном, в котором больше нет резкости, скорее страх.

Должно быть, я достаточно усердно молилась богам, потому как что-то явно приближается.

– Это похоже на стаю птиц, – бормочет Джиана. Она словно чувствует мою панику и пытается успокоить меня, рассказывая, что происходит за пределами моего тесного убежища.

Пронзительный крик раздается во влажной безвоздушной тьме. Судя по шуму, который поднимают эти существа, и сравнению Джианы с облаком, я понимаю, что количество птиц исчисляется сотнями.

– Кровавый Котел. Стража, приготовьте оружие! – Несмотря на крик, голос Сильвия, кажется, становится тише, когда он отдает приказ.

А потом я перекатываюсь, моя голова и задница попеременно ударяются о стенки бочки. Джиана убегает, больше не заботясь о том, чтобы не ударить меня. Я знаю, что у нее нет выбора, поэтому зажмуриваюсь и напрягаю мышцы.

– Котел, пронесло. – Голос Энтони проникает в мое убежище, и мои веки распахиваются, ресницы влажные от вихря эмоций.

– Он хотел сбросить Маттиа в канал, – нервно говорит Джиана.

– Я подозревал это, когда они подвесили его над ним. А теперь перестань таращиться на птиц, Риччио, и помоги мне.

– Вы когда-нибудь видели так много уток и цапель и…

– Риччио, сосредоточься. – Энтони, похоже, на взводе и достаточно разгневан, чтобы разломать мою бочку голыми руками. – Джиана, возвращайся в таверну.

Минуту спустя я наконец сажусь.

– Отвяжите швартовы и сходите с лодки, – шипит Энтони, прежде чем уровень шума стремительно снижается.

Два несильных удара – и кольцо, которое закрывало крышку, вылетает. Сладкий восхитительный воздух проникает в мои стесненные легкие. Я делаю несколько глотков, когда Энтони наклоняется и хватает меня под мышки, чтобы поднять.

Его пристальный взгляд быстро скользит по мне. Мое учащенное дыхание и цвет лица, должно быть, отражают то, что я чувствую, потому что он произносит:

– Худшее позади.

Но так ли это? Разве мне не нужно спрятаться в другом маленьком помещении? Мне очень не нравятся тесные пространства.

Он указывает на открытый люк:

– Залезай.

Я проглатываю очередную волну паники вместе с нарастающим рыданием.

– Я не думаю, что смогу…

– Фэллон, пожалуйста. Если ты этого не сделаешь, то все риски, на которые пошли Джиана и Маттиа, будут впустую.

Я вздрагиваю, потому что чувство вины ощущается как удар хлыста.

Как будто птицы разбудили змей – лодка сильно раскачивается и врезается в своих соседей.

Я падаю на Энтони, когда он бормочет:

– Мне нужно подняться на палубу, чтобы управлять судном. – Он сжимает мою голову ладонями, прижимается своим лбом к моему. – Фэллон Росси, я не знаю, веришь ли ты в приметы и богов, но я верю, что все происходит по какой-то причине, и эти птицы… они появились не просто так. Может быть, эта причина не в тебе, но что, если это так? Что, если они пришли, чтобы помочь тебе сбежать?

У меня пересыхает во рту, и мой пульс останавливается.

Конечно.

Это дело рук Бронвен!

Или ворона!

Его грубые большие пальцы мягко касаются моих скул.

– Возможно, змеи – не единственные животные, которых ты можешь зачаровывать.

Я сглатываю, и мне кажется, что я пытаюсь проглотить обсидиановый шип. Сделала ли это я? Неужели моя паника каким-то образом донеслась до всех птиц в Люче?

Я киваю, мой лоб соскальзывает со лба Энтони, затем отворачиваюсь от него и спускаюсь в дыру. Она в два раза длиннее винной бочки, но такая мелкая, что мне нужно лечь. Ободренная словами Энтони, я ложусь на место.

Энтони стоит над дырой и тратит драгоценные секунды, глядя на меня сверху вниз. Его глаза блестят, как будто он видит кого-то другого вместо меня.

Или вообще никого не видит.

Лодка кренится набок, опрокидывая бочку и вырывая дверь люка из пальцев Энтони. Кусок дерева захлопывается с оглушительным стуком, погружая меня в полную, удушающую темноту.

Без паники, говорю я себе, прижимая ладони к стенкам каморки. Без паники. Бронвен наблюдает, а ворон помогает.

Или Котел.

Или один из наших богов.

Я чувствую себя одновременно растерянной марионеткой и блестящей рыболовной приманкой, болтающейся на изношенной веревочке между расчетливыми людьми и хитрыми зверями.

Тот, кто управляет моей судьбой, вероятно, должен был приглушить мою привлекательность.

Глава 41

Кажется, прошло столетие, когда лодка Энтони перестает двигаться. Я думаю, что мы прибыли, пока не слышу грубые голоса над головой. Их слова приглушены закрытой дверью каюты и маленьким ковриком на полу, но я не пропускаю мягкий стук, когда кто-то запрыгивает на борт.

Скрип дерева заставляет мое дыхание сбиться. А потом дверные петли скрипят, и голоса становятся такими отчетливыми, что я знаю – кто-то стоит на пороге, заглядывая вниз с трех ступенек, ведущих в каюту. Что они подумают, когда заметят пустую бочку? Если только Энтони не избавился от нее.

– Командор думает, что за птицами стоит девушка, – раздается голос, которого я никогда раньше не слышала.

– У него богатое воображение, у командора.

– Думаешь, это невозможно? Говорят, она может общаться со змеями.

– Как и большинство женщин, которые работают в «Дне кувшина». – Если бы я не знала Энтони, то нахмурилась бы из-за его намеков на проституток. – Если бы она не была влюблена в заостренные уши и корону, возможно, я бы разделил с ней следующую поставку пыли фейри.

Я слишком занята размышлениями о том, что такое пыль фейри, чтобы беспокоиться из-за обсуждения моей влюбленности в Данте.

– У меня заостренные уши, – говорит мужчина.

– Только короны не хватает, Симон.

Симон хмыкает:

– Армейский кузнец должен мне небольшую услугу. Я могу заставить его придумать что-нибудь похожее на корону.

– Ты сделаешь это, затем отправишь спрайта с предложением, и я буду вести переговоры от твоего имени с Катрионой, которая отвечает за всех девушек таверны.

– Командор не узнает об этом.

– Я когда-нибудь делился чем-нибудь касающимся тебя с Дардженто?

– Нет, но я слышал, что он неравнодушен к этой девушке.

– Это называется жажда крови.

– Не только этот вид жажды.

Мне так противно, что я издаю тихий писк.

– Ты это слышал? – Ступеньки скрипят.

Merda. Merda. Merda. Я поджимаю губы и задерживаю дыхание.

– Что слышал, Симон?

– Этот писк. – Его голос раздается прямо надо мной. Хотя нас разделяют половицы, моя грудь сжимается, как будто он стоит на ней. – Похоже на грызунов.

– Очень надеюсь, что у меня нет мышей, иначе я пришлю тебе счет.

– Что? – Мужчина переступает на месте, осыпая меня пылинками.

Я не смею дышать, боясь чихнуть.

– На днях мне пришлось часами стоять в доке Ракса, ожидая, когда Ви выполнит твой заказ.

– Не моя вина, что твои друзья-люди ленивы.

Энтони глубоко вздыхает:

– Отлично. Никакого счета, если позволишь мне продолжить путь. Ви рассказала мне о совершенно новом способе употребления пыли. Я забираю образцы.

– Та же цена?

– Может быть дешевле.

– Захвати один по дороге домой.

– Будет сделано.

Через некоторое время Энтони спрашивает:

– Раз уж ты здесь стоишь, не мог бы ты поднять мой матрас?

– Зачем?

– Чтобы проверить, нет ли мышей. Я не поклонник грызунов.

Симон хмыкает:

– Сам проверяй свой клятый матрас.

Половицы скрипят, когда он уходит из каюты, а затем дверь с грохотом захлопывается.

Хотя мои легкие горят, я жду, когда лодка закачается, а после выдыхаю и набираю полную грудь воздуха.

Я все еще хватаю ртом воздух, когда лодка снова останавливается.

Мое стремление выбраться как можно скорее из черного корпуса смягчается страхом быть пойманной патрулем. Так что я жду.

Секунды перетекают в минуты, прежде чем ковер наконец шуршит и круглый люк поднимется. Хватая ртом воздух, который после такой темноты ощущается чистым солнечным светом, я сажусь и чуть не сталкиваюсь лбом с Энтони. Он встает на ноги. Напряжение прорезает каждую черту его лица.

Я тяжело дышу, как будто только что поднялась из глубин Марелюче.

– Прости. – Еще одно пыхтение. – Я пискнула.

Энтони протягивает мне руку, в которую я вцепляюсь.

– Я бы тоже завизжал от ужаса, если бы услышал, что Дардженто ко мне неравнодушен.

Я вздрагиваю, чувствуя, что моя кожа покрывается мурашками.

Когда я осматриваю пустую комнату – Энтони, должно быть, выбросил бочонок за борт… умница, – он говорит:

– Ты упомянула, что пересечешь Монтелюче на лошади. Где ты ее возьмешь?

– Я… эм… в лесу.

Он приподнимает бровь.

– В… – бормочет он. – Ты понимаешь, что Ракс – это сплошной лес, и притом большой?

Я сглатываю и киваю, молясь, чтобы мое видение Бронвен и ворона осуществилось. И поскорее. Только боги знают, какие монстры скрываются в этих лесах…

Он пинком возвращает коврик на место над закрытым люком.

– Ты просто собираешься бродить по лесу, пока волшебным образом не появится лошадь?

Я отворачиваюсь.

– Я полностью осознаю, насколько это глупо. – Собравшись с духом, я тащусь вверх по лестнице, но останавливаюсь и достаю из кармана медяк, который протягиваю Энтони. – Спасибо тебе за тот риск, на который ты пошел. Я никогда не забуду твою доброту.

Он смотрит на монету, потом на меня:

– Что это, на хрен, такое?

– Оплата. За то, что переправил меня.

– Убери это.

– Ты оказал мне услугу. Причем опасную. Это меньшее, что я могу сделать. – Это также единственное, что я могу сделать. Мне больше нечего ему дать. Ну, кроме еды, но я сомневаюсь, что она ему нужна.

На самом деле…

Есть кое-что еще, что я могу ему дать. Кое-что, от чего меня предостерегала Нонна, но я верю, что Энтони не воспользуется бесчестьем.

Я спускаюсь на три ступеньки и кладу ладонь на его бицепс.

– Tiudevo[48], Энтони Греко.

Он резко выдыхает – я думаю, из-за боли оттого, что моя сделка отпечатывается на его плоти. Но затем его брови удивленно приподнимаются.

– Тебе больно, когда оно появляется? – Я опускаю взгляд на свою грудь, гадая, материализовалась ли на ней светящаяся точка. Я ничего не чувствую.

Он изгибает бровь еще сильнее:

– Обычно болит, но…

– Но что?

– Никакая сделка не отпечаталась на моей коже.

– Как это возможно? – Я зацепляю указательным пальцем давящий нагрудный ремень. Хотя мне не удается сильно отодвинуть его, но я могу увидеть кожу в вырезе. Никакой светящейся точки.

– Ты уверена, что ты фейри, Фэллон?

Я сжимаю пальцы в кулаки, когда сомнение снова одолевает меня. Я отвергаю его. В конце концов, мои бабушка и дедушка оба видели, как я появилась.

– Может быть, это не сработало, потому что я нечистокровная.

Он делает шаг ко мне, оказываясь так близко, что его запах ударяет мне в нос.

– Что, если ты не нечистокровная? Что, если ты просто не фейри? Что, если твоя бабушка украла человеческого ребенка, потому что твоя мать потеряла своего после обрезания ушей?

Я отступаю от него. Я ненавижу эту теорию о подменыше.

– Моя бабушка никогда бы не украла чужого ребенка, – говорю я сквозь зубы.

Он хватает меня за запястье и оттаскивает назад.

– Я не хотел тебя обидеть, но приходится сомневаться…

– Не нужно ни в чем сомневаться. – Я вырываю руку из его хватки.

– Почему ты не пошла к Данте?

– Потому что я не хотела вызывать разлад между ним и его братом, – лгу я.

Он фыркает. Но я не попадусь на удочку. Я выйду отсюда с высоко поднятой головой и неизменной уверенностью в Данте.

Когда я ставлю ногу на первую ступеньку, он говорит:

– Знаешь, что я думаю?

– Меня не интересует, что ты думаешь.

Я вглядываюсь в темноту, высматривая патрули спрайтов. Хотя фейри доверяют крылатым вредителям настолько, что запросто их бросают, людям они доверяют меньше. Не говоря уже о том, что предпочитают жертвовать спрайтами в самых темных частях Люче.

Когда я не замечаю никакого движения, кроме легкого покачивания листьев, я выхожу на палубу и взбираюсь на борт лодки.

– Я думаю, ты боялась, что Данте отказался бы помочь.

Ошибаешься. Ты ошибаешься.

Я не вступаю в дискуссию, просто прыгаю к берегу. Подошвы высоких сапог, которые я позаимствовала у Джианы, скользят по гладким узловатым корням, которые пробиваются сквозь влажную землю. Я хватаюсь за ближайший ствол, чтобы не упасть, затем осторожно подпрыгиваю, пока почва не выровняется.

– Фэллон, подожди.

Я не жду.

Он следует за мной:

– Мне жаль.

– Ты ненавидишь Данте, поэтому я сильно сомневаюсь, что это так. – Я хочу, чтобы он возразил, но, в отличие от меня, Энтони не лжец. – Тебе не нужно провожать меня через лес. Со мной все будет в порядке.

– Мне нужны припасы для лейтенанта.

– И эти припасы случайно находятся в том направлении, куда я иду?

– Да.

Моя челюсть сжимается.

– Тогда, я думаю, мне лучше сменить направление. – Я поворачиваюсь и иду в противоположную сторону.

Я жду звука его шагов за спиной, но позади меня тишина. Пройдя некоторое расстояние, я оглядываюсь через плечо и вижу только мрачный легион деревьев.

Я чувствую облегчение, но оно мгновенно проходит. Лес полон странных звуков и движущихся теней, ни единого проблеска света.

Тихий стон эхом разносится во тьме, поднимая тонкие волоски у меня на затылке. Я останавливаюсь, пытаясь определить, откуда он взялся, чтобы идти в противоположную сторону. Я слышу его снова и поворачиваюсь, сердце колотится о ребра. Я роюсь в сумке в поисках маленького ножа, который Джиана дала мне ранее. Лезвие у него короткое, но острое. Я сомневаюсь, что смогла бы вонзить его в плоть какого-либо существа. По правде говоря, я планировала использовать его для нарезки сыра и сухофруктов.

Мои пальцы наконец натыкаются на рукоятку, и я выдергиваю нож, прорезая дыру в своей сумке. Здорово. Браво, Фэллон.

Вероятно, все закончится тем, что я случайно зарежу себя. Несмотря ни на что, я выставляю руку, щурясь в густеющую темноту.

Хотя мне, вероятно, следовало бы вести себя тихо, я бормочу:

– Энтони?

Боги, я надеюсь, что это он. Конечно, я бы упрекнула его за то, что он следил за мной, но втайне была бы рада.

Никто не отвечает.

Нож выскальзывает из моей дрожащей липкой руки и падает на землю. Я приседаю, чтобы поднять его, как раз в тот момент, когда над головой шелестят ветки. Я вскидываю голову так быстро, что у меня хрустит шея. Кажется, я слышу хлопанье крыльев, и молюсь, чтобы это была птица, а не взвод спрайтов.

Я вглядываюсь долго и пристально, но листва густая и мешает небольшому свету скрытого полумесяца. Если бы только у меня была огненная сила… Вообще любая сила, если уж на то пошло. Земля достаточно влажная, и если бы я была наделена силой воды, то могла бы использовать ее влажность, создать завесу из густого тумана или размягчить почву, чтобы остановить нападающего.

Справа от меня хрустит ветка, и сердце подскакивает к горлу. Я поворачиваюсь, вытянув руку, лезвие рассекает ночь, как вспышка молнии.

Мягкое карканье заставляет обернуться назад.

Золотые глаза поблескивают сквозь запутанные ветви.

Ворон расправляет крылья, спрыгивает со своего насеста и улетает прочь. Я бегу за ним, мое сердце колотится так сильно, что я чувствую привкус меди во рту. Хотя я постоянно спотыкаюсь, мне удается не только оставаться на ногах, но и не отставать от пернатого проводника.

Ворон делает резкий поворот, из-за чего я продираюсь сквозь кустарник, усеянный тысячью иголок. Я ругаюсь, как пьяный моряк, когда они цепляются за мои рукава и брюки, покусывая кожу под ними и разрывая оголенную. Я вскидываю руки, чтобы защитить лицо.

Влага стекает по моему лбу и щекам. Меня это не заботит, пока изгородь наконец не выпускает меня в более светлый уголок леса.

Пытаясь отдышаться, я вытираю лицо рукавом рубашки и осматриваюсь. Хижина прислоняется к толстому дереву, как дикая поросль, ее крыша покрыта ветками и листьями, стены – смесь светлой грязи и ежевики.

Тихое ржание возвращает мое внимание к толстому дереву и черной лошади, которая выскакивает из его тени. Поводья держит не кто иной, как Бронвен.

Если у меня и были какие-то сомнения по поводу пророчеств и видений, они тут же вылетели из головы.

Легкие пульсируют, я просто стою на месте, чувствуя боль от укола в боку, пот струится по вискам и стекает в уголки глаз. Я еще раз сильно ударяю себя по лицу, пачкая белую рубашку.

Бронвен кивает на жеребца:

– Забирайся на Фурию[49], Фэллон. Мы не можем терять ни минуты.

Моего коня зовут Фурия? Отлично.

Когда я подхожу к нему, она говорит:

– Он отвезет тебя туда, куда тебе нужно.

Конь выглядит так, словно отвезет меня прямиком в подземный мир.

– Я никогда не ездила верхом. – Я осторожно протягиваю к нему руку.

– Ты быстро научишься.

Конь опускает свой бархатистый нос к моей ладони и принюхивается, тонкие ноздри раздуваются, как у Минимуса в тот день, когда мы встретились во время моего спонтанного заплыва.

Боги, я надеюсь, что мой змей будет прятаться, пока я в отъезде. Я собираюсь попросить Бронвен использовать свои сверхъестественные способности, чтобы защитить его, когда низкий голос шипит:

– Она? Ты же не серьезно.

Я оборачиваюсь, и любое правдоподобное объяснение встречи застревает в моем горле.

Оно почти полностью сформировалось и готово вырваться наружу, когда Энтони добавляет:

– Она лючинка, Бронвен.

Глава 42

Энтони знает Бронвен.

Он знает Бронвен.

Тогда почему она исчезла, когда он появился в ту первую ночь в Раксе?

Ее белые глаза сверкают, как змеиные клыки.

– Забирайся, Фэллон. Ты должна уйти…

– Как, Котел возьми, она может быть той самой? – Энтони свирепо смотрит не на нее, а на меня.

Боги, мне не нравится эта версия Энтони. Где добрый капитан лодки, который трогал мое сердце ласками и сладкими словами? Существует ли он вообще или это был просто один из персонажей, которых он использует, чтобы обманывать людей?

Обманывать меня?

Я расправляю плечи и кладу руку на бедро.

– Что плохого в том, что я та самая?

Он проводит рукой по своим выгоревшим на солнце волосам, выдергивая пару колючек ежевики. Однако, в отличие от меня, он, должно быть, не пробирался через кустарник, раздирающий до мяса, потому что на его коже нет порезов.

– Та слезливая история, которую ты скормила мне о своей прабабушке и командоре Дардженто. Была ли в этом хоть капля правды?

– Сильвий действительно охотится за мной, но часть о поисках моей прабабушки была выдумкой. – Я вставляю ногу в стремя и поднимаюсь, как рыцари из маминых книжек. Благодаря штанам процесс проходит быстро и легко. – Мне сказали никому не говорить о пророчестве. Если бы я знала… Почему вы не сказали мне, что Энтони в курсе, – я рисую в воздухе круг, чтобы охватить ворона, которого, как ни странно, нигде не видно, – всего?

Бронвен передает мне поводья.

– Спасибо тебе за то, что сопроводил Фэллон через канал, Энтони. Ты будешь щедро вознагражден за свою доблесть и верность.

Она уклоняется от моего вопроса, потому что Энтони не был в курсе всего?

– Забавно, что ты говоришь о верности, учитывая, что Фэллон лжет.

Бронвен переводит на него свой пугающий взгляд:

– Что ты хочешь этим сказать, Энтони?

– Что, возможно, она не лучшая кандидатура, которой можно доверить сбор королевских воронов.

Значит, он действительно все знает…

– Судьба выбрала ее. Смирись с этим и иди играть свою роль. – Тон Бронвен никогда не был ласков, но сейчас он совершенно точно раздраженный.

– Фэллон влюблена в Данте Реджио. Ты действительно думаешь, что она… – Голова Энтони откидывается назад, и он вглядывается в темноту, которая колышется над нашими головами.

Ворон вернулся из… только боги знают, куда летают вороны.

– Лор, – выдыхает он.

– В конце концов, это не такая уж и легенда. – Я запускаю пальцы в длинную гриву Фурии, поглаживая блестящую эбонитовую шерсть под ней, и ожидаю, когда Бронвен отдаст приказ. Возможно, они последуют за вороном, который, кажется, знает, куда идти.

– Как, – Энтони сглатывает, – как он стал свободен?

Он? Это все-таки самец или Энтони использовал местоимение просто так?

– Фэллон освободила его.

Полагаю, это все же он.

Бронвен запрокидывает голову, ее глаза устремлены в небеса. Может ли она видеть ворона или она чувствует его присутствие?

– Почему последовательница Реджио согласилась собирать воронов Лора? – Энтони смотрит, как ворон приземляется на соломенную крышу того, что, как я полагаю, является домом Бронвен. – И снова как? Обсидиан вреден для…

– Последовательница? – Мои пальцы выскальзывают из гривы Фурии и ложатся на переднюю луку седла. Как может Энтони сравнивать меня с какими-то бессмысленными фанатиками? У меня достаточно здравого смысла. – Я могу высоко ценить Данте, но я не ценю Марко. Вот почему, Энтони, я согласилась собрать этих легендарных воронов.

– Ты же понимаешь, что свержение Марко Реджио не принесет тебе никакого уважения в глазах его брата, верно?

Я предполагаю, что Бронвен не рассказала ему ту часть пророчества, где я становлюсь королевой. Полагаю, он достаточно скоро об этом узнает.

– У Данте и его брата не лучшие отношения. Он поймет.

– Tà, Mórrgaht. – Бронвен кивает, бледный взгляд прикован к месту, которое занимает ворон.

Морргот? Имя этого существа?

Очевидно, я задала свой вопрос вслух, потому что Энтони говорит:

– Существа?

– Ворона. – Когда его брови остаются нахмуренными, я добавляю: – Мифическая крылатая штуковина, сидящая там наверху. Его зовут Морргот?

– Штуковина?

Он что, сумасшедший?

– О мои боги, Энтони. Что с тобой не так? Почему ты продолжаешь повторять все, что я говорю?

Хотя Энтони открывает рот, Бронвен заговаривает первой:

– Да. Его зовут Mórrgaht[50].

Странное имя.

– Это очень… необычно.

– Распространено в вороньем языке. – В голосе Энтони звучит язвительная нотка, заставляющая меня думать, что он разыгрывает меня. Но зачем ему это? – Разве не так, Бронвен? – Он скрещивает свои сильные руки.

Я хмуро смотрю на них обоих.

– Так ты можешь… общаться с ним и ему подобными, Бронвен? – Если бы она сказала «да», это определенно сделало бы мое взаимодействие со змеями менее странным.

Тюрбан серо-стального цвета отбрасывает тени на неровный рельеф ее лица, но они не затуманивают молочный блеск ее глаз.

– Я могу. Теперь…

– Энтони, ты тоже можешь общаться с воронами?

– Фэллон. – Глаза Бронвен широко раскрыты и устремлены на меня. – Ты должна немедленно уехать. До того, как часовые-спрайты…

– Посылать ее вслепую – жестоко. – Руки Энтони по-прежнему крепко сцеплены на груди, его пристальный взгляд устремлен на ворона, брови нахмурены. – Я буду сопровождать ее.

– Нет. У тебя собственный путь, Энтони. – Отказ Бронвен ясен, как летний изолакуоринский день.

– Он не может защитить ее в своем нынешнем… – Он вздрагивает, как от пощечины.

Неужели Бронвен говорила в его сознании? Если да, то почему его взгляд прикован к ворону?

– В его нынешнем… чем? – я спрашиваю.

Ни один из них не отвечает мне.

Я приподнимаю бровь:

– Что вы двое скрываете от меня?

– Я пойду с ней, а потом отплыву в…

– Нет. – Голос Бронвен не терпит возражений. – Мы не можем позволить себе еще одну задержку.

Хотя в настоящее время он не занимает высокого места в списке людей, с которыми я бы предпочла путешествовать, было бы приятно иметь компанию.

– Ты не можешь отправить ее одну. Это ужасно опасно.

– Она не одна. – Бронвен кладет руку на шею лошади на случай, если Энтони не заметил гиганта подо мной. – Ты забыл о его когтях и клюве, Энтони?

О… она говорит о моем пернатом приятеле, а не о копытном.

У Энтони сводит челюсть.

– У меня также есть нож. – Я лезу в свою сумку, чтобы достать его и показать.

Энтони не удостаивает мой короткий клинок даже взглядом.

– Она смертна и лишена магии. Не говоря уже о том, что ее разыскивают трое самых могущественных мужчин в Люче.

Бронвен вздрагивает, что заставляет и Фурию вздрогнуть. Я засовываю нож обратно и наклоняюсь вперед, чтобы сжать поводья и гриву своими липкими пальцами.

Я на коне.

Гигантском коне, который может сбросить меня в любую минуту.

– Ты не можешь пойти с ней, Энтони, потому что, если свернешь со своего пути, это изменит судьбу Фэллон, которая, в свою очередь, изменит судьбу Люче.

– Как?

– Не сейчас, – шипит Бронвен.

Энтони сердито смотрит на ворона, который в ответ прищуривается.

– Скажи мне, почему она, и я уйду.

– Пожалуйста, Энтони…

– Почему она?

Губы Бронвен сжимаются.

– Я не для того надрывался и рисковал жизнью ради дела Лора, чтобы со мной обращались как с ненадежным идиотом.

Их перепалка заставляет Фурию подскакивать. Я сжимаю его изо всех сил.

– Потому что у нее иммунитет как к обсидиану, так и к железу. – Тон Бронвен хлещет Энтони, как сломанная ветка.

– Она Cathal и…

– Энтони…

– Кахол? – повторяю я. – Кто или что такое Кахол?

– Как это возможно? – бормочет он.

Прежде чем я успеваю понять, что именно озадачивает Энтони, ворон привлекает мое внимание низким гортанным карканьем – это звучит как предупреждение.

– Часовые-спрайты близко. – От приглушенного тембра Бронвен у меня по коже бегут мурашки.

А я подумала, что предупреждение было для Энтони, чтобы он закрыл рот и дальше держал меня в неведении. Меня так тошнит от этой темноты. Мне нужны ответы.

Ворон слетает с крыши. Фурия разворачивается и несется вперед, как будто свинцовая веревка связывает железные когти ворона с его недоуздком. Я задыхаюсь, когда поводья со свистом проходят по моим ладоням, царапая кожу, затем стискиваю зубы и цепляюсь за пышную гриву коня.

Прежде чем лес поглотил меня целиком, я оглядываюсь через плечо на крошечную поляну и уменьшающуюся фигуру капитана. Несмотря на растущее расстояние и густеющие тени, я замечаю его плотно сжатые губы и сведенные брови.

Он недоволен.

Из-за того, что узнал обо мне, или потому, что Бронвен запретила ему сопровождать меня?

Я вздыхаю и снова сосредоточиваюсь на дороге, обдумывая услышанные новые слова.

Лор. Хозяин воронов, которых я должна найти.

Морргот. Ворон номер один.

Кахол. Раса? Предмет?

Если бы только я могла говорить на вороньем. Может быть, Морргот научит меня в перерывах между спасением своих друзей.

Я вытягиваю шею в сторону навеса из листьев, высматривая своего крылатого разведчика. Сердце пропускает несколько ударов, пока я не замечаю взмахи крыльев.

Прозрачных, без перьев.

Я насчитала две пары.

Часовых спрайтов нет поблизости…

Они здесь.

Глава 43

Два спрайта падают перед Фурией, как крылатые сосновые шишки, пугая скакуна. Конь встает на дыбы.

О боги, боги… Я крепко сжимаю веки и изо всех сил вцепляюсь в гриву животного. Когда его передние копыта снова ударяются о землю, я чудесным образом все еще сижу на нем.

Один из спрайтов зацепляет рукой недоуздок Фурии и пристально смотрит на коня, прижимая его копыта к липкой лесной подстилке. Маленький фейри проявляет поразительную смелость, учитывая, что он в два раза меньше головы Фурии, и его легко можно отбросить или загрызть. С другой стороны, они более чувствительны к животным, чем их полноразмерные собратья.

Другой спрайт парит над длинной шеей Фурии, его зеленые глаза-бусинки на одном уровне с моими.

– Куда ты так мчишься, парень?

Парень? Возможно, я бы посмеялась над его явно не очень тонким пониманием внешнего вида, если бы не испытала такое облегчение, когда меня приняли за мальчика.

Боясь, что голос выдаст мою немужественность, я показываю на свои губы и двигаю ими, притворяясь немым.

– Говори громче.

Этот определенно не слишком умен.

Я качаю головой и снова показываю на свой рот.

– Я пола’аи, он похазывает, что не может ‘охворить. – В отличие от его партнера, у спрайта, держащегося за повод Фурии, сильный акцент Ракоччи.

– Немой, да?

Я с энтузиазмом киваю, и мои локоны до плеч рассыпаются по щекам. Если бы я их остригла, то привлекла бы меньше внимания. Возможно, никакого. Сердце сжимается при мысли о том, чтобы поднести лезвие к голове. Что бы Данте подумал обо мне лысой? Ему было бы противно. Я бы не только выглядела как человек, но и выглядела бы… неженственно. Я слишком самовлюбленная.

Я попрошу Бронвен вмешаться. Или Морргота. Кстати, где он?

Я смотрю мимо жестикулирующего спрайта, надеясь уловить трепет черных крыльев. Но осознаю, что появление ворона заставило бы часовых спрайтов лететь с докладом к Сильвию, что, несомненно, помешало бы моему сбору птиц.

– Так что же делает полукровка, убегающий посреди ночи?

Я открываю рот, больная бабушка.

– Во благо Котла, что он говорит?

Я имитирую письмо.

– Мне кажется, он ищет чернильную и’лу.

– Я выгляжу так, будто у меня с собой перо и чернильница, парень? – Зеленоглазый спрайт широко разводит руки, как бы демонстрируя отсутствие письменных принадлежностей.

Или, может быть, чтобы показать полую палку, воткнутую в его перевязь. Я слышала, что дротики спрайтов обмазаны ядом, который вырубает чистокровного фейри на несколько часов.

– Мы могли бы тайком атхвести е’о в хижину прохвидца. У нее должны быть чернила и перо.

– Единственное, что есть у этой ведьмы, – безумные глаза и еще более безумный разум, – бормочет другой. – Мы отведем его в гарнизон.

Глупая я и моя уловка притвориться немой. Я почти срываюсь и показываю, что могу говорить, но этим я бы только добилась поездки в один конец в тарелексианские казармы вместо ракоччинских.

Я жестом указываю на лес и рот. Нужно идти. Спешу.

Я непрерывно кручу поводья вокруг потных пальцев, держа пятки на одном уровне с бодро качающимся телом лошади. Если бы я сильно пнула Фурию, он бы резко поскакал, и инерция отбросила бы спрайта, держащегося за его недоуздок, в кусты. Они могут преследовать нас, но мой конь, конечно, мог бы убежать от них, особенно под покровом ночи. Но что потом?

Спрайты доложат о непокорном мальчике верхом на черном коне, и у меня на хвосте будет целый батальон фейри.

Я проклинаю Бронвен за то, что она поставила меня в такое положение. Если бы только она позволила Энтони пойти со мной. Если кто и мог бы вытащить меня из этой передряги, так это сладкоголосый капитан. В конце концов, он работал против короны много лет, и никто ничего не понял.

Проходит целая минута, и никто не приходит мне на помощь: ни Морргот, ни Энтони, ни Бронвен.

Думай, Фэллон. Думай.

Мой взгляд падает на приспособление для метания дротиков, прикрепленное к поясу спрайта. Прежде чем сдадут нервы, я бросаю поводья Фурии и хватаю ничего не подозревающего спрайта за туловище, прижимая его руки и крылья к телу.

Моя рука такая скользкая, что он почти вырывается из хватки, но я сжимаю его сильнее, срываю его полую палочку и подношу ко рту.

Плененный спрайт извивается и кричит, что заставляет его напарника отпрыгнуть от недоуздка Фурии и взлететь.

– Я не хочу никому делать больно, – бормочу я, держа в руках дротик, – но мне нужно идти.

Ракоччинский спрайт прекращает взбираться по переплетению ветвей над головой.

– Парень может ‘оворить.

– Не… – хрюкает его пойманный друг. – Не парень.

– Ты раскрыл меня. А теперь, пожалуйста, если ты обещаешь не… – Извивающийся спрайт вонзает зубы в мясистую плоть между моим большим и указательным пальцами, раздвигая их, и я шиплю.

Он взмывает вверх и стреляет.

– Лови ее, ты, идиот! Лови ее!

Фурия отскакивает назад, затем вперед. Я цепляюсь кровоточащей рукой за гриву, затем оборачиваюсь и выпускаю дротик в направлении спрайтов, молясь, чтобы он хотя бы задел одного из них, но снаряд пролетает мимо.

Я пытаюсь выстрелить снова, но в оружии нет второго дротика. Фурия дергается, и я боюсь, что в него попали, когда мимо моего уха проносится нечто с глухим свистом. Как? Как он узнал, что нужно уклониться?

– Отдай это мне! – рычит зеленоглазый спрайт, перезаряжая оружие.

Я кидаю деревяшку в их сторону. В отличие от дротика, палка попадает одному из нападающих прямо в голову. К сожалению, это тот, у кого нет оружия для метания.

– Нападение на королевскую стражу дорого тебе обойдется, scazza. – Когда его друг поднимается, потирая лоб, он рявкает: – Сообщите командору Дардженто о…

Черный дым сгущается вокруг их тел, обрывая на полуслове. Моя полента[51] подступает к горлу, когда я понимаю, что это не единственное, чего коснулся дым.

Я в абсолютном ужасе таращусь на разрезанные пополам тела спрайтов на скользкой земле, затем снова поднимаю глаза на дым, собирающийся в форме ворона. Я подношу дрожащую ладонь ко рту.

Santo Caldrone, Морргот только что убил двух невинных маленьких фейри.

– Что ты наделал? Что ты наделал?

Какому монстру я помогаю?

Прежде чем я успеваю соскочить с коня и убежать от кровожадного ворона, Фурия пускается галопом. Я раздумываю о том, чтобы сбежать, когда на меня обрушивается видение, от которого перехватывает дыхание.

Мои запястья связаны за спиной, грудь вздымается от рыданий, когда Сильвий приставляет стальной клинок к горлу Нонны. Хотя небо прозрачно-голубое, океан окрашен в черный цвет и покрыт плавающими кусками розовой змеиной плоти.

Я возвращаюсь в реальность с такой силой, что с губ срывается еще один сдавленный всхлип. Что это был за подземный мир? Фрагмент будущего, если бы выжили спрайты, чтобы рассказать обо мне?

Я вздрагиваю, когда перед моими глазами мелькает призрачное лицо Нонны и изуродованное тело Минимуса. Хотя желчь разъедает мое нёбо, решимость наполняет вены, подавляя давнее желание отказаться от этой миссии.

Я смогу вернуться в свой малиново-голубой дом только после того, как Данте займет трон, потому что только тогда у меня будут поддержка и статус, чтобы защитить всех, кого я люблю. Это не значит, что я одобряю способ вмешательства Морргота.

– Ты мог бы оглушить их или вырубить. – Я надеюсь, что мои слова достигнут ворона, который снова скрылся из виду.

Лицо Нонны мелькает за моими веками, ее глаза так широко раскрыты, зеленые радужки пульсируют. Пальцы Сильвия впиваются в ее черные волосы, и сталь вонзается в ее тонкое горло. Ее кровь на тебе, синьорина Росси. Только на тебе. Но ее кровь на нем. Она струйками стекает по костяшкам его пальцев и проникает в ткань его безупречно белой формы.

– Прекрати, – всхлипываю я.

Хотя я едва могу разглядеть тело Морргота на фоне непроглядной тьмы леса Ракоччи, я не упускаю золотого блеска его глаз, глядящих на меня сверху вниз, прищурившись. Как будто он предлагает мне еще раз пожаловаться на то, как он разделался со спрайтами.

Это он насаждает эти ужасные образы в моем сознании?

Обладает ли эта смертоносная птица такой силой?

Глава 44

Звезды меркнут, и солнце описывает круг над нами, но Фурия продолжает скакать, а Морргот парить. Возбуждение от того, что я пробираюсь через деревья верхом на коне, не дает мне уснуть. Хотя мои руки болят, а в горле так пересохло, что оно напоминает пергамент, я не ослабляю хватку, чтобы выудить флягу.

Те спрайты стали единственными, с кем мы столкнулись, что неудивительно, учитывая опасность и густоту ракоччинского леса. Сомневаюсь, что кто-либо в здравом уме отважился бы ходить там, где идем мы. Местность не только неровная, но и света мало и становится еще меньше из-за переплетения ветвей и навеса из листьев.

Когда наступают сумерки, мои кости ломит, а на волдырях появляются новые волдыри. Монтелюче всегда казался далеким, но в данный момент кажется, что он находится совсем в другом королевстве.

– Мы почти на месте?

Если Морргот и слышит меня, то не отвечает.

Вероятно, мне не следует отвлекать его от определения нашего пути. Очень не хотелось бы влететь в ствол дерева.

Если бы только Бронвен позволила Энтони пойти…

Что бы я только не отдала за то, чтобы с кем-нибудь поговорить. И за мягкую постель. Теплую ванну. Клубничный джелато[52]. Прохладную воду. Мешочек со льдом для синяков, расцветающих на внутренней стороне бедер.

У меня длинный список.

В течение следующих часов я добавляю в него еще несколько пунктов, отчасти для того, чтобы отвлечься от боли и усталости, а отчасти для того, чтобы оставаться начеку.

Фурия делает резкий поворот, тело так сильно заносит вправо, что мое тоже наклоняется. Я стискиваю зубы и держусь изо всех сил. Лес исчезает, уступая место каменной стене, которая, кажется, возносится до самых небес.

Как бы сильно я ни натягивала поводья, Фурия не замедляется и не меняет направления. Он мчится вперед галопом. Я пытаюсь убедить себя, что до этого он ни разу не врезался в деревья, так что нет причин бояться, что он впечатает нас в склон горы.

И все же страх сковывает мой желудок, когда серный запах Ракса сменяется меловым ароматом сумеречного камня. Я дергаю за поводья, раздирая маленькие волдыри, но Фурия несется вперед. Я вытягиваю шею и зову Морргота на помощь, гадая, не вылетело ли у птицы из головы, что ни я, ни мой конь не можем превратиться в дым.

Если только Фурия не сможет…

Ворон сворачивает вправо, и конь, к счастью, следует за ним, но затем ворон резко сворачивает влево, и Фурия делает то же самое. Мое сердце прижимается к позвоночнику, и я закрываю глаза.

Я ненавижу эту охоту за сокровищами.

Я ненавижу все, что с этим связано.

Почему я согласилась? Ради золотой короны и любви Данте? Если я умру, у меня не будет головы, которую можно короновать, и сердца, которое можно отдать.

Мне нужно спрыгнуть с бешеного коня, пока есть возможность.

Фурия прыгает. Когда копыта стучат по камню, я приоткрываю один глаз.

Мы взбираемся по крутому узкому проходу, выстланному мхом и вымощенному камнем. Это тот путь, о котором говорят пешие путешественники за пинтами вина фейри в «Дне кувшина». Я ожидала, что он будет шире и кишеть спрайтами. Судя по тому, что я вижу и слышу, здесь только я, конь и ворон.

Мир становится тихим и темным по мере того, как мы продвигаемся все дальше вверх, а единственными звуками остаются только ровный цокот копыт Фурии и редкие поскрипывания сырых камней под ветром. Всякий раз, когда я чувствую, что стены вокруг давят на меня, я поднимаю голову и смотрю на звезды, напоминая себе, что я не в коробке.

Я свободна.

Как бы.

– Как скоро мы доберемся до твоего друга? – спрашиваю я.

Ворон смотрит на меня сверху вниз и ничего не отвечает.

Я жду несколько минут и спрашиваю:

– Итак, Морргот, ты, случайно, не знаешь, что значит Кахол?

Еще один взгляд. Еще одна молчаливая пауза.

Я начинаю думать, что мне почудилось, будто ворон посылает мне видения, когда каменные стены вокруг меня растягиваются и Фурия исчезает, а мерцающий небосвод закрывается деревянными балками.

Шаги раздаются по другую сторону деревянной двери, инкрустированной серебряными кольцами. Когда она распахивается, я дергаюсь назад. Затем делаю еще один шаг назад, когда в дверном проеме появляется гигантский мужчина.

Хотя в нем много что привлекает внимание, именно его глаза взывают ко мне. Они черные, как замочные скважины, и становятся еще темнее из-за размазанной вокруг них грязи, как будто он окунул в нее пальцы и провел ими по векам и скулам.

Мужчина смотрит сквозь меня с таким напряжением, что я вздрагиваю. Начинаю поворачиваться, чтобы посмотреть, на кого он смотрит, когда он выдыхает:

– Короля только что нашли мертвым.

– Короля? – Я задыхаюсь, пульс колотится. О каком короле они говорят? Является ли это видением прошлого или будущего?

Разгневанный незнакомец не реагирует на мои слова, а это значит, что он меня не слышит, точно так же, как и не видит.

– Они говорят, что это ты. Я думал… я думал…

– Что ты подумал, Cathal Báeinach? Что я убью единственного человека в Люче, готового поддержать наш народ? – Голос такой густой и бархатный, что я почти пропускаю два иностранных слова.

Кахол Бэннок.

Кахол – мужчина.

– Собери Siorkahd[53], Cathal. – Хотя приказ произнесен негромко, он будоражит до глубины души.

Я оборачиваюсь, чтобы мельком увидеть собеседника Кахола, но видение рассеивается.

Прежде чем я успеваю сделать новый вздох, я снова оказываюсь на Фурии под куполом звезд, прикрытом крыльями черного ворона.

Голова идет кругом от того, что показал мне ворон. У меня больше нет сомнений в том, что это его дело. Ведь я спросила его, что означает Кахол, и он показал мне ответ.

Когда я впервые встретила Бронвен, она назвала меня Фэллон Бэннок. И сегодня вечером Энтони сказал…

Я с трудом могу закончить мысль, и все же мой разум связывает оба конца, пока я не остаюсь с головоломкой, более запутанной, чем статуэтки, которые могут превращаться в животных.

Даже при том, что слово «дочь» никогда не упоминалось, кем еще я могла быть для этого человека?

– Кахол Бэннок – мой отец? – Я пытаюсь смириться с шокирующим открытием, что мой пропавший отец – пугающий гигант и любитель красить глаза. Я думаю о матери с ее мягкими чертами и яркой внешностью. Чем больше я представляю ее и мужчину из моего видения, тем больше я нахожу невозможным, что именно у нее были интимные отношения с мужчиной, выглядящим так, будто может раздавить человеку гортань и снести ему голову движением мизинца.

Холодок пробегает по моему позвоночнику. Что, если это не обрезание ушей сломало ее разум, а этот мужчина? Что, если он был монстром, который приставал к ней? Кто уничтожил ее, поместив меня в ее утробу?

Я, прищурившись, смотрю на ворона:

– Ты знал Кахола Бэннока лично?

Морргот, который летит прямо надо мной, смотрит на меня цитриновыми глазами.

– Был ли он… – я облизываю губы. – Был ли он хорошим человеком?

Я жду, когда ворон перенесет мой разум куда-нибудь еще. Чтобы Монтелюче исчез, а Кахол появился снова. Но ничего не происходит.

Возможно, мои слова затерялись в разделяющем нас воздухе.

– Кахол обидел мою маму? – Я не могу произнести «изнасиловал». У этого слова слишком мерзкий вкус. И мысль о том, что я – результат такого противоестественного соития…

Котел, я бы предпочла миллион раз быть подменышем.

Я пытаюсь задать другой вопрос:

– Ты показал мне прошлое или это было будущее?

Я прошу Морргота послать мне еще одно видение, но сколько бы раз я ни просила, мой разум остается пустым. Исчерпал ли он количество образов, которые может мне послать?

Если только он не знает, какой король умер…

Оставшись наедине со своими мыслями и мерным цоканьем копыт Фурии, я прокручиваю в голове прошлое видение. Хотя я видела только Кахола, я продолжаю слышать мрачный голос мужчины, на которого он ворчал, от которого у меня кровь стыла в жилах.

Что ты подумал, Cathal Báeinach? Что я убью единственного человека в Люче, готового поддержать наш народ?

Наш народ.

Что это за народ? Взбунтовавшиеся лючинцы? Фейри из воюющего королевства?

Волосы моего отца были короче, чем у полукровки, но длиннее, чем позволено людям. Он человек, как мне всегда говорили, или полукровка? Но если он полукровка, тогда почему моя магия не дала о себе знать?

Я ахаю.

В битве Приманиви участвовало горное племя, которому помогали вороны с железными когтями и клювами.

У Морргота железные когти.

Морргот ведет меня в горы, чтобы найти другого такого же ворона, как он.

Вороны Лора.

Santa merda…[54]

Я помогаю врагу своего народа.

Глава 45

Мое сердце бешено колотится с тех пор, как я установила связь между Моррготом и Приманиви.

Что, если Морргот ведет меня не к другому ворону? Что, если он ведет меня к своему хозяину? А что, если этот лидер повстанцев возьмет меня в заложники и использует в своей войне против династии Реджио? Что, если он не намерен помогать Данте занять трон? Что, если он намеревается забрать его?

Боги, во что я впуталась?

Почему я?

То, что я состою в родстве с мужчиной, служащим Лору, не означает, что я согласна с этим. Не в первый раз я упрекаю себя за то, что бросаюсь во что-то, не проанализировав со всех сторон.

Я оглядываюсь через плечо на проход, похожий на ленту, по которому мы идем уже несколько часов. Я могла бы спрыгнуть с Фурии и побежать вниз. Не то чтобы мы сворачивали куда-то, что, честно говоря, удивительно. Разве племя мятежников не сделало бы путь к своей земле более труднодоступным? С другой стороны, мы не пересеклись ни с одним стражником, так что этот путь, должно быть, никому не известен.

Я смотрю на Морргота, похожего на чернильное пятно на фоне светлеющего неба. Нападет ли он на меня, если я откажусь от предложения найти его металлических дружков, или позволит уйти невредимой? Что, если он разрубит меня пополам, как тех двух спрайтов?

Их искалеченные тела вспыхивают у меня перед глазами, и я вздрагиваю. Если бы только у меня хватило прозорливости взять с собой обсидиановый шип. Я похлопываю по сумке, прижатой к груди, чтобы нащупать нож, но ладони так покраснели и покрылись волдырями, что я почти ничего не чувствую. Когда ничто не колет мои кончики пальцев, я отпускаю поводья, чтобы открыть сумку.

Я просовываю дрожащую руку внутрь и нахожу флягу, скользкую от выступивших на ней капель воды, которая вызывает божественные ощущения на моих ноющих ладонях. Я роюсь в поисках остального – куска мыла, который стащила из ванной Джианы, ломтиков козьего сыра, черствого пекорино, крекеров, фруктовой пасты, ножа. Кончики пальцев натыкаются только на грубый джут[55] и холодный металл фляги.

Я заглядываю в сумку на случай, если каким-то чудом мои онемевшие пальцы просто пропустили припасы. Но нет. Все пропало. Просто исчезло.

Кожу покалывает от тревоги, я запускаю всю руку в сумку, чтобы дотянуться до дна. Когда пальцы проскальзывают в дыру размером с кулак, я делаю глубокий вдох.

Я хочу разозлиться на себя, но это чудесным образом не пополнит мои запасы.

Возможно, это знак, что мне следует отказаться от этой миссии здесь и сейчас, прежде чем я умру от голода и окажусь в расщелине в Монтелюче, лежа рядом со вторым вороном, которому я должна помочь.

Но что потом?

Я возвращаюсь в Тарелексо и веду себя как образцовая гражданка, чтобы Сильвий не бросил меня за тюремную решетку или преждевременно не отправил в Филиасерпенс?

Лоб покалывает от чьего-то пристального взгляда. Поскольку Фурия сосредоточен на трудном подъеме, а в этой части королевства, похоже, нет никаких других обитателей, я делаю вывод, что это Морргот. И действительно, когда я бросаю взгляд в его сторону, то обнаруживаю, что он пристально смотрит на меня.

В этот момент я рада, что он не мужчина, потому что мужчина осудил бы меня. Каким бы странным ни казался иногда ворон, он ожившее чучело. Даже не настоящее животное, а это значит, что он никак не может быть наделен истинными чувствами или логическим мышлением.

Я достаю флягу и делаю глоток, надеясь, что это смирит мое раздражение. Как будто чтобы вывести меня еще больше из себя, желудок решает заурчать. Я затыкаю флягу и смотрю на желтый мох, покрывающий края каньона.

Я почти протягиваю руку и отрываю кусочек, но у многих волшебных растений есть побочные эффекты, и я не в настроении их испытывать.

Кроме того, я не настолько голодна.

Несмотря на то что основная нагрузка лежит на Фурии, несколько часов спустя между моими сжатыми грудями струится холодный пот, живот скручивают спазмы, и у меня болят места, которые, как я думала, не могут болеть.

Чтобы не потерять сознание от усталости и голода, я делаю еще один глоток воды, затем отрываю комок мха. Он влажный и тягучий, как мокрые волосы, и пахнет затхлым мехом. Мое горло сжимается.

Может быть, на вкус это не так противно, как на запах.

Я морщу нос, поднеся мох ко рту. Но прежде чем я успеваю высунуть язык, чтобы попробовать его, меня бьет по лицу крыло. Морргот хватает мох, его когти царапают мои покрытые волдырями кончики пальцев, и улетает, чтобы выбросить его.

– Эй… это был обед! – Из царапин сочится смесь крови и сукровицы. Я смотрю на розоватую жидкость, задаваясь вопросом, смогу ли я питаться собственной кровью. Котел, мой разум вслед за сыром покинул меня.

Желудок визжит как раненое животное. Когда я тянусь за очередным кусочком мха, Фурия исчезает, и я стою на лугу у узкой реки. Вода несется с горы так быстро, что ее поток оглушителен. И все же я слышу ворчание и плач ребенка с округлыми ушами. Маленький мальчик поглаживает живот, который сильно раздут, как у толстого взрослого.

Когда его лицо начинает покрываться рубцами, я ахаю. Его глаза закатываются, а затем он падает лицом в траву, и его пальцы, похожие на сосиски, разжимаются, обнажая комок желтого мха.

Успевая только вздохнуть, я снова оказываюсь на Фурии. Хотя луг и мальчик исчезли, они все еще перед моими глазами.

Он и горсть мха.

Тот же самый мох, который я проглотила бы, если бы ворон не схватил его. Я осознаю, что птица только что спасла мне жизнь.

– Спасибо, – шепчу я. Аппетит пропал.

Я решаюсь на еще один глоток воды, затем прячу флягу обратно в сумку и смотрю на сгущающийся туман, который окончательно скрывает солнечный свет, достигающий прохода.

Вскоре меня окружает абсолютная темнота и неподвижная гора, и тишина такая, что слышно только цоканье копыт Фурии по камням и редкий свист крыльев Морргота, из-за чего мои веки опускаются.

Ниже.

Ни…

Я просыпаюсь от капель чего-то теплого, стекающего по моим пальцам. Я думаю, что это дождь, но мокро в одном месте. Мой позвоночник стонет, когда я отрываю свое тело от шеи Фурии, и пальцы болят, когда я их разжимаю. Должно быть, я всю ночь сжимала жесткую гриву коня, учитывая, насколько несгибаемыми кажутся костяшки пальцев.

Когда я замечаю следы крови на руках, мои веки вздрагивают так же сильно, как и сердце. Я оглядываюсь, чтобы понять, откуда кровь, но обнаруживаю Морргота, парящего на расстоянии вытянутой руки и зажимающего в когтях обмякшего кролика.

Я морщу нос, понимая, что он собирается перекусить кроликом. Он наклоняется ниже, кивая на кролика. Он… он предлагает мне свою добычу?

Желудок сжимается от запаха, я качаю головой:

– Прости, я не… – Желчь подступает к моему горлу. Я с трудом сглатываю. Я прохрипела остаток предложения, изо всех сил концентрируясь на том, чтобы проглотить двухдневную поленту. – Я не ем ни мяса, ни рыбы.

Полагаю, ворон сочтет это нелепым. Я даже не уверена, зачем я рассказываю о своих вкусах и привычках.

Морргот не роняет кролика мне на колени и не закатывает глаза – разве вороны могут закатывать глаза? – и все же я чувствую его раздражение. Он, наверное, считает меня глупой. В конце концов, мне нужна пища. Я знаю это. Он знает это. И все же я отказываюсь от еды, которая мне бы помогла.

– Сколько нам осталось идти до твоего друга?

Его черные крылья взмахивают в воздухе раз, другой, а затем он улетает. Кажется, проходит целый час, прежде чем его черное тело снова появляется на белом небе. Возможно, и два.

Хотя солнце едва рассеивает туман, становится светлее, намекая на полдень.

Он хлопает крыльями, опускаясь и прерывая односторонний разговор, который я вела с Фурией. Лошади, к сожалению, довольно сдержанные существа. Интересно, может ли Морргот показывать образы коню?

Морргот опускается ниже и вытягивает один металлический коготь.

Я смотрю на ветви, усыпанные крупными ягодами, затем в его блестящие глаза.

– Для меня?

Его голова опускается.

Я беру ветки и, не теряя ни секунды, срываю ягоду и отправляю ее в рот. Она сладкая, очень сладкая, как конфеты, которые Джиана привозила из Тарекуори. Сок стекает по моему языку лужицей чистого наслаждения. Возможно, это потому, что я умираю с голоду, но я нарекаю эти ягоды Самым Изысканным Урожаем во всем Люче.

Я срываю каждую розовую ягодку, даже сморщенную, а затем подумываю обгрызть ветку в надежде, что сок будет таким же сладким, как нектар. Закончив, я перестаю вести себя как бешеное животное. Однако я натягиваю поводья Фурии и предлагаю листья и ветки коню. Конь обнюхивает их один раз, забирает из моих пальцев и жует.

Хотя я видела, как конь облизывал высокую каменную стену, чтобы собрать влагу, стекающую между камнями, я не видела, чтобы он что-нибудь ел. Если только Морргот не покормил его, пока я спала.

Я не могу поверить, что я спала верхом на коне.

Я не могу поверить, что еду верхом.

Только солдаты и чистокровные ездят на лошадях.

Это было одно из любимых занятий мамы в детстве, когда она росла в Тареспагии. Она каталась на своем драгоценном мерине по пляжу или по известной во всем королевстве семейной роще.

Фурия останавливается так внезапно, что я падаю наперед. Нахмурившись, я оглядываю искусственную канаву, затем пытаюсь заглянуть за ее край, но только стоя на верхушке седла, я смогу хоть что-нибудь разглядеть.

Ворон взволнованно кружит над моей головой, в то время как заостренные уши Фурии дергаются взад-вперед. Очевидно, что-то происходит.

Что-то, что уловили только животные с их непревзойденными чувствами.

– Что происходит?

Видение ущелья врезается в мой разум, дополненное шумом несущейся воды, ароматом влажной земли и мерцанием железного ворона.

Мы прибыли.

Глава 46

Морргот приземляется на край стены. Должно быть, он подзывает Фурию, потому что конь приближается к нему, прижимаясь своим большим телом к влажной стене, покрытой мхом. Я так понимаю, мне нужно будет встать на седло и самостоятельно выбраться из каньона.

Как жаль, что у Фурии нет крыльев.

Я жалею об этом еще сильнее, когда пытаюсь вытащить ногу, зажатую между его телом и стеной, и мышцы сковывает судорога.

У меня вырывается стон, когда я медленно поднимаю ногу, я стону уже громче, когда подтягиваю другую ногу и ставлю на седло. Пот выступает над верхней губой. Подумать только, все так болит, а я ведь просто сидела.

Когда я прижимаю ладони к стене и поворачиваюсь к ней лицом, облизываю губы. А потом стискиваю зубы и пытаюсь встать. Все тело ноет. Почему, съев всего горстку ягод, я чувствую, что вешу, как выброшенный на берег столетний змей?

Ни Фурия, ни Морргот не двигаются и не издают ни звука, пока я пытаюсь получше ухватиться за сложенные друг на друга камни, едва не теряя сознание прямо на Фурии и не падая на землю. Я не уверена, что смогла бы подняться.

Как, во имя всех королевств, я смогу выбраться в таком совершенно разбитом состоянии? Я просто упаду, и поток протащит меня обратно все километры, которые я преодолела. Если повезет, меня вынесет на берег прямо у черных начищенных ботинок Сильвия.

Прикусив нижнюю губу, я осматриваю стену в поисках опоры. Нахожу, поднимаю ногу, и, святая мать Фейри, перед глазами вспыхивают звезды. Они мерцают на краю моего зрения, весь мир становится бело-серого цвета.

Белый и серый вообще считаются цветами?

Я делаю вдох и выдох, пока мох снова не становится оранжевым, а кожа на руках, за исключением побелевших костяшек, не приобретает вновь пастельный оттенок. Прикусив губу, я ставлю вторую ногу на выступ повыше и взбираюсь дальше.

По ощущениям прошло лет десять, и вот я выползаю на глинистую насыпь, прохладную на ощупь. Я могла бы пролежать здесь две недели. Но, конечно, Морргот мне не позволит. Он рывком подлетает, его глаза на одном уровне с моими.

Я вздыхаю:

– Встаю я. Встаю, – и перекатываюсь на спину, кости скрипят, как деревянный пол в «Дне кувшина».

Желание приподняться соперничает с желанием помочь загадочному ворону выбраться из оврага.

– У меня идея, Морргот. Прекрасная идея. Слетай туда, схвати своего друга и принеси ко мне. Как тебе такая мысль? А я вытащу из него обсидиановую стрелу.

Ответа нет. Я отрываю взгляд от дымки облаков и перевожу его на большое черное пятно перед собой. Ворон не выглядит ни удивленным, ни воодушевленным моим предложением.

– Должна ли я воспринимать твое полное безразличие как отказ?

В голове мелькает образ руки, очень красивой мужской руки, скользящей по обсидиановому наконечнику и превращающейся в железо.

Я хмурюсь, пытаясь избавиться от этого видения. Если он пытается объяснить, что станет железным, прикоснувшись к наконечнику, тогда зачем на примере руки? Конечно, у воронов нет человеческих конечностей, поэтому он мог бы поранить свое крыло, и я бы поняла.

Я испускаю глубокий вздох и приступаю к трудной задаче – встать. Перекатываюсь на бок и подтягиваюсь, руки дрожат, как оконные стекла во время шквалов, которые обрушиваются на Люче, когда температура внезапно падает. Мне требуется почти целая минута, чтобы, тяжело дыша и стиснув зубы, сесть, а затем еще несколько минут, чтобы поджать под себя ноги.

Я смотрю вниз, на Фурию, который стоит неподвижно, закрыв глаза. Я рада, что конь сможет отдохнуть. Меня беспокоит еда, и я мысленно делаю пометку собрать листья или хоть немного травы. Чем питаются кони-гиганты, способные путешествовать почти двое суток без отдыха?

Может быть, Бронвен дала ему волшебного овса, которого ему хватит на неделю? Это объяснило бы его неутомимость. Если бы только я могла съесть немного волшебного овса… или еще немного ягод.

Я поворачиваюсь от Фурии к ворону, который снова кружит надо мной.

– Куда, Морргот?

Птица грациозно парит в мраморном небе. Должно быть, он тоже не спал, но раз он волшебный, наверно, ему и не нужен сон.

Судорога в ногах почти проходит, когда я плетусь по зеленым полям, заросшим полевыми цветами и травой по колено. Хорошо бы ее собрать на обратном пути. Бабочки, такие же желтые, как комната Флавии Акольти, порхают вокруг моих рук. Одна даже приземляется на кончик носа, вызывая смех.

Я ведь представляла Монтелюче пустынным и враждебным, но он полон жизни и красок. Почему чистокровные рисовали здешние места черными красками, когда это совсем не так?

Я вытягиваю шею, чтобы проверить, куда полетел ворон, и обнаруживаю, что он лениво кружит над моей головой, золотые глаза прикованы ко мне.

– Мы почти у оврага?

Он устремляется вперед. Еще чуть-чуть, и трава начинает редеть, а воздух наполняется шумом воды. Я замедляю шаг, не отрывая взгляда от оранжевой земли, ожидая неминуемого обрыва, который все равно появляется внезапно.

Морргот, похоже, думает, что я пропустила его, потому что врезается в меня с поразительной для такой маленькой птицы силой. Я отхожу, цепляюсь ботинком за камень, падаю на попу. Здорово. Именно то, что мне было нужно.

– Я не слепая, Морргот, – говорю я и встаю, пошатываясь. – Но я ценю твою заботу.

Моя уверенность не останавливает ворона. Он подлетает ближе, каждый взмах его крыльев шевелит мои волосы. Я провожу рукой по спутанным прядям, которые легко принять за гнездо. Я оставляю вопрос с прической на потом.

Не доходя до края всего шаг, смотрю вниз. Я не сразу замечаю статую, мой взгляд прикован ко дну такого глубокого ущелья, что я сглатываю.

Если я поскользнусь, для меня игра окончена. Никаких воронов. Никакой короны. Никакого Данте.

Даже падение в ручей не спасло бы меня, учитывая количество валунов, выступающих из пенящейся воды.

– Надеюсь, у тебя есть запасной собиратель воронов, Морргот, потому что эта задача – самоубийство.

Ворон, как обычно, не издает ни звука. Он просто плавно движется рядом со мной, его взгляд прикован к близнецу, пронзенному стрелой.

Могу ли я соорудить приспособление, чтобы выловить птицу, не карабкаясь по стене, такой гладкой, как стены каналов Изолакуори?

Я могла бы связать стебли травы вместе, но даже если мне удастся поймать птицу в силок, под ее весом самодельная удочка сломается. Но попробовать стоит. Я отворачиваюсь от ущелья, чтобы поискать крепкие стебли.

Загрубевшими и покрытыми волдырями руками я сплетаю стебли, затем завязываю каждую косичку узлом, пока не получаю достаточно толстую и длинную веревку.

Морргот молча наблюдает за мной. Интересно, что творится в его маленькой головке, считает ли он меня странной двуногой особью или гордится находчивостью. Когда я была ребенком, соседи учили меня мастерить ловушку, чтобы ловить крабов с насыпи между нашими домами. Я сооружаю нечто подобное и возвращаюсь к краю оврага, приседаю и забрасываю веревку в пустоту.

– Пожелай мне удачи, Морргот.

Он ничего мне не желает. Даже не посылает мне обнадеживающего видения. Он уже знает, сработает ли это? Может ли он видеть будущее, как Бронвен?

Мне требуется четыре попытки, чтобы накинуть силок на шею ворона. Я испытываю искушение победно вскинуть руку, но не буду радоваться или хвалить себя, пока ворон не приземлится рядом со мной.

Едва дыша, я затягиваю силок. И тогда, только тогда я начинаю тянуть.

Медленно.

Медленно.

Шансы на то, что это сработает, ничтожно малы, но это магическое испытание, а я – охотница за воронами, надеюсь, это увеличивает мои шансы на успех.

Фигурка поднимается, растет и моя уверенность. Если это сработает, я хочу орден.

Я продолжаю поочередно перебирать руками. Когти статуи скребут по скале. Мне кажется, скрежет металла о камень эхом разносится по всему Монтелюче.

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Это он. Поворотный момент, который решит, стану я королевой, брызгами крови на дне оврага или пленницей Марко.

Затаив дыхание, я тяну.

Статуя приподнимается.

Один сантиметр.

Два.

Три.

Я начинаю улыбаться, мой невольный вдох поднимается к горлу.

Ворон болтается на полпути между мной и каменным уступом.

Осмелев, я тяну быстрее.

Если бы только Феб и Сибилла меня сейчас видели. Как они гордились бы…

Трррр.

Я замираю.

Одна из косичек протерлась.

Язык бьется в такт сердцебиению, я осторожно тяну.

Стебель надрывается.

Глаза начинает щипать от пота, но я не осмеливаюсь моргнуть.

У тебя все получится, Фэл.

Медленно я перебираю руками, затем повторяю движение, пока голова ворона не оказывается в пределах досягаемости. Я засовываю косу под колено и наклоняюсь вперед. Мои пальцы скользят по верхней части металлической головы.

Сердце подскакивает к горлу. Я снова сжимаю веревку в кулаке и тяну, а затем протягиваю руку, но ворон раскачивается, и единственное, что мне удается зацепить, – это бирюзовое оперение стрелы, зажатое между моим средним и указательным пальцами.

Трррееееск.

Веревка рвется.

Я сжимаю костяшки пальцев вокруг оперения, пот выступает над верхней губой, я держу изо всех сил. Руки дрожат, когда твердое железное тело ворона скользит и тащит за собой стрелу.

Я стискиваю зубы, упираюсь коленями в землю для равновесия и тянусь другой рукой. Я хватаю древко как раз в тот момент, когда оно вырывается из моих сжатых пальцев, и опускаюсь обратно на пятки.

Ворон стремительно падает, натыкаясь на свой прежний насест. Пролетев. Прямо. На. Дно.

Промокшая и дрожащая, я подношу стрелу к лицу и смотрю на нее, затем смотрю вниз, в ущелье, где металлический ворон балансирует на гребне продолговатого валуна. Почему птица до сих пор не почернела? Остался ли кусочек обсидиана внутри ворона? Я вытираю пот с глаз и так пристально рассматриваю оружие, что у меня двоится в глазах. Я моргаю, фокусируя взгляд.

Блестящий черный наконечник стрелы сколот.

Если осколок обсидиана остался внутри ворона…

С разочарованным воплем я отвожу руку назад и бросаю в ущелье стрелу и свою порванную веревку. Я смотрю, как они падают. Я не в силах встретиться взглядом с Моррготом.

Ущелье то появляется, то исчезает из внимания, когда мои веки наливаются жаром, и все же я упорно смотрю на металлического ворона. Я напоминаю себе, что это волшебная птица, не настоящая. Что ни его тело, ни органы не могут быть повреждены.

Его…

Что, если это она? Что, если я только что выронила возлюбленную Морргота?

Статуя кренится и падает в пенящийся поток, клювом вперед, растопыренные крылья не дают ей скользнуть между камнями и утонуть или, что еще хуже, быть унесенной в Марелюче.

Я провожу костяшками пальцев под линией ресниц, чтобы поймать непрошеные слезы.

– Мне жаль, Морргот. Мне так жаль.

Я осматриваю стены, окружающие ущелье, в поисках пути вниз. Взмахи черных крыльев перед моими глазами заставляют веки опуститься еще ниже.

Я не взгляну на Морргота, пока не разработаю новый план.

Однако Морргот не позволяет мне забыть о нем. Он машет крыльями так близко от моего лица, что касается щеки. У него мягкие, как шелк, перья, прикосновение не похоже на пощечину, хотя, несомненно, таково было его намерение.

Тяжело вздохнув, я наконец поднимаю на него глаза.

Он ныряет в ущелье, недостаточно низко, чтобы коснуться своего друга, но достаточно низко, чтобы я с трепетом заметила отсутствие блестящего металла среди пены и камней.

Глава 47

Где…

Из пены поднимается темное облако. Я тру глаза, быстро моргая, потому что этого не может быть.

Был ли наконечник стрелы целым? Вообразила ли я себе тот изъян? Или поток вымыл остатки обсидиана из птичьего тела?

Дым вьется к вершине валуна и превращается в плоть и перья. Второй ворон Лора.

Боги мои! Мне удалось освободить второго ворона Лора!

Кожу покалывает от облегчения и радости.

Я это сделала.

Я. Это. Сделала.

Волшебная статуя складывает крылья и поворачивает шею, прежде чем запрокинуть голову вверх. Вместо того чтобы смотреть на своего друга, ворон смотрит на меня такими же сияющими и золотистыми глазами, как у Морргота.

Через пару ударов сердца он расправляет крылья и взлетает.

Два ворона есть, осталось три.

– Куда теперь, Морр… – Последний слог в его имени застревает у меня в горле, когда вороны встречаются, а их тени сливаются в большое пятно.

Вот уже они одно целое.

Одна птица, которая в два раза больше… везде. Железные когти размером почти с мои пальцы, а клюв выглядит так, будто он может насквозь проткнуть мое горло.

Я живу среди тех, кто владеет магией, и все же я поражена.

После того как я добыла Морргота, я поняла, что Бронвен поскупилась на детали. Но теперь… теперь мне интересно, что еще она от меня скрывала. И почему? Такой симбиоз происходит с каждым вороном? И если да, то насколько большим станет Морргот? Таким же большим, как вороны, которые убили отца Данте и напали на наш народ? Морргот в итоге станет больше меня?

Впрочем единственное, что сейчас имеет значение, – как пять воронов помогут Данте занять трон. Любой фейри, столкнувшийся с чудовищной птицей, оснащенной железными клювом и когтями, задрожит от страха, включая короля Люче.

Морргот вылетает из ущелья прямо на меня. Я с трудом поднимаюсь на ноги и отступаю так быстро, что спотыкаюсь. Я размахиваю руками, пытаясь удержаться в вертикальном положении, но в конце концов именно давление тела Морргота на мои плечи удерживает меня от падения. Успокоившись, Морргот кружит вокруг меня, хлопая крыльями, чтобы оставаться на одном уровне с моим лицом.

Когда я смотрю на черного ворона, я снова задаюсь вопросом: то, что я делаю, приведет к гибели моего королевства или к его улучшению? Я напоминаю себе, что, как только Данте станет королем, он сделает меня своей королевой. На этом пустом поле некому дать клятву, тем не менее я произношу ее себе под нос:

– Когда я сяду на лючинский трон, я клянусь быть маяком справедливости и равноправия.

Трон? Какая ты амбициозная женщина.

Я замираю и таращусь на Морргота, прежде чем развернуться и осмотреться в поисках обладателя голоса, который только что прогрохотал в воздухе.

– Кто здесь?

Мое сердце покидает грудную клетку и медленно ползет вверх по горлу. Если меня поймают с волшебными воронами, мне не видать ни трона, ни завтрашнего дня, какой бы амбициозной я ни была.

Свет поредел, превратив поле в лоскутное одеяло свинцово-серого и пепельно-лавандового цвета. Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть человеческую фигуру, но, кроме ворона и случайного крылатого насекомого, никакое другое существо не портит тусклый пейзаж.

Мне почудился этот голос? Была ли это моя совесть, напоминающая, что надо быть скромной? Если это так, то у моей совести могучий хрипловатый тембр. Довольно мужественный.

Если только это был не человек, а…

– Этот голос… он твой?

Ворон не отвечает, но я принимаю его молчание за согласие.

– Как… как ты разговариваешь?

Ты вернула мне голос.

– Я… – Я облизываю губы. – Как?

Объединив двух моих воронов.

Мурашки ползут по всему телу.

– Это безумие.

Я так понимаю, Бронвен мало обо мне рассказала.

– Бронвен ничего о тебе не рассказала. Я думала, что собираю статуи, а не волшебных птиц, которые могут посылать видения и говорить. – Я сглатываю, чтобы успокоить участившийся пульс. – Твой клюв не двигается, так как же ты издаешь звуки? Ты – как, напомните, называются эти придворные артисты? – чревовещатель?

Чревовещатель? Фырканье раздается в моей голове. Я не чревовещатель.

– Тогда как?

Я говорю внутри твоего разума.

Мой рот слегка раскрывается, потом шире.

Я сбил тебя с толку, Ionnh[56] Báeinach?

Это глупо, но мне не нравится, что он обращается ко мне так ласково и по фамилии Бэннок.

– Моя фамилия Росси, а не Бэннок. И я не юная.

Наступает мгновение тишины, нарушаемое только взмахами крыльев Морргота.

Твой отец Cathal, что делает тебя Báeinach, но если ты предпочитаешь носить имя карающего генерала, тогда я подчинюсь твоим желаниям.

Мои губы сжимаются.

– Я предпочитаю носить фамилию матери.

Наступает долгая пауза. В ней сквозят невысказанные слова.

– Будут ли все пять твоих воронов делать то, что только что сделали эти двое?

Да.

– И всех их зовут Морргот?

Да.

– И Лор – твой хозяин?

Наступает мгновение тишины между нами, а затем следует ответ:

Да.

– И этого Лора мы тоже ищем? Он что, статуя-фонтан в королевской ванне?

Ворон не улыбается, но я чувствую его улыбку. Как? Я не могу этого объяснить. Возможно, по тому, как медленно переливаются его цитриновые глаза, которые прикованы ко мне. Возможно, это мое воображение.

Он не статуя-фонтан в ванне, нет.

Хотя у меня к нему тысяча и один вопрос, я откладываю их на то время, когда голова не будет кружиться от звука мужского голоса внутри черепной коробки.

Изучая пейзаж, окутанный вуалью звездного света, чтобы понять, как вернуться к Фурии, я задаю последний вопрос:

– Итак, где твой следующий ворон?

В Тареспагии. Зарыт в роще вашей семьи.

Мой взгляд возвращается к нему.

– Роща моей семьи? – Как удобно. От беспокойства потеют руки. Я вытираю их о штанины. – Скажи мне, Морргот, пророчество реально или Бронвен организовала эти поиски из-за моего происхождения?

Проходит секунда. Две.

Я начинаю задаваться вопросом, слышал ли он мой вопрос, когда он произносит:

Твой ненаглядный принц сидит у подножия горы, в сопровождении войска.

– Войско… Зачем?

Затем… чтобы задержать тебя.

Глава 48

Мое сердце колотится так быстро, что во рту пересыхает.

– Он з-знает… знает, что я ос-освободила тебя.

Я обвожу взглядом поле, ожидая увидеть Данте с развевающимися длинными косами со сверкающими золотыми бусинками.

Он в долине, напоминаю я себе.

Я быстро взбираюсь на холм и смотрю вниз. Все, что я могу разглядеть сквозь перистые облака, – это цветные точки, похожие на краски на палитре художника: Ракоччи – зеленая точка, Марелючи – синяя, усеянная медными светоотражающими крышами, и Изолакуори, на самом краю, – решетчатая бело-золотая.

Я так сосредоточилась на своей задаче, что толком даже не рассмотрела королевство, которое когда-нибудь станет моим. Оно чудесно. Настолько, что я почти забываю, почему стою на вершине холма.

Когда вспоминаю слова Морргота, я, прищурившись, смотрю вниз, на лесистую долину. И действительно, отряд одетых в белое фейри окружает гору, как соляной ров.

Командор сообщил о твоем исчезновении, и ему было приказано найти тебя. Данте решил возглавить поисковый отряд, чем раздражает Дардженто.

Мой пульс замедляется. То, что меня считают пропавшей, не то чтобы хорошая новость, но это лучше, чем если бы меня искали из-за того, что я освободила крылатого врага.

– Откуда ты знаешь?

Я слышу их.

– Прости, ты только что сказал, что слышишь их? Они в тысяче метров от нас.

Звук поднимается наверх.

– Я тоже стою здесь, но не слышу их.

Мои чувства обострены, Ionnh Báeinach.

Обострены – это еще мягко сказано. Должно быть, это черта, свойственная животным. Магическая черта, свойственная животным.

– Я Фэллон, или Фэллон Росси, или синьорина Росси. На твой выбор. А еще мне двадцать два, так что не надо ко мне обращаться как к ребенку.

Ionnh на нашем языке означает «мисс».

– Ой. – Я запускаю пальцы в волосы, чувствуя себя немного глупо из-за вспышки гнева. – Зови меня Фэллон. В конце концов, мы же зовем друг к друга по имени, не так ли, Морргот?

В последних лучах дневного света ворон кажется еще темнее.

Хорошо, Фэллон.

Он произносит слоги таким образом, что мое имя звучит по-иностранному и необъяснимо более лирично, как будто его неправильно произносили всю мою жизнь. Возможно, так оно и есть.

Что, если мой отец прошептал его моей матери, которая нарекла меня так, когда я родилась? Может, имя взято из вороньего фольклора?

Я спускаюсь обратно с холма, иду по своим следам, прочь от ущелья. Я прохожу почти милю, потерявшись в суматохе своих мыслей, прежде чем поднимаю взгляд на небо, чтобы убедиться, что мой молчаливый спутник все еще следует за мной.

Его золотые глаза прикованы ко мне, и я задаюсь вопросом, отводил ли он вообще взгляд.

Я рву траву для Фурии.

– Расскажи мне о Кахоле Бэнноке.

Я ожидаю, что Морргот взлетит выше, чтобы не отвечать на мой вопрос, но вместо этого он спрашивает:

Что бы ты хотела знать?

– Все. Как он познакомился с моей матерью? Как долго они были вместе? Он мертв?

Морргот отвечает не сразу. Перебирает ли он свои воспоминания об этом мужчине, чтобы понять, что можно рассказать незнакомке? Я бы дважды подумала, прежде чем делиться чем-либо с этой птицей.

Твой отец и Агриппина познакомились через Бронвен, и так как Бронвен доверяла ей, Cathal тоже.

– А ты?

Я доверяю лишь немногим, Фэллон.

– Ты доверяешь мне?

Нет.

Я возмущена тем, что он не колеблется, особенно после всего, что я для него сделала.

Ты оскорблена.

Я смотрю прямо перед собой, на бесконечное поле посеребренной травы, и срываю еще пучок.

– Я рискую своей жизнью, чтобы спасти твою.

Ты рискуешь жизнью, чтобы завоевать сердце своего любимого принца. Я всего лишь ступенька на твоем пути.

Мои щеки пылают оттого, что он знает, почему я согласилась собирать железных воронов.

– Бронвен – та, кто рассказал мне о пророчестве; не я придумала его. – Не то чтобы я должна была ему что-то объяснять.

Напряжение, которое сохраняется между нами, перечеркивает всякую возможность подружиться с этой говорящей птицей.

Спустя долгое время я наконец нарушаю тишину:

– Итак, Кахол. Он мертв?

Нет.

– Тогда где же он? Почему Бронвен разыскала меня, а не его? Почему он бросил меня?

Потому что он в заключении.

– Где?

Морргот смотрит на мерцающий океан, который простирается из-под горы, как шлейф платья чистокровных.

Под океаном.

Мою кожу покалывает.

– На галеоне? Том, который потопил Марко. – Я шепчу, но кажется, что кричу – и боюсь, что преследующие меня войска лючинцев услышат.

Ты знаешь о галеоне?

– Энтони упомянул о нем, когда рассказывал о битве Приманиви.

И Бронвен считает, что ему можно доверять…

Я впиваюсь взглядом в Морргота.

– Он сражается за ваше дело.

Ты действительно думаешь, что он делает это от чистого сердца?

– Возможно, он не совсем бескорыстен, но я могу заверить тебя, Морргот, он не касался какой-либо великой запретной тайны, когда рассказывал мне о битве, которая велась до моего рождения. – Я тяжело дышу, отчасти потому, что быстро иду, отчасти из-за раздражения, что это подозрительное существо так плохо думает обо всех тех, кто рискует своим заработком, чтобы вернуть его к жизни. – Знаешь что? Я надеюсь, это принесет ему выгоду.

Бронвен пообещала ему кучу золота.

– Золота из казны Реджио, я полагаю.

Нет.

– Ты хочешь сказать, что у прорицательницы есть собственные богатства, зарытые где-то в Раксе?

Нет.

– Тогда откуда, расскажи, возьмется золото?

От меня.

– У тебя есть золото?

Почему тебя это шокирует?

– Потому что ты птица! Откуда у птицы деньги? Хозяин дал?

Никто мне ничего не давал, Фэллон. Глаза Морргота мрачно поблескивают на фоне черного как смоль неба, будто взбешенная я свела все, чем он является, к его физической форме. Я заработал каждую монету богатства благодаря выгодным договорам и тяжелой работе.

Я фыркаю. Ничего не могу с этим поделать. Я представляю, как Морргот стучит клювом в двери, зажав в когтях свернутые пергаменты. А потом, что еще более нелепо, я представляю, как он тащит плуг по полю.

– Ты хочешь сказать, что использовал свои железные конечности, чтобы накопить состояние честным путем?

Ты раскусила меня. Благодаря моему арсеналу способностей ворона мне удавалось грабить, подслушивать и убивать так, как угодно сердцу и людям. Мгновение тишины. Как еще птица могла завоевать такую преданность?

Возможно, директриса Элис пересказывала истории, услышанные от фейри, которые боялись воронов, но все истории основаны на фактах, и факт в том, что Морргот – опасное существо. Тот, кто может мгновенно убить.

Воспоминание о двух спрайтах наполняет мое горло желчью. Я с трудом сглатываю.

Ты должна бояться меня, Behach Éan.

Бейокин? Я подавляю любопытство, потому что мне не нравятся ехидные прозвища, и я не могу представить, что слова, которые звучат ужасно, означают что-то доброе после нашей враждебной перепалки.

– Скажи мне, Морргот, ты разделишь меня пополам, как тех спрайтов, когда я освобожу твоих пятерых воронов?

Он отвечает без колебаний:

Ты мне больше не понадобишься.

Либо он действительно самое отвратительное существо, либо над его чувством юмора нужно поработать.

– Некоторые сказали бы, что иметь королеву на своей стороне было бы полезно.

Зависит от того, чья она королева.

Я хмурюсь, потому что, если он слышал пророчество, значит, он знает, что я буду королевой Данте. О боги, неужели он думает, что я буду с Марко?

Прежде чем я успеваю что-то ему объяснить, он удаляется от меня, пока не становится неразличимым на фоне неба, как водная гладь. Этот ворон не только чувствителен, но и характер у него хуже, чем у Сибиллы в дни, когда она роняет кровь.

Хотя ветер треплет ветви хвойных деревьев, усеивающих поле, вокруг полная тишина, так что я останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы найти Морргота. Я подозреваю, что он бросил меня, что усугубляет мое и без того кислое настроение. Что, если я приближаюсь к обрыву? Сибилла упомянула, что в Монтелюче их полно.

– Если у тебя нет больше претендентов с иммунитетом к железу и обсидиану, которые не возражают против того, чтобы их преследовала королевская армия, – шиплю я, – ты можешь сказать мне, в правильном ли направлении я иду.

Эти горы у тебя в крови, Фэллон.

Стоит ли мне поправить его и объяснить, что кровное родство так не работает? Я не вступаю в очередную перепалку, сосредоточившись на поиске ворона.

– Сколько еще, Морргот?

В ответ я слышу ржание, как будто Морргот доверил ответ Фурии.

Если только это не звуки отчаяния Фурии…

Я еще мало понимаю лошадиный язык.

Несмотря на синяки, покрывающие внутреннюю сторону бедер, я ускоряю шаг, мне не терпится отправиться в путь верхом на коне. Я предпочитаю синяки мозолям. Хотя ботинки Джианы удобны, за те километры, которые я прошла пешком до ущелья и обратно, я сильно натерла ноги. Феб, конечно, пришел бы в ужас.

Все бы отдала за долгое купание. К тому же фляга почти пуста после бодрой прогулки.

– Есть ли шанс, что мы наткнемся на ручей или реку по пути в Тареспагию? Только не на дне ущелья.

Да.

Ни одно слово еще не приносило мне столько счастья.

– Далеко?

Когда я замечаю заостренные уши Фурии, у меня вырывается вздох. Я опускаюсь на колени и собираюсь бросить охапку травы в траншею, когда ужас сковывает мои руки.

– Растения ведь не ядовиты?

Нет.

Испытывая облегчение, я бросаю подношение на влажные камни у копыт коня, затем возвращаю свое ноющее тело в седло.

Пока Фурия быстро расправляется с едой, Морргот говорит:

Мы должны добраться до Тареспагии утром.

Утро еще долго не наступает, и все же первый свет пробивается на горизонте и заставляет меня открыть глаза. Вот только я совершенно не готова к открывшемуся передо мной зрелищу.

Глава 49

Я вижу охристые вершины с вырезанными в них жилищами, настолько огромными, что они напоминают острова, подвешенные в небе. Иллюзия усиливается перистыми облаками, которые обвивают ряды парящих колонн, поддерживающих каждое жилище, как ножки стола.

Я моргаю.

Гладкие столбы цвета слоновой кости и трехэтажные жилища не исчезают.

Я тру глаза, потому что наверняка, наверняка у меня галлюцинации. Высеченные человеком громады лишены роскоши, и они никак не могут быть реальными. Будь это так, я бы о них слышала.

Когда я снова смотрю вверх, они так же стоят, темные на фоне восходящего солнца, массивные среди яркой синевы.

Я впитываю каждую деталь, раскрывая рот так широко, что могу просто подавиться облаками, если сначала не подавлюсь шоком.

В отличие от лючинских домов, эти не сияют, за исключением маленьких оконных стекол, потускневших от пыли, отчего они сливаются с каменным фасадом. Здесь нет ни медной черепицы, ни позолоченных деталей, ни вставных ограненных камней, и все же я ослеплена сдержанным великолепием архитектурного чуда.

Если бы только Феб и Сибилла были здесь. Если бы только я могла поделиться с ними своим открытием.

– Что это за место? – Я не замечаю, как шепчу.

Ответ Морргота отдается дрожью в моем сознании, его голос глубокий и тихий, как кирпич, брошенный в спокойную воду.

Rahnach bi’adh.

Я перекатываю незнакомые слова на языке.

– Что означает «ронок биу»?

Небесное королевство.

Королевство?

– Кто из Реджио построил его? И почему я никогда о королевстве не слышала?

Оно было построено задолго до правления Косты Реджио.

Мой взгляд пробегает по каждому древнему изгибу и острому краю, скользит вниз по гладкому блеску колонн. Должно быть, оно принадлежало одной из ранних правящих династий, тем людям, которые считали себя королями, хотя вели себя как дикари.

Чем дальше мы поднимаемся, тем сильнее дует ветер, его вой такой яростный, что у меня по всему телу бегут мурашки.

– Оно все еще обитаемо?

Нет.

Это объясняет скопление грязи и ощущение запустения. Это также объясняет, почему нет лестниц либо стремянок или чего-либо еще, чтобы попасть в город. Если только лестница не спрятана внутри колонн. Пока копыта Фурии стучат по дороге, я изучаю колонны в поисках потайной дверцы, но не вижу ни единого паза.

А потом я отвлекаюсь, потому что солнце встает прямо между колоннами, ослепительная сфера оранжевого, красного и золотого цвета. Я знакома с красотой и солнцем, и все же зрелище настолько великолепное, что у меня снова отвисает челюсть.

Я оглядываюсь через плечо на сырую, покрытую мхом стену, на которую я смотрела несколько дней подряд. Как высоко мы забрались. Высота объясняет более низкие температуры и то, почему у меня закладывало уши по меньшей мере четыре десятка раз с тех пор, как я очнулась от дремоты верхом на Фурии.

Расправляя плечи и вытягивая шею, я перевожу взгляд с заброшенного дворца на ворона, чьи глаза наконец устремлены куда-то, кроме моего лица.

– Неужели Реджио не знают об этом месте?

О, Реджио знают о его существовании. Как ты думаешь, почему они похоронили его под облаками?

– Похоронили? Ты хочешь сказать?.. – Мой голос тонет в песне ветра, треплющего волосы и покрывающего льдом высохший пот.

Что они намеренно скрывали это от своего народа? Да.

– Почему?

Злоба. Страх. Зависть.

Я хмурюсь:

– Я не уверена, что понимаю.

То, что не может быть разрушено или захвачено, должно быть скрыто, иначе это подорвет власть правителя. Можешь ли ты представить, если лючинцы узнают, что в Люче существует место, в которое Реджио еще не проникли?

– А как сюда проникали прежние обитатели?

Прежние обитатели умели летать.

Я вытягиваю шею и выдыхаю:

– Летать? – Никто, даже воздушные фейри, не может левитировать, а тем более путешествовать, не касаясь ногами земли. – Люди когда-то могли летать?

Морргот не отвечает, просто взмахивает крыльями, чтобы подняться выше, не сводя глаз с этого заброшенного города.

– Ты говоришь не о людях, не так ли? Это был твой… птичий дом? – «Королевство» звучит слишком по-человечески для гнезда.

После этих слов Морргот одаривает меня косым взглядом, явно не одобряя причисления к животным. Я бы фыркнула, если бы тоска не перекатилась с него на меня.

С каждым часом я все больше прислушиваюсь к чувствам ворона. Точно так же, как я могу чувствовать боль Минимуса, теперь я могу чувствовать боль Морргота.

Я и моя странная связь с животными…

Я глажу Фурию по шее, пытаясь понять его, но разум и сердце коня остаются непроницаемыми, что только подпитывает тайну моего отношения с животными.

Меня осеняет мысль. Что, если логово, в котором обитает Минимус, так же великолепно, как это гигантское скалистое гнездо? Что, если, подобно воронам, он и его собратья построили подводную империю?

Я собираюсь спросить Морргота, но в этот момент он распадается на двух воронов. Я пугаюсь так же, как и в тот раз, когда два его ворона стали одним.

Мой пульс учащается, когда я слышу тихий, текучий шум… воды.

Тропинка, по которой мы ехали, сужается и становится мельче. Фурия останавливается, фыркает, затем ступает на влажный камень.

– Что он…

Прежде чем я успеваю закончить вопрос, конь пятится, а затем переходит в галоп, из-за чего я прижимаюсь к его шее всем телом.

Он собирается прыгать!

И снова мы мчимся к стене, только на этот раз нам некуда свернуть. Он прыгает, и мое сердце подпрыгивает в такт с ним. Я не дышу, пока Фурия не преодолевает каменное препятствие высотой с него и его копыта не стучат по эспланаде[57]. Как и колонны, земля гладкая и блестящая, как лед, и преломляет каждый лучик солнечного света.

– Ты сумасшедший зверь. – Я глажу Фурию по шее, он останавливается и издает удовлетворенное ржание.

Когда мой пульс успокаивается, я ищу воду, но не могу найти источник. Неужели я так устала, а во рту так пересохло, что мне померещилось?

Возможно, с другой стороны течет водопад.

Я цокаю языком и шевелю поводьями, но конь не проходит в глубокие тени, скрывающиеся между колоннами.

Я не решаюсь ударить пятками в бока Фурии, но беспокоюсь, что он может пуститься галопом и спрыгнуть прямо с каменной эспланады. В отличие от Морргота, у Фурии нет крыльев, и, в отличие от чистокровных, я не бессмертна.

– Я должна спешиться?

Когда я не получаю ответа от вожака, с которым не соскучишься, я поворачиваюсь в седле, позвоночник хрустит от резкого движения. Моррготов Первого и Второго нигде не видно.

Лучше бы они не бросали меня в птичьем домике… Я двуногая и двурукая, и мне далеко до умения взбираться на огромные зеркально-гладкие колонны.

– Морр… – Последний слог его имени теряется в оглушительном скрежете камней и дрожащих вибрациях, которые пронизывают каждую колонну.

Потолок и стены, которые они держат.

Фурию.

Меня.

Глава 50

Я зову Морргота, уверенная, что колонны и жилища вот-вот разрушатся, а я буду раздавлена.

На мой крик Моррготы Первый и Второй вылетают из каньона, как фейерверк, оставляя за собой два следа черного дыма. Вороны врезаются друг в друга, подобно ударным инструментам, и, клянусь, от этого вся гора содрогается сильнее.

– Ч-что происходит?

Уши Фурии навострены и шевелятся взад-вперед, но, в отличие от меня, конь не покрывается холодным потом. Я хватаюсь за его гриву, когда вода вырывается из-под эспланады и стекает по каньону, как будто гора выкачала весь океан.

Расслабься, Фэллон.

– Расслабиться?! – Мой тон сдавленный. – Вся клятая гора только что задрожала, а ты говоришь мне, чтоб тебя, расслабиться! Что ты сделал, Морргот?

Я восстановил природное равновесие и выиграл нам больше времени.

Капли брызгают вверх, сверкая, как брошенные блестки, на фоне светлеющего неба.

– Как именно ты выиграл нам больше времени?

Смывая преследователей с нашего хвоста.

Моему затуманенному мозгу требуется мгновение, чтобы понять, что он имеет в виду. Что он сделал.

Мое лицо, должно быть, становится таким же белым, как рубашка, прилипшая к спине, потому что Морргот добавляет:

С твоим принцем все будет в порядке. Немного промокнет, но будет жить. В конце концов, чистокровный фейри не может утонуть.

– Что, если там, внизу, есть полукровки? Они могли утонуть! А лошади? Ты можешь не заботиться о моих собратьях, но ты заботишься о животных, разве нет?

Лошади умеют плавать, и ни один полукровка не поедет с Данте. Принц, как и король, не допускает людишек в свой полк.

– Потому что чистокровные обладают неограниченным запасом магии. Не потому, что он считает их лучшими бойцами! – кричу я, перекрывая грохот воды.

Конечно.

Насмешливый тон Морргота не ускользнул от меня. Я сердито смотрю, как он кружит надо мной, взмахами крыльев развевая мои волосы. Тишина окутывает воздух между нами, густая, как туман.

– Если ты убьешь будущего короля Люче…

Даю слово, твой ненаглядный принц не пострадает. Это тебя успокоит?

Я прерывисто дышу, пока каньон продолжает наполняться водой, такой же чистой, как воздух.

– А как насчет людей, живущих в Раксе?

Что насчет них?

– Лес затопит.

Вода знает дорогу к океану.

– Что это вообще значит?

Это означает, что земля не будет затоплена.

– А ядовитый мох? Что с ним будет? Будет ли он отравлять змей? Посевы? Колодцы?

Соль нейтрализует яд. В ту секунду, когда ручей встретится с морем, мох, унесенный потоком, станет не более ядовитым, чем лист мяты.

Мой гнев отступает, как приливная волна.

– Значит, того отравленного ребенка можно было спасти с помощью соли?

Грудь Морргота тяжело вздымается под его иссиня-черными перьями.

Да.

Я замолкаю, пока земля продолжает бушевать, как капризное дитя. Только когда дрожь под копытами Фурии стихает и поток воды сменяется быстрым течением, я перекидываю ногу через круп своего скакуна и спрыгиваю вниз.

Не то чтобы там было кому смотреть, но мое приземление неизящно. Конечно, могло быть и хуже. Я могла бы шлепнуться и залить кровью камни.

Я прижимаю ладонь к седлу, чтобы успокоиться, когда судороги сотрясают мои бедра, почти опрокидывая меня. Я жду, когда боль исчезнет, но она просто ослабевает. Я чувствую, что мне придется терпеть ее какое-то время.

Я нерешительно убираю руку с Фурии, чтобы выудить флягу. Допиваю остатки воды, затем направляюсь к источнику. По крайней мере, воспользуюсь грязными методами Морргота.

Он встает у меня на пути.

Ты не можешь пить эту воду. Пока я не найду решения, как убрать мох с камней.

– Верно. Нет соли. – Я отворачиваюсь от запретного источника. Сглотнув собственную слюну, я спрашиваю: – Ты посадил этот мох, чтобы отпугнуть незваных гостей?

Он усмехается:

И отравить свой народ?

Его народ? Энтони упомянул, что жители гор приручили воронов, но Морргот говорит так, будто все наоборот.

– Я полагаю, отравлять ваших последователей-людей и их домашних птиц было бы не так уж умно.

Домашних птиц?

Он выплевывает эти слова у меня в голове.

– Мои извинения. Мне не следовало называть их домашними птицами. – Делаю мысленную пометку: относись к его Воронам как к людям.

Покусывая губу, я изучаю гладкий потолок, возвышающийся на три этажа.

– Кто-то посадил мох или он просто начал расти сам по себе?

Коста Реджио посадил его в надежде, что это убьет полукровок. Единственное, в чем он преуспел, – это отравил жителей Ракоччи.

Ужас заставляет меня взглянуть на Морргота.

Тысячи людей погибли, прежде чем нам удалось воздвигнуть плотину и узнать о противоядии, чтобы защититься от этого мерзавца. И все же… и все же это по-прежнему считается одной из его самых блестящих уловок. Он добавляет низким голосом: Так начался Магнабеллум.

Я широко распахиваю глаза.

– Ты был… ты был ее свидетелем? – Не понимаю, почему я до сих пор удивляюсь всему, что касается Морргота, но все же…

Да. Был.

Я повторяю его слова, гадая, правда ли это или он рассказывает мне слезливую историю.

– Магнабеллум был войной между Шаббе и Люче.

Нет. Это была война между Воронами и фейри. Шаббины стали нашими союзниками.

– Но в книгах по истории говорится по-другому.

Потому что книги по истории пишутся победителями, Фэллон. Его грубый тон вибрирует в моем черепе. Действия Косты привели в ярость людей, которые до этого момента были лояльны к воронам. Твой отец предложил мне убрать непостоянного фейри, но я отказался, потому что Коста пользовался поддержкой Небба и Глейса, и я боялся, что они приплывут к нашим берегам, чтобы поддержать его переворот. Голос ворона становится тихим, но не спокойным, а гнетущим. Если бы я послушал Кахола, когда он сказал мне, что Коста узнал о нашем обсидиановом проклятии, Люче все еще был бы наш.

– Как он узнал о вашем проклятии?

От Мериам, его шаббинской любовницы. Той, которой он позже пожертвовал, чтобы создать защиту вокруг королевства.

У великого короля фейри, который ненавидел Шаббе, был роман с шаббинкой?

Морргот одним ударом когтя уничтожил все, что я знаю о зарождении Люче.

Птичье королевство… Безумие.

Как только весть о моем птичьем дворе дойдет до Марко и дедушки… Я содрогаюсь, представляя, как Юстус взбирается на другую сторону горы, чтобы поприветствовать меня стальным лезвием своего украшенного драгоценными камнями меча.

– Мой дедушка собирается убить меня, – размышляю я вслух.

Мертвые вряд ли могут убивать.

Кровь отливает от лица.

– Мой дедушка – он… Ты… ты убил его? – Это то, для чего Морргот улизнул посреди ночи? Я не могу решить, испытываю ли я облегчение или ужас.

Пока нет, но будь уверена, Фэллон, что с любым, кто желает тебе хоть каплю зла, я поступлю соответствующим образом.

Я моргаю, глядя на ворона, который трепещет своими темными крыльями с томностью насытившейся нектаром бабочки. Я достаточно хорошо узнала Морргота, чтобы понять, что его спокойствие – иллюзия и «поступлю» – это эвфемизм для слова «убить».

– Полагаю, я должна быть благодарна, что ты будешь действовать как мое оружие и щит, но я была бы признательна, если бы ты не совершал убийства необдуманно, особенно от моего имени. Как только наши пути разойдутся, эти смерти падут на мои плечи. – Данте простит предателя, но он слишком правильный, чтобы простить убийцу. – Одно дело, когда на моих руках перья, Морргот; совсем другое – когда на них кровь.

Ворон перестает хлопать крыльями, но все же остается в подвешенном состоянии, дрейфуя, как облака, окутывающие гору. Последовавшее за этим затишье оказалось напряженнее, чем предшествовавший ему шум.

Скоро жара станет невыносимой, а обещанный мной ручей все еще далеко. Мы должны идти.

– Мы не прогуляемся по твоему городу?

А потом ты убежишь обратно к своему ненагляднному принцу со всеми нашими секретами? Я думаю, что нет. Кроме того, у тебя нет крыльев.

– Я вполне могу пешком дойти.

Единственный способ попасть в мой город – это полететь.

Он уже уносится прочь на ветру, от которого веет ароматом тропиков – горячего песка, мокрых листьев и сладких фруктов.

– Тогда как все твои последователи-люди попадают туда? – Я осматриваю потолок, прежде чем перевести взгляд на его темную фигуру среди позолоченной синевы и сочной зелени.

Я думала, что вид на восток захватывает дух, но вид на запад за облаками… он не похож ни на один пейзаж, который я когда-либо видела. Изумруд вырезан в виде гигантских листьев вместо маленьких, аквамарин пенится на фоне полумесяцев песка, таких бледных, что они напоминают рассыпанный сахар, а яркие оттенки – пурпурный, мандариново-оранжевый и солнечно-желтый – борются за то, чтобы затмить друг друга.

Тареспагия блестит от яркого солнечного света и колышется в прохладном воздухе.

Бархатная морда толкает меня в плечо, выводя из задумчивости. Я глажу Фурию по носу, и конь наклоняется в ответ на мое прикосновение.

Я вздыхаю:

– Здесь красиво, правда?

Конь раздувает ноздри. Я воспринимаю это как согласие.

Как и всегда, Фэллон.

– Я рада, что ты не такой капризный, как он. Не думаю, что смогла бы справиться с двумя сварливыми компаньонами.

Я глажу коня по шее, затем ставлю ногу в стремя и подтягиваюсь. Тело скрипит, как корпус лодки в бурном море, срывая с губ стон.

Я рада, что мы направляемся к ручью, но что бы я только не отдала за пуховую перину.

– Эй, Морргот, ты сказал, что будет жарко. – Фурия бежит быстрой рысью, от которой у меня дрожат кости. – Может, мы могли бы остановиться в тени и вздремнуть? Или, еще лучше, в таверне со спальнями.

Мы отдохнем.

– В таверне? – Я хочу, чтобы он сказал «да», но надеяться, что Морргот сделает или скажет то, чего от него ждут, все равно что надеяться получить обратно украденный спрайтом медяк.

Поскольку я безумно оптимистична, я решаю воспринять его молчание как «может быть». И затем, когда мое тело раскачивается, как густой тропический лес, я начинаю мечтать о таверне, и, клянусь, я чувствую запах шипящего масла, на котором жарятся яйца, и вкус сладких булочек, подрумянивающихся в соседней духовке.

Пожалуйста, пусть это не будет плодом моего изголодавшегося воображения.

Хотя запах хлеба и яиц сохраняется, я понимаю, что он у меня в голове, когда мы бредем через пышные рощи, окутанные туманом, и на протяжении многих километров не находим ни хижины, ни единой живой души. Облачный покров не смягчает жару, которая ощущается как влажная тряпка, прижатая ко рту и носу.

Пропитанное потом и туманом, мое солнечное настроение тускнеет.

– Ты сказал, что мы доберемся до ручья утром, а уже далеко не утро.

Я сказал, что мы доберемся до Тареспагии.

– А как насчет ручья?

Отдыхай, Фэллон. Мы почти на месте.

– Отдохнуть? Где?

Там, где ты сидишь.

Вот и все мои мечты о таверне и кроватях. Ворон приносит мне еще ягод, они едва ли утоляют мой голод, но я не жалуюсь. У меня нет на это сил, и вскоре я отдаюсь на волю судьбы. И когда я просыпаюсь…

Я думаю, что, возможно, все еще сплю.

Глава 51

Вода бурлит.

Я чувствую влагу на своем носу.

И солнечный свет, восхитительный, яркий солнечный свет.

Морргот привел нас к оазису.

Не то чтобы я в нем сомневалась, но… Нет, я сильно сомневалась.

Он был таким угрюмым с момента, как мы оставили заброшенный небесный город, что я подумала – он попытается украсть часть моего счастья, чтобы уровнять наши позиции.

Ручей, который он обещал, – это гораздо больше, чем просто ручей. Это оазис с водопадом. Здесь не омывает кристально чистая вода белый песок, и все же я никогда в жизни не видела настолько идеальное место. Округлые валуны, затененные более высокими валунами и гигантскими пальмами, окружают неглубокий водоем, который мерцает на ярком солнце.

Я не жду, пока Фурия остановится, прежде чем спешиться. Я просто спрыгиваю с седла и, пошатываясь, направляюсь к оазису, падая на колени, как будто это алтарь, а я – верующая. Я набираю немного воды и ополаскиваю лицо, затем пью, пока не перестаю слышать, как вода капает в мой пустой желудок. Пока муки голода не отступят и моя голова не прояснится.

Напившись, я встаю, сбрасываю сумку и ботинки, затем вхожу в водоем полностью одетой и приседаю, погружаясь всем телом. Подтянув к себе колени, я стаскиваю с себя рубашку и стираю саднящими руками. После того как я кладу ее сушиться на горячий камень, я тяну за завязки корсета. И вот уже легче дышать, а кости отвоевывают пространство, которое у них было украдено.

Я волнуюсь, что не смогу запихнуть себя обратно в корсет. С другой стороны, я носила его туго зашнурованным только для того, чтобы сойти за мужчину во время путешествия по Раксу. Пока мы не доберемся до цивилизации, мне не нужно никого обманывать.

Морргот наблюдает за мной с самой высокой скалы, где он стоит на страже, как часовой фейри.

Мое блаженство отражается на лице в виде улыбки, которая превращается в удовлетворенный вздох, когда корсет плюхается в бассейн.

– Я так счастлива, что готова тебя расцеловать.

Морргот отворачивается, как будто эта идея настолько нелепа, что он не может смотреть на меня.

Его отвращение вызывает у меня желание подшучивать над ним дальше. Тем более что мне больше не с кем поговорить.

– У тебя когда-нибудь была подружка-ворон?

Его взгляд возвращается ко мне.

У меня было много подруг-женщин.

– Из-за твоего высокого статуса? Или под твоей грубоватой внешностью скрывается настоящий очаровашка?

Пауза настолько долгая, что я чувствую – либо я сбила его с толку, либо задела за живое.

Зачем королю нужно очарование?

Я не уверена, смеяться мне или хмуриться. Он серьезно?

– Я полагаю, ты прав, хотя мне и грустно за тебя.

Почему это тебе грустно?

Я смотрю на него еще мгновение, прежде чем поднимаю корсет и кладу его сушиться рядом с рубашкой, затем снимаю носки и стягиваю брюки с нижним бельем.

– Из-за друзей, которые появляются благодаря власти. Они не всегда честные или верные. – После того как я заканчиваю со стиркой и раскладываю брюки и нижнее белье на камнях, снова приседаю и оттираю кожу и полоскаю волосы, пока полностью не избавляюсь от пота, грязи и засохшей крови.

Отжимая волосы, я вытягиваю шею и снова смотрю на Морргота, чьи глаза, как всегда, прикованы ко мне. Я начинаю думать, что он беспокоится, что я сбегу и оставлю его самостоятельно искать пропавших трех воронов.

Кстати, об этом…

– Обсидиан можно разбить?

Почему ты спрашиваешь?

– Из-за чаши, которую Марко сделал из одного из твоих воронов. Мне просто было интересно, как его освободить. Я подумала, что могла бы бросить его на пол, когда меня приведут в комнату трофеев. Ну, знаешь, после того как меня арестуют и потащат в темницу. – Я склоняю голову набок. – Прямо перед тем, как Данте спасет меня и сделает своей королевой.

Морргот изучает Фурию, который с удовольствием жует пальмовую ветвь.

– Как именно ты собираешься свергнуть Марко?

Как королей лишают власти, Фэллон?

Я резко выпрямляюсь.

– Ты собираешься убить его?

Я должен. За то, что он сделал со мной и моим народом, но Прия попросила меня доставить этого человека к ее берегам, чтобы она могла поступить с ним так, как сочтет нужным.

– Прия? – Капли воды стекают по моим рукам и вокруг грудей, вниз по впалому животу. Когда он издает низкое короткое урчание, я обхватываю себя руками и осматриваю деревья в поисках чего-нибудь съестного.

Королева Шаббе.

– Ты дружишь с… Ты знаешь ее? – Я наполовину восхищена, наполовину озадачена. – Я слышала, она расчленяет мужчин, начиная с их самых интимных частей. – Я представляю Марко в ее власти, но мысль настолько ужасна, что я прогоняю ее. – Также я слышала, что песок в Шаббе розовый из-за пролитой крови.

Впечатляюще.

– Что? Ее способ пыток или ее способность забирать жизни, не думая ни о чем в мире?

Ни то, ни другое. Я впечатлен тем, как фейри превратили шаббинов в созданий из ночных кошмаров.

– Ты хочешь сказать, что это все слухи?

Не все. Шаббины безжалостны и устрашающе могущественны, но они также умны и справедливы.

– Если они были умны, то почему позволили миру поверить, что они монстры?

А у них был выбор? Они стали пленниками своего острова на пять столетий, и те немногие храбрые или глупые души, которые осмелились проникнуть за пределы защиты, застряли рядом с ними.

– Я слышала, они превращают их в рабов.

Ты неправильно слышала.

– Откуда тебе знать? – огрызаюсь я.

Почему ты так раздражена?

Мои руки впиваются в живот, который бурлит, но больше не из-за еды.

– Потому что ты намекаешь, что я всю свою жизнь верила в ложь.

Это не твоя вина, Фэллон. Ты не знала ничего лучшего.

Его ответ остужает мое кипящее разочарование, пока я не понимаю, что впитываю его слова так же, как впитывала утверждения учителей и слухи, разлитые по кружкам с вином фейри в «Дне кувшина».

– Откуда мне знать, что ты не лжешь?

Я полагаю, ты не можешь этого знать. Тебе придется посетить Шаббе, чтобы принять собственное решение.

Я фыркаю:

– Какой ты молодец. Как замечательно придумал. Но дело в том, Морргот, что я не такая глупая девчонка, какой ты меня считаешь. Я не отправлюсь на землю, которую ты называешь красивой и справедливой. – Я вздергиваю подбородок выше. – И если ты попытаешься затащить меня туда, я проткну всех твоих воронов до единого и брошу их в Филиасерпенс, где они будут гнить целую вечность.

Золотые глаза Морргота вспыхивают.

Как только ты сделаешь меня цельным, я буду обязан тебе жизнью, Behach Éan. Тебе не нужно будет меня опасаться.

Опять это прозвище… Если он обзывает меня, то я требую, чтобы он поделился значением, чтобы я могла придумать что-нибудь свое.

– Что Бейокин значит?

Не против кокоса?

– Это значит «кокос»?

Отчетливое фырканье раздается в моем сознании, когда ворон взлетает к пальме, за что-то цепляется. Нечто со свистом рассекает воздух и с громким треском ударяется о валун. Молочная вода из разбитой скорлупы стекает по серому камню, когда две стороны расколотого плода опасно раскачиваются.

Оправившись от удивления, я подплываю к камню, с которого капает сок, беру одну из мохнатых коричневых раковин и подношу ее к губам. Нектар обволакивает мое горло и язык, и хотя я стараюсь не тратить ни капли, я пью с такой безудержной жаждой, что кокосовая вода стекает с моего подбородка, струится по ключице и бисеринками ложится между грудями.

Еще один кокос разбивается о камень, потом еще один.

Морргот устраивает мне настоящий пир. Наверное, чтобы я замолчала, но я слишком голодна, чтобы обращать на это внимание.

Ногтями я царапаю кремовую мякоть, покрывающую скорлупу, но ничего не получаю, потому что мои ногти недостаточно острые. Затем я пробую использовать зубы, но чуть не ломаю клык о скорлупу. Я собираюсь попросить Морргота найти что-нибудь острое, что я могла бы использовать как ложку, когда замечаю, что он сидит передо мной, а из его клюва свисает белый кусок.

Я ожидаю, что он с жадностью проглотит его, но вместо этого он вытягивает шею, чтобы предложить это мне. Я забираю у него мякоть, медленно произношу:

– Спасибо.

Пока я жую, он говорит:

Cúoco. Вот как мы говорим «кокос» на вороньем.

Я сглатываю, затем пробую слово:

– Кувокко.

Он откусывает еще один кусок, который я осторожно забираю у него из клюва, стараясь не задеть острое, как бритва, железо.

– А те восхитительные розовые ягоды, которые ты мне приносил?

Beinnfrhal.

– Бенфрол.

Переводится как «горная ягода».

– А Бейокин? Что это значит? Кто-то раздражающий?

Его клюв не может изогнуться в улыбке, и все же кажется, он улыбается, когда спрашивает:

Как ты догадалась?

Я притворно сердито смотрю на него. Я уверена, это означает что-то не очень хорошее, но вряд ли я угадала правильно.

– Ну ты и задница, – говорю я. В голове раздается смешок, отчего я широко распахиваю глаза. – Ты только что… рассмеялся, Морргот?

Такая малопривлекательная задница, как я, смеется? Тебе, должно быть, послышалось.

Я смотрю на него целую минуту. Он не только совершенно точно рассмеялся, но теперь и дразнит меня. Я опускаю руку в водоем и быстро, как взмах крыльев колибри, плескаю горсть воды на Морргота.

И отмечаю, что вода скатывается по его перьям и стекает по металлическому клюву, потому что мне, Фэллон Росси, обычной полукровке, удалось застать врасплох смертоносного магического ворона.

– А теперь позлорадствуешь?

Он расправляет крылья и встряхивает их, пока они не становятся такими же сухими, как каньон, прежде чем он пустил по нему воду.

Позлорадствуешь? Это какое-то новое слово, добавленное в ваш язык, пока меня не было?

– Нет. Но надо было быть. – Я ложусь спиной на воду и плыву, как морская звезда. – Это действительно замечательное слово. Фебу оно понравилось бы. Сибилле тоже, хотя она, конечно, упрекнула бы меня из-за этого. – Боги, я по ним скучаю. Я закрываю глаза и представляю их лица, чтобы они немного побыли со мной. – Вернемся к Бейокин. Что это значит? – Надо признать, я мыслю немного однобоко.

Когда по прошествии целой минуты я не слышу ответа, я приоткрываю глаза. Морргота больше нет на скале. Я осматриваю оазис, но не вижу, куда он делся.

Он улетел. Или прячется.

Хотя Морргот не производит впечатление существа, которое умеет прятаться, так что я предполагаю, он ушел по-вороньи. Может быть, выследить какого-нибудь бедного грызуна из джунглей, чтобы перекусить. Ну, хоть Фурия еще здесь. Вид коня странно успокаивает, как будто Морргот не бросил меня в дебрях Монтелюче без сопровождения.

Я выхожу из воды и растягиваюсь на камне.

Забудь о близости к божественному. Это место и есть божественное.

Если верхний мир существует, то я молюсь, чтобы он был таким, как этот, серия частных оазисов со сладкой водой, ярким небом и теплыми скалами.

Хотя… будет ли мне разрешен вход в царство, предназначенное для добрых фейри, или моя помощь ворону отправит меня прямиком в подземный мир?

Решив, что в данный момент совершенно бесполезно беспокоиться о судьбе, я закрываю глаза и погружаюсь в сон.

Глава 52

Я просыпаюсь из-за непрекращающегося жужжания. Хотя я никогда не желала зла ни одному существу, я все же сержусь на насекомое, которое меня разбудило. Когда я моргаю, чтобы окончательно проснуться, я с большим удивлением понимаю, что накрыта пальмовыми листьями.

Неужели буря пронеслась по Монтелюче, пока я спала? Я приподнимаюсь на локтях, листья бесшумно соскальзывают с моего разогретого отдохнувшего тела и скользят в прозрачный водоем. Для штормового ветра пальмовые листья лежали слишком аккуратно. Все на моем теле. Нет, кто-то положил их на меня. Не стоит бояться того, кто защитил вас от солнца, и все-таки мой пульс учащается, когда я, прищурившись, оглядываю оазис. Единственные живые существа, которых я вижу, кроме роя жужжащих насекомых, – это мой конь и мой ворон.

Ну, не совсем мой ворон.

Просто ворон, которому я случайно помогаю.

Ворон, чьи глаза сейчас закрыты. Когда я задаюсь вопросом, не он ли тот, кто укрыл меня пальмовыми листьями, меня затягивает в мир без света, если не считать горстки звезд и далекого костра.

Я стою на холме, в нескольких шагах от женщины, одетой в красный шелк, и мужчины, одетого во все черное. Они не видят меня, слишком занятые тем, что разглядывают людей, собравшихся вокруг костра, поэтому я открыто изучаю их.

Вьющиеся локоны женщины достигают ее узкой талии и развеваются на ветру, которого я не чувствую, тот же ветер треплет плащ и черные волосы мужчины, которые вьются вокруг его закругленных ушей.

– Мой отец хочет, чтобы мы поженились. – Женщина поворачивается, и я вижу ее профиль. Прямой нос, светлые глаза, кожа такая же темная, как ее волосы, и губы такие полные, что они похожи на шелковые подушки на лодке Птолемея Тимея.

– Я знаю. – Мужчина смотрит на женщину, и я замечаю, что его глаза подведены углем. Это напоминает мне об отце. Я предполагаю, что мужчина, на которого я смотрю, – еще один последователь ворона.

– Тебе не нужно беспокоиться. Мы с тобой не поженимся, Лор.

Лор. Я делаю глубокий вдох. Это мужчина, которому принадлежит крылатая пятерка. Хозяин воронов. Что, безусловно, странно, учитывая, что Морргот считает королем себя. Возможно, этот человек – мятежный человеческий король сторонников ворона, в то время как Морргот правит животной частью племени.

– Ты так сурова. – Мне кажется, голос Лора похож на голос Морргота, но люди, которые проводят много времени вместе, начинают действовать и говорить одинаково.

Женщина легко и мелодично смеется.

– Прибереги театральность для тех, кто тебя не знает.

Лор улыбается, изгиб настолько тонкий, что я, возможно, не заметила бы его, если бы не блеск его зубов.

– Cian – моя истинная пара.

– Я слышал. Он не переставал говорить об этом с тех пор, как ты проникла в его разум. – Они оба поворачиваются обратно к костру. – Твой отец слышал?

– Мой отец не услышал бы этого, даже если бы я кричала ему на ухо. Он хочет, чтобы мы с тобой поженились. Браки – это игры власти, а не любовные союзы. – Помолчав, она добавляет: – Он хочет заполучить твое королевство, Лор. На твоем месте я бы ему не доверяла.

– Ты знаешь лучше, чем кто-либо другой, Бронвен, что я никому не доверяю.

– Ты доверяешь мне, разве нет? – Это та же самая женщина, что и слепая прорицательница, которая предсказала мое будущее?

– Ты пока ни разу не дала мне повода усомниться в тебе.

Я подхожу ближе, впитывая ее черты. Женщина, стоящая на вершине холма, великолепна. Ее кожа гладкая, как растопленный шоколад. С того места, где я стою, я не могу сказать, какого цвета ее глаза, но определенно не белые.

– Что с тобой случилось? – шепчу я вслух.

Она не поворачивается, в отличие от Лора. Он смотрит на меня сверху вниз, глаза так сильно замазаны черным, что его яркие радужки выделяются подобно монетам.

– Фэллон?

Я замираю.

Он знает мое имя. Лор знает мое имя!

– Бронвен! – кричу я, чтобы привлечь внимание женщины и спросить, почему она выдает себя за слепую уродливую старуху.

Она поворачивается, но не ко мне. Она поворачивается к долине и костру, который выбрасывает искры в ночной воздух. А потом она исчезает, и Лор тоже. Так же как холм и обилие теней.

Я сижу на валуне, смотря широко раскрытыми глазами на Морргота.

– Какого подземного мира это было?

Морргот, уже проснувшись, просто смотрит в ответ. Очевидно, с тех пор, как он послал мне видение Бронвен и Лора.

– Что случилось с Бронвен?

Морргот продолжает пялиться, и у меня возникает искушение засунуть мизинцы в уши на случай, если там застряла вода и я пропустила его ответ, но Морргот не говорит вслух, так что это было бы довольно бессмысленно.

– Она была так красива. Что с ней случилось? А с Киэном? Кто он такой? Кроме того, что он ее истинная пара. Подожди, истинная пара означает муж? – Тишина. – Почему ты таращишься на меня так, будто я сошла с ума? Разве ты не… – Я оглядываюсь, собираю несколько листьев и прижимаю их к своей обнаженной груди, внезапно смущаясь. – Разве не ты послал мне видение?

Раздается хруст ветки, и мое сердце бешено колотится. Я вижу Фурию, разгуливающего вокруг, и успокаиваюсь.

Нам пора идти.

Небо померкло и потемнело, пока я спала. Теперь оно окрашено в жидкие золотые и бархатистые оранжевые тона, цвета огня, потрескивающего в видении Бронвен и Лора.

Вздыхая, я собираю одежду и натягиваю на себя. Хотя она и не пахнет приятнее, но выглядит ярче. Как я скучаю по запаху мыла, по тому, как оно скользит по моей коже. Возможно, как только мы доберемся до Тареспагии, у меня будет возможность как следует помыться.

Запихивая корсет в сумку, не особо заботясь о том, что он может выпасть, я снова спрашиваю:

– Итак, что случилось с Бронвен? И с Киэном?

Это ее история, Фэллон.

Я ворчу в отчаянии:

– Ну, ее здесь нет, чтобы рассказать, правда?

Морргот кружит вокруг меня.

Я сдуваю прядь волос, прилипшую к щеке.

– Она знает все обо мне; будет справедливо, если я хоть что-то узнаю о ней.

Снова тишина.

– Я не сяду на Фурию, пока ты…

Cian и Cathal – братья.

Я так ошеломлена тем, что он сделал мне одолжение, что требуется целая минута, чтобы осознать эту мысль.

– Это делает ее моей?.. О боги, Бронвен – моя тетя? – Я кричу это так громко, что спугиваю двух алых птиц с дерева. Удивительно, что они околачивались поблизости, когда вокруг хозяйничал огромный страшный ворон. Впрочем, я полагаю, у Морргота нет привычки нападать на представителей животного мира.

Я поделился с тобой информацией. А теперь, пожалуйста, садись на коня.

Я не двигаюсь, просто не в силах. Пытаюсь осознать, что у меня есть родственник, о котором я никогда не слышала. Хотя женщины утверждают, что способны делать две вещи одновременно, это умение, очевидно, прошло мимо меня, как и моя сила фейри. Меня действительно обошли стороной во время раздачи способностей. Может быть, то, что отец из воронов, обнулило все хорошее.

Фурия роет копытами траву и фыркает.

– Да иду я. Иду. – Я надеваю ботинки и вешаю сумку через плечо, а затем хватаюсь за поводья и с легкостью подтягиваюсь. Фурия, должно быть, почувствовал, что я стала ловчее, потому что он начинает идти еще до того, как я сажусь в седло.

Мы доберемся до Сельвати к восходу, проведем там день, а затем отправимся в Тареспагию.

Сельвати – что-то вроде Ракоччи по эту сторону Монтелюче, только населения в четыре раза больше. Я слышала, что большинство людей живут в нищете и зарабатывают на жизнь вымогательством ничего не подозревающих тареспагийцев.

– Где мы проведем день? – Я молюсь, чтобы он не предложил спрятаться под куском ржавого металла.

В доме друга.

Меня так и подмывает спросить: у тебя есть друзья? Но прикусываю язык и спрашиваю о другом:

– Дом со стенами, крышей и кроватью? – Я почти добавила ванну в свой список, но не хочу показаться требовательной или изнеженной. Что на самом деле странно, потому что меня не так уж волнует, что Морргот думает обо мне.

Со стенами, крышей и кроватью.

Я глубоко вдыхаю сумеречный воздух, скованность в моей груди ослабевает.

– Теперь я действительно рада открыть для себя Сельвати.

Не позволяй восторгу ускользнуть вместе с твоей смелостью. Реджио угнетали людей на протяжении многих веков, из-за чего те ожесточились.

Скованность возвращается в десятикратном размере, как будто я снова надела корсет и дважды обернула его вокруг груди, прежде чем завязать шнурки.

– Тогда почему мы весь день пробудем там?

Потому что в темноте легче передвигаться незамеченными.

– Данте и его армия все еще позади нас?

Нет. Они опережают нас.

– Опережают? Как?

Сегодня утром они сели на корабль и к вечеру пришвартуются в Тареспагии.

– Откуда ты все это знаешь?

Я поймал нескольких спрайтов, обсуждавших это, пока ты спала.

Я бледнею, потому что под «поймал» он, должно быть, имеет в виду…

– Они еще живы?

Морргот огибает дерево с коричневым стволом и раскидистыми ветвями, усеянными упругими зелеными листьями размером не больше детской ладошки.

– Ты убил их?

У меня не было выбора, наконец говорит он.

– У всех есть выбор!

Ты бы предпочла, чтобы я позволил им улететь с информацией о том, где ты и с кем? Ты знаешь, что бы тогда сделал Марко? Он отправил бы за тобой всю армию, но не для того, чтобы похитить, а чтобы убить.

– Данте не позволил бы ему убить меня. Что касается спрайтов, ты мог бы, – я поднимаю руку в воздух, – я не знаю, привязать их к дереву, пока мы не освободим остальных твоих воронов.

Данте бессилен. Что касается спрайтов, если бы я их привязал, еще до наступления сумерек их бы съели дикие кошки, которые рыщут по эту сторону горы.

Кровь, которая начала возвращаться к моим щекам, отхлынула прямо от них.

– Дикие кошки?

Или сельватины.

Желчь подкатывает к горлу, когда я бросаю взгляды по сторонам, высматривая кровожадных животных и людей.

– Сельватины – каннибалы? – шепчу я, боясь, что мой голос донесется до них и предупредит о том, что в их сторону направляется свежая еда.

Не все.

Это меня нисколько не успокаивает.

– Я выспалась так, что мне хватило бы на целую неделю. Не нужно отдыхать в Сельвати. Я только возьму плащ с капюшоном и…

Тебе не о чем беспокоиться, Фэллон.

– Ты только что сказал мне, что сельватины жрут людей. Я не хочу, чтобы меня съели! Не знаю, как у тебя, но мои конечности не восстанавливаются…

С лихорадочным ржанием Фурия отступает назад, затем встает на дыбы так стремительно, что мои внутренние органы ударяются о позвоночник. Обхватив бедрами седло, я вцепляюсь в гриву жеребца.

Когда копыта Фурии ударяются о землю джунглей, я замечаю женщину, покрытую татуировками коричневого цвета от линии роста волос до самой кутикулы.

– Это она, – улыбается она, обнажая полный набор почерневших зубов.

Глава 53

Женщина раскачивается, как маятник часов, повиснув на лиане, обернутой вокруг предплечья и лодыжки, ее длинные дреды раскачиваются в такт ее гибкому мускулистому телу. Нагрудник из многослойных цепочек, закрепленный на шее и талии, дрожит на ее покрытом хной торсе.

– Она? – Я ищу Морргота в густой листве, но все, что я вижу, – это десятки мужчин и женщин, скорчившихся на ветвях, покрытых татуировками с головы до ног, как чернозубая женщина передо мной.

– Девчонка, которая разговаривает с животными, – продолжает женщина.

Фурия дергается, переступая с одного копыта на другое.

– Все королевство гудит о тебе, – добавляет тощий долговязый мальчик.

Я сглатываю:

– Вам не следует верить всему, о чем вы слышите.

– Так ты тут с человеком разговаривала? – спрашивает еще один на дереве. У него заостренные нос и подбородок, а также изящные скулы, и я подумала, что это женщина, но обнаженная грудь – мужская.

– Эм. Нет. С конем. – Мои руки такие липкие, что кожаные поводья намокают. – Но не то чтобы он отвечал мне. – Я пожимаю плечами. – Одинокие люди и их причуды. В любом случае я должна, эм, идти.

Кое-кто хихикает, и я с нарастающей тревогой осознаю, что у них всех черные зубы, а из-за плеч торчат перья. Моя надежда на то, что перьями украшены их дреды, рушится, когда одна из женщин вытаскивает длинную стрелу с невероятно острым наконечником из бивня и вставляет ее в лук.

– Морргот, – бормочу я себе под нос.

– Не нужно ругаться, девочка. Мы не планируем тебя убивать.

Просто съедите меня кусочек за кусочком…

– Нам не заплатят, если ты умрешь.

– Заплатят? – Мое сердце, колотящееся о позвоночник с тех пор, как женщина, словно кокос, упала с дерева, замирает.

– За твою голову назначено вознаграждение, – отвечает мужчина с утонченными чертами лица.

– Кто… – Голос срывается, и я пытаюсь снова: – Кто назначил вознаграждение за мою голову?

– Сам король.

Вот… merda. В каком подземном мире мой верный телохранитель-ворон? Он держится в стороне, беспокоясь, что я наброшусь на него, если он убьет всех этих людей на деревьях?

Конечно, я бы точно разозлилась, но ведь злая напарница лучше, чем плененная. Я попрошу его устроить некоторый хаос, оборвать несколько лиан и сломать пару веток, чтобы Фурия мог убраться отсюда.

– Слезай с коня, или мы его подстрелим, – угрожает женщина.

Мое сердце срывается вниз, а затем подпрыгивает так высоко, что я стискиваю стучащие зубы, чтобы оно не выпрыгнуло наружу.

– Морргот!

Спроси их, сколько золота обещает король.

Он серьезно?

– Ты планируешь потребовать за меня выкуп? – бормочу я себе под нос.

Женщина, обвитая лианой, выгибает бровь, которая складывается в завитки чернил, украшающие ее лоб.

– Ты что, тупая? Не услышала, что мы сказали?

Нет, Фэллон. Я планирую откупиться, чтобы мы могли отправиться в путь.

– Сомневаюсь, что у меня с собой достаточно денег, чтобы соревноваться с королевской наградой, – бормочу я.

– Что она говорит? – спрашивает кто-то.

– Просто болтаю с конем. – Я наклоняюсь и глажу Фурию по мокрой от пота шее. – Сколько за меня обещают?

– Сто золотых монет.

Ого. Цена за мою голову ошеломляющая, особенно учитывая, что полукровкам ежедневно напоминают об их никчемности.

Предложи им сотню.

Сквозь стиснутые зубы я говорю:

– У меня нет…

У меня есть.

Я хмурюсь, потому что не помню, чтобы к его когтю был привязан кошелек.

– Где?

– Слезай с лошадки, девочка. – Женщина бесшумно падает на землю.

Фурия отступает, после начинает оглядываться вокруг себя, потому что мы окружены.

Предложи им сделку!

– Я заплачу столько же, если вы позволите мне пройти.

Джунгли затихают, как будто листья и насекомые тоже затаили дыхание.

– У тебя есть сотня золотых монет? – спрашивает женщина.

– Да. – Я смотрю вверх, призывая Морргота вызвать их в виде дождя, но с неба не падает ни одной монеты.

Человек с изящным лицом говорит на языке, которого я не понимаю.

– Лириал думает, что ты блефуешь.

Я предполагаю, что Морргот так долго молчит, потому что собирает монеты.

– Это не так.

– Тогда сотня за тебя и еще пятьдесят за коня.

– Что? – Мои пальцы скользят по поводьям. – Это…

Отлично. Скажи им, что согласна.

Я не могу решить, радует меня или беспокоит то, что он остается рядом, а не улетает забирать деньги из своего кошелька.

– Вы заключили со мной сделку. Теперь…

Снова раздается цокающая речь. Та, которая обвита лианой, говорит:

– Мы обсудили между собой и пришли к выводу, что ты слишком легко согласилась.

– Потому что у меня есть другие дела. – Воронов нужно собирать. – Знаете что, мое предложение – сто двадцать пять монет. Соглашайтесь или нет.

Что ты делаешь, Фэллон?

– Никакой сделки. – Лириал подходит к женщине, обвитой лианой, и хватает поводья Фурии, не настолько сильно, чтобы вырвать их из моих рук, но достаточно сильно, чтобы мой конь не дергался. – Но мы с братьями и сестрами удивлены, откуда у круглоухой шлюхи такие богатства?

– Шлюхи?

– Мы слышали, где ты работаешь, девочка. – Губы женщины с лианой кривятся в отвращении.

Я раздраженно фыркаю:

– Я работаю в таверне, а не в борделе. Почему все считают, что «Дно кувшина» – это публичный дом? Он не из-за этого называется «дном». Единственное дно, которое видит большинство посетителей, – дно бутылки.

Фэллон, рычит Морргот.

Я игнорирую его рычание. Я хотела бы увидеть его реакцию, если бы кто-нибудь назвал его небесный город грязным гнездом, полным похотливых птиц, занимающихся непристойностями, вороны ведь тоже каким-то образом совокупляются. Впрочем, не уверена.

Рисунки на лице Лириала возвращаются в прежнее положение.

– Как девушка, которая работает в таверне, – я ценю, что он использует это определение, – так богата?

– Состоятельные друзья.

– Состоятельные? – Чернильные завитки на его лбу сдвигаются.

Несмотря на то что я хочу продолжить свой путь, я разъясняю значение слова для дикарей:

– «Состоятельные» – значит богатые.

– Насколько богатые?

– Очень богатые.

Фэллон. Рычание Морргота вырывает меня из этого нелепого разговора. Просто скажи им, что ты дашь сто пятьдесят золотых, а они позволят нам отправиться в путь.

Сто пятьдесят… Я представляю все, что могла бы купить за сто пятьдесят монет, вещи, которые бы сделали жизнь Нонны и мамы комфортнее, представляю, что могла бы помочь семье Амари. Переместить «Дно кувшина» в Тарекуори. Покрасить в серебряный черную облупившуюся вывеску. Может быть, они бы сменили название на «Крышка кувшина» или «Серебряный графин».

– Поскольку твои друзья такие богатые, мы хотим две сотни. – Лириал склоняет голову набок. – И немедленно. – В его голосе слышится насмешка, как будто он не верит, что я действительно могу достать их.

Не могла бы ты, пожалуйста, избавиться от них, Фэллон? Соглашайся и двигайся дальше.

Согласиться на двести? Тот факт, что он готов расстаться с такой суммой денег, заставляет меня пожалеть, что я не договорилась о гонораре за поиск сокровищ или по крайней мере о выплате, если дела пойдут слишком туго и мне придется выйти из игры.

– Хорошо, но ни монетой больше! – Я кричу, потому что шум вокруг поднялся до головокружительного уровня. Так много цоканья, что кажется, будто каждое дерево по эту сторону Монтелюче кишит цыплятами.

Лириал наклоняет голову. Руки обхватывают мою талию и хватают поводья, удерживая меня в клетке.

– Не двигайся, – говорит худощавый парень, которого я видела раньше, от его зловонного дыхания у меня слезятся глаза.

Я надеюсь, они используют золото Морргота, чтобы вылечить свои гнилые зубы.

– Что ты дела…

Он срывает мою сумку с плеч лезвием, которое затем подносит к моему горлу. Сумка приземляется к босым ногам Лириала. Мужчина приседает и роется в ней, вытаскивая флягу и корсет. Он отбрасывает их в сторону, затем переворачивает сумку. К его разочарованию, как бы сильно он ни тряс, больше ничего не выпадает.

– Никаких монет. Проверьте седло!

Двое его приятелей проводят руками по седлу, а затем и по моим ногам. Меня так и тянет пнуть их, но это ничем хорошим для меня не закончится, учитывая приставленное к шее ржавое лезвие.

Когда они, прищелкивая языком, сообщают, что под седлом Фурии нет никакого золота, Лириал поднимает голову, и из-под его дредов торчат уши.

Заостренные уши.

Такие же заостренные, как и черты его лица.

Такие же заостренные, как у чистокровного командора, который поднял шум из-за того, что я пропала.

– Ты чистокровный. – Я обвожу их взглядом. – Вы все чистокровные! – У них такие длинные волосы, что мне следовало бы сложить два и два, но меня ввели в заблуждение их почерневшие зубы и место обитания.

Если только они на самом деле не живут в особняках в Тареспагии, не переодеваются в нищих и не чернят зубы, чтобы отбирать кошельки у путников.

– Вы, фейри, намного выше полукровок в пирамиде благосостояния лючинцев, так почему же вы болтаетесь в джунглях? Разве на этой стороне королевства к чистокровным не относятся как к полубогам?

– Где деньги, девочка? – спрашивает Лириал.

Они, очевидно, не те чистокровные, к которым ты привыкла, Фэллон.

Очевидно. Глаза подергиваются от всплеска адреналина, я вглядываюсь в сгущающиеся тени вокруг меня, пытаясь разглядеть очертания птицы.

Как я понимаю, им было запрещ… Это что, чертов нож у твоего горла?

Сквозь едва приоткрытые губы я выдавливаю:

– Определенно, похоже на то.

Значит, его не было, когда мальчик запрыгнул на седло…

Искушение потребовать, чтобы он больше не оставлял меня одну, угасает, когда металл царапает мою кожу и капля крови скатывается по шее подобно жемчужине.

Морргот произносит множество слов. Каждое звучит хуже, чем прозвище, которое он придумал для меня.

Звон, за которым следует низкий звук «умпф» прямо у меня за спиной. Мальчик обмякает, как переваренная лапша, и наклоняется в сторону. Легкое движение моих бедер, и он падает с Фурии вместе с толстым кошельком.

Раздается шипение, фейри сначала смотрят на кошелек, который прилетел в их собрата-дикаря, а потом в пурпурное небо.

– Точно в цель, – ворчу я.

– Как ты… Как?.. – Зеленые глаза Лириала раскрываются так же широко, как и его рот.

– Магия, – говорю я, прежде чем задаться вопросом, почему он и его люди – чистокровные фейри – не используют магию против меня. Решаю не подшучивать над ним.

Я сжимаю и разжимаю пальцы вокруг поводьев.

– Наша сделка завершена. Убирайтесь.

Ни он, ни женщина не двигаются.

– Разве мой голос не донесся до ваших больших ушей?

– Мы услышали тебя, девочка. Нам нужно пересчитать.

С их скоростью я пробуду здесь до рассвета.

– Там все.

– Мы. Пересчитаем.

Я сдуваю прядь с лица.

Счетовод поднимает глаза через полчаса и говорит что-то, отчего уголки губ Лириала приподнимаются. Неужели Морргот продешевил? У меня нет магических математических способностей, поэтому я не могу за мгновение подсчитать количество золота, но я могу сказать, что там много монет.

Больше, чем я когда-либо видела в одном месте и в одно время.

– Что? – я огрызаюсь.

Хотя Лириал все еще держит поводья, Фурия начинает гарцевать.

– Пришли нам еще один мешок с небес, и мы позволим тебе уйти.

Глава 54

Ты слышала, как остроухая свинья попросила, чтобы ей что-нибудь послали с небес, верно, Behach Éan?

– Я знаю, ты считаешь меня наполовину фейри, наполовину сумасшедшей, – бормочу я со всей самоуверенностью, на которую способна та, что окружена неразумным лесным народом, – но уверяю тебя, я полностью разделяю твои чувства.

К этому моменту меня уже не волнует, если фейри джунглей решат, что я разговариваю сама с собой.

Не нужно выходить из себя. Я просто хотел убедиться, что мы с тобой на одной волне.

Прежде чем я успеваю спросить, чего, Котел возьми, добивается Морргот, дым вырывается из глаз Лириала и отрывает ему руку по локоть. Словно убирает начисто. Ни ткань, ни кость не соединяют отросток, который теперь свисает с удила Фурии.

Мой желудок сжимается. Фурия чувствует свободу.

Последнее, что я вижу, – это глаза Лириала, закатывающиеся на его милом личике, и его спутницу, с визгом подхватывающую его.

Летят стрелы. Поскольку Фурия, кажется, знает, куда направляться, я поворачиваюсь в сторону оперенных снарядов. Нонна научила меня никогда не поворачиваться спиной к врагу, потому что гораздо больше шансов уклониться от ударов у того, кто их предвидит.

Хотя я реагирую быстро, Морргот реагирует быстрее. Его бесформенная чернота, кажется, увеличивается, когда он мечется влево и вправо, вверх и вниз, отбивая град стрел. Я почти расслабляюсь настолько, чтобы обернуться, но замечаю белый отблеск как раз в тот момент, когда стрела пролетает свозь мой дымовой щит.

Я поворачиваю голову в сторону, ударяясь ухом о плечо, и стрела свистит мимо виска.

Фэллон!

Морргот окаменел и уставился на меня с таким потрясением, как будто это первый раз, когда что-то прошло сквозь его дым.

Я рада, что не потеряла бдительность, иначе стрела вонзилась бы мне в середину лба. Мудрая Нонна.

– Я в порядке, Морргот.

Стрела вонзается в соседний ствол, выводя его из транса. Он ничего не говорит, защищая меня от других стрел. Только когда Фурия покрывается потом и мы отрываемся от плохих фейри, он снова приобретает форму птицы.

Стрела… В тебя попали?

– Нет.

Тем не менее он облетает вокруг меня, чтобы проверить.

Я хочу спросить его, почему моего слова для него недостаточно, но у Морргота проблемы с доверием, и он, кажется, искренне обеспокоен, поэтому я позволяю проверить.

– Твое золото!

А что насчет моего золота?

– Нам нужно вернуться и забрать его.

Почему?

– Потому что, во‐первых, его было много, а во‐вторых, эти разбойники наверняка найдут ему ужасное применение.

Благодаря этому они будут держаться подальше от тебя. Это все, что имеет значение. Кроме того, там, откуда золото взялось, есть еще много чего.

– А откуда оно взялось? – И нет, я не планирую воровать у него, но это не значит, что я откажусь, если он даст мне монетку. Или три. Я многое вытерпела.

Из – как ты выразилась? – моего гнезда, полного похотливых птиц.

Я замираю, потому что не помню, чтобы произносила это вслух, должно быть, вырвалось. Я меняю тему:

– Я не могу поверить, что ты отрубил руку Лириалу.

Морргот не торопится с ответом.

Ему повезло, что он остался с головой.

Я проглатываю кислый комок, подступающий к горлу. Все конечности Морргота сделаны из железа.

– Но рука ведь не отрастет заново, да? – Стук моего сердца совпадает с быстрой рысью Фурии.

Ты должна признать, что я вел себя наилучшим образом. Я оставил остальных невредимыми. Если бы это зависело от меня, у тебя не было бы времени болтать с ними, а у них не осталось бы конечностей, чтобы метать стрелы в твою сторону.

Я решаю не обращать внимания на его замечание и сосредоточиться на том, чтобы мой кокосовый обед не пытался сбежать из желудка.

– Болтать? Это действительно то, что, по-твоему, я делала?

Ну, вы обсуждали статус фейри в лючинском обществе.

– Я старалась выиграть время, чтобы ты вытащил меня из этой отвратительной ситуации! Которая, кстати, произошла по твоей вине.

Не помню, чтобы назначал цену за твою голову.

Я поднимаю голову и вглядываюсь в кроны освещенных звездами ветвей.

– Я говорила не о вознаграж…

Фурия перепрыгивает через поваленное дерево, эффектно захлопывая мне рот. Его темп снова становится безумным. Либо он все еще чувствует злых фейри, либо Морргот подгоняет его, чтобы я больше не могла спорить.

Я провожу остаток ночи, цепляясь за Фурию, пока он мчится по головокружительной неровной местности, и восхищаюсь сумеречной обстановкой. Понимаю, что это не обзорная прогулка, но я снова достаточно спокойна, чтобы оценить великолепие.

Пока я не слышу, как над моей головой ломается ветка, за которой следует царапающее шипение.

Морргот снижается.

– Что это было?

Я получаю ответ полсекунды спустя, когда два сверкающих глаза на большой морде, покрытой пятнистым мехом, смотрят на меня.

– Это… леопард? – Мой шепот напряжен так же, как тело хищника, который, как я нервно отмечаю, почти такого же размера, как Фурия.

Морргот издает раздирающий уши вопль, от которого слюна попадает в мои дыхательные пути. Когда я хриплю, плечи леопарда разгибаются, он встает на лапы и, развернувшись, исчезает в кустах.

– Я не знала, что ты способен издавать такие звуки. – Из-за сухого кашля мой голос звучит сдавленно.

Я предпочитаю проникать в разум.

– Итак, проникновение в разум. Это сила воронов?

Нет. Только я способен на это.

– Почему только ты можешь проникать в сознание животных и людей без их согласия?

Расскажу в другой раз.

– Зачем откладывать на потом? Нам предстоит долгий путь. Мы можем поболтать. Так время пройдет быстрее.

Это выдаст наше местонахождение.

Я закрываю рот и осматриваю землю и деревья. Только пение ночных существ нарушает тишину, которая, кажется, сгущается, как туман, по мере приближения к океану.

Когда адреналин иссякает, каждая косточка в теле дает о себе знать, и больше всего болит грудь. Я поднимаю руку к груди, и легкое прикосновение ладони к торчащим соскам заставляет меня вскрикнуть.

Морргот пикирует вниз.

Что? Что такое?

– Ты знаешь, что у женщин есть нечто, называемое грудью?

Золотая кайма, обрамляющая его зрачки, становится не толще, чем тонкие обручальные кольца, которые носят родители Сибиллы. Он пристально смотрит только на лицо. Не ниже. Либо он незнаком с женской анатомией, либо он очень благороден.

А что с твоей… грудью?

Должно быть, он вдохнул насекомое или песчинку, потому что его голос внезапно звучит хрипло.

Подождите. Он же мысленно говорит со мной, или проникает в мой разум, или как там он называет свою способность. Его голосовые связки не задействованы, верно? Может быть, он просто сбит с толку обсуждением женских частей тела.

Я прижимаю ладонь к упомянутой части тела, чтобы она не подпрыгивала. Теперь, когда я обратила внимание на боль, это все, о чем я могу думать.

– Бандиты забрали мою сумку. Мой корсет был внутри. – Я хотела от него избавиться, но теперь, когда это произошло… Я вздыхаю, слыша, как суеверная Джиана напоминает мне не загадывать желания, исполнения которых я не хочу.

Меня осенила идея. Не самая лучшая, но это могло бы принести мне некоторое облегчение.

Когда я отпускаю поводья и расстегиваю рубашку, Морргот опускается ниже, похоже, забыв размахивать крыльями. Он превращается в дым прямо перед тем, как чуть не врезается в остроконечные уши Фурии, и взлетает вверх. Оказавшись достаточно высоко, он снова приобретает форму.

Что ты делаешь?

Его голос звучит раздраженно, как будто я каким-то образом виновата, что он сбился с полета.

Я подтягиваю помятый подол к ребрам и завязываю его узлом.

– Пытаюсь уменьшить трение. – Мое решение не идеально, но оно помогает. – Ну, вперед, – бормочу я, снова берясь за поводья.

Что теперь?

Синьор Капризуля кажется более угрюмым, чем обычно. Это была долгая ночь, которая наконец-то подходит к концу. Джунгли успокоились, и чернота рассеивается, сереет, оживляя контрасты, которые сглаживала ночь.

– Я не думаю, что смогу сойти за мальчика без корсета.

Взгляд Морргота скользит по моему голому животу, прежде чем остановиться на завязанной узлом рубашке. Он не может сморщить клюв, но его отвращение к моему внешнему виду очевидно.

– Расслабься. Когда мы доберемся до города, я развяжу рубашку. – Я срываю жжено-оранжевый лепесток свисающей орхидеи, который напоминает мне мамины волосы. – Ты думаешь, все знают о награде?

Если даже горное племя слышало об этом, то да.

– Тогда нам следует двигаться дальше. Направляемся прямо в поместье моей семьи.

Нет. Не в дневное время и только после того, как ты отдохнешь.

Я поднимаю взгляд:

– Несмотря на награду, ты доверяешь своему сельватинскому другу, что он не возьмет меня в заложники и не доставит королю?

Да.

– Почему?

Потому что он знает, что может получить от моего возвращения больше, чем сотня золотых.

Ах. Конечно. Бронвен, должно быть, обеспечила ему ведро монет за помощь будущей королеве в избавлении Люче от нынешнего правителя.

– Он знает, – я жестом указываю на него, – о тебе?

Он знает.

– О тебе знает много людей?

Обо мне – да. О моем возвращении – нет. И мы должны продолжать в том же духе, иначе цена за твою голову значительно возрастет.

Он бросает на меня многозначительный взгляд.

Неужели он всерьез думает, что я собираюсь пройтись по улицам Сельвати и заявить, что пробудила от спячки стаю смертоносных воронов? Когда он вернулся два десятилетия назад, он начал войну! Даже если лючинцы не любят своего монарха, они, несомненно, предпочитают мир кровопролитию.

Андреа Реджио был готов к переговорам. Мы договорились о разделе королевства, но вмешался его сын.

Я хмурюсь:

– Так почему вороны убили Андреа? Потому что он передумал?

Мы не убивали сына Косты.

– Тогда кто это сделал?

Андреа был убит собственной плотью и кровью. Своим собственным сыном.

Глава 55

Морргот шокировал меня, заставив погрузиться в полную тишину.

Обвинив нас в убийстве своего отца, Марко собрал всех людей Ракоччи в пещере. Он сказал, что это для их защиты от монтелюченских мятежников и их птиц с железными когтями, хотя на самом деле это было сделано, чтобы выманить меня и моих людей. Он поставил ультиматум: либо мы прекратим огонь, либо он разрушит стены пещеры.

Моему затуманенному разуму требуется минута, чтобы осознать все, что говорит Морргот. Я не питала особой любви к монарху, но теперь… теперь все, что я чувствую, – это чистая ненависть.

После убийства собственного отца Марко чуть не принес в жертву тысячи невинных?

– Я полагаю, ты выбрал прекращение огня, поскольку тебя превратили в металл?

Его сияющие глаза блуждают по моему лицу, как будто хотят увидеть, кому я предана, прежде чем обнародовать какие-либо дополнительные подробности о Приманиви.

Я так и сделал, но он все равно приказал своему фейри земли устроить небольшое землетрясение. Он замолкает, устремив взгляд на горизонт, который быстро наливается цветом. Я приказал своему народу прийти на помощь людям, те неверно трактовали наши намерения и атаковали нас обсидиановыми шипами, которыми снабдил их Марко. Он сглатывает. Я недооценил, насколько глубоко Реджио промыли мозги людям во время нашего пятивекового отсутствия. Бронвен пыталась предупредить меня.

Еще одна долгая пауза, он дрожит всем телом, отчего чернильные перья встают дыбом.

В тот день мы стали предвестниками смерти, а Марко – великим спасителем. Он собрал всех моих людей, павших от нашего проклятия, и двух моих воронов. Одного отдал Юстусу, чтобы тот избавился от него, а другого заколол сам, а затем предупредил меня, что будет убивать одного из моих людей каждый час, пока я не отдам своих последних воронов. Я не думал, что он действительно это сделает, но он не солгал.

Я покрываюсь мурашками.

Он оставлял тела в Ракоччи, чтобы я мог их найти, следил за тем, чтобы трупы выглядели так, словно их растерзали животные, а не собратья. Ненависть к моему виду возросла до такой степени, что группы простых людей поднялись на гору, чтобы попытаться самостоятельно свергнуть злого короля. Ворон в ущелье был убит человеком.

Часть меня хочет погладить Морргота по крылу, потому что рассказ о битве явно дается ему тяжело, но другая часть продолжает настаивать: это его сторона истории. Могу ли я представить, как Марко убивает своего отца? Честно говоря, я никогда не видела короля Андреа, так что нет. Могу ли я представить, как он использует людей и избавляется от них? Да.

Но я также видела, как бессердечно убивает Морргот. Он далеко не невинен.

– А двух последних воронов?

Какой у меня был выбор, кроме как отдать их?

Он говорит «у меня», и это странно, поскольку, как я полагаю, Лор заставил его отдать их. Если только Лора самого не схватили и не обратили в металл.

Я мог бы обречь на смерть каждого человека в королевстве, а мог бы проклясть свой народ еще на несколько лет.

– Что ты имеешь в виду – проклясть свой народ?

Магия моего народа связана с моей. Если сражают меня – сражают их. Я был создан из пяти воронов, чтобы предотвратить такую судьбу, и все же дважды… дважды я подвел их.

– Может быть, тебе стоит попросить своего птичьего бога превратить тебя в сотню ворон в следующий раз.

Меня награждают жестоким косым взглядом.

– Конечно, это сделало бы работу следующего собирателя воронов утомительной, но это значительно увеличило бы шансы избежать проклятия. Представь, каким маленьким ты был бы, если бы тебя разделили на сотню птиц. Я никогда не пробовала вонзить зубочистку в осу, но предполагаю, что это было бы довольно сложно.

Он фыркает, а я улыбаюсь, но слишком скоро мои мысли возвращаются к битве Приманиви, и улыбка гаснет.

Я похлопываю Фурию по мокрой от пота шее.

– Означает ли это, что теперь, когда ты вернулся, некоторые из твоих людей пробудились?

Они смогут вырваться из обсидиановой тюрьмы только после того, как все пять моих воронов объединятся.

– Камень? Разве они не превращаются в железо, как ты?

Нет. Только я покрываюсь металлом.

Я, прищурившись, смотрю на светлеющее мерцающее море. Подумать только, на дне лежит корабль, наполненный каменными статуями людей и птиц. От вида далеких белых вершин в моей голове появляется мысль.

Я бросаю взгляд на Морргота:

– Могут ли змеи прикасаться к обсидиану или это влияет на них так же, как на ваш вид?

Это на них не влияет. А что?

Слава богам, ведь я бросила шипы в канал. От моего вздоха может перевернуться корабль.

– Ты знаешь, что я вроде как могу общаться с животными? Ну, я дружу со змеем.

Он настороженно смотрит на меня.

– Может быть, я могла бы научить его вынимать шипы из твоих людей и воронов? Или оттащить корабль поближе к берегу? Или что-то еще. Он огромный и очень сильный.

Я прикусываю губу, продумывая план действий. Во-первых, я должна была бы привести Минимуса к южному побережью Люче, туда, где корабль затонул. Это добавило бы еще несколько дней к моей миссии, но если это сработает…

Энтони и его команда подтаскивают корабль к берегу, чтобы ты могла освободить моего последнего ворона.

Мои глаза и рот широко раскрыты, и я втягиваю слишком много воздуха.

– Каждая лодка, которая заходит в эти воды, тонет! Ты приговорил его к смерти.

Он не умрет.

– Почему? Потому что Бронвен предвидела, что с ним все будет в порядке?

Да.

– Что, если она ошибается?

Она никогда не ошибается.

– Откуда у нее такая сила? Ни один фейри, которого я знаю, не может предсказать будущее.

Она заключила сделку с шаббинской колдуньей. Ее ви́денье настоящего ради ви́денья будущего.

У меня кровь стынет в жилах при мысли о том, что шаббины обладают такой силой.

– Что она дала колдунье взамен?

Свои глаза.

– Нет, я имела в виду… монеты, драгоценности, своего первенца?

Свои глаза. Шаббины могут видеть все, что видит она. Она стала их глазами.

О… О!

– Они шпионят за нами?

Они наши союзники. Все, чего они хотят, – помочь нам восстать и вернуть то, что принадлежит нам, чтобы мы могли помочь им разрушить чары.

Как странно думать, что Люче будет разделен между двумя монархами.

– Она действительно может видеть будущее?

Действительно.

Я выпрямляюсь в седле, как будто корона уже украшает мою голову. Интересно, когда и как Данте сделает мне предложение? Я мечтаю о роскошном событии с музыкой и цветами. Или предпочесть простоту?

Я надеюсь, что он попросит у Нонны моей руки, а потом опустится на колено, в руке красивое кольцо. Мне бы очень хотелось иметь что-то красивое. Что-то, что ранее не принадлежало никому другому. Что-то, созданное только для меня.

Котел, я так старомодна.

После часа представлений идеального предложения, достойного украсить страницы книги, я бросаю взгляд на рассветное небо, чтобы убедиться – Морргот все еще рядом.

Он парит высоко, устремив взор на горизонт, большие крылья рассекают неподвижный жар. Я не могу читать его мысли, но чувствую, что он тоже обдумывает свое будущее. Как только он достигнет всех своих политических целей и политических целей Лора, найдет ли он себе девушку? Или пять девушек, по одной для каждого своего ворона?

Он смотрит на меня с забавным выражением.

Я думаю, сердце, которое билось исключительно ради мести, не будет биться ни для чего другого, пока все его вороны не вернутся, и я говорю не о тех, которые составляют его тело, а о тех, которые составляют его… Еще раз, что представляет собой группа воронов?

Я помню, как класс хихикал по поводу этого выражения, а директриса Элис напомнила всем, что это не повод для смеха.

Cтая![58]

Стая воронов.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, как ногти по классной доске, и я морщусь. О, как будет хмуриться директриса Элис, когда голубое небо почернеет от птиц. Боги, я начну свое правление с того, что все фейри будут меня ненавидеть.

Пока у меня есть те, кто меня любит – Феб, Сибилла, мама, Нонна и Данте, – все будет хорошо.

Вдалеке появляются плоские крыши, успокаивая мои мысли. Сельвати, погруженный в рассвет, напоминает волшебный город из маминых историй.

Не говори об обмене Бронвен даже своему ненаглядному принцу, или она будет приговорена к смерти.

Я собираюсь ответить, что я не доносчица, когда он добавляет:

Пойми, я не остановлюсь ни перед чем… ни перед чем, чтобы защитить ее, Фэллон Росси.

Я поджимаю губы. Его угроза звучит громко и ясно, особенно из-за того, что он назвал меня именем моей семьи фейри.

– Не предавай меня, и я не предам тебя. – Я пришпориваю Фурию, посылая своего коня в галоп. Я хочу уйти от Морргота подальше, хотя и знаю, что, пока моя задача не будет выполнена, я от него не избавлюсь.

Каким образом я могу предать тебя?

Я чувствую, как он парит надо мной, но мой взгляд прикован к размытому городу.

– Будучи слишком жадным, решишь устранить не одного, а двоих Реджио. – Горячий ветер подхватывает мои слова и швыряет их в ворона.

Глава 56

Твоя рубашка.

Мы с Моррготом не разговаривали с момента нашей размолвки, если слова, сказанные на эмоциях, которыми мы обменялись, можно считать размолвкой.

– Попроси вежливо, и я, возможно, развяжу ее. – Я думала, мы пришли к взаимопониманию, но единственное место, куда мы пришли, – это еще один тупик.

Он не доверяет мне, я не доверяю ему.

Вот такая из нас команда.

Я думаю, он выругался, но, в отличие от лючинского, который звучит мелодично, даже когда на нем кричат, каждое слово на вороньем звучит гортанно и сердито.

– И говори потише. У меня болит голова.

Это заставляет его замолчать.

Я жду, когда он попросит развязать рубашку.

И жду.

Насколько гордой может быть птица?

Если ты не развяжешь свою клятую рубашку, то расправа ждет каждого сельватинина, который будет коситься на тебя. Это действительно то, чего ты хочешь?

Я развязываю узел и позволяю рубашке скрыть мой живот.

– Это не было вежливо.

Я не очень вежливая личность.

Ты даже не личность.

Дом Сьюэлла находится в четырех улицах отсюда. Фурия знает, когда остановиться. Опусти голову и придерживайся тени.

Сельвати состоит из деревянных домов, покрытых либо соломой, либо парусиной, либо тем и другим. Возможно, когда-то это было идиллическое место, своего рода причудливая рыбацкая деревушка, но сейчас преобладающий оттенок – тусклая охра, а самые красивые дома хороши только потому, что у них есть парадные двери, целые окна и крепкая крыша.

Несмотря на раннее время, Сельвати уже переполнен людьми и лошадьми, поэтому я легко вливаюсь в толпу. Хотя я чувствую пару взглядов, брошенных в мою сторону, в целом люди слишком заняты, добираясь на работу, или в школу, или куда там еще они спешат, чтобы заметить пыльную потную девушку верхом на еще более пыльном и потном коне.

По крайней мере я так думаю.

Меня нагоняет молодой мужчина верхом.

– Хорошая у тебя лошадь.

Фурия действительно выделяется ростом и походкой. Другие лошади на этой песчаной улице не такие крупные и высокие, как мой конь. Разве это не иронично, что со мной заговорили не обо мне, а о коне?

Я глажу Фурию по шее, чтобы успокоиться.

– Да.

– Ты девочка? – Взгляд парня отрывается от Фурии и падает на меня.

– Нет.

Он взглядом скользит по моей груди и задерживается на ней. Грубиян.

Какую часть правила держаться в тени ты не поняла, Фэллон?

– Но у тебя есть сиськи, – говорит наблюдательный парень.

– Я просто упитанный. У каждого свои недостатки, – невозмутимо говорю я.

Он явно в замешательстве. Кажется, он не может решить, кто я на самом деле – мальчик с внушительной грудью или девочка, которая его разыграла.

Как и большинство местных, он худой. Как и все, он лысый, с ушами, как у меня, за исключением того, что они торчат, потому что у него нет волос, чтобы спрятать их.

– Ты не мальчик, – наконец говорит он, но в его голосе нет такой уверенности.

Должен ли я вмешаться или ты сможешь избавиться от своего поклонника?

– Ему понравился Фурия, – бормочу я.

Лоб парня морщится.

– Что?

– Я опаздываю. – Я подталкиваю Фурию коленями для ускорения, не потрудившись пожелать парню приятного дня.

Ворчливость ворона передается и мне. Лучше бы это поскорее прошло.

Мои седалищные кости болят каждый раз, когда соприкасаются с седлом, а соски горят, окружающая действительность уменьшает мою жалость к себе. Большинство людей – мешки с костями, с впалыми щеками и ввалившимися глазами, истонченные суровой жизнью. По крайней мере в том молодом человеке была какая-то искра.

Искра надежды и молодости.

Моей первой задачей как королевы будет раздуть эту искру и помочь ей появиться в каждом человеке. Я буду королевой людей – их глазами, их ушами, их сердцами.

Фурия останавливается перед дверью, которая, как мне кажется, когда-то была бирюзовой. Теперь это выветренный серый цвет с зеленовато-голубыми вкраплениями, которые едва выделяются на фоне потускневшей деревянной обшивки.

Мы прибыли.

Я выискиваю ворона на крышах, но его пернатая фигура скрыта из виду.

Спешившись, я оглядываю песчаную улицу в поисках облачка дыма, но ничего не нахожу. Когда Морргот не хочет, чтобы его видели, он до жути незаметен. По крайней мере мне не придется беспокоиться о том, что меня поймают с вороном.

Я набрасываю поводья на шею Фурии как раз в тот момент, когда распахивается дверь и выходит мужчина. Он улыбается, его рот полон кривых зубов, у него коричневая пористая кожа, как ржаной хлеб.

Я не понимала, как сильно мне не хватало искренних улыбок, пока не обнаружила, что разинула рот, глядя на это дружелюбное, открытое лицо. Я быстро оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что улыбка адресована мне, прежде чем улыбнуться в ответ.

Дыша свободнее, чем когда-либо за последние дни, я говорю:

– Вы, должно быть, Сьюэлл.

Он наклоняет голову в сторону дома, к небольшому переулку, который отделяет его стену от соседской. Я веду Фурию в узкий проход, где сыро и пахнет мочой, водорослями и песком. В отличие от Ракоччи, который зимой и летом окутан холодной влажностью, здесь воздух горячий и душный.

Фурию ждет ведро воды, а также охапка сена. Мой конь – да, я считаю Фурию своим – отчаянно дергается, чтобы дотянуться до него, но Сьюэлл ловкими руками, такими же загорелыми, как и все его тело, снимает недоуздок с головы Фурии.

Чувство вины охватывает меня, когда я понимаю, что мне и в голову не пришло снять сбрую или седло там, в оазисе.

Сьюэлл перекидывает поводья через низкорослое дерево, которое выглядит таким же высохшим, как само это место и его жители, затем снимает седло, под ним потеки пота и липкого песка. Все это делается в тишине. Он поднимает ведро из сооружения, которое, как я предполагаю, должно быть колодцем, потому что оно снабжено системой веревок и блоков, и поливает Фурию, который встряхивается, радостно ржет, уткнувшись головой в охапку сена.

Сьюэлл стоит в стороне и наблюдает за ним.

– Какое прекрасное создание.

Я киваю в знак согласия.

– Я полагаю, вы тоже хотите принять ванну.

Я облизываю пересохшие губы, бросая взгляд в сторону колодца.

Сьюэлл смеется:

– Расслабьтесь, синьорина, я не собирался опрокидывать на вас ведро.

Честно говоря, я не уверена, что так уж сильно против. Я не озвучиваю это вслух, боясь, что он может сменить ванну на короткий душ.

Он ведет меня через в дом. Как только закрывается дверь, я говорю:

– Мы забыли привязать Фурию.

– Этот конь никуда не денется. – Голос Сьюэлла звучит уверенно, и я предполагаю, Морргот сказал ему, что он контролирует разум животного.

В отличие от парня, которого я встретила недавно, у Сьюэлла нет акцента. Или, по крайней мере, он не очень сильный. Он не раскатывает свои «р» и не растягивает свои «с» так сильно, как я, но я посещала школу в Тарекуори, так что я научилась говорить, как благородные фейри.

– Спасибо, что приютили меня, – говорю я, оглядывая дом. Он меньше моего.

Здесь нет ни цветов, ни ракушек, ни множества плетеных корзин, прикрепленных к стене, ни сшитых вручную занавесок. Думаю, это дом холостяка, хотя я могу и ошибаться. Он мог бы делить его с женщиной, у которой нет ни времени, ни интереса украшать.

– Это большая честь.

Я замечаю, что он использует слово «честь» вместо «удовольствие», как будто я достопочтенная матрона. Он, должно быть, очень уважает Морргота.

Сьюэлл наполняет стакан водой из кувшина и протягивает его мне:

– У меня есть печенье. Оно немного суховато, но сытное. Хотите?

– Я бы не отказалась от печенья. – Как Фурия, я жадно глотаю воду, затем проглатываю три печенья и запиваю еще одним стаканом воды.

Сьюэлл все еще улыбается мне, и меня внезапно пронзает чувство вины. Что, если я съела его дневную порцию?

Он склоняется в поклоне, из-за которого я хмурюсь. Я собираюсь сказать ему, что я еще не королева, когда дым просачивается сквозь стропила и застывает в форме птицы.

– Сир, прошло столько времени.

Морргот, должно быть, велит ему подняться, потому что Сьюэлл выпрямляется.

– Да. Обе готовы. Проходите. – Он проводит меня через единственную дверь в комнату, которая немного меньше моей, с медной ванной рядом с кроватью.

Окно обшито досками, защищая помещение от солнца, и все же жара стоит удушающая. В полдень солнце, должно быть, поджаривает эти дома до хрустящей корочки. Морргот усаживается на деревянный каркас кровати.

– Могу я принести вам что-нибудь, сир?

– Может быть, птичью ванночку и миску с семенами? – весело предлагаю я.

Улыбка сползает с лица Сьюэлла.

– Что?

Не насмехайся над этим человеком. Он хороший.

Мои щеки горят.

– Я дразнила тебя, а не его. – Я поворачиваюсь к Сьюэллу и указываю рукой на ворона: – В настоящий момент мы с Моррготом не в лучших отношениях.

Краска отливает от лица Сьюэлла, исчезая вместе с румянцем, делая его таким же пепельным, как стены его дома.

Морргот, должно быть, убеждает его, что я шучу, потому что его лицо медленно светлеет.

– Долгая неделя, – извиняющимся тоном произношу я.

– Что ж, я лучше дам вам отдохнуть. Вам еще многое предстоит сделать. – Он переступает порог.

О да, не напоминайте мне. С усталой улыбкой я говорю:

– Еще раз спасибо за ваше гостеприимство.

– Не нужно благодарностей. Друг Лора – это мой друг.

– Я не…

Дверь закрывается.

– …друг Лора, – заканчиваю я, но он уже ушел. Я поворачиваюсь к Моррготу, который до сих пор находится здесь. – Почему ты сказал ему, что я дружу с твоим хозяином?

Он предположил.

Я раздраженно фыркаю, но ванна манит, и через несколько секунд я обнажена и вхожу в воду. Она холодная, но на ощупь божественная. Я закрываю глаза и сгибаю ноги, чтобы поместиться в ванне.

На тарелочке есть мыло.

Закрыв глаза, я ворчу:

– Ты все еще здесь?

Я обещал охранять тебя, помнишь?

Я открываю глаза и смотрю на ворона:

– Ты также обещал убить меня.

Это было не обещание, Фэллон; это было предупреждение.

– Никакой разницы.

Я шарю по стенкам ванны в поисках куска мыла, которое настолько истерлось, что тает в моих ладонях, бледно-розовое маслянистое месиво, пахнущее розой пустыни. Я встаю, стараясь не расплескать драгоценную горстку, и тру кожу головы, затем мою подмышки и между ног. Я стараюсь не касаться сосков, которые превратились из пыльно-розовых в тревожные малиново-фиолетовые.

Я опускаюсь обратно в ванну и ополаскиваюсь, лениво отмокаю.

Фэллон. Кровать.

– М-м-м…

Фэллон.

Мои глаза приоткрываются. Лучи света, пробивающиеся из-за окна, становятся ярче, белее.

Не засыпай в ванне.

– Почему нет?

Ты можешь утонуть.

– В таком количестве воды? – Я провожу ладонями по пенистой глади, поднимая застывшие пузырьки. – Может, мне и нравится бросать вызов судьбе, но…

Пожалуйста.

Это единственное слово заставляет меня вылезти из ванны и забраться в постель. Я издаю стон, когда простыни касаются моей кожи, а моя щека касается подушки.

– Я сломлена, Морргот. Ты сломал меня.

Мне кажется, я слышу, как он вздыхает, но этот звук вполне мог сорваться с моих губ.

Отдыхай, Behach Éan.

– Ты все еще не сказал мне, что это значит, – бормочу я в подушку.

Если он и ответил мне, я уже крепко сплю и не слышу.

Глава 57

Я просыпаюсь с самым божественным ощущением в мире – мягкие руки разминают ноющую спину. Я думаю, что умерла и попала в верхний мир. Или я все еще сплю – и это сон. Или Сьюэлл в моей комнате.

Последнее заставляет меня окончательно проснуться. Я оборачиваюсь, но позади меня только тьма. Я снова закрываю веки и издаю стон, желая, чтобы фантастический сон вернулся.

Пальцы появляются снова как по волшебству, гладят и разминают мышцы, пока напряжение не оставляет меня.

Прости, что был так суров с тобой, Behach Éan.

Моей спиной занимается воображаемый массажист, а крылатый компаньон извиняется?

Лучший. Сон. В мире.

Я зарываюсь глубже в соломенный матрас.

Призрачные пальцы ласкают мою воспаленную кожу, прохладная дымка обволакивает затылок.

– Я тебе не враг, Морргот, – бормочу я, прежде чем отрешиться от реального мира со всеми его хитростями и обидами, чтобы вернуться в сон, где существуют только блаженство и удовольствие.

Руки скользят вниз по спине, медленно рисуя маленькие дуги вдоль позвоночника. Я ложусь на живот, чтобы облегчить доступ воображаемому массажисту, хотя воображаемым массажистам, вероятно, это не требуется. Они состоят из воздуха и звездного света – или чего-то такого же божественного. Я не сомневаюсь, что их волшебные пальцы могли бы проскользнуть прямо в грудную клетку и ласкать мое сердце.

Руки останавливаются на пояснице, как будто невидимка не решается скользнуть ниже.

Я ценю галантность в реальной жизни, но боги… эти воображаемые руки могут делать с моим телом все, что им заблагорассудится.

– Не останавливайся, – ною я, как какая-нибудь шлюха. Я уверена, каждый мой стон разносится по всему дому, но мне, похоже, все равно.

Ладони наконец скользят по моей талии, затем вниз, вниз, вниз. Одним плавным движением они достигают лодыжек, стоп, прежде чем снова устремиться вверх по холмам и неровностям моих икр, бедер и ягодиц.

– О боги. – Очередной стон.

Этот сон почти так же хорош, как тот, в котором я видела, как вода в канале превратилась в клубничное джелато.

Кончики пальцев скользят по контуру моего тела, нежно… нежно.

Вычеркните предыдущую мысль.

Этот сон побеждает реку мороженого.

Я не хочу, чтобы сон заканчивался, тем не менее я снова погружаюсь в водоворот кромешной тьмы.

Когда я просыпаюсь, то вижу Морргота, сидящего на балке над закрытой дверью. Золото его глаз прикрыто веками, крылья прижаты к телу, но кажется, что он готов к атаке.

Наконец-то я могу его хорошенько рассмотреть. Непреодолимая гордость исходит от его полуночных перьев даже во сне. Я думаю, дело в том, как он себя держит, это нечто врожденное. Или, возможно, это какая-то мрачная сила, которая клубится вокруг него, как дым, и отражается в его блестящем клюве и острых как бритва когтях.

Я помню, как аккуратно они разрезали плоть.

Мою.

Спрайтов.

Лириала.

Он опасен, чудовищен. Сила, с которой нужно считаться. Сила, которой следует опасаться.

Сир.

Я знаю, он считает себя королем среди себе подобных, но как странно было слышать, как взрослый мужчина называет птицу этим громким титулом. Его крылья подергиваются, и я думаю, что мой пристальный взгляд разбудил его, но перья снова ложатся гладко, как мамины волосы, когда я расчесываю их по утрам.

Подумать только, мама переспала с одним из последователей Лора. С мужчиной, которым Морргот, похоже, восхищается и которому доверяет. Одним из немногих, кому он доверяет. Интересно, сможет ли он довериться мне, потому что, по правде говоря, я не хочу, чтобы крылатый король был моим врагом.

И не потому, что я его боюсь (хотя он пугающий со своими острыми конечностями), или потому, что он может проникнуть в мой разум (мне нужно установить твердые границы). А потому, что он внимательный, заботливый и ужасно умный. Качества, которые я ищу в друзьях. Он не считает мои округлые уши недостатком, а фиолетовые глаза – пятнами на сущности фейри. Над его чувством юмора и обаянием нужно поработать, но в целом я хочу, чтобы эта птица была на моей стороне.

Ты нужна ему, Фэллон, напоминаю я себе. Его истинная природа проявится, как только ты достигнешь цели.

Боги, временами мне не нравится моя совесть. Она так сурова и реалистична.

Я закрываю глаза, чтобы заглушить голос совести, и вместе с тем темная спальня исчезает.

Теперь я в помещении шириной и высотой с весь мой дом. Хотя окна маленькие, они наполняют пространство светом, я вижу высокие деревянные стропила и каменные стены, которые не такие прямые и гладкие, как в домах моего народа. Это необычная и грубо отделанная комната с массивной кроватью, установленной на широкой каменной площадке. Кровать застлана темными шкурами. Рядом с ней стеллаж для книг, сделанный из серых каменных плит и переплетенных ветвей.

Легкое движение в воздухе отвлекает меня от созерцания толстых кожаных переплетов. У одного из окон стоит внушительного вида фигура, руки сцеплены за спиной, черные волосы блестят темно-синим, как перья Морргота. Плечи мужчины прямые и невероятно широкие, они кажутся еще шире на фоне узких бедер.

Я пытаюсь рассмотреть форму его ушей, мне кажется, они круглые. Волосы у него подстрижены намного выше плеч, но иссиня-черные пряди скрывают уши от моего взгляда. Любопытство заставляет меня сделать шаг – босой ногой. Я внезапно осознаю, что полностью голая… странно.

Веротно, что это снова сон, поскольку ничего подобного в реальности не происходило. Я бы запомнила, как появилась голой в спальне совершенно незнакомого человека.

На мгновение мне кажется, что это вариант будущего, но мое будущее – это жизнь с Данте в Изолакуори, и хотя мужчина стоит ко мне спиной, я точно знаю, что это не Данте.

Плечи Данте у́же, он стройнее, волосы у него цвета красного дерева, кожа насыщенно-коричневая. А этот мужчина бледный, как будто нечасто бывает на солнце.

Убедившись, что происходящее – всего лишь плод моего воображения, я подхожу ближе. Пол холодный под моими босыми пальцами и, к моему величайшему удивлению, представляет собой монолитную каменную плиту. Я нахожу это очаровательным. Настолько, что я забываю, что иду к незнакомцу, и вспоминаю, только когда его ботинки попадают в поле моего зрения, носки направлены в мою сторону.

Я поднимаю голову, испуганно втягивая воздух. Он смотрит на меня сверху вниз, и я узнаю его. В видении, посланном мне Моррготом, Бронвен назвала его Лором.

Я склоняю голову набок, ожидая, когда повелитель воронов заговорит, поскольку я сильно сомневаюсь, что Морргот отправил меня в это видение без определенной цели.

Но хозяин воронов ничего не говорит.

Он просто смотрит.

Поэтому я смотрю в ответ.

Это совершенно несправедливо, что он в одежде, в то время как я появилась полностью обнаженной.

Не то чтобы я хотела видеть его раздетым.

Чтобы нарушить неловкое молчание, я говорю:

– Ваши глаза того же цвета, что и у вашего ворона. Я имею в виду воронов. Если только вы не считаете их за одного.

Я не комментирую макияж или татуировку. Я предполагаю, что и то и другое – проявление верности по отношению к своим животным-компаньонам. То, как черный цвет размазан вокруг глаз, напоминает крылья, а перо на щеке, ну… оно напоминает перо.

– Фэллон. – Я замечаю, что линия его подбородка такая же четкая, как окружающие нас стены. Я также отмечаю, как клацают зубы, когда он говорит. – Фэллон Báeinach.

– Росси. Но, наверное, я также и Бэннок. Значит, вы Лор? – Я протягиваю руку. – Признаю, довольно странная встреча – я имею в виду свое обнаженное тело, – но все равно приятно.

– Как ты здесь оказалась? – Лор не пожимает мне руку, просто смотрит на нее, стиснув зубы.

– Меня послала ваша птица. Я думаю, он хотел познакомить нас. Хотя не уверена, почему он отправил меня голой. Может быть, это символично?

Его взгляд скользит по моему телу.

– Символично?

Я чувствую, как покрываюсь краской смущения.

– Ну, понимаете…

– Не уверен, что понимаю.

Я прикусываю губу.

– Я не могу причинить вам вреда, у меня нет с собой оружия. – Я киваю на свою все еще протянутую руку. – Мои пальцы сделаны не из обсидиана, Лор.

Он смотрит мне в глаза, его зрачки расширены на фоне радужки цвета заката.

Предполагая, что рукопожатие не входит в обычаи воронов, я опускаю ладонь и провожу ею по бедру. Моя кожа липкая, и хотя мое тело горит, оно начинает гореть еще сильнее от пристальных, подведенных черным глаз Лора. Меня бы не удивило, если бы радужки его глаз были сделаны из настоящего пламени. Уточню у Морргота, как только он вернет меня в реальность.

Поскольку я все еще здесь, заполняю тишину пустой болтовней:

– У вас уютно. И так… – я указываю на строгий декор, пытаясь подобрать слово, чтобы описать его, – по-вороньи.

– По-вороньи? – Уголок его рта приподнимается: – Хороший признак, да?

Я пожимаю плечами:

– Вне сомнений. Брутальный. Лишенный вычурности фейри. Мужественный.

Уголок его рта приподнимается еще немного:

– Ты ненавидишь такой стиль.

– Ненавижу – это сильное слово. Предпочла бы я жить здесь? Вероятно, нет, но при чем тут я, это ваш дом, и хотя мы могли бы стать друзьями, как только я оживлю вас, вы, вероятно, не захотите общаться со мной в личных покоях. – Я испытываю искушение схватить шкуру с его кровати и набросить на плечи, но думаю, что не удержу ее в руках. – Итак, на что это вы смотрели?

Я подхожу к окну, выглядываю наружу, и у меня… перехватывает дыхание, потому что вид потрясающий. Кристально-голубой перламутровый песок и пенистые волны, пробегающие по глади океана, который мерцает, как ковер из ограненных сапфиров, к острову, розовеющему в лучах заката.

– Это Шаббе?

– Да.

Что означает…

– Мы в Небесном королевстве! – Мой взгляд устремляется обратно к Лору. – Я не могу поверить, что Морргот позволил мне сюда попасть. Он был непреклонен, не хотел впускать.

Лор погружен в свои мысли, но созерцает не землю, а меня. Я полагаю, что, если бы голый незнакомец расхаживал по моей спальне, я бы тоже наблюдала за ним. Сама бы точно не стала расхаживать.

Его лицо теперь полностью освещено, и я вижу его ресницы, какие они неприлично длинные и густые. Нос у него длинный и острый, не крючковатый, просто очень прямой. Держу пари, осталась бы царапина, если бы он провел им по моей щеке.

Что… какого подземного мира?!

Лицо моментально наливается жаром, мне хочется прижаться щекой к каменной стене, которая, я уверена, прохладная, но это наверняка покажется Лору странным.

Я поворачиваюсь к окну и скрещиваю руки на груди, изо всех сил концентрируясь на пейзаже.

– Итак, эм, о чем вы хотите поговорить?

– Скажи сама.

Я смотрю на него. Он больше не улыбается, но черты его лица смягчились.

За исключением скул.

И челюсти.

И носа.

Почему я одержима его носом? Он не так уж сильно отличается от большинства носов. Вероятно, он просто выделяется из-за макияжа, как остров посреди океана.

– Откуда мне знать?

Завитки дыма поднимаются от его волос, как будто он вот-вот исчезнет.

– Потому что это ты проникла в мое сознание, Behach Éan. Снова.

Глава 58

Я моргаю, и когда снова открываю глаза, Лор исчезает, а на его месте – низкий потолок дома Сьюэлла и мой верный друг ворон.

Я делаю вдох. Второй. Жду, пока кислород рассеет шок, сотрясающий тело. Но затем вспоминаю слова Лора.

Потому что это ты проникла в мое сознание, Behach Éan.

Теперь я могу проникать в сознание? К тому же в сознание совершенно незнакомых людей?

В этом нет никакого смысла.

Я полукровка, у которой нет силы. Невосприимчива к железу, соли и обсидиану, но вряд ли это считается.

Я сажусь так резко, что простыня оборачивается вокруг моей талии.

– Знаешь что? – Я дергаю ткань вверх, натягиваю на грудь, к Котлу ноющие соски.

Что?

– Я думаю, что твоя сила передалась мне, потому что я только что проникла кое в чей разум. И ты никогда не догадаешься в чей! – Лицо Лора с его странным макияжем и пронзительными глазами встает перед мысленным взором. – О боги, это, должно быть, пробуждение моей вороньей стороны!

И если моя воронья сторона пробудилась, то, возможно, моя сторона фейри тоже проявится!

Я бросаю взгляд на ванну и пытаюсь воздействовать на воду.

Не образуется даже ряби. Я снова, прищурившись, смотрю на нее.

Снова ничего.

Наши силы не передаются друг другу, Фэллон.

– Но я видела твоего хозяина. Я разговаривала с ним. И могу тебя заверить, он видел меня. – Воспоминание о его пылком взгляде на мою обнаженную плоть согревает мои щеки. – Он отвечал. – Мой голос теряет силу по мере того, как уверенность ослабевает. – Он даже назвал меня этим прозвищем, которое ты… – Я замолкаю.

Единственная причина, по которой Лор использовал то же прозвище, что и Морргот, заключается в том, что это я заставила его.

Наша встреча была выдумкой моего разума

– Это был просто сон, – бормочу я, мой пульс возвращается в норму. Мне так хотелось обладать хоть какими-нибудь силами!.. Морргот, должно быть, думает, что я змея, у которой нет логова. О, зачем мне нужно было делиться с ним личным?

Придерживая простыню, плотно обернутую вокруг тела, я прижимаю кулаки к глазам и стираю разочарование. Когда я опускаю руки, Морргот все еще смотрит на меня.

– Пришла пора уходить?

Молчание затягивается.

Затем наконец он нарушает тишину:

Да.

Почему он колебался? Потому что беспокоится о том, что мои умственные способности повлияют на следующий этап путешествия? Я чувствую себя отдохнувшей, меня наполняет энергия.

– Как глубоко нужно будет копать? – Я надеюсь, он скажет «глубоко». Мои окрепшие мышцы пульсируют в такт сердцебиению. Мне нужно отвлечься от переживаний, и раскапывать песок – идеальная цель.

Ночной шум Сельвати просачивается сквозь тонкие стены, придавая еще больше сил. Я подтягиваю ноги к краю кровати. Хочу одеться, но вещи больше не висят на плетеном кресле в углу.

– М-м-м. Ты знаешь, где мои вещи?

Сьюэлл их постирал.

Ой.

– Это очень мило с его стороны. Должна ли я, – я указываю на дверь, – пойти забрать их?

Нет. Он идет.

Я проверяю, все ли части тела прикрыты. Я могу разгуливать голышом во снах и перед птицами, но в реальной жизни у меня нет такой привычки. Я провожу рукой по волосам, которых стало как будто больше, пока я спала. Я встаю, подхожу к ванне, наклоняюсь, чтобы посмотреть на свое отражение. Несмотря на то что света почти нет, я вижу копну волос на макушке, отразившуюся в зеркально гладкой поверхности.

Я зачерпываю воду, чтобы намочить и пригладить хаос на голове, затем расчесываю пряди пальцами. Мысленно возвращаюсь к ловким пальцам, массировавшим меня, к хозяину ворона, которого вообразила в деталях. Мой разум – странное место.

Стук в дверь заставляет меня выдернуть пальцы из волос.

– Входите.

– Хорошо спалось? – спрашивает Сьюэлл, улыбаясь. Я думаю, он дразнит меня, потому что слышал, как я стонала ночью от воображаемого массажа, а потом говорила с Моррготом о проникновении в разум, но, похоже, у него искренняя улыбка.

– Да. Спасибо, что одолжили свою кровать. – Я смотрю на ткань, наброшенную на его руку. Она желтая и бархатистая. Либо он выстирал мою одежду с пыльцой, либо то, что висит у него на руке, не мое.

– Я надеюсь, вам подойдет, – показывает он платье без рукавов. Медового цвета бархат с объемным черным цветочным мотивом. Юбка длинная и пышная, верх-бюстье узкий.

– Это, эм… – Я смотрю на Морргота, надеясь, что он вмешается. Когда Сьюэлл, лучезарно улыбаясь, продолжает держать передо мной наряд, я полагаю, что ворон позволяет мне самой разобраться в ситуации. – Платье.

– Конечно. – Улыбка Сьюэлла становится шире.

– Это мой наряд на… сегодня? – Я не озвучиваю планы на вечер, не зная, как много Сьюэллу рассказали.

– Платье стоило шесть серебряков. Никогда не покупал ничего дороже за все свои сорок четыре года.

Сорок четыре? Хм. Я прикидывала, что хозяину дома за шестьдесят. Время так быстро отпечатывается на человеческих лицах.

Покусывая губу, я отваживаюсь.

– У меня нет с собой шести серебряных монет.

– О, все в порядке. Его величество дал их мне, отправляя на рынок в Клифсайде[59].

Мои глаза, должно быть, вылезают из орбит, потому что улыбка Сьюэлла исчезает, и он переминается с ноги на ногу, бархатное платье шуршит в такт его покачиванию.

– Я выбрал не то? Я не очень разбираюсь в женской одежде, но продавец заверил меня, что оно идеально подойдет для сегодняшнего вечера.

– Нет, оно прекрасно. Просто я ожидала увидеть штаны.

– Вы не можете присутствовать на празднике в штанах.

– Праздник? – Я переключаю свое внимание на Морргота: – Ты посылаешь меня на вечер?

Да.

– Я думала… я думала, что буду… – Я изображаю, как копаю лопатой, и чуть не роняю простыню в процессе. – Не хочу оспаривать твое решение, но тебе не кажется, что девушка в бальном платье, держащая в руках лопату, вызовет больше удивления? По крайней мере в брюках меня могут принять за парня.

Сьюэлл будет работать лопатой.

– Ах. Ладно… – Я рада дополнительной паре рук, но не могу не нахмуриться.

Ты, Фэллон, будешь отвлекать Марко и своего принца.

Я хмыкаю, а потом давлюсь слюной.

– Ты сдаешь меня им?

Я никому тебя не сдаю.

– Если они увидят меня, Морргот, они заберут меня. Ведь объявл… – Я перевожу взгляд на Сьюэлла. Если он не знает о награде, то я, конечно, не собираюсь проверять его преданность Моррготу, называя сумму, которая изменила бы его жизнь без необходимости рисковать ею ради ворона. – Я в розыске, – просто говорю я.

Потому что они предполагают, что ты сбежала. Ты скажешь им, что приехала в Тареспагию за советом к своей прабабушке и не знала о переполохе, вызванном твоим отсутствием.

Я облизываю губы, представляя на них соль, которую король наверняка подсыплет, чтобы убедиться, что я говорю правду.

– А как насчет каньона?

А что насчет каньона?

– Вода смыла целый полк.

Они тебя не подозревают. Не обижайся, Behach Éan, но выпускать поток не в твоих силах.

Я скрещиваю руки на груди и задираю подбородок, обижаясь. Я сильная.

Клянусь, Морргот хихикает.

Твой дедушка сам пытался прорваться сквозь заграждение и потерпел неудачу.

Ой. Узел моих скрещенных рук ослабевает, но подбородок остается высоко поднятым.

– Ладно. Хорошо, – выдавливаю я из себя.

Сьюэлл раскладывает платье на кровати.

– Вам помочь одеться? – Он поворачивает голову, и его улыбка гаснет. – Прошу прощения. Я только хотел помочь.

Я сердито смотрю на ворона, который, должно быть, отругал его. Только боги знают почему, ведь я не какой-то кусок обсидиана, который отравит людей, если они прикоснутся ко мне.

– Я была бы очень признательна за помощь. Если только ты не планируешь зашнуровать корсет своими когтями и клювом, Морргот.

Сьюэлл склоняет голову и пятится:

– Я оседлаю Фурию.

После того как дверь со щелчком закрывается, я хмурюсь еще больше:

– Ты, очевидно, не слишком часто носишь платья, иначе ты бы знал, что их очень трудно зашнуровать. Чем они причудливее, тем больше у них петелек, лент и крошечных крючочков для маленьких пальчиков. С другой стороны, у женщин, которые носят модные платья, есть штат спрайтов и полукровок, специально предназначенных для одевания, и они никогда никуда не спешат.

У Сьюэлла нет спутницы жизни. Если ты не хочешь стать ею, тогда я предлагаю тебе попытаться одеться самостоятельно. Если ты окажешься неспособна зашнуровать платье, я помогу тебе.

– Обычно именно раздевание ведет к совместной жизни, а не одевание, – бормочу я себе под нос. – Не то чтобы я ожидала, что птица что-то знает о людских ухаживаниях. – Я откидываю простыню обратно на кровать, беру платье и набрасываю его через голову. Шелковая подкладка ощущается как прохладный лосьон на моей чистой коже. – Он, случайно, не купил мне нижнее белье?

Я принесу твои выстиранные вещи.

Морргот превращается в тень, которая проскальзывает сквозь дверной косяк. Какой ловкий трюк. Интересно, все ли вороны способны менять форму или это еще одна сила, которой обладает только король их вида?

Когда он появляется снова, ухитрившись открыть дверь когтями, мое нижнее белье зажато в его клюве. Он бросает его на кровать, как будто это гнилая падаль, затем прижимается всем телом к двери, закрывая ее с громким щелчком.

Я просовываю в панталоны одну ногу, затем другую. Ткань теплая и сухая, и хотя моющее средство затвердело на ней, я рада, что она чистая на ощупь. Закончив с бельем, я начинаю завязывать шнурки, которые удерживают жесткий бюстье на месте.

Мои плечи болят от всех этих скручиваний и дерганий, но я справляюсь относительно хорошо. Могло ли быть удобнее? Да. Меня это волнует? Пока оно держится, нет.

Туже. Я вижу твою грудь.

Я провожу ладонями по богатой ткани и смотрю на ворона:

– Почему ты вообще смотришь на мою грудь?

Морргот слетает со своего насеста и исчезает за моим плечом. Секундой позже холодный порыв ветра прижимается к моему позвоночнику. Ощущение смутно знакомое. Это его перья или его дым?

Я поворачиваю голову. Черные сгустки украшают бархатный лиф и обвиваются вокруг плотного черного кружева.

Сильный рывок выдавливает воздух из моих легких и расплющивает грудь, ударяя по ноющим соскам. Еще один рывок стоит мне еще одного вдоха. Ворон работает тихо, старательно, с ловкостью, которой я не ожидала ни от его птичьего обличья, ни от дымового.

Сделано.

Прохладный дым его тела скользит по моим лопаткам, и я клянусь, это похоже на прикосновение пальцев к коже, ласковых, но сильных, нежных, но крепких.

Я замираю, это пугающе похоже на руки, которые мяли мое тело во сне. Я краснею, потом следует пьянящее замешательство.

Это он сделал мне массаж? Вопрос вертится у меня на языке, но так и не срывается с кончика. Это слишком нелепо и совершенно смешно.

Я затянул твой корсет, но не до такой степени, чтобы у тебя перехватило дыхание.

Его дым вьется вокруг мочки моего уха, вызывая еще одну волну дрожи.

– Ч-что?

Ты перестала дышать.

Я и раньше испытывала смущение, но никогда не испытывала такого. Я отворачиваюсь, смятение разливается по моим венам. Морргот снова в перьях. Я отвожу от него взгляд, прежде чем он сможет уловить ход моих безумных мыслей.

У тебя что-то на уме, Behach Éan?

У меня на уме миллион мыслей, и большинство из них связано с вороном и моим сном. Хотя мне не хотелось идти на бал, я вдруг обрадовалась, что буду среди себе подобных.

– А Данте будет на празднике?

Корабль глейской принцессы пришвартовался в гавани чуть больше часа назад. Твой принц был на нем.

Мои глаза расширяются.

– Он прибыл с ней?

Почему ты так удивлена? В Люче ходят слухи об их связи.

У меня такое чувство, что ребра раскололись и теперь пронзают мое сердце.

– И ходят слухи, что я могу разговаривать со змеями, – огрызаюсь я, направляясь к двери. – Но мы оба знаем, что это полная чушь.

Разве?

Я останавливаюсь у дверного косяка и бросаю на Морргота свирепый взгляд.

– Единственное животное, с которым я могу разговаривать, – это ты.

Он прищуривается.

Каким бы маленьким он ни был, он ударил меня в самое больное место, так что будет справедливо, если я отвечу ударом на удар. Ведь это существо больше всего ненавидит, когда его сравнивают с обычным животным.

Когда я несусь к заднему двору, где меня ждет Фурия, Морргот говорит:

Ты забываешь, что ты дочь Кахола, Фэллон, а он был таким же вороном, как и я.

Грудь вздымается, я разворачиваюсь, тяжелое платье колышется вокруг моих ног.

– И что? Он мог превратиться в болтливую черную птицу с железными конечностями?

Морргот парит над моей головой, поднимая тонкие пряди волос, обрамляющие мое запрокинутое лицо. Я ожидаю, что он ответит, поскольку он так любит высказывать свое мнение. Но он молча пролетает мимо меня, растворяясь в темноте.

Его молчание раздражает меня.

Люди не могут превращаться в животных… не так ли?

Глава 59

Я чувствую присутствие Морргота, хотя и не видела его с тех пор, как мы покинули дом Сьюэлла. Добрый хозяин ехал рядом со мной в течение последнего часа, но мы почти не разговаривали, потому что улицы полны болтливых людей.

По крайней мере он предостерег меня.

Большинство людей выглядят слишком занятыми и измученными, чтобы подслушивать, хотя почти все смотрят на нас, когда мы проезжаем мимо. Я не могу удержаться, чтобы не сжать поводья Фурии немного крепче.

Что они, должно быть, думают обо мне в этом бархатном платье…

Слава Котлу, мой спутник – один из них. Шепотки все еще преследуют нас, но в них больше любопытства, чем зависти.

Женщины отрываются от стирки, отжимая с тряпок коричневую речную воду. Пенистые отходы змеятся к группе купающихся мужчин, они смывают грязь с лиц еще большим количеством грязи, одновременно отмахиваясь от летающих мух и брызгающихся детей.

Дети – единственное светлое пятно в Сельвати. Все остальные мрачны, настороженны. Красный мяч катится прямо перед Фурией, заставляя отшатнуться.

– Извините, мисс. – Худой, как иголка, мальчик подхватывает мяч, прежде чем бросить его обратно другим детям, одетым в лохмотья.

У некоторых раздутые животы; у всех ножки, похожие на зубочистки.

Я не забредала достаточно глубоко в Ракоччи, чтобы сравнить, лучше там ситуация или хуже, но изобилие нищеты скручивает мои внутренности. Как мог Марко позволить этим людям существовать в такой грязи и в такой нужде? Если он не собирается делиться богатствами, ему ничего не стоит послать сюда фейри для очистки воды или выращивания урожая.

Я стискиваю зубы, пытаясь сдержать гнев, прежде чем он вырвется из меня и я отправлюсь в Тареспагии, чтобы положить конец правлению Марко без помощи Морргота.

Это ужасное зрелище показывает – я сделала правильный выбор. Я не испытываю вины за то, что король-ворон планирует бросить его на берег Королевства Шаббе. Пусть его там изводят и морят голодом. Он заслужил.

По мере того как мы продвигаемся по извилистым песчаным переулкам, воздух становится тяжелее от запаха костра, эля и тушеного мяса. Дым вьется через любое отверстие, которое может найти, будь то отсутствующее оконное стекло или дыра в крыше. Он наполняет освещенную факелами темноту ароматом вареного риса и бобов, а также шипящего животного жира.

Собаки, такие же тощие, как дети, играющие в мяч у реки, просовывают головы в полуразрушенные дома. Одна даже убегает с курицей, за ней несется брызжущий слюной человек, вооруженный метлой.

Большинство заведений в Сельвати открыты для стихии. Либо жители не могут позволить себе стены, либо погода круглый год остается достаточно теплой, чтобы люди не замуровывали себя.

Поскольку дороги узкие, Сьюэллу на его облезлой кобыле часто приходится пропускать Фурию вперед. Хотя гнева во мне столько, что для других чувств не остается места, каждый раз, когда кто-то из местных задевает моего коня или бархатное платье не только взглядом, беспокойство вытесняет мою ярость и напоминает – пусть мои уши не заостренные, я не худышка и волосы у меня доходят до плеч.

Чем дальше мы продвигаемся, тем меньше встречается людей и тем тише становится, как будто жители на границе с территорией фейри боятся шуметь.

Сьюэлл робко подъезжает ко мне, его лысая голова поблескивает в свете толстой свечи, тающей на соседнем подоконнике.

– Мы почти у пропускного пункта. Когда стражники спросят, кто я, скажите им, что я слуга при вашем коне.

Я смотрю поверх мерцающего пламени свечи в дом, где мужчина с пером в руке скрючился над книгой.

Я пожимаю плечами, которые снова напряжены. Что бы я только не отдала за еще один фантомный массаж.

– У лошадей есть прислуга?

– У каждого тареспагийского животного свой слуга.

Я представляю Морргота со служанкой, которая взбивает веточки в его гнезде, и еще одну, чтобы наполнить его птичью ванну.

– Наследие воронов?

Кадык Сьюэлла подпрыгивает в такт его глазам, которые осматривают улицу.

– Лучше не упоминать о них, миледи.

Песок уступает место булыжной мостовой, которая за золотыми воротами простирается дальше, чем может видеть глаз.

Тареспагия.

Мы прибыли…

– Я никогда не встречала свою прабабушку.

Сьюэлл бросает на меня взгляд, прежде чем переключить внимание на стражника.

– Она… нечто.

– Нечто? – Я улыбаюсь впервые с тех пор, как мы покинули его дом. – Нечто страшное? Веселое? Доброе?

– Совершенно определенно не доброе.

– Меня вырастила бабушка, и она ненавидит свекровь, – говорю я, когда мы приближаемся к стражнику, брови которого ползут к переносице.

Он шагает к нам, паутина зеленой магии сверкает на его поднятых ладонях.

– Стоять!

Неужели он думал, что мы попытаемся перепрыгнуть через ворота, увенчанные шипами, которые блестят, как когти Морргота?

Кстати о… Где ворон? Я поднимаю взгляд к небу, выискивая на усыпанном звездами небосводе два золотых шара, которые отслеживали каждое мое движение с тех пор, как я ступила в хранилище Акольти.

– Назовите причину прибытия, – рявкает стражник, та рука, что не потрескивает от магии, покоится на эфесе его меча, закрепленного на перевязи.

– Мы гости Ксемы Росси.

– Не мы, – выдыхает Сьюэлл рядом со мной.

Я хмурюсь, пока до меня не доходит, почему он прошипел поправку.

– Под «мы» я имела в виду себя и коня. Человек ухаживает за животным.

Охранник косится на меня, Фурию, Сьюэлла, затем снова на меня. Я жду, что на его лице промелькнет понимание, но там только подозрение.

– Имена!

Кажется, что все охранники и их спрайты уставились на меня. Интересно, стоит ли мне придумать псевдоним?

– Ее зовут Фэллон Росси, – звучит глубокий голос. И как всегда – крадет несколько ударов моего сердца.

Я вглядываюсь в темноту в поисках Данте, вижу его верхом на белом коне, таком же высоком и мускулистом, как Фурия, в сопровождении четырех мужчин, тоже верхом. Двоих его спутников я узнаю – неотесанного Таво и сдержанного Габриэле.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как мы с Данте в последний раз видели друг друга, с тех пор, как мы лежали вместе в его палатке, и все же кажется, что с того дня прошли годы.

Я собираюсь произнести его имя, но в последний момент заменяю на…

– Altezza. – Мой голос звучит прохладно. Я надеюсь, только для моих ушей. – Что привело тебя в Тареспагию?

Его голубые глаза сверкают так же ярко, как золотые бусины, украшающие его длинные косы.

– Ты.

Глава 60

Слова Данте разносятся над золотыми воротами, отделяющими нас от Тареспагии.

Его лошадь мокрая от пота, как и лошади его ближайшей охраны, как будто они скакали галопом по Сельвати.

– Все королевство ищет тебя. – У него напряженный голос, и губы поджаты.

– Правда? – Фурия немного нервно гарцует. Я глажу его, чтобы успокоить. – С какой стати все королевство ищет меня?

– Потому что ты сбежала. – Он говорит это тихо, как будто не хочет, чтобы услышали другие.

Я преувеличенно сильно хмурюсь.

– Зачем мне сбегать?

Таво указывает на нас со Сьюэллом:

– Кто твой новый друг, Фэллон?

Соленый ветерок пригибает высокие пальмы, посаженные вдоль ворот, и развевает мои распущенные локоны.

Я заправляю выбившиеся пряди за ухо.

– Он ухаживает за моим конем.

– Неужели? – Брови Таво взлетают вверх. – С каких это пор у тебя есть конь?

– С тех пор, как я решила отправиться в Тареспагию, чтобы встретиться с прабабушкой, прежде чем король бросит меня змеям. Я подумала, было бы неплохо увидеть ее хотя бы раз в жизни.

С прекрасного лица принца слетает все напряжение.

– Фэллон, – выдыхает он мое имя, и это похоже на ласку, на вздох. – Ты не умрешь.

Нет, я не умру. Потому что не планирую плавать в Марелюче.

Фурия топчет копытами землю, очевидно, ему не терпится тронуться в путь.

– Я… – Он сглатывает. – Я добрался морем. – Он пронизывает меня взглядом. – Тропинка, которую обнаружил командор, затоплена.

– Должно быть, именно поэтому земля задрожала после того, как я взобралась на вершину горы! – Вскоре между мной и Данте больше не будет секретов, но пока мне необходимо скрыть от него кое-что, пока Морргот не станет целым.

Данте изучает меня с такой тщательностью, что я волнуюсь, как бы он не уловил учащенное биение моего сердца.

После мучительной минуты его взгляд отрывается от моего и останавливается на Сьюэлле, чьи глаза опущены вниз с почтением, которое фейри всегда ждут от людей.

– Этот мужчина сопровождал тебя?

– Да. – Я всегда была искусной лгуньей, но лгать Данте – это подло. Как бы я хотела увести его в сторону и посвятить в тайну, в которой не хватает трех воронов, чтобы изменить наши жизни.

Длинные рыжие волосы Таво дико развеваются по плечам.

– Видели что-нибудь интересное во время путешествия?

Таво спрашивает о Небесном королевстве, о котором никто не говорит?

– Деревья. Облака. Много облаков. В Монтелюче много… облаков. – Я едва не совершаю ошибку, рассказав о засаде, но это все равно что признаться – я осведомлена о награде.

– Это все, что ты видела? – Подозрение зажигает янтарные глаза Таво.

Я сжимаю губы. Должна ли я рассказать о птичьем царстве или мне следует прикинуться дурочкой? Я снова смотрю вверх, надеясь, что Морргот поделится своим мнением.

Упомяни об этом. Оно слишком внушительно, чтобы его не заметить.

Потрясающе. Я собираюсь рассказать Данте, когда все внутри меня резко замирает. Я не спрашивала Морргота вслух, что означает…

Ты можешь читать мои мысли?!

Говорить в чьем-то разуме – это одно, но подслушивать чьи-то мысли без их ведома? Это… это… я чувствую себя обманутой. И глупой. И злой. О, как я злюсь.

Мы обсудим это позже, Фэллон.

О, можем поспорить на твою пернатую задницу, что мы так и сделаем.

– На что ты смотришь? – Вопрос Данте вырывает меня из ярости.

Может быть, я сейчас и не главная защитница ворона, но он мне все еще нужен, поэтому я стискиваю зубы.

– Звезды. В этой части королевства они ослепительны.

Сверкающие, как драгоценности, глаза принца снова встречаются с моими.

– Ярче, чем на нашей стороне?

Я все еще так стискиваю зубы, что слова выходят с трудом.

– Возможно, не в Изолакуори, но определенно ярче, чем в Тарелексо.

Данте изучает меня, как будто пытается заглянуть за фасад моих мыслей. Я стараюсь сделать преграду повыше.

– Можем ли мы продолжить этот разговор уже во владениях моей семьи? Я забыла плащ, а здесь прохладно.

Его взгляд опускается с моего подбородка на ключицу и обнаженные плечи. Несмотря на то что я все еще потрясена открытием, что Морргот способен читать мысли, я не могу не вздрогнуть от пристального взгляда Данте и блеска, который появляется в его глазах.

Возможно, он здесь с какой-то другой женщиной, но я тоже имею на него влияние.

Его пальцы пробегают по золотым пуговицам белого мундира, расстегивая каждую. Он подъезжает ближе, сбрасывая элегантное одеяние, затем отпускает поводья и наклоняется вперед в седле, чтобы накинуть тяжелую белую ткань мне на плечи.

От воротника исходит его аромат – минеральный с оттенками соли и мускуса… родной. Я глубоко вдыхаю, позволяя ему проникнуть в меня и улучшить настроение.

Данте задерживается рядом со мной.

– Ты напугала меня, Фэллон.

Жар его шепота уничтожает все вокруг, каждый звук, каждый цвет, каждого свидетеля.

Внезапно меня совсем не волнует обман Морргота. До тех пор, пока он может сделать Данте королем, а меня – его королевой, ворон может вводить меня в заблуждение сколько угодно.

Фурия кусает за круп коня Данте, вызывая болезненное ржание.

– Фурия, – упрекаю я коня. Я собираюсь спросить, что на него нашло, когда понимаю, что это, вероятно, не что, а кто.

Несмотря на искушение посмотреть в сторону неба, я избегаю поднимать глаза.

Не сходи со своей дороги, Behach Éan, потому что у тебя нет трона, который ты могла бы занять, пока не исцелишь меня.

Его прозвище серьезно начинает действовать мне на нервы.

– Фэллон? – Складка между бровями Данте говорит мне, что это не первый раз, когда он обращается ко мне. Он кивает на открытые ворота.

Мне не нужно касаться пятками бока Фурии или трясти поводьями. Мой конь, как всегда, знает дорогу.

Когда мы въезжаем в Тареспагию, я наконец могу разжать зубы и расслабиться. Это не значит, что я уже готова к всепрощению.

Не отрывая взгляда от крепостных стен из песчаника, окружающих поместья чистокровных, я решаю в полной мере воспользоваться вторжением ворона в мои мысли.

Поскольку ты можешь читать мысли, Морргот, скажи мне, что в голове Данте. Подозревает ли он, что я лгу?

– Почему ты не сказала мне? – Данте останавливает свою лошадь рядом с моей.

В отличие от узких улочек Сельвати, здесь по дороге вполне может пробежать табун лошадей.

Я застегиваю верхнюю пуговицу мундира, чтобы он не свалился.

– Сказала что?

– Что хочешь отправиться в Тареспагию.

– Я слышала, что у тебя гости, поэтому не стала тебя беспокоить. – Кто знал, что визит глейской принцессы будет настолько уместен?

Бронвен… Бронвен, несомненно, устроила это. Кожу покалывает от осознания, что мной управляют, как марионеткой.

Бронвен пригласила принцессу, Морргот?

Данте сжимает челюсти.

– Ты обещала…

Я жду продолжения.

– Что я обещала?

– Что не попадешь ни в какие неприятности.

– А ты обещал не целовать другую женщину.

Я жду, что он скажет, что он не целовал, и его молчание – удар в сердце.

– Она милая?

Пожалуйста, скажи «нет».

Он переводит взгляд с моего лица на дорогу, но я не думаю, что он видит каменные плиты или пальмы по краям.

– Да.

Борясь с ревностью, я смотрю на деревья. Они такие прямые, толстые и высокие, с массивными колышущимися листьями. Они похожи на великанов. Их точно взрастили фейри земли, так же и цветочные лозы, оплетающие верх крепостных стен.

– Но она – не ты. – Его запоздалый ответ цепляет мое замирающее сердце и снова заводит его.

Его удары, громкие, как набегающие волны, должно быть, проникают в уши Данте, потому что робкая улыбка касается его губ.

И все же он целовал ее, раздается непрошеный голос.

– Мы здесь. – Данте тянет за уздечку своего коня, напрявляя по тропинке, вымощенной тем же мерцающим песчаником, который украшает стены, похожие на крепостные валы, и широкие дороги между ними. – Праздник устроен в честь Марко. Он будет присутствовать.

– Это прекрасно.

Если он и удивлен моей готовностью проводить время с его братом, он не заостряет на этом внимания.

– Твоя прабабушка знает, что ты приедешь?

– Нет. Это сюрприз.

– Она не из тех женщин, для которых хочется устраивать сюрпризы.

Ничего нового он мне не сказал, потому что я всегда представляла ее как женскую версию дедушки. Такая же черствая и стыдящаяся нас с мамой.

Боги, если бы она знала, кем был мой отец… если бы кто-нибудь знал, кем он был…

Даже Данте посмотрел бы на меня с откровенным ужасом.

Я немедленно прогоняю эту мысль прочь. Данте всегда принимал меня такой, какая я есть, с круглыми ушами и все такое. Он никогда не стал бы думать обо мне по-другому, если бы узнал, чья кровь течет в моих венах.

Но он узнает.

Скоро.

Мы останавливаемся перед поместьем, которое затмевает Акольти. В отличие от домов в Сельвати, этот покрыт мозаикой из бирюзового стекла и перламутра, которая переливается, как каналы Изолаукори.

Данте протягивает руку. Хотя теперь я могу спускаться с Фурии с некоторой грацией, я все равно принимаю его помощь. Любой предлог, чтобы прикоснуться к нему.

Он отпускает меня в тот момент, когда мои ботинки касаются земли. Да, я в ботинках. Сьюэлл в спешке забыл про туфли. Без сомнения, они вызовут много насмешек. Меня это не очень волнует, потому что я здесь не для того, чтобы произвести благоприятное впечатление или завязать отношения с родственниками, которым на меня наплевать.

Я здесь для того, чтобы отвлечь на себя внимание.

Я поворачиваюсь к Сьюэллу и передаю ему поводья Фурии.

– Проследи, чтобы его накормили и напоили.

Наши взгляды встречаются на долгий миг.

– Конечно, миледи, – произносит он с заметным сельватинским акцентом.

Искушение посмотреть вверх мучительно.

Что теперь, Морргот?

Теперь ты ослепляешь веселящихся фейри своим очарованием.

Морргот находит меня очаровательной. Я фыркаю.

– Что-то случилось? – Данте предлагает мне свою руку.

Я пытаюсь придать лицу нейтральное выражение.

– Просто представляю, как у всех вытянутся лица, когда я войду.

На его губах появляется улыбка.

– Да еще с тобой под руку. Попросишь награду?

Его рука дрогнула под кончиками моих пальцев, и я понимаю, что сболтнула лишнее. Я притворилась, что не знаю, что попала в список разыскиваемых персон, так откуда же я знаю о вознаграждении?

Merda. Merda. Merda.

Да, это заслуживает трех порций дерьма. Прежде чем Данте успевает что-либо сказать, я пытаюсь исправить положение:

– За мое возвращение были предложены деньги, я ведь права?

– Ты не ошибаешься, но…

– Мне любопытно, – я продолжаю, – сколько я стою? Золотую монету как минимум, я надеюсь.

Когда двое слуг в тюрбанах распахивают двустворчатую дверь со вставками из перламутра и стекла, Данте поворачивает меня к себе.

– Он предложил сотню золотых за тебя, Фэллон.

Я притворно ахаю и прижимаю ладонь к сердцу.

– За меня?

– Мечтой Марко всегда было захватить остров Шаббе.

Моя рука скользит, пробегая по бархату.

– Ты имеешь в виду королевство во главе с королевой?

– Это остров с самопровозглашенной правительницей. Вряд ли это королевство.

Меня беспокоит, что он избегает называть Шаббе королевством, но я решаю не противоречить ему, чтобы услышать больше о мечтах Марко и о том, какая мне уготована в них роль.

– Наши корабли не могут приблизиться к берегам, потому что эти дикари тут же прикажут своим змеям потопить нас.

– Своим змеям?

– Ходят слухи, что змеи слушаются шаббинов.

Мое сердце барахтается в грудной клетке, как пойманная рыба.

– Так же как они слушаются тебя.

Глава 61

Я открываю рот от шока – на этот раз я не притворяюсь.

– Мой брат считает, что у твоей матери был роман с шаббином – одним из тех, кто вторгся на наши берега два десятилетия назад.

О боги. Что?!

Я едва не говорю Данте, что это не может быть правдой, поскольку мой отец – Кахол Бэннок, но, к счастью, я физически не могу пошевелить губами. То, что моя мать переспала с вороном, звучит ничуть не лучше, чем с шаббином.

– Конечно, это невозможно, иначе тебя давно бы вышвырнули из Люче, но если ты можешь общаться со змеями, мы бы подплыли к их берегу и… – Он наклоняется к моему уху. – Мы бы начали переговоры.

Переговоры?

– Ты понимаешь свою ценность?

Стекло разлетается вдребезги, его звенящий звук перекрывает белый шум, гудящий у меня в голове.

Я подпрыгиваю. Данте выпрямляется и отпускает мою руку, как будто беспокоится о том, что люди могут подумать, увидев, как он прикасается к полукровке со странными глазами, которая говорит по-змеиному. Впрочем, может, и не говорит.

Я перевожу взгляд с осколков бокала на подол из гранатового шелка, а затем вверх, к бледному продолговатому лицу, обрамленному черными волосами длиной до пояса.

Мне кажется, я смотрю на свою бабушку, за исключением того, что Нонна в Тарелексо и у Нонны зеленые глаза и морщинки вокруг рта и глаз. Глаза у этой женщины голубые, как у мамы, а кожа такая же гладкая, как у нее.

– Ксема! – визжит женщина.

Возможно, это не моя тетя. Но семейное сходство…

Бормотание доносится из гигантской гостиной, битком набитой ярко одетыми гостями, которые медленно поворачиваются к женщине в красном.

– Что теперь, Домицина? – Итак, эта женщина – моя тетя… Голос Ксемы не пронзительный, но он разносится по всему залу, в котором стало так тихо, что я слышу, как Данте медленно сглатывает.

Толпа расступается вокруг женщины с копной серебристых волос, блестящие жемчужины украшают ее остроконечные уши, на плече сидит яркая птица. Женщина медленно проходит вперед, сильно опираясь на богато украшенную трость.

Я представляла, что у нее огненно-рыжие волосы, но оказалось, что такого цвета ее глаза. Они вспыхивают ярче, чем костры, расположенные по всему Сельвати.

– Что за бродяжку вы притащили в мой дом, Princci?

Я моргаю. Я не ожидала объятий, но в самом деле? Бродягу?

Мои пальцы сжимаются в кулаки.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но бродяги – это бездомные. Поскольку у меня есть дом, который я ужасно люблю, вам бы следовало сказать «посетительница». Или «гостья». Что касается моего появления, то уверяю вас, я пришла добровольно.

Глаза моей прабабушки сверкают. Я подозреваю, что она в двух секундах от того, чтобы испепелить меня.

– Scazza.

Я так привыкла к уничижительному термину, что не возмущаюсь, когда меня называют беспризорницей. Но когда тебя так называют в собственной семье…

Нонна предупреждала меня, что Ксема неприятна, но я не предполагала, что она окажется плодом любви огненной кочерги и сварливого спрайта.

– Тише, Бо[60], – шипит она птице на плече.

Подождите… оскорбление исходило от попугая? Может ли она слышать птиц или он просто говорит вслух?

Данте, должно быть, почувствовал мой шок, потому что наклоняется ко мне и говорит:

– Этот попугай оскорбляет всех, включая принцев.

Ксема останавливается рядом с Домициной, и обе оглядывают меня, скривив губы. Я чувствую себя так, словно попала на страницы одной из маминых книг, той, что о девочке с ужасной мачехой и злыми сводными сестрами; той, в которой девочка становится королевой.

Как уместно.

Мыслями я возвращаюсь к Моррготу. Присматривает ли он за мной из какой-то тени или наблюдает за раскопками Сьюэлла? Я бы хотела, чтобы он сел мне на плечо и посмотрел на этих ужасных людей сверху вниз. Может быть, даже порвал когтем их красивые платья и поцарапал кожу.

О чем я думаю? Пристыженная, я стараюсь заглушить злость. Нонна не этому меня учила.

Я никогда не буду сидеть у тебя на плече, но как только я стану целым, мы сможем обучить их некоторым манерам.

– Нет, – выдыхаю я.

– Нет? – Ксема приподнимает пронзительно черную бровь.

– Нет… предложения выпить? – Я провожу языком по пересохшим губам.

Домицина скрещивает руки на груди:

– Мы не угощаем круглоухих. – Ее взгляд падает на коротко стриженную блондинку, собирающую разбитое стекло.

Стоящая на коленях девушка, полукровка, как и я, вздрагивает. Боюсь представить, каково тут приходися слугам.

Я приклеиваю уверенную улыбку:

– Я и не ждала, что вы будете обслуживать меня, Биснонна[61]. – Учитывая, что даже Домицина не называет ее Нонной, я чувствую, что звание «прабабушка» будет бесконечно ее раздражать.

Естественно, она шипит, как будто я ткнула в нее куском железа.

– На случай если вы не знаете, я работаю в таверне, поэтому я довольно искусно разливаю вино по бокалам и гло`ткам. Или туда, куда пожелают клиенты, чтобы им налили. – Я позволила намеку повиснуть в воздухе и наслаждаюсь сполна бледностью прабабушки и тети.

Данте издает сдавленный звук.

– Я обещаю уйти после одного бокала, – сладко говорю я, оглядывая модных гуляк.

Я вижу множество знакомых лиц: родители Феба и его сестра Флавия, будущий супруг Флавии Викторий Сурро, старый и высокомерный; вижу многих завсегдатаев «Дна кувшина». Некоторые встречаются со мной взглядом и долго смотрят в ответ, отчего у меня мурашки бегут по коже; другие отводят взгляд, как будто боятся, что я заговорю с ними и тем самым запятнаю их репутацию.

А вот женщины беззастенчиво пялятся и так же бесстыдно перешептываются. Я слышу кое-что на счет своих ушей и мундира принца, накинутого на мои плечи.

– Я вижу, что чувство стиля Цереры передалось и тебе. – Ксема держит голову так высоко, что я могу видеть ее ноздри. – Что за безвкусица на тебе надета?

Безвкусица?

– К сожалению, на деньги, которые мы выручаем за продажу чая и припарок, нелья купить яркие платья. Не то чтобы ей было куда их надеть. Вы же знаете, ее нигде не принимают, потому что она не отвернулась от дочери и от меня, какими бы мерзкими мы обе ни были.

Фэллон, потерпи. Мы еще не закончили.

Они отвратительны.

Я знаю, Behach Éan. Я не упускаю вздоха в его голосе, и хотя он, должно быть, находится на другом конце участка от меня, его слова приносят мне небольшое утешение.

– Вон! Убирайся из моего дома, ты, грязная маленькая… маленькая… – кричит Ксема.

– Полукровка? – добавляю я.

– Незаконнорожденная! – визжит она громко, должно быть, хочет, чтобы услышала вся Тареспагия.

В толпе становится так тихо, что я слышу, как лопаются пузырьки в хрустальных графинах с вином фейри. Я также слышу, как белый хлопок скользит по коже Данте, когда он скрещивает руки.

– Незаконнорожденная, – повторяет попугай.

– Довольно, – говорит Данте.

Я вздергиваю подбородок, радуясь солидарности Данте, даже если он ругает попугая.

– Довольно, Фэллон, – тихо повторяет он.

Когда я перевожу взгляд на него, я замечаю ухмылку, играющую на алых губах Домицины.

Слова Данте, вставшего на сторону моих ненавистных родственников, ощущаются как пощечина.

– Спасибо, Princci. – Ксема кладет ладони на набалдашник своей трости.

Вставки из измельченных ракушек между плитами из песчаника размываются. Я моргаю, прогоняя подступившие слезы, затем поднимаю пальцы к воротнику мундира Данте и расстегиваю пуговицу.

– Мне вдруг стало слишком жарко, Altezza.

Он не забирает мундир, который я держу между нами.

Считает ли он его теперь грязным, после того как я его носила?

– Мне его сжечь или достаточно будет постирать?

– Фэл, остановись. Ты ведешь себя… ты ведешь себя не похоже на себя.

Вот только я такая. Я говорю то, что думаю, и от всего сердца.

– Мне жаль, что тебе больше нравится, когда я похожа на коврик у дверей, чтобы любой вытирал об меня ноги.

– Я не то имел в виду.

Я слышу, как Викторий бормочет, что у меня, должно быть, месячные, и это привлекает к нему взгляды множества женщин, включая его будущую жену. Я, возможно, улыбнулась бы, если бы мое самолюбие не было уязвлено.

В конце концов я бросаю белый мундир рядом с дверью.

Прости, Морргот, но я больше не могу здесь оставаться.

Толпа расступается, чтобы пропустить двоих мужчин. У одного из которых корона и пятно губной помады на подбородке, а у другого – выражение крайнего отвращения на лице.

– Фэллон Росси! – восклицает Марко, следом за ним идет Юстус. – Мне показалось, я слышал твой оживленный голос.

Король улыбается, мой дедушка – нет. Он пристально смотрит на меня, его рука покоится на рукояти меча, которым он, без сомнения, хочет пронзить мое тело.

И в этой семье я родилась…

– Где она пряталась? – спрашивает Марко своего брата.

– Рядом с воротами. – Данте явно не по себе, как будто ему не нравится повышенное внимание к его персоне.

– Воротами? Какими воротами?

– Тареспагии.

Марко расплывается в ухмылке:

– Самое ужасное место, чтобы прятаться, синьорина Росси.

– Я не пряталась.

– Тогда что, во имя Люче, ты делала у ворот?

– Я ждала, когда меня пропустят. Я хотела познакомиться с женщинами Росси, о которых так много слышала, перед погружением в море.

Его глаза останавливаются на моем лице, прежде чем скользнуть к Данте. Мне так хочет отойти от его брата. Отойти подальше.

– Спасибо за помощь, брат. Дальше я сам разберусь. Иди, наслаждайся вечеринкой и Алёной.

Я стискиваю зубы при упоминании о глейской принцессе.

Данте расправляет плечи.

– Я уверен, что Алёна вполне способна развлечь себя сама.

Марко подходит вплотную к своему брату и шепчет что-то на ухо, отчего у Данте выпрямляется спина. Если бы только мой слух был таким же острым, как у Морргота.

Ты слышишь, что они говорят?

Я не получаю ответа.

Морргот?

По-прежнему ничего.

Ужас скапливается у меня под кожей, я покрываюсь мурашками.

Я смотрю в темноту, мерцающую за открытыми дверями, пульс бьется у меня в горле. Что-то не так.

Мы больше не можем общаться мысленно? Я молюсь всем богам, включая вороньего, чтобы это стало причиной внезапной немоты Морргота.

Я замечаю двух стражников, бегущих по дорожке.

– Извините, что прерываю, Ваши Величества, – пыхтит один из них, – но у нас проблема.

Глава 62

Король поднимает свой пылающий взор на двух вспотевших стражников.

– Ну, говорите громче!

Данте поворачивается к вестникам:

– В чем проблема, Роберто?

Роберто обводит взглядом комнату, задерживаясь на мне слишком долго.

Морргот?

Я мысленно визжу. Я собираюсь броситься к роще, хотя не имею ни малейшего представления, где она может быть, когда сквозь вызванную адреналином трель в моих барабанных перепонках я различаю серию бессвязных слов: Изолакуори. Атакован. Спрайты только что прибыли с новостями.

Марко переводит яростный взгляд от Роберто и его товарища-солдата на Данте.

– Я дал тебе одно задание, Данте. Одно. Клятое. Задание. И что ты сделал? Ты, Котел возьми, все испортил. – Он бормочет себе под нос: – Бесполезный.

Более слабый человек вздрогнул бы, но Данте стоит, высоко подняв подбородок.

– Кто это сделал? – спрашивает Марко, не отрывая взгляда от брата.

– Люди. – Стражник выплевывает это слово так, как будто оно самое мерзкое в лючинском словаре.

– Люди? – повторяет Марко, как будто его удивило, что у них есть силы восстать.

Данте поворачивается к стражнику, и бусины в его длинных косах звенят.

– Как они прошли мимо Дардженто и королевской гвардии?

– Отвлекающий маневр, сир. Стая змей атаковала лодки в гавани. Это был хаос. Они потопили три судна, прежде чем командору удалось их прогнать.

Все взгляды устремляются на меня. Они думают, что я организовала нападение? Я стою прямо здесь.

Мой дедушка обходит короля и рявкает:

– Если я узнаю, что это твоих рук дело, Фэллон… – Его угроза повисает в мертвенной тишине гостиной.

– Умоляю тебя. – Я закатываю глаза. – Если бы я потопила королевский флот, Нонно, я бы позаботилась о том, чтобы ты был на борту одного из кораблей.

Конский хвост Юстуса раскачивается, как маятник, когда он поднимает голову.

– Какого демона родила твоя дочь, сынок? – Ксема визжит.

Оскорбление отражается от каждой хрустальной подвески каждой из дюжины люстр, окутывающих большую комнату волшебным светом.

– Это ты организовала нападение, Фэллон? – Данте опускает взгляд на меня.

Ничто, даже то, что он поддержал моих ужасных родственниц, не подготовило меня к его вопросу.

– Конечно нет! – Как он мог подумать такое? – Я стою перед тобой.

Роберто прочищает горло:

– Это случилось утром.

– И что? Ты думаешь, этим утром я была на другом конце королевства? Мой конь, может, и быстрый, но он всего лишь конь.

– Может быть, она была верхом на змее. – Намек Домицины вызывает среди увлеченных наблюдателей шепот о моей связи со змеями.

– Как бы ты ни хотела этого, Зия[62], могу тебя заверить, я прибыла не морем.

Как бы глубоко я ни восхищался твоим характером, Behach Éan, сейчас лучше обуздать его, или отвлекающий маневр, который я устроил, окажется напрасным.

Я подпрыгиваю при звуке голоса Морргота. Хочется придушить ворона за то, что он бросил меня в этом гнезде остроухих гадюк – приношу извинения змеям всех королевств, – а потом поздравить с тем, что его уловка сработала.

Ты не мог выбрать другое животное? То, которое не связано со мной? Приказал бы термитам прогрызть древесину.

– Дайте ей соль! – кричит Ксема.

– Предательница! – одновременно с ней орет попугай.

Он первое живое существо, которое мне не нравится, я бы с удовольствием скормила его Минимусу.

Данте выуживает табакерку из кармана брюк, открывает ее и протягивает мне.

Не отрывая взгляда от Ксемы и ее неотесанного питомца, я хватаю коробку и зачерпываю чуть ли не горсть, чтобы никто не мог обвинить меня в том, что я съела слишком мало кристаллов. Я давлюсь, но сглатываю.

И тогда я заявляю громко и четко:

– Я не устраивала нападение на королевскую гавань. Я не могу управлять змеями.

Глаза расширяются, рты тоже. Я поставила их всех в тупик.

Я вглядываюсь в их растерянные лица:

– Еще вопросы? Готова дать правдивый ответ, пока я под клятвой.

Ксема и Домицина явно не верят мне, а вот Данте и Марко опускают свои острые взгляды. Это всего лишь затишье перед штормом, который рано или поздно обрушится на меня, но тем не менее это затишье.

– Что они забрали в Изолакуори? – Костяшки пальцев Марко белеют на рукояти кинжала, пристегнутого к поясу.

– Согласно спрайтам, посланным командующим, они проникли в тронный зал и потушили вечное пламя.

Марко резко втягивает воздух, как будто стражник объявил, что весь замок разрушен.

– Что-нибудь еще? – спрашивает Данте.

– Это все, Altezza, – говорит второй охранник, вытирая лоб.

Марко брызжет слюной.

– Что-нибудь еще? – Дым струится от его золотой парчовой туники. И от сжатых костяшек пальцев тоже.

Он не ворон, так что, как я понимаю, он не превратится в бесформенный сгусток.

Сгусток?

Я улыбаюсь реакции Морргота. Пока не вспоминаю, что он может буквально читать каждую мою мысль.

– Это прямая атака на корону! – Несмотря на то что Данте стоит между нами, тепло, исходящее от монарха, пропитывает мою кожу. – Юстус, готовь корабль! Мы уплываем вечером. Я своими руками выпотрошу крыс-предателей, затем сожгу их туши, а пепел развею по Ракоччи.

Я непроизвольно стискиваю руки. План возмездия неоправданно жесток. Я смотрю на Данте, мечтая, чтобы он образумил брата, обуздал его жажду убийства, напомнил бы, что потушить огонь – оскорбление, это правда, но вряд ли стоит того, чтобы лишать за это жизни.

Марко бросается к двери, но останавливается, услышав «Maezza», негромко брошенное стражником.

– Что? – рявкает он.

Роберто увлеченно рассматривает свои покрытые песком ботинки.

– Никого не поймали.

Я почти падаю в обморок от облегчения.

– Что значит «никого не поймали»? – огрызается король.

– Они сбежали.

– Кого ты, Котел возьми, оставил отвечать за мое королевство, Данте?

Данте сжимает челюсти.

– Как я уже говорил, я оставил командора Дардженто за главного.

Марко поправляет корону на вспотевшем лбу.

– Дардженто – кретинский импотент.

Я никак не ожидала, что в чем-либо соглашусь с королем, но тут полностью согласна.

– Я надеюсь, ты счастлив. – Марко тычет Данте в грудь, и от белой рубашки вьется дым. Он хватает брата за воротник, притягивает к себе, пока его рот не оказывается на одном уровне с ухом Данте, и шипит слова, которые я не могу разобрать. Ткань рубашки принца обугливается. – Скажи моей невесте, что я возвращаюсь домой, чтобы мое королевство не попало в руки идиотов. – И затем он вылетает за дверь, Юстус и стража следуют за ним тенью.

Идиот, о котором он говорит, это его брат или Сильвий?

Я все еще злюсь на Данте, но не могу удержаться, чтобы не тронуть его за руку:

– С тобой все в порядке?

Он сердито смотрит на меня, как будто это я подпалила его рубашку, затем устремляется вперед, к толпе празднующих. Его перехватывает молодая женщина с белой, как снег, кожей и в платье, которое кажется сотканным из снежинок.

Она касается его запястья, поднимая на Данте глаза, такие же серебристые, как ее платье. Хотя его ноздри все еще раздуваются, он не отшатывается от ее прикосновения. Она спрашивает его о чем-то, я не слышу ни слова из-за громкой болтовни, но замечаю, как вздымается его грудь.

Она касается его щеки рукой в перчатке, и хотя он ловит ее запястье и отводит ее ладонь, ревность охватывает меня. Ее взгляд скользит мимо Данте и останавливается на мне. Мы с Алёной не знакомы, и все же мы явно знаем друг о друге.

Рука Данте скользит вверх по ее руке, останавливаясь на локте. Он тянет ее, уводя от меня. Когда он поворачивает голову в мою сторону, наши глаза встречаются. Видит ли он, какую боль причинил мне? И если видит, испытывает ли вину?

Аромат парфюмерной смеси ударяет в ноздри, когда передо мной встает тетя Домицина.

– Тебе лучше уйти. Ты злоупотребила гостеприимством, Фэллон. – Она разглаживает руками, украшенными мерцающими желтыми бриллиантами, атласные складки платья. Это руки женщины, за которую все делают другие.

– Забавно, что ты сказала «гостеприимство», учитывая, что в том приеме, какой мне оказали, не было ничего гостеприимного. – Я надеюсь, Морргот со Сьюэллом закончили. Я давно готова уйти. – Передать что-нибудь вашей сестре и маме?

– Какой сестре?

Я хмурюсь.

– И какой маме?

Мое сердце не разбивается, но покрывается трещинами. Особенно вспоминая истории, которыми Нонна делилась со мной на протяжении многих лет, рассказывая, насколько близки были ее дочери. Домицина привыкла во всем полагаться на старшую сестру, которая повсюду брала ее с собой.

Я отступаю от красивой женщины с уродливым сердцем и выхожу на улицу.

Где роща, Морргот?

Следуй по освещенной факелами дорожке.

Я иду быстро, бросая взгляды через плечо. Никто не следует за мной.

Какая у меня гнилая семья. Удивительно, что я оказался такой, какая я есть.

Ты имеешь в виду скромная и уступчивая?

Я фыркаю от его шутки.

Как, во имя богов, тебе удалось устроить весь этот хаос? Ты слетал обратно в Люче, пока я спала?

Я надеюсь, что он скажет «да». В таком случае он не заметил моего ожившего сна.

Нет.

Вот же…

Бронвен?

Не Бронвен, а люди, которым она доверила вернуть частичку меня, запертую в тронном зале.

Я спотыкаюсь о подол платья, цепляюсь за один из золотых факелов и шиплю от боли – я обожглась.

Что случилось?

Ничего. Неуклюжая. Я хватаюсь за подол тяжелой юбки и приподнимаю его, переходя на бег. Удалось ли им заполучить чашу?

Удалось.

И? Они освободили твоего ворона?

Только ты можешь это сделать.

Мое сердцебиение учащается.

Почему только я могу это сделать?

Из-за твоего иммунитета как к обсидиану, так и к железу.

Как получилось, что у меня иммунитет?

Он молчит целую минуту. Я зову его по имени. Он не отвечает, поэтому я сосредоточиваю внимание на тропинке, которая так петляет, что я задаюсь вопросом, не бегаю ли я кругами.

Нет, не бегаешь. Ищи.

Его темный силуэт, парящий надо мной, успокаивает.

Лети к Сьюэллу. На случай…

Сьюэлл в порядке, Фэллон.

Ты сказал ему не прикасаться к обсидиану, верно?

Он знает, Behach Éan. Его голос так же нежен, как порыв ветра в моих волосах.

Я ненавижу бегать.

Ты почти на месте.

Я надеюсь, он не изображает из себя Нонну. Всякий раз, когда я жаловалась, что что-то тянется слишком долго, она говорила мне, что это почти закончено. А на самом деле даже наполовину не было сделано.

В его голосе слышится улыбка.

Я не изображаю Нонну.

Поскольку Морргот исключительно откровенен, я спрашиваю:

Теперь, когда мы помирились, почему бы тебе не сказать, что значит Бейокин?

Помирились? Мы ссорились?

Я была зла на тебя.

Ты часто зла на меня.

Перестань отвлекаться.

Мы на месте.

Каменные плиты уступают место мху, он не солгал, так почему его слова звучат так, будто он не хочет отвечать?

Неужели прозвище настолько ужасно?

Глава 63

Нефритовые стебли устремляются ввысь, превращаясь в облака листвы, усеянной огнями фейри, которые стекают, как капли росы, придавая роще завораживающее сияние.

Я могу представить, как мама стоит там, где сейчас стою я, и смотрит на пышную зелень, через которую не проникают пески Сельвати. Я бы не удивилась, если бы фейри воздвигли невидимый щит вокруг поместий чистокровных, как они воздвигли облака вокруг Монтелюче.

Не трогай ничего в этом саду. Морргот едва взмахивает крыльями, паря над моей головой.

Почему? Сработает магическое оповещение?

Вода рябит в неглубоких прудах, по которым плавают лилии, светящиеся, как миниатюрные луны. Вокруг лианы, усеянные кроваво-красными цветами, вьющиеся вокруг тропических деревьев, которые поднимаются выше, чем бамбук, окружающий рощу.

Чем дальше я иду, тем толще становятся стволы. Одно дерево настолько огромное, что в стволе выдолблен проход. Светящиеся стебли окружают его, как далекие галактики. Галактики, которые движутся. Когда один из стеблей тянется ко мне, Морргот бросается на него и издает поразительный пронзительный крик.

Робкий стебель сворачивается сам по себе.

Почему эта роща – самое посещаемое место в Тареспагии?

– Она роскошная и очаровательная?

Здешние растения вызывают галлюцинации. Большинство из них содержит токсины, которые влияют на мозг фейри, эффект длится несколько дней. Ты знаешь, что происходит с нефейри?

Я прикусываю губу, когда выныриваю из-под ствола и иду по мшистой земле.

Они не приходят в себя?

Они умирают.

Я делаю глубокий вдох.

Ты имеешь в виду людей?

Нет, Фэллон. Я имею в виду всех нечистокровных. Мох, который они посадили в моем ручье, был выращен здесь.

Я прижимаю ладонь к груди. Что, если… что, если меня ужалили? Я замираю на краю бамбукового моста, подвешенного над неглубоким оврагом, заполненным тропической флорой.

Тебя никто не ужалил. Ворон Морргота кружит возле меня, его перья задевают мои обнаженные плечи, царапая озябшую кожу. Я бы не позволил, чтобы с тобой что-нибудь случилось, Фэллон.

Конечно нет. Бред или смерть помешали бы ему воссоединиться с остальными воронами и хозяином. Когда паника утихает, я медленно поднимаюсь на мост, отчаянно пытаясь не прикасаться к веревочным перилам, хотя Морргот настаивает, что они безопасны.

Если я умру, кто вытащит обсидиан из твоих воронов?

Ты не умрешь.

Мои пальцы проходятся по веревке в такт моему пульсу, когда приточные растения искрятся и гремят в нескольких метрах подо мной.

Но если бы умерла? Сможешь ли ты освободиться?

Нет.

Серьезно?

Только я могу выполнить эту работу? Почему?

Потому что ты последняя в своем роду.

Последняя?

Твой отец – кусок обсидиана.

Ах да. Он не в состоянии.

Но разве люди, оснащенные сверхпрочными перчатками, не могли бы освободить вас?

Ни фейри, ни люди не могут отделить обсидиан от наших тел.

Его голос мрачен, как небо, нависающее над рощей, оно походит на купол арены, на которой мне придется сражаться за свою жизнь и жизнь его воронов.

Значит, только наполовину ворон способен? Прежде чем он успевает ответить, другой вопрос проносится в моем мозгу: Почему я не кусок обсидиана?

Потому что твои силы были связаны в утробе твоей матери, Фэллон.

Мост, кажется, качается у меня под ногами. Я хватаюсь за веревку, мое беспокойство о ядовитых растениях вытесняется чем-то гораздо бо`льшим.

– Связаны? – восклицаю я.

Еще до того, как ты родилась, шаббинская ведьма проникла в ослабленную защиту и сковала твою магию.

Он делает паузу, ожидая, когда его откровение уляжется, но как в Люче могли бы скрыть такую правду?

Двадцать два года я удивлялась, почему у меня нет магии. Ладно. Не двадцать два, но определенно целое десятилетие.

Я не дефектная… Я сдерживаемая.

Шаббинской ведьмой.

Я не дефектная.

Великий Котел, я не дефектная.

Я не хочу давить на тебя, Фэллон, но мы должны поторопиться.

– Почему? Зачем подавлять мою магию? И моя мать тоже… – У меня в горле образуется комок. – Она согласилась или я была заколдована против ее воли?

Твоя мать знала, что это необходимо сделать. Это было ради твоей безопасности, Фэллон. Как ты думаешь, что бы сделали фейри, если бы узнали о твоем происхождении?

Я стала бы глыбой обсидиана, так что я почти уверена, что они бросили бы меня в канал.

Я не дефектная. Мои веки горят. Моя грудь болит от того, как хаотично бьется сердце.

Я не дефектная. Мне хочется плакать от облегчения, но я еще и злюсь из-за того, что меня обманули.

Если мои силы подавлены, как получилось, что я могу говорить с тобой?

Твоей тете только что сообщили, что по роще кто-то передвигается. Я обещаю объяснить все после…

Он замолкает так внезапно, что мои брови изгибаются.

– Что? – Я внимательно вглядываюсь в его перья, опасаясь, что они вот-вот снова превратятся в железо, но они все такие же черные. Его глаза закрываются, и мое сердце подпускает удар. Что случилось?

Что-то высокое и темное появляется в конце моста. Мужчина. Сьюэлл. Он обернул концы своего тюрбана вокруг лица. Его глаза округлились, стали стеклянными и испуганными.

Он делает шаг.

Колеблется.

Делает еще один.

Спотыкается.

А потом тянется ко мне, разинув рот, откуда идет дым.

Глава 64

Что с ним? Я кричу мысленно.

Второй ворон Морргота проносится по мосту, врезается в того, что вел меня, затем вместе они превращаются в стену дыма, которая толкает меня назад.

Отвернись.

– Почему?

Отвернись, Фэллон. Повернись. Назад. Серьезность и сила его голоса – единственные причины, по которым я уступаю. И не смотри.

Что происходит с…

Влажный взрыв, сопровождаемый обильным потоком, заставляет меня зажмуриться, горло сжимается. Я молюсь, чтобы шум доносился из влажной рощи.

Ты можешь повернуться.

Я медленно поворачиваюсь, вглядываясь в темноту в поисках Сьюэлла. Его больше нет ни на мосту, ни на противоположном берегу.

Морргот парит рядом со мной.

Иди.

Дрожа и раскачиваясь, я переставляю ноги одна за другой.

Что с ним случилось?

Должно быть, он прикоснулся к обсидиану.

Должно быть? Разве ты не был с ним?

Грот, в котором похоронен мой ворон, вырезан из обсидиана. Я мог находиться там только несколько секунд.

Когда мой взгляд опускается к густой паутине растений под мостом, пальцы, как будто сделанные из сахарной ваты, приподнимают мой подбородок, заставляя посмотреть вверх, к вздымающемуся облаку, каким представляется Морргот.

Не надо.

Я понимаю, что слова Морргота означают: «Не смотри вниз».

Скользя ладонями по веревке, я медленно пересекаю мост. Когда кончики пальцев натыкаются на что-то вязкое и теплое, я замираю, затем отдергиваю руки от ограждения.

Хотя Морргот все еще держит мой подбородок в тисках, я опускаю глаза. Ночь темная, но не настолько, чтобы скрыть багровое пятно на моей ладони.

Кровь. Я тяжело сглатываю, сдерживая желчь, подступающую к горлу. Сквозь стиснутые зубы я бормочу:

– Зачем ты втянул его в это, Морргот?

Потому что это было необходимо.

Я откидываю голову назад, вырываясь из его хватки.

Его смерть была необходима?

Нет, Фэллон. Голос Морргота звучит сердито.

Бронвен сказала мне ни с кем не говорить о пророчестве, и вот он вовлекает людей.

Его смерть была несчастьем, которое навсегда останется на моей совести, но Бронвен настаивала, что ему нужно выкопать моего ворона, иначе ты не смогла бы освободить меня вовремя.

Я не настолько бесполезна.

Это не…

Разочарованный рокот проносится по нашей несчастной мысленной связи. Если бы он был мужчиной, то, вероятно, запустил бы обе руки в волосы, вырывая их с корнем. Но он не человек, он животное. Магическое, но недостаточно магическое, чтобы сохранять чужие жизни.

Мне кажется, он бросит меня на произвол судьбы на мосту, но он остается рядом. В конце концов, ему есть что терять, если что-то ядовитое проникнет в мою кровь.

Спрайты приближаются.

Я пожимаю плечами:

Ты просто убьешь их, как убил Сьюэлла.

Я избавил его от страданий. Он рычит. Я не убивал его.

Это одно и то же, только сформулировано по-другому.

Он молчит, но это не умиротворяющая тишина. Нет, Морргот затих, как море перед шквалом.

Если бы я мог спасти его, я бы это сделал. Но я не мог. Проклятие, я не мог. Он взмахивает крыльями один раз, его пух трепещет во влажном дыхании океана. Прекрасно, можешь ненавидеть меня, но не трать впустую его смерть.

Раздается стук копыт, ржут лошади. Поскольку спрайты не ездят верхом, я полагаю, что Ксема Росси отправила охрану. Я сжимаю испачканные в крови пальцы в кулак. Горе и гнев подпитывают мои шаги, я иду вперед и прыгаю с подвесного моста на покрытую мхом тропинку.

Черный купол. Голос Морргота низкий, окутанный такой же волнующей тьмой, как и его птичья форма.

Я прищуриваюсь, пока не замечаю что-то гладкое и черное. Вход в обсидиановую пещеру широкий и высокий, достаточно большой для всадника, так что я зайду без проблем. Прежде чем переступить порог, я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть яму, которую вырыл Сьюэлл, но это все равно что смотреть на кусок плотной черной ткани – совершенно непроницаемой.

Грудь сдавливает, пульс учащается, я вхожу внутрь. Воздух такой плотный и черный, что мне кажется, будто я попала в подводную пещеру.

Я делаю еще один шаг, мои легкие сжимаются. Сжимаются.

– Я не могу… дышать. – Я хриплю. Мои глаза начинает покалывать. – Не вижу.

Выходи. Выходи наружу. СЕЙЧАС ЖЕ.

Запыхавшись, я поворачиваюсь и спотыкаюсь. Моя рука ударяется об обсидиановую стену, и я оседаю на нее.

Фэллон!

Я дергаюсь при звуке своего имени, мои воспаленные веки подрагивают.

Наружу. СЕЙЧАС ЖЕ.

Вокруг меня раздается шипение, когда воздух становится плотным от дыма. Я отталкиваюсь от стены и, покачиваясь, направляюсь к входу, но мир шатается, лишая меня равновесия. Я открываю рот, чтобы выкрикнуть имя Морргота, но не могу даже пискнуть.

Воспоминание о разинутом рте Сьюэлла и вытянутой руке врезается в меня одновременно с чем-то еще. Что-то прохладное и тонкое, но в то же время достаточно мощное, чтобы привести в движение мое тело. Это выталкивает меня из купола и опрокидывает на колени.

Мои дыхательные пути в огне. Ресницы горят. Кровь закипает. Я делаю вдох за вдохом, отчаянно пытаясь избавиться от вкуса сажи.

Focá[63]. Взмахи крыльев Морргота столь же неистовы, как и иностранное слово, которое он продолжает повторять. Focá.

Мое горло наполняется чем-то похожим на жидкий огонь. Он струится из моих ноздрей и вылетает изо рта, и я клянусь, на вкус он как горячие угли.

Я приподнимаю веки. Слезы размывают мох, который, кажется, почернел.

Я снова кашляю, и дым вьется у меня изо рта.

О боги, мои легкие буквально горят.

Как это возможно?

Дым фейри. Сьюэлл, должно быть, нажал на скрытый спусковой крючок.

Котел, моя семья коварна.

Мои локти и бедра дрожат. Я захлопываю веки, пытаясь унять раздражение.

Когда они снова открываются, небо проносится у меня над головой – туманная вышивка из звезд, посеребренных листьев и чернильных перьев.

Дыши, Behach Éan. Дыши. Крылья Морргота касаются моей ключицы, моих щек, прохладные, как шелк, мягкие, как лепестки розы. Дыши.

Прежде чем я умру, я хочу знать, что значит Бейокин.

Ты не умрешь.

Сьюэлл умер.

Сьюэлл был человеком, а ты – нет.

Звезды кружатся, их блеск тускнеет, прежде чем стать ярче. Постепенно мои легкие и горло перестают сводить спазмы. Мои ноздри и глаза перестают кипеть. Хотя у меня во рту привкус пепла, в горле больше нет ощущения, словно его стенки скребут раскаленной ложкой.

Морргот нависает надо мной, его бархатистые перья касаются моих ключиц, шеи, плеч, щек. Возможно, он успокаивает меня только ради себя, но тем не менее приятно, что я лежу тут не в одиночестве.

Мой разум проясняется, и я думаю, что спрайты и охранники, должно быть, приближаются.

Никто из них не приближается.

Я хмурюсь.

Ты всех убил?

Нет.

Я прижимаю ладони ко мху, ловя ровный пульс земли. Ба-бум. Ба-бум. Ба-бум. Если это не биение моего сердца, значит, кто-то идет.

Пронзительное ржание эхом разносится вокруг меня.

Фурия.

Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на своего прекрасного коня, но лошадь, гарцующая вокруг меня, не черная, а белая. И кто-то сидит в седле. Кто-то с волосами до пояса и в белой рубашке.

Всадник спрыгивает с лошади и приземляется рядом со мной на корточки. Я вижу его черные кожаные ботинки.

– Я верю тебе, и нам нужно поговорить, Фэл.

Глава 65

От того, как Данте смотрит, у меня волосы встают дыбом на затылке.

– Рассказывай.

Я заставляю себя сесть, едкий привкус во рту сменяется металлическим. Он не знает, что ты задумала, говорю я себе.

– Мне нечего тебе сказать, Данте Реджио, – хриплю я.

Его взгляд скользит к серому дыму, поднимающемуся от обсидианового купола, затем возвращается ко мне, мускул подрагивает над позолоченным воротником его расстегнутого белого мундира. Того самого, который он мне одолжил и который я предложила сжечь. Очевидно, для очистки ткани не требовалось никакого пламени.

Я отодвигаюсь от Данте и продолжаю стоять со всей грацией, на какую только способна.

– Не после того, как ты оттолкнул меня и ушел со своей принцессой.

– Если бы я ушел с ней, меня бы здесь с тобой не было. – Данте поднимается с корточек, оглядывая меня со лба до кончиков пальцев и обратно. – Кроме того, она не моя принцесса.

Мне должно быть все равно, тем не менее его признание – бальзам на мое уязвленное эго.

– Где этот твой оруженосец? – спрашивает чересчур внимательный Таво. – Разве он не должен быть твоим оруженосцем?

– Он присматривает за моим конем, пока я посещаю знаменитые сады моей семьи. – Я кашляю, мои легкие все еще чувствуют себя так, словно Марчелло насадил их на вертел и поместил в кухонный очаг.

– Что не так с твоим голосом? – спрашивает Габриэле, его нервный скакун ходит кругами.

– Вдохнула дым фейри. Она активировала щит, – говорит Данте без колебаний. – Вот что с ней не так.

Серебристые глаза Габриэле расширяются.

– Но это может произойти, только если…

– Сколько их, Фэллон? – Ладонь Данте нависает над эфесом его меча. – Сколько их?

Впервые в жизни я хочу, чтобы Данте оказался с той, другой женщиной.

– Сколько чего? – я изображаю саму невинность.

– Сколько воронов ты нашла?

– Воронов? – Мой скрипучий голос становится пронзительным.

– Перестань прикидываться дурочкой!

Я задыхаюсь от силы его тона и последовавшего за этим учащенного сердцебиения. Данте никогда не повышал на меня голос до сегодняшнего вечера. Я понимаю, что он нервничает, но он не может говорить со мной, как будто я что-то прилипшее к подошве его ботинка.

– Даже если она их нашла, она не может их освободить. Она фейри. – Габриэле наконец удается успокоить свою лошадь.

– Частично фейри. – Глаза Данте холодны, как кусочки льда. – Частично что-то еще.

Таво фыркает:

– Да. Человек.

– Нет, Таво, – мрачно говорит Данте. – Не человек.

Усмешка Таво слетает с губ.

Спрайт в полном военном облачении движется к нам. Я узнаю в нем Гастона.

– Ксема Росси посылает своего, – пыхтит он, – попугая, Altezza. Не доверяет нам.

– Начинай говорить до того, как эта зараза появится, или у меня не будет выбора, кроме как сообщить о тебе, Фэллон.

– У каждого есть выбор, Данте.

Он опускает подбородок.

– Позволь мне перефразировать. Скажи, что ты сделала с воронами, или я позволю попугаю доложить хозяйке, что ее правнучка сует нос туда, где ей не место.

Таво и Габриэле подъезжают так близко ко мне, что быстрые выдохи животных согревают мои руки.

– Насколько я помню, я Росси, и это земля Росси. – Я прочищаю ноющее горло. – Так что, если кто-то и вторгается на чужую территорию, так это вы все.

Таво косится на меня сверху вниз:

– Говоришь как кто-то, кто заблуждается о своем благородном происхождении.

Я могу заставить фейри упасть с лошади и сломать по крайней мере шесть костей.

– Неужели форма твоих ушей вылетела у тебя из головы? Снова…

– Хватит, Таво! – обрывает его Данте.

Ты слишком сильно уважаешь этого мужчину.

Я стискиваю зубы.

А ты не испытываешь к нему никакого уважения. Я убираю с лица все эмоции, но мое сердце бешено колотится, а во рту появляется привкус меди. Что я должна делать? Бежать?

Ничего не делай.

Ничего? Мое сердце останавливается. Данте только что пригрозил предупредить прабабушку, которая с радостью проткнет меня стальным лезвием. Или сожжет меня.

Ш-ш-ш, Behach Éan.

Не шикай на меня! Моя жизнь в опасности.

Слабо же ты веришь мне.

Это вызывает горький смех.

Это не вопрос веры, это вопрос преданности окружающих меня мужчин. Они сделают все, чтобы защитить принца. Все.

И я сделаю все, чтобы защитить тебя.

Очевидно. Я слегка закатываю глаза. Я все еще нужна тебе.

Я слышу его вздох в то же время, как Таво язвительно замечает:

– Я вижу, ты идешь по стопам сумасшедшей матери.

Я оборачиваюсь:

– Не смей говорить о моей маме.

Его лошадь кренится в такт с его телом, и он вылетает из седла, ударяясь о землю с чрезвычайно приятным звуком.

Кобыла Габриэле встает на дыбы, а Данте бормочет:

– Что за…

Гастон вцепляется в поводья Таво.

– Они перерезаны, Altezza.

Я улыбаюсь про себя. Ну, то есть Моррготу, поскольку я полагаю, что это сделал он.

Мило.

В следующий раз я буду целиться в его запястья.

Я втягиваю воздух одновременно с Данте. Слышал ли он слова Морргота?

Голубые глаза принца расширяются, затем стекленеют.

Я раскрываю рот от шока.

Подожди… ты посылаешь ему видение?

Взгляд Данте устремляется к листьям над моей головой. Он обнажает меч и замахивается, направив острие во впадину моей ключицы.

Я уверена, он действует в состоянии аффекта. Он мной недоволен, но никогда бы не убил.

Я делаю шаг назад… на всякий случай.

Таво вскакивает на ноги и, прежде чем я успеваю отодвинуться еще дальше, обхватывает одной рукой мою шею, а другой – талию.

– Что ты сделала?.. – шипит он мне в ухо. – Что ты, Котел возьми, сделала?

Габриэле размахивает мечом, его резкое движение заставляет коня нервничать.

– Она перерезала поводья? Как?

– Не она. – Данте снова смотрит на меня, и его холодный взгляд становится совершенно ледяным.

– Она вернула его, – рычит Таво, жар его кожи становится невыносимым. – Она вернула гребаного Багрового Ворона из клятого подземного мира!

Глава 66

В нос ударяет запах обугленной ткани. Таво сжигает мое платье?

Я в ужасе смотрю на Данте, желая, чтобы он что-нибудь сделал или сказал, но взгляд принца прикован к месту над моей головой. Я думаю, к Моррготу. Я наклоняю голову так далеко вперед, как только могу, учитывая, что меня держат за шею, затем отвожу ее назад. Я собираюсь ткнуть затылком в нос или подбородок Таво, но сзади нет препятствия.

Я оборачиваюсь, вскидываю голову вверх – Таво визжит, как свинья во время течки, болтаясь в железных когтях двух воронов Морргота.

Данте бросает меч на землю.

– Хорошо! – Он поднимает ладони. – Я согласен на ваши условия. Габриэле, брось меч.

Габриэле подчиняется.

– А теперь опусти его.

Морргот взлетает все выше. И тогда, только тогда освобождает отвратительного фейри. Тело Таво с приятным хрустом ударяется о мох. Все-таки… что-то сломалось. Наверное, его эго. Надеюсь, его член.

Происходящее заставляет мои губы слегка изогнуться в мрачной улыбке.

Как бы сильно я ни хотела поделиться тем, что я делала с Данте, я хотела сообщить ему об этом, как только пять воронов станут одним целым. Как только ближе подошла бы к выполнению первой части пророчества.

Зачем ты раскрыл себя?

Потому что я не терплю, когда мужчины нападают на женщин.

Данте бы вмешался. Я разминаю шею, воспоминание о хватке Таво цепляется за мою кожу, как паутина. В конце концов.

Морргот достаточно вежлив, чтобы не противоречить мне. Или, может быть, он согласен со мной. Впервые. Или, возможно, он отвлекся и не улавливает моих мыслей.

Габриэле пытается успокоить нервного скакуна.

– Как она… Она наполовину фейри, а фейри не могут…

– Посмотри на ее клятые глаза. – Данте все еще качает головой, пристально глядя на Таво, тот медленно приподнимается, его тело оставило на мху неглубокую вмятину. – Котел возьми, посмотри на них! У кого фиалковые глаза?

Габриэле хмурится:

– У Фэллон.

– У кого еще? – Данте выплевывает эти слова.

Глаза Габриэле так расширяются, что его серебристые радужки полностью очерчены белым.

– У шаббинов.

– Разве у этих женщин-дикарей не розовые глазки? – Теперь Таво сидит, одной рукой потирая лоб, другой смахивая комки грязи со своего белого мундира.

– Только у чистокровных, – выплевывает Данте.

– Но защита? – восклицает Габриэле.

– Должно быть, не настолько несокрушима, как считает Марко, – бормочет Данте.

Я думаю, лучше позволить им поверить, что я шаббинка, верно?

Черный дым окутывает мои плечи, прохладный и скользкий, как туман, он почему-то напоминает мне перья.

– Фэллон не причинят вреда, Corvo, – рычит Данте. Он обозначил ворона лючинским словом, и прозвучало оно как оскорбление.

На какие условия вы с Данте договорились, Морргот?

У меня есть кое-что, чего хочет твой ненаглядный принц.

Я достаточно легкомысленна, чтобы думать, что это я, но не настолько глупа, чтобы поверить, что Данте согласился бы сотрудничать с Моррготом только ради меня.

Что у тебя есть?

Его ответ приходит не сразу, и в нем слышится тяжелый налет язвительности.

Возможность посадить его на трон.

– Бо здесь! – Гастон устремляется к Таво.

Темные сгустки тела Морргота не исчезают полностью, лишь уменьшаются. Я понимаю почему, когда что-то падает к ногам Данте.

Безголовый попугай.

Я сглатываю при виде еще одного мертвого тела.

Не то чтобы я буду скучать по нему, но все же…

Принц отшатывается вместе с резвой кобылой Габриэле. Спрайт задыхается, затем его тошнит прямо на щеку Таво.

Рыжий одним ударом вырубает маленькое крылатое существо. А потом смотрит, как жизнь вытекает из птицы, и, вероятно, представляет себя на его месте.

– На какие условия вы согласились? – Он поднимает на меня глаза, сверкающие одновременно страхом и гневом, и дымчатый палантин, защищая, обвивается вокруг моей обнаженной шеи.

Я хочу сказать Моррготу, что он заставил самоуверенного фейри подчиниться. Что он слегка перебарщивает с покровительством, но пока я не услышу, как Данте поклянется мне, что Таво будет вести себя хорошо, я приму защиту Морргота.

Мой крылатый страж фыркает.

Что?

Ничего, Behach Éan. Ничего.

– Лжец, – шепчу я.

Возможно, начали мы с Моррготом не просто, но я чувствую, что сейчас понимаем друг друга лучше. Друзьями нас не назовешь, но товарищами – вполне.

Таво смотрит на меня, капля спрайтовой рвоты стекает с его дрожащей челюсти на жесткий воротник мундира.

– Какие условия? – повторяет Таво, поскольку Данте все еще не удостоил его ответом.

Данте внимательно изучает тень, окутывающую меня.

– Мы собираемся помочь Фэллон…

– Ты что, с ума сошел, чтоб тебя? – Таво прижимает плечо к грязной щеке, вытирая блестящую желчь.

– В обмен на… – продолжает Данте, губы едва шевелятся.

– Марко убьет тебя, Данте. – Голос Габриэле звучит спокойно, но побелевшие костяшки пальцев, сжимающих поводья, выдают его беспокойство.

– Не убьет.

Таво наконец выпрямляется:

– Он так и сделает.

– Боги! – Данте раздраженно вскидывает обе руки в воздух. – Вы можете замолчать и послушать?

Тишина.

– Мы собираемся помочь Фэллон, в обмен на что Лор свергнет Марко.

Я смотрю на сгущающуюся тень воронов Лора, задаваясь вопросом, предвидела ли Бронвен сделку между фейри и принцем. И предупредила ли она Морргота об этом. Но потом что-то еще выбрасывает эти вопросы у меня из головы.

Лор? Я думала, что именно ты свергнешь Марко.

– Откуда нам знать, что он не подставит тебя – и нас заодно? – Янтарные глаза Таво пылают гневом.

– Потому что он не какой-нибудь сумасшедший убийца! – говорю я.

– Его зовут Багровым Вороном. – Таво вскакивает в седло, подбирает поводья. – И да будет тебе известно, Росси, он заслужил этот титул не потому, что любит красный цвет.

Мое сердце бешено колотится.

Это правда?

Что я проливал кровь? Да.

Но сколько?

Как можно меньше; столько, сколько необходимо.

Я вспоминаю о телах двух спрайтов в лесу, мои глаза горят. Неужели я действительно ожидала, что повелитель смертоносных птиц будет добрым?

Поклянись мне, что Данте не пострадает.

Клубящаяся тень превращается в двух воронов с двумя парами золотых глаз – одна пара смотрит на меня, другая на троих мужчин и спрайта, который пришел в себя.

Я клянусь тебе, Фэллон Báeinach, что твой ненаглядный принц будет жить.

Он использует фамилию отца, но я не поправляю его. Сейчас это не имеет значения.

И его не тронет, – я настаиваю, – ни Лор, ни ты.

И его не тронем мы оба.

Я жду, что клятва обожжет руки, но как кожу Энтони не повредили мои слова, так и моя не реагирует на Морргота.

Кровь ворона должна воздействовать. Подождите… он заключил сделку с Данте, не так ли?

Прежде чем я успеваю спросить, осталось ли под перьями свидетельство об их сделке, Данте говорит:

– Таво, иди разведи огонь в конюшне, мы должны выиграть время.

– Только не в конюшне! – Моя грудь вздымается. – Где-нибудь, где нет живых существ.

Данте скрещивает руки на груди:

– Отлично. Только не в конюшне.

Таво скрипит зубами.

– Я не могу поверить, что мы ей доверяем.

– Мы не доверяем ей. – Данте опускает подбородок, глаза темнее беззвездного океана. – Мы доверяем Лору.

Стальной клинок в сердце причинил бы меньше боли, чем признание Данте.

Глава 67

– Габриэле, проветри грот. – Данте поворачивает голову к черному куполу, сбрасывая мундир. Тот, который он одолжил мне, когда годы нашей дружбы для него все еще что-то значили.

Прищелкнув языком, чтобы заставить своего коня проскочить мимо меня, Габриэле протягивает ладонь, оплетенную серебристыми нитями магии. Бледные завитки развеваются вокруг его плеч, он выгибает руку дугой и посылает порыв ветра такой силы, что тот поднимает тяжелые складки моего платья.

– Вот. – Данте стаскивает рубашку и пропитывает ткань водой. – Закрой рот и нос.

Я никогда не была гордячкой, но я отказываюсь и от рубашки, и от помощи.

Вот бы он никогда не приезжал в Тареспагию.

Вот бы я не узнала, каким черствым он может быть.

Голова гудит от мрачных мыслей, я иду к входу в грот.

– Фэллон! – кричит он мне в спину.

Я сильнее сжимаю кулаки.

Данте топчет мох, низко рыча.

Я останавливаюсь на пороге, принюхиваясь, не чувствуется ли сернистый запах дыма фейри.

– Безопасно ли входить?

Габриэле смотрит на меня сверху вниз.

– Я продолжу продувать его.

Морргот не велит мне забрать мокрую рубашку Данте, и я переступаю порог. Воздух темный и тяжелый. Хотя он щиплет мои раздувающиеся ноздри и глаза, он не душит меня.

– Не могла бы ты, пожалуйста, уже взять мою клятую рубашку? – Данте прижимает ее к моей груди.

Я не касаюсь ее, поэтому, когда он убирает руку, она падает на землю между нами.

Я переступаю через нее, затем обхожу ее кругом.

– Мне она не нужна.

– Что с тобой случилось, Фэллон? – Данте говорит так близко к моему уху, что я чувствую, какие колючие у него слова. – Почему ты так озлобилась?

Я даю себе время привыкнуть к темноте, чтобы разглядеть яму, которую вырыл Сьюэлл, и говорю:

– С каких это пор отказ от мокрой тряпки делает кого-то озлобленным?

– Я не говорю о том, что ты пренебрегаешь моей помощью. Я говорю о твоей лжи и твоем отношении. Девушка, которую я знал до того, как отправился в Глейс, была милой и мягкой. Девушка, к которой я вернулся, расчетлива и колюча.

Я поворачиваюсь к нему и выдерживаю его взгляд.

– Скажи, Данте, у кого больше шансов выжить? У розового новорожденного дикобраза с вялыми иглами или у взрослого, чьи иглы затвердели? – Я надеюсь, что ясно выразила свою точку зрения. Поворачиваюсь и вглядываюсь в темноту, ища проблеск ворона Морргота.

Мягкое прикосновение перьев к костяшкам пальцев привлекает мое внимание.

Держись за меня. Я приведу тебя к нему.

Нужно ли тебе быть здесь?

Это неприятно, но я буду жить.

Я растопыриваю пальцы, ожидая почувствовать когти Морргота. Вместо этого его туманная форма скользит между моими пальцами и обхватывает их, подобно призрачной руке.

Это ощущение… Сосредоточься! Я упрекаю себя. Сейчас не время взвешивать вероятность того, что Морргот был моим массажистом.

Пригнись.

Я это и делаю.

Дыра неглубокая.

Я вздыхаю с облегчением. По крайней мере мне не нужно будет ни у кого просить помощи.

Теперь мне придется отпустить тебя.

Хорошо.

Он проскальзывает сквозь мои пальцы, как теплый поток.

Глубоко вдыхая, я хватаюсь за край отверстия, затем проскальзываю внутрь. Как и предсказывал Морргот, мои ботинки быстро коснулись земли. Я приседаю, затем провожу руками по дну, пока кончики пальцев не натыкаются на что-то твердое и холодное. Что-то, что мерцает, несмотря на темноту и тонкий слой грязи.

Я опускаюсь на колени и хватаюсь за рукоять кинжала, пронзившего ворона, чувствуя под большим пальцем надпись, полную изгибов и завитушек.

Я дергаю локтем вверх. Кинжал выскальзывает на свободу, как весло из воды. Мгновенно железный ворон исчезает в темноте. Засовывая кинжал в сапог, я поднимаюсь и выхожу, затем прохожу мимо Данте, чьи глаза следят за каждым моим движением.

Переступая порог грота, я жадно вдыхаю свежий воздух, избавляя легкие от ядовитой вони, витающей в обсидиановой могиле.

– Габриэле, брось попугая в яму и замети следы, – приказывает Данте.

Габриэле морщится. Данте присоединяется ко мне у входа в грот. Его взгляд скользит туда, где третий ворон Морргота соединяется с двумя другими, увеличиваясь в размерах, пока в конечном итоге не заслоняет луну.

Какой он, должно быть, огромный, когда целый…

С такой скоростью ты сможешь донести меня домой на спине. Я улыбаюсь про себя и, клянусь, чувствую, как Морргот улыбается в ответ, словно провоцируя меня оседлать его. Я бы хотела увидеть Люче с высоты.

Тогда тебе лучше научиться летать, Behach Éan.

Я фыркаю, потому что отрастить крылья, к сожалению, невозможно. Вызывающая улыбка заостряет мои губы.

Если ты не скажешь мне, что означает Бейокин, я запрыгну тебе на спину, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Ты забыла, что я могу превращаться в дым?

Отлично. Не буду на тебе ездить. Мне просто нужно будет уговорить одного из твоих друзей-птиц разрешить мне покататься.

Зрачки Морргота становятся узкими, как будто мое предложение разозлило его больше, чем предыдущее. Котел, он такой капризный.

Теперь он огромный. Лучше не злить его. И не прыгать на спину.

Кинжал… Его взгляд устремляется туда, где Габриэле заделывает углубление, засыпая попугая землей.

Хоть раз опередила тебя. Я засунула его в свой ботинок.

Я возвращаюсь на мост и наклоняюсь, ощупывая рукоять оружия. Большой палец натыкается на канавки гравировки – буква Р. Реджио или Росси?

Росси.

Моя ненависть к семье, в которой я родилась, крепнет еще больше. Возможно, я все-таки возьму фамилию Бэннок. То есть до тех пор, пока я не выйду замуж, после чего я возьму фамилию мужа.

Реджио…

Я вдруг перестала быть уверенной в том, что хочу выйти за него замуж. Каковы были точные слова Бронвен? «Освободи пять железных воронов, и ты станешь королевой».

Я бы хотела, чтобы она добавила: «Если ты пожелаешь».

Я крепче сжимаю рукоять, затем отвожу руку назад и позволяю кинжалу улететь в густые джунгли внизу. Я задерживаюсь там на мгновение, скользя взглядом по густой растительности, затем, с сердцем, набухающим, как вороны Морргота, я бормочу:

– Grazi[64], Сьюэлл. Покойся с миром.

Когда я оборачиваюсь, я вижу, что Данте преграждает мне путь.

– Тебе следовало оставить оружие.

Я внимательно изучаю его полуприкрытые глаза, затем провокационно улыбаюсь:

– Нет смысла, учитывая, что обсидиан не превращает фейри в железо или камень. – Ребячество, я знаю, но его поведение сегодня вечером… его слова, они глубоко ранили меня.

Губы Данте сжимаются.

– Ты слишком доверчивая.

– Я в курсе.

Стук копыт по дереву, и мост раскачивается, когда Таво приближается к нам верхом.

– Нам нужно уходить. Ксема отправила всех своих слуг на поиски маленького попугая.

Я провожу ладонями по бархатной юбке, на которой столько пятен от мха, что, если бы появился какой-нибудь стражник, я могла бы слиться с землей в джунглях.

Морргот вздыхает:

Ты, Фэллон, не способна слиться.

Я не обращаю на его подшучивание никакого внимания, потому что, по правде говоря, он прав. Я не сливаюсь с толпой. Может, моя фамилия и Росси, но у меня круглые уши, если не упоминать странное имя, которое вовсе не лючинское. Почему Нонна позволила маме назвать меня Фэллон, выше моего понимания.

Твое имя из вороньего языка. Оно означает «дождевая капля».

Я приоткрываю рот.

Нонна называет меня Гокколиной, что на лючинском означает «дождевая капля». Это означает… она…

Она не знает.

Тогда как…

Фурия здесь.

Я поворачиваюсь, чтобы встретить своего прекрасного черного коня. Он летит прямо на меня, протискиваясь мимо Данте – хороший конь, – его раздувающиеся ноздри касаются моей ключицы. Я баюкаю его голову и целую в морду, прежде чем забраться на него с удивительной ловкостью.

– Заклинательница змей. Заклинательница лошадей. Заклинательница воронов. – Лицо Таво лоснится от пота, как и темно-бордовая шерсть его лошади. – Есть ли животное, которое может устоять перед твоим обаянием?

– Нет. Я контролирую их всех. Лучше прикрывай свою спину. – Я выдаю слащавую улыбку, от которой он прищуривается. – И свой перед.

Небо грохочет и раскалывается от молний, отвлекая мое внимание от Таво. Ветер треплет волосы, когда облака проносятся по звездам и рвутся. Дождь хлещет по джунглям и моей коже, размывая темноту, я едва могу видеть дальше ушей Фурии.

Я сожалею о шторме, Behach Éan, но он скроет твой отряд и смоет твои следы.

Я испуганно втягиваю воздух и оглядываюсь вокруг.

Ты можешь создавать штормы?

Это мои новые – как ты назвала мои способности – дешевые фокусы?

Мое благоговейное изумление превращается в улыбку, которая сползает с губ, когда чужая рука скользит по моим рукам и цепляется за седло. Я моргаю мокрыми ресницами, глядя на Данте, который садится у меня за спиной.

– Гастон, будь моими глазами и ушами в доме Росси. Доложи, если они посетят грот и заметят, что ворон выкопан. Габриэле, Таво, мы едем на юг.

Сквозь проливной дождь я улавливаю, как бьется вена на виске Таво.

– На юг?

– На галеон, – рявкает Данте сквозь стиснутые зубы, развеивая хмурое настроение своего друга. Принц обнимает меня, пытаясь вырвать поводья из моих пальцев. – Позволь мне управлять.

– Если ты хочешь управлять, забирайся на собственную лошадь.

Его грудь прижимается к моему позвоночнику.

– Перестань, Фэллон. Перестань бороться со мной. Я не только твой шанс выбраться из Тареспагии живой, я на твоей стороне.

Он, должно быть, вонзает пятки в бок Фурии, потому что мой конь встает на дыбы, прежде чем умчаться прочь, как запущенный фейерверк. Габриэле и Таво скачут рядом, лошадь Данте привязана к седлу Габриэле.

– Я не собираюсь так рисковать, Corvo. – Рычание Данте вибрирует в моих барабанных перепонках.

– Рисковать чем?

– Что ты и твой крылатый спутник улетите без нас.

Я пытаюсь установить некоторую дистанцию между нашими телами, но из-за скорости Фурии, узости седла и нашей скользкой от дождя кожи это невозможный подвиг.

– Так ты собираешься держать меня в заложниках, пока он не водрузит корону тебе на лоб?

– Совершенно верно. – Его кадык скользит по моему затылку.

Мои губы сжимаются. То, что он не доверяет Моррготу, – это одно, но мне?

– Ты пугающе талантливая лгунья, Фэллон, – выдыхает Данте мне на ухо, когда мы пробираемся через пропитанную дождем рощу, по извилистым тропинкам в обрамлении стеблей, покрытых блестящими листьями в форме сердца, которые касаются моих ног.

Хотя я скучаю по брюкам, я рада длине и плотности моего платья. Возможно, растения в этих краях не ядовиты, но я предпочитаю не рисковать.

– В какой лжи ты обвиняешь меня сейчас?

– Дай мне подумать… Взбираясь на вершину горы, ты не заметила затопленного русла реки или того милого гнездышка, которое предствители его вида называет замком? Ты приехала в Тареспагию с дружеским визитом? Ты переспала со мной, когда все, что тебя интересовало, – это Изолакуори и ворон, запертый в комнате трофеев моего брата. Мне продолжать?

Я поворачиваю голову, прикрывая глаза, чтобы защитить их от проливного дождя.

– Я переспала с тобой, потому что была без ума от тебя, Данте, а не потому, что ты был моим пропуском на королевский остров.

Меня поражает, что я употребила прошедшее время. Задело ли это его?

Мы выезжаем из рощи, но нам требуется еще пятнадцать минут, чтобы добраться до ворот Росси. Данте приказывает охраняющим их фейри пропустить его, и они подчиняются, потому что он брат короля.

Копыта лошадей стучат по гладкому песчанику, когда мы мчимся по широким аллеям, прочь от океана, прочь от чистокровных. Еще до того как мы добрались до заставы, ворота распахнулись.

Проскакав галопом мимо того же стражника, который пропустил нас ранее, Данте прижимается губами к моему уху:

– Если бы ты хоть немного заботилась обо мне, Фэллон, ты бы не вернула величайшего убийцу фейри без моего ведома.

– Этот убийца фейри принесет тебе трон.

Данте проводит носом по моей влажной щеке, и хотя моя кожа покрывается мурашками, это не от желания.

– Пока мой брат жив, держи карман шире.

– Ты имеешь в виду, он должен умереть? – бормочу я. – Морргот сказал, что отвезет его к шаббинским берегам и позволит шаббинцам разобраться с Марко.

– Я могу ненавидеть брата, Фэллон, но я достаточно милосерден, чтобы подарить ему почетную смерть, а не жестокую.

Милосерден? Я шокирована его признанием, мои губы приоткрываются, но закрываются снова, поскольку дождь набрал полную силу. Я не могу поверить, что Данте готов покончить с братом. Что он говорит об этом с такой отстраненностью.

– Где будет твоя преданность, когда дело будет сделано? – бормочет он.

– С тобой. Она всегда принадлежит тебе. – Разве Морргот не показал ему в видении, что я буду рядом с ним, тоже в короне? – Как ты можешь спрашивать меня об этом?

– Потому что ты называла этого ворона Ваше Величество. Что заставляет меня усомниться в твоей преданности.

– О чем ты говоришь? Когда это я называла его Величеством?

– Как ты думаешь, что означает – Mórrgaht?

– Это… это его имя!

Данте смеется, и звук этот отвратительный, потому что он смеется надо мной.

– Фэллон, этого corvo зовут Лоркан. Лоркан Рибио.

– Лоркан? – бормочу я, когда мы проносимся мимо разрушенных домов и сломленных людей. – Но… я…

– Также известен как король небес. Или в его близком кругу как Лор.

Глава 68

Я хмурю лоб.

– Ворон назван в честь своего хозяина? Это сбивает с толку.

– Его хозяина? – На этот раз голос Данте звучит озадаченно.

– Лор. Хозяин пяти воронов.

– Ты что, ничего не знаешь о воронах?

Я знаю, что мой отец был одним из них. Теперь я знаю, что у них есть король, которого я называю Ваше Величество.

Я сердито смотрю в серо-стальное небо, надеясь, что Морргот – я имею в виду Лоркан – вмешается.

Как ты мог позволить мне так тебя называть? Тебе нужно было потешить свое эго? Вот почему ты не поправил меня?

Не в первый раз я чувствую себя обманутой.

Я не пытался ввести тебя в заблуждение, Фэллон.

Тогда почему? Почему я должна была узнать о твоей истинной личности от Данте?

На случай, если ты произнесешь мое имя вслух, что ты и сделала несколько раз. Мало кто слышал термин Mórrgaht, но всем знакомо имя Лор.

Если бы ты сказал мне правду, если бы ты объяснил мне… Боги, я чувствую себя такой глупой.

Ты совсем не такая.

Я прижимаю ладони к ушам.

– Остановись. Просто остановись!

– Он пытается скормить тебе еще больше лжи? – Вопрос Данте проскальзывает сквозь паутину моих пальцев.

Мое горло саднит от приливной волны гнева, поднимающейся внутри меня. Медленно я опускаю ладони.

– Расскажи мне. Расскажи мне все о Лоркане Рибио и его воронах.

Ты понимаешь, что он расскажет версию фейри?

Я предпочту версию фейри фальшивой версии.

Фэллон…

Нет.

Если бы Данте не удерживал меня в седле, я бы спрыгнула и мерила шагами промокшие пески Сельвати, пока моя ярость не утихла.

– Давным-давно, когда Люче все еще был разделен между враждующими племенами, один из горных кланов заключил сделку с демоном-шаббином, чтобы стать более могущественным, чем все остальные. Чтобы стать неубиваемым.

Морргот – я имею в виду Лор – рычит:

Это было не…

Нет.

Длинные косы Данте позвякивают, золотые бусины ударяются друг о друга.

– Демон потребовал плату, и, вопреки многим желаниям его клана, Лор заплатил. И при этом очень дорого.

– Монетами?

– Нет, Фэллон, чем-то более ценным. Он заплатил своей человечностью. Человечностью его народа.

Я хмурюсь:

– Я не… я не понимаю.

– Они перестали быть людьми. Они перестали быть людьми и согласились стать монстрами, гигантскими птицами, которых можно превратить в камень или железо, но нельзя убить.

– Значит, Лор когда-то был человеком?

Данте дергает Фурию за уздечку, направляя коня на юг.

– Лор все еще человек. Тот, кто может по желанию превращаться в отвратительного ворона или в клуб ядовитого дыма, который может задушить чистокровных фейри.

Мою кожу покалывает.

– А его хозяин? Он тоже может… менять форму?

Я чувствую изгиб губ Данте у своего виска. Как отвратительно, что он получает удовольствие от моей наивности.

– Небесный король ни перед кем не отчитывается, Фэллон. У него нет хозяина.

Золотые глаза Лора сверкают в моей голове. Помню, я подумала, как они поразительно похожи на глаза Морргота. О, какая ирония. Они не были похожи; это были одни и те же глаза! Глаза, перед которыми я расхаживала обнаженной.

Мое смущение сглаживается яростью.

Ты мужчина?

Я никогда не скрывал того факта, что я мужчина, Фэллон.

Нет, просто ты скрывал факт, что ты двуногий! Я киплю. Для тебя это может быть шуткой, но не для меня. Как ты мог, Лор? Я задыхаюсь, я на грани срыва. Как ты мог?

Для меня это не шутка, Behach Éan.

Его голос звучит мягко, но меня это не смягчает.

– Ты понимаешь вороний язык, Данте?

– Я знаком с их диалектом. А что?

– Что значит Бейокин?

Он повторяет слово, разбивая его на два отчетливых звука: бейок и ин.

– Это означает «тупая птица». А что?

Тупая. Птица? Вот как он меня называл? Тупая? Хотя я подозревала, что в прозвище мало приятного, я совершенно не готова к волне боли, которая обрушивается поверх моего гнева.

Behach не значит «тупой», Фэллон; это значит «маленькая». Слово, обозначающее тупого, на случай если тебе когда-нибудь захочется его использовать, — bilbh.

Почему я должна тебе верить?

Почему я должен называть девушку, помогающую мне, тупой?

Потому что я глотаю красивую ложь, как фейри глотают вино.

Фэллон, я клянусь Морриган[65], что перевод Данте неверен.

Я не знаю, кто такая эта Морриган, но представляю, что она какое-то божество-ворон, иначе он не стал бы упоминать ее имя в клятве. После нескольких минут скрежета зубами я спрашиваю:

Почему «маленькая птица»?

Потому что это то, что ты есть.

Я размером больше спрайта, больше птицы.

Под маленькой я подразумеваю молодую. Твоя кровь такова, что однажды ты сможешь превратиться в птицу.

Мысль о смене форм, о сбрасывании кожи ради перьев и отращивании крыльев, о полете смягчает остроту моих эмоций. Я все еще зла, но в то же время ошеломлена.

Что, если я не хочу менять облик?

Тогда ты этого не сделаешь, но я еще не встречал ворона, который не жаждал бы свободы полета.

Я размышляю об этом, пока мы путешествуем по пропитанной дождем, покинутой людьми земле, через бесконечные песчаные равнины, к зеленому простору джунглей. Хотя шторм прекращается, когда мы прорываемся под навес пальм и других тропических растений, воздух остается влажным, не давая моим волосам и платью высохнуть.

Минуты превращаются в часы. Я бы не назвала поездку расслабляющей – это не так, – но у меня есть время проанализировать новую информацию.

Мои мысли настолько рассеяны, что, когда мы проезжаем мимо дома, сплетенного из побегов бамбука, я почти не замечаю его. Но потом мы проходим рысью мимо еще одного и еще. В отличие от Сельвати, здания здесь большие, с оконными стеклами, соломенными крышами и огородиками.

– Это все еще Сельвати?

– Нет. Тарескольи. Западный аналог Тарелексо.

– Я никогда не слышала о нем.

– Потому что это новое поселение, оно не добавлено на наши карты. По правде говоря, его название даже не официальное, но люди называют его Тарескогли, потому что оно расположено на скалах.

– Страна утесов. Это красиво.

– На случай если тебе когда-нибудь надоест Тарелексо, ты могла бы переехать сюда.

Слова Данте проникают в сердце через мое эго. Подобный комментарий могли бы отпустить Марко или Таво, и я не ожидала, что Данте предложит мне переселиться в место, переполненное такими же людьми, как я, с округлыми ушами, но с магией в их крови.

Глава 69

Пророчество Бронвен звенит в моей голове, напоминая мне, что единственным местом, где я поселюсь, будет королевский остров.

– Может быть, я предпочту поместье в Тареспагии. – Это не так. Я просто хочу понаблюдать за реакцией Данте.

Он медленно, глубоко выдыхает.

– Никто не продаст тебе землю в Тареспагии. Это незаконно. Не говоря уже о том, что это до- рого.

– Как только ты станешь королем, ты сможешь сделать это законным.

– У меня был бы переворот за спиной. Ты действительно хочешь, чтобы я так начал свое правление?

– Конечно, я не желаю тебе восстаний, но в Люче так много нужно изменить. Людям нужны лучшие условия жизни, и полукровки должны иметь право использовать свою магию так же часто, как и чистокровные.

– Я согласен.

– И на змей нужно перестать охотиться.

Мое предложение встречено молчанием.

Я поворачиваюсь в седле:

– Ты меня слышал?

– Я слышал тебя, но пока они нападают на нас…

– Если мы прекратим нападать на них, они перестанут нападать на нас.

– Не все мы шаббины.

– Я не шаббинка, Данте.

– Ты можешь разговаривать со змеями. Ради Котла, перестань это отрицать!

Я скрежещу зубами.

– В последний раз говорю: я не могу разговаривать со змеями, но я чувствую связь с ними, так же как я чувствую связь с большинством животных.

Потому что ты ворон, Фэллон. Животные чуют, кто мы такие, через нашу кровь.

Мои веки приподнимаются, когда я вспоминаю реакцию Минимуса на мою рану. Морргот тоже…

Я пока не привыкла к его имени. Лоркан. Лоркан. Лоркан. Я вбиваю это слово в свой разум, вытесняя другое.

Лоркан наконец-то помог мне разгадать одну из загадок. Как я не смогла догадаться об этом, когда он показал мне, кто мой отец, выше моего понимания. Это потому, что я еще не смирилась со своим происхождением?

Не то чтобы это изменилось теперь.

– Откуда ты знаешь, что не шаббинка? – Грубый тон Данте царапает меня по голове. – Ты встречалась со своим отцом? Это еще один секрет, который ты хранишь?

Несмотря на то что я начинаю злиться, я напоминаю себе, что Данте, должно быть, все еще в шоке.

– Я знаю, что я не шаббинка, потому что Лоркан…

– …твой отец. – Данте ослабляет объятие, несомненно, от отвращения. – Вот почему он так защищает тебя.

– Что? Нет. Я – дочь ворона, но не, – я киваю в небо, – его. Лоркан просто защищает меня, потому что я единственная, кто может освободить его.

– Единственная кто? – говорит Таво, и тут же его лицо искажается от такой боли, что я думаю, Лоркан вонзил свои железные когти в мягкую область на его теле. – Я не планировал убивать ее, ты, проклятый псих.

Габриэле тоже смотрит на меня, но у него хватает здравого смысла или хороших манер промолчать.

– Ворон… – Данте бормочет, его глаза слегка остекленели.

Поскольку его хватка остается слабой, я бормочу:

– Это не заразно.

Он смотрит на меня, в его глазах я вижу жесткость и настороженность. В конце концов он справится, но пока это причиняет боль.

– Я все еще остаюсь собой. – Тишина становится такой же густой и липкой, как влажность. Фу. Мне не следовало ему рассказывать.

Никогда не стыдись того, кто ты есть, Фэллон.

Мне не стыдно, я рычу. И не лезь в мою голову. Тебе здесь не рады!

Когда расстояние между домами сокращается, Данте спрашивает:

– Как ты так долго скрывала свое превращение?

Его вопрос звучит как обвинение.

– Я этого не скрывала. Я не могу превращаться; так же как мне недоступна магия фейри.

– Почему это?

Я слизываю с губ морскую соль и разочарование от собственного бессилия.

– Моя магия была скрыта, когда я еще была в утробе матери.

– Чтобы ты не превратилась в обсидиан… – Он произносит это почти с удивлением. – Воронов больше не было, когда ты родилась, так кто же ее скрыл?

Данте и так достаточно настороженно относится ко мне, так что я решаю не просвещать его об участии шаббинов.

– Как я уже сказала, они скрыли мою силу до моего рождения, до того, как все они были прокляты.

– По-моему, это похоже на магию шаббинов. – Габриэле смотрит на небо. – Тогда защита была слабой. Один из них мог пробраться на нашу территорию.

– Чтобы скрыть мою магию? Пустая трата их времени и способностей, если хотите знать мое мнение. – Я фыркаю, беспокойство ползет вверх по моей груди.

– Нет, если ты единственный ключ к возвращению воронов в мир живых. – Таво потирает затылок, как будто тот все еще болит после падения. – Если бы ты не вмешалась, этих убийц фейри не было бы еще пять столетий.

– Если бы я не вмешалась, Марко закончил бы тем, что убил Данте, чтобы сохранить трон, точно так же, как он убил собственного отца!

Мое откровение вызывает громкую тишину.

Даже лошади замирают, останавливаясь посреди затемненной дороги.

– Это король стервятников тебе сказал? – наконец говорит Таво. – Потому что реальная история…

Лор, должно быть, показывает ему реальную историю, потому что глаза фейри стекленеют. У Данте и Габриэле тоже.

– У каждой монеты есть две стороны, Corvo. – Ворчание Таво заставляет его лошадь водить ушами взад-вперед.

– Если то, что он только что показал нам, правда… – Лунный свет, пробивающийся сквозь деревья, падает на лицо Габриэле, подчеркивая его внезапную бледность. – Если Марко…

Таво вскидывает руку.

– Марко может быть импульсивным, но если бы он обезглавил собственного отца, об этом было бы известно.

– Было бы? – Зрачки Данте расширились, затмевая синеву. – Лазарус однажды сказал мне… – его слова тихи, так тихи, – …что мой отец хотел заключить мир с воронами. – Он облизывает губы. – И что Марко не позволил совершить традиционный погребальный обряд фейри над нашим отцом. Вместо этого мой брат поджег труп отца прямо там, где он лежал в Раксе.

Габриэле втягивает воздух так быстро, что шевелятся светлые прядки волос, спадающие на его лицо.

– Потому что целитель смог бы сказать, от чего он умер.

– Дерьмо. – Таво выглядит напуганным. – Собственного отца. Твоего отца.

Я поворачиваюсь в седле:

– Мне жаль, Данте.

Он принимает мое сочувствие кивком.

– Давайте найдем место, где можно переночевать. Скалистые дороги слишком опасны, чтобы путешествовать без света.

Фурия снова отправляется в путь. Через две улицы мы натыкаемся на двухэтажное строение, чьи окна светятся, несмотря на поздний час. Надпись над дверью «Таверна Море» выполнена из ракушек. Звучит как идеальное место отдыха.

Данте отпускает поводья:

– Габриэле, помоги Фэллон спуститься.

– Мне не нужна помощь.

Таво спрыгивает со своей лошади.

– Планируешь полететь вниз, не так ли?

Я отмахиваюсь от него, перекидывая ногу через шею Фурии, и спрыгиваю на груду бархата.

Мужчина ухмыляется.

Боги, я действительно ненавижу его.

Внимание Габриэле приковано к небу.

– Он последовал за нами сюда?

– А ты как думаешь? – Данте кивает в сторону склеенных ракушек, где клубок цвета сажи распадается на три отдельные части.

Прошло несколько часов с тех пор, как я разговаривала с Лорканом, и хотя мой гнев не утих, кое-что сильно беспокоит меня.

Ты ведь можешь превратиться в мужчину, верно?

Могу.

Я думаю о руках, которые я чувствовала на своей спине прошлой ночью.

Ты превращался уже?

Нужны все пять воронов, чтобы моя плоть стала осязаемой.

Я ничего не могу поделать, нос непроизвольно морщится.

Ты имеешь в виду, что я бы увидела твои внутренности?

Сквозь нашу связь доносится смешок.

Никаких внутренностей. Просто тень, которая с каждым вороном становится все более плотной.

– Не хочешь поделиться тем, что он тебе рассказывает? – спрашивает Данте.

Сохрани в секрете тот факт, что ты можешь проникнуть в мой разум, хорошо?

Я прикусываю губу. Интересно, почему я должна держать это при себе, поскольку Данте и его друзья теперь часть команды? Я подозреваю, что у Морр-Лора есть веская причина.

Морр-Лор? Звучит неплохо.

Не привыкай к этому. Я пытаюсь забыть о титуле, но знаешь, что говорят о вредной привычке?

Просвети меня. Что говорят?

Что это как пергамент, брошенный в воду… Ему требуется некоторое время, чтобы утонуть.

– Они, вероятно, в заговоре против нас. – Таво пытается отвести Фурию к кормушке, но конь отказывается следовать за фейри.

– Определенно. Сегодня ночью спи с открытыми глазами. – Я вырываю у него поводья.

Моя колкость вымывает часть цвета янтаря из радужек его глаз.

– Если со мной что-нибудь случится, – говорит Данте низким и медленным голосом, – он никогда не будет ходить по земле.

Я хмуро смотрю на Данте. Он намекает, что прикажет мне прекратить возрождать воронов Лоркана?

Не прикажет.

Глубокий тембр Лоркана ласкает мой разум, как палец в бархатной перчатке – открытую кожу.

Он посадит меня в тюрьму?

Когда ворон не отвечает, я смотрю на Данте, который вытирает ноги о коврик у двери.

– Как бы ты остановил меня, Данте?

Его взгляд остается прикованным к жестокому коврику.

– Я бы надеялся, что клятвы будет достаточно.

Вместо того чтобы сказать, что клятвы не действуют на меня, я спрашиваю:

– Ты бы надеялся?

Он вздыхает:

– Фэл, не заставляй меня это произносить. Это только разозлит тебя, а ты и так в отвратительном настроении.

Мои глаза становятся такими же широкими, как и рот. Он имеет в виду… он имеет в ви..

– Ты бы убил меня?

– Я бы предпочел не делать этого, но мое королевство…

Я поднимаю руку, чтобы заставить его замолчать.

Данте убил бы меня.

Он бы убил меня.

Мой гнев переключается с ворона на фейри, затем обратно на ворона, который все это затеял, прежде чем переключиться обратно на фейри, который определенно любит меня недостаточно сильно, раз сможет покончить со мной.

Данте продолжает чистить свою обувь, тогда как то, что нуждается в чистке и полировке, – это его холодное, бесчувственное сердце, потому что оно полностью утратило свой блеск.

Настроение испортилось, я привязываю Фурию к корыту с водой сбоку от таверны, затем провожу пальцем по ключице, которая покрыта коричневой грязью. Не то чтобы меня так уж сильно заботило, что обо мне подумают сейчас, но я провожу руками по влажным волосам и вытряхиваю из них песок.

– О чем тут будем говорить? – Рука Габриэле лежит на дверной ручке.

Данте проводит ладонями по мокрым рукавам, затем по брюкам.

– Мы едем домой.

Таво наклоняет голову и смотрит на меня.

– А как насчет выкупа за девчонку? Можем ли мы показаться с ней?

Глаза Данте тверды, как мрамор, когда он смотрит в мою сторону; мои еще тверже.

– Марко попросил меня приглядывать за ней, так что нам всем полезно оказаться с ней.

– Не знаю, какие у вас планы, – Таво проталкивается мимо друзей, – но с меня хватит ночевать на коврике у двери. Я хочу еду, ванну и девок. Я слышал, девки в этих краях красивые. Диковинные. – Он поднимает брови, прежде чем плечом открыть дверь.

В отличие от своего грубоватого друга, Габриэле придерживает дверь для Данте, который поднимается по трем ступенькам крыльца, смотрит на меня через плечо.

– Пойдем, Фэллон.

Я хочу быть как можно дальше от этого мужчины.

– Я приду, когда буду готова.

Он испускает вздох.

– Я не собираюсь тебя убивать. Наши интересы совпадают.

Но если бы они не совпадали… Боги, я думала, что ненавижу Лоркана, но чувства к нему меркнут перед тем, что я чувствую к Данте.

Я бы убил его первым, Behach Éan.

Я фыркаю. Конечно, он бы так и сделал. Все что угодно ради драгоценных воронов. Мои ресницы опускаются под тяжестью мучительного разочарования.

Ты забываешь, что ты одна из них, Фэллон. Одна из моих драгоценных воронов.

Я драгоценна только потому, что я твой инструмент, Лоркан Рибио.

Вот что я. Инструмент. Пешка. Вещь, которую эти двое используют и выбросят.

Я перевожу взгляд с Небесного короля на Земного принца, которым я нужна, пророчество Бронвен стучит в моей голове: «Освободи пять железных воронов и станешь королевой».

Бронвен никогда не упоминала, что я буду королевой Данте, только то, что Люче будет моим.

Мой гнев превращается в шок. Шок и замешательство. Лоркан собирался посадить меня на трон Изолаукори. Я качаю головой, сжимая кулаки. Какая чудесная марионетка получилась бы из меня.

Это не…

Я поднимаю ладонь, чтобы успокоить его. Я не хочу больше слышать сладкую ложь или неприятную правду. Не сегодня вечером. Никогда.

После того как я верну тебя и твоих воронов домой, Лоркан, я покину Люче и вас двоих, идиотов. Вы можете поубивать друг друга, мне все равно.

Решительно вытирая глаза, я прохожу под Лорканом и мимо Данте.

Глава 70

От нашего прибытия у посетителей открываются рты и округляются глаза.

Хотя мокрый песок притупляет великолепие моего насквозь промокшего платья, я все равно выделяюсь, как фейри на празднике спрайтов. К счастью, трое мужчин в полном военном обмундировании выделяются больше.

Я дрожу, когда тепло окутывает мое тело, покрывая кожу мурашками. Я даже не представляла, насколько холодно было снаружи. Огонь – поистине удивительная стихия. Оглядывая маленькое деревенское заведение, я сравниваю его с «Дном кувшина».

Здесь нет стульев, только скамейки, за баром едва помещаются две женщины, а все столы общие. Как и проститутки, оголяющие груди. Молодые мужчины и женщины с волосами до плеч сидят на коленях, подавая посетителям напитки и еду при помощи кончиков пальцев, зубов и декольте. Среди шлюх нет ни остроухих, ни лысых.

Среди посетителей я насчитала три пары заостренных ушей, и это не считая сопровождающих меня мужчин.

В комнате воцаряется тишина. Даже хихикающие проститутки теперь сидят с разинутыми ртами, подобно рыбам, коптящимся над огнем в большом очаге.

– О мои боги, это… – Одна из них встает так резко, что еда, которую она намазала на ключицу, чтобы клиент мог слизать, падает на пол. – Princci Данте. – Она делает реверанс, капля коричневого соуса скатывается по ложбинке между ее грудями.

– Сядьте, пожалуйста. – Данте машет рукой. – Не нужно никаких приветствий.

Женщина с цепкими зелеными глазами и щеками, разрумянившимися от жары и физического труда, выходит из-за узкой стойки бара.

– Altezza, какой сюрприз. Добро пожаловать. – Она не может удержаться, чтобы не склонить голову. – Что мы можем предложить вам и вашим спутникам?

– Сено и слугу для наших лошадей. Еду, спальни и ванну для нас.

– Конечно, сир. Я попрошу одного из моих ребят позаботиться о них. – Она свистит, и маленький мальчик в залатанном синем комбинезоне выскакивает, полагаю, из кухни. – Ориан, присмотри за лошадьми наших гостей.

Таво оценивающе смотрит на него, выпятив губу.

– Он не такой уж крепкий. Ты уверена, что он сможет отбиваться от возможных воров?

Женщина обнимает шею своего ребенка, защищая его.

– В этой части королевства нет воров, синьор.

Несмотря на то что она на две головы ниже Таво, она держится с таким достоинством, которое восхищает меня.

Таво бормочет:

– Тебе повезло. Наша часть Тарелюче кишит воришками. – Говоря это, он смотрит прямо на меня.

Я прищуриваю глаза. В какой именно краже он меня обвиняет? Воронов? Нельзя украсть у человека то, что ему не принадлежит.

– Просто смертные, пытающиеся выжить, Таво.

– А как насчет кроватей и ванн? – спрашивает Данте, вероятно, чтобы разрядить обстановку.

– У нас есть три свободных номера. Как вы думаете, этого будет достаточно? В противном случае…

– Нас устроит. – Данте опускает тяжелую руку мне на плечи и притягивает меня к себе. В этот раз все иначе: мое тело застывает, как вчерашний труп.

Я ничего не говорю, пока маленький мальчик идет к нашим лошадям, а хозяйка дома суетится вокруг, расчищая край стола, сталкивая посетителей со скамеек. Однако, как только мы садимся, я прижимаюсь губами к уху Данте, украшенному гвоздиками:

– Один из номеров мой. Только мой.

– За тобой надо следить. – Он берет булочку из тканевой корзинки, которую служанка поставила между нами четырьмя.

У меня нет аппетита, но я беру кусок хлеба и вгрызаюсь в него, как в яблоко.

– Боишься, что я сбегу с твоим врагом и твоей короной? – Я одариваю Данте приторной улыбкой.

Он напрягается так внезапно, что, когда поворачивается ко мне, его кости хрустят. Стерев с лица фальшивую улыбку, я вгрызаюсь в хлеб.

– К счастью для тебя, я не заинтересована в лючинской короне.

Чтобы залечить раны, оставленные принцем и вороном, я думаю обо всем, что люблю, обо всем, что получу обратно, когда все это закончится: доброту Феба, заразительный смех Сибиллы, непоколебимую привязанность Нонны, огненные волосы мамы, шуршание старых книг, сладкую терпкость ягод, нрав штормов, цвет радуги, блеск звезд, аромат океана.

Мне жаль, Behach Éan.

Я откусываю еще немного хлеба, делаю глоток воды.

Не причиняй вреда мальчику, ухаживающему за лошадьми.

Его ответ, кажется, доходит до меня целую вечность.

Я бы никогда не причинил вреда ребенку.

Приносят кувшин вина фейри и еще одну корзину свежих булочек. А потом блюда. Хотя Нонна научила меня хорошим манерам, я накладываю овощи и тушеные злаки себе на тарелку и набрасываюсь на них еще до того, как это сделает принц.

Желудок блаженно полон, я бросаю салфетку на стол и встаю.

– Увидимся утром. Разбуди меня, когда придет время уходить.

Таво встряхивает пустой бутылкой из-под вина над своим бокалом.

– Принеси нам еще кувшин, прежде чем уйдешь, а?

Он обращается ко мне?

Он смотрит мимо девушки, сидящей верхом на его коленях, по-видимому, озадаченный тем фактом, что я не выполнила его просьбу.

– О, точно… Я забыл добавить волшебное слово. Pefavare.

Как будто «пожалуйста» делает его просьбу более приемлемой…

– Я работаю в таверне там, дома. А не у этих добрых людей. – Я говорю достаточно тихо, чтобы не разжигать огонь сплетен. – Но я попрошу Розу по пути наверх.

Роза – взрослая дочь хозяйки. Вместе с матерью и четырьмя младшими братьями она управляет гостиницей, которую построил ее отец-полукровка, прежде чем сбежать с чистокровной тареспагианкой. Я узнала все это от болтливого соседа, который придвигался все ближе и ближе к нашей группе.

Таво пошутил, что мужчина в итоге заберется на колени к Габриэле, если тот не установит границы, но Габриэле приветлив, и хотя он не производит на меня впечатление человека, который позволит собой помыкать, не говоря уже о том, чтобы сидеть на нем, он твердо держит локти на столе.

Я ухожу с бодрым настроением.

– Эй, Роза, мои милые спутники хотели бы еще по кувшину вина.

Роза, которая на три года старше меня – опять же, факт, который я узнала от нашего болтливого компаньона за ужином, – смотрит на них, затем снова на меня.

– Я принесу еще один. Вам что-нибудь нужно, миледи?

Я вздрагиваю, когда Роза так обращается ко мне, хотя мои уши такие же круглые, как у нее.

– Фэллон. – Она хмурится, и я добавляю: – Это мое имя. Покажи мне, пожалуйста, спальню и ванну.

Роза улыбается и хватает наполненный кувшин, который несет моим спутникам. Данте отводит от меня настороженный взгляд лишь для того, чтобы поблагодарить ее, но затем его внимание снова возвращается ко мне. Я соврала бы, сказав, что не скучаю по тому, как он смотрел на меня раньше, но эта гондола уплыла.

Однажды я найду кого-то, кто по-настоящему меня полюбит. Я думаю об Энтони, когда возвращается Роза. Думает ли он обо мне?

Роза вытирает пальцы о юбку.

– Следуйте за мной. – Она сопровождает меня вверх по узкой лестнице и по такому же узкому коридору. В самом конце Роза открывает дверь маленькой спальни с круглой деревянной ванной. – Мои братья наполнили ее теплой водой из деревенского колодца.

– В вашем колодце есть теплая вода?

Хотя Роза ни к чему не прикасалась, она снова вытирает руки о юбку.

– Они не использовали свои силы.

Ее оборонительная манера подсказывает мне, что братья Розы – вероятно, фейри воды и фейри огня – использовали стихии, чтобы наполнить и нагреть ванну.

– Будь у меня сила, я бы использовала ее для любой черной работы. Даже если это преждевременно истощит мой ограниченный запас.

Она морщит гладкий лоб, который частично скрыт за светлой челкой.

– Разве вы не полукровка?

– Так и есть. – Я вздыхаю. – Моя сила никогда не проявлялась. Однако я все еще надеюсь.

– Я никогда не встречала полукровку без магии.

– Ну, теперь встретила.

Она откидывает прядь волос, лезущую в глаза.

– Я уверена, вы знаете это, но использование магии незаконно.

– По-моему, это нелепо. – Зрачки Розы расширяются от моей откровенности. – Принц согласен со мной. Но это не значит, что стоит использовать магию в его присутствии.

Она молчит целую минуту, но потом поджимает губы.

– Остроухие не часто путешествуют в эти края. Что привело сюда принца?

– Мы возвращаемся на восток.

– Это не обычный путь.

– Мы хотели посмотреть на что-нибудь живописное.

Дверные петли скрипят, заставляя Розу подпрыгнуть.

Я ожидаю увидеть в дверном проеме Данте или одного из двух его друзей, но там только темный воздух. Очень темный воздух. Я прищуриваюсь, чтобы рассмотреть сгусток.

Лоркан?

Да, Фэллон.

Убирайся из моей комнаты.

Почему ты думаешь, что я здесь?

Мои брови поднимаются. Мне почудились движущиеся тени?

Роза поворачивается туда, куда я смотрю, затем подходит.

– Тут столько паутины… Вы ведь не боитесь пауков, да?

Когда она взмахивает рукой, мое сердце замирает.

Конечно же, тень рассеивается.

Я тебя вижу.

Поджав губы, я говорю:

– Я не боюсь пауков.

– Маленькие красные жалят, но полукровке их яд не нанесет большого вреда.

– Буду следить за маленькими, красными, тонконогими существами. Спасибо за ванну. – Я пытаюсь выпроводить Розу из спальни, чтобы поговорить с Лором, а затем собираюсь выпроводить и его, но вспоминаю кое о чем еще. – Можно ли сменить это платье на чистую одежду? Предпочтительно брюки и рубашку.

Роза дергает головой так, будто я попросила наполнить мою ванну красными ползучими насекомыми.

– Брюки?

– Может быть, у твоих братьев найдется пара?

– Я… я… – Она оглядывает меня с ног до головы. – Я посмотрю, что смогу найти.

Я улыбаюсь, но не получаю улыбки в ответ.

– Спасибо тебе, Роза.

Наморщив лоб, она выбегает за дверь.

Как только звуки стихают, я поворачиваюсь к самой темной части потолка.

Убирайся. Сейчас же.

Хитрый король превращается в птицу. Одну птицу, судя по размерам.

Запри дверь.

Как только ты уйдешь.

Думаешь, замок сможет удержать меня снаружи?

В его тоне слышится насмешка.

Нет, потому что я все еще надеюсь, что ты порядочный мужчина, который не пялится на женщин, когда они моются.

Похоже, он ошеломлен.

Я не пялюсь.

Моя рука скользит к бедру.

О, правда?

Ты моя разрушительница проклятия, говорит он с ноткой раздражения, как будто я веду себя по-детски. Я присматриваю за тобой.

Я фыркаю, видя, как он оправдывается.

Что ж, сейчас нет необходимости присматривать за мной. Я не утону и в футе воды.

Если ты хочешь избавиться от меня, запри клятую дверь.

Отлично.

Я все равно собиралась это сделать. Как только замок щелкает, я говорю:

Все готово. А теперь уходи.

Взгляд золотых глаз задерживается на моем лице, когда король снова превращается в дым. А затем они исчезают в густой тени, которая скользит ко мне.

Комната маленькая, но не настолько, чтобы он не мог обойти меня, и все же, когда его дым вьется сквозь щель между дверью и стеной, он касается моих скрещенных рук, вызывая множество мурашек по коже.

– Задница, – бормочу я.

Как только он уходит, я поворачиваюсь и пытаюсь покрытыми песком руками дотянуться до застежек платья. Король не любит, когда к нему прикасаются, но, похоже, спокойно прикасается к другим.

Я улыбаюсь, представляя, как глажу его. Держу пари, тогда бы он держался от меня подольше.

Ты должна хорошенько поработать над тактикой запугивания, Behach Éan.

Над чем мне нужно поработать, так это над охраной моих мыслей. Но помимо этого…

Тебе бы понравилось, если бы тебя погладили?

Смотря кто. И где.

Коварная улыбка сползает с лица, когда у меня возникают странные мысли.

Я собираюсь пробудить твоих каменных друзей. Уверена, что среди них найдется та, которая будет рада погладить своего короля так, как он пожелает.

Я сражаюсь со шнурками на платье, но вместо того, чтобы ослабить их, кажется, затягиваю.

Мой лоб покрывается испариной, когда наконец удается сбросить весь этот влажный бархат. Не могу перестать представлять Лоркана в птичьем обличье, милующегося с кем-то из своего народа. Я крепко зажмуриваюсь, надеясь выкинуть этот образ из головы, но он только прочнее заседает в ней.

Глава 71

Громкий стук в дверь заставляет меня покинуть ванну раньше, чем хотелось бы.

Застонав, я хватаю сложенное на стуле тонкое полотенце, встряхиваю и заворачиваюсь в него. Я ожидаю увидеть Розу, которая должна принести мне одежду, но это Данте. Без моей одежды.

Он заходит внутрь и обводит взглядом комнату, как будто предполагает, что я окажусь в интересном обществе. Вероятно, некоего ворона.

– Видишь. – Я машу одной рукой, другой придерживая полотенце. – Я все еще здесь. – Взгляд Данте скользит по моему телу. – Тебе что-то было нужно?

Он закрывает дверь, запирая нас вместе.

– Подтверждение того, что ты не сбежала.

– Единственное место, куда я сбегу сегодня вечером, – это моя кровать. – Когда он смотрит на нее, я добавляю: – Одна.

Он фыркает:

– Не бойся. Я не планирую ложиться в постель с вороном.

Хотя я уже составила свое мнение о Данте, я невозмутимо заявляю:

– Он и не в моей постели будет спать.

– Я говорил не о нем.

– О, понятно. – Я вздергиваю подбородок. – Тебе повезло, я не хочу делить постель с мужчиной, который мне противен, так что, думаю, всех все устраивает. – Я обхожу принца и рывком открываю дверь. – Теперь, когда ты во всем убедился, будь добр, уходи, Princci.

Он двигает челюстью.

– В мои намерения не входило делать тебе больно.

– Может, и нет. Но чем дольше ты смотришь на меня как на монстра, Данте, тем больше я чувствую себя таковой.

– Как я должен на тебя смотреть? – Он раздраженно взмахивает рукой.

– Как будто я – все еще я! Все еще клятая девушка. – Он вздрагивает. – Все еще твой друг, или кем бы я ни была для тебя.

Он делает шаг вперед, нависая надо мной, и я думаю, что, возможно, Данте схватит меня за шею и поцелует. И что я, возможно, позволю ему это сделать, прежде чем поставить точку. Но затем его ноздри раздуваются, он разворачивается и бросается обратно в коридор и в комнату напротив. В манере, не подобающей будущему королю, он захлопывает за собой дверь.

С другой стороны, трон никогда не предназначался для него.

Закрыв дверь, я смотрю на себя сверху вниз, на тело, которое вызывает у него такое отвращение, хотя мои ногти не превратились в железные когти, а моя кожа не покрылась перьями.

Замок, Behach Éan.

Я прикусываю губу.

Он не вернется.

Возможно, и нет, но внизу дюжина мужчин, и хотя их шансы пройти мимо меня невелики, я бы предпочел не пачкать полы кровью.

Живот сводит от картины, которую он рисует. Я закрываюсь на замок, затем подхожу к кровати.

Знаешь, не все конфликты нужно разрешать с помощью убийства.

Мужчины истекают кровью не только тогда, когда умирают.

Закутавшись в полотенце, я сажусь на мягкий матрас с бугорками, затем приподнимаю простыни, пахнущие солнцем и тропической корой, и укрываюсь ими. Так как до этого я проспала весь день, дремота не накрывает меня с головой. Не говоря уже о том, что все тело напряжено от ожидания.

Завтра Лор будет почти полным.

А как насчет твоего пятого ворона? Того, что из дворца?

Я приглушаю фонарь на ночном столике и наблюдаю за игрой теней на гладком потолке из лакированного дерева.

Он достигнет южных берегов сразу после восхода солнца.

Я представляю, как Джиана тащит чашу, потому что кто еще может быть в этом замешан?

Это не…

Он замолкает так внезапно, что я сажусь в кровати и поворачиваю ручку на фонаре фейри.

Лор?

Ничего.

– Лор? – шепчу я, прежде чем выкрикнуть его клятое имя. – Лор!

Сердце колотится, я бросаюсь к окну и открываю его, затем просовываю голову. Маленький мальчик Ориан сидит на охапке сена и насвистывает, пока Фурия и три другие лошади щиплют разбросанные вокруг бледные стебли.

Мой крик или скрип окна, должно быть, насторожили ребенка, потому что он поднимает глаза.

– Все в порядке, мисс?

– Да, – лгу я.

Чувство опасности пробирает меня до костей.

Лор?

Я бросаюсь к двери, путаясь в полотенце. С третьей попытки я отпираю клятый замок и только со второй, подергав ручку, наконец открываю дверь. Я собираюсь броситься к Данте, но Роза стоит на пороге с широко раскрытыми глазами.

– Я принесла одежду. – Нахмурившись, она, как и ее брат, спрашивает: – Все в порядке?

Я снова лгу, заставляя себя улыбнуться и забирая одежду у нее из рук. А потом я захлопываю дверь перед ее настороженным лицом и одеваюсь, отказавшись от промокшего нижнего белья, сушащегося на бортике ванны. Брюки немного тесные и короткие, а рубашка грубовата, но я слишком взбудоражена, чтобы беспокоиться о том, что швы на брюках лопнут или соски начнут кровоточить.

Лор?!

По-прежнему никакого ответа. Все три его ворона никак не могли быть проткнуты обсидианом.

Поскольку с моих носков еще капает вода, я засовываю босые ноги в ботинки и, пошатываясь, выхожу из комнаты. Колочу в дверь Данте. Грубое «Что?» доносится через дерево.

– Это я.

Мгновение спустя он открывает дверь. Полотенце завязано вокруг тонкой талии, смуглая кожа блестит от воды. Подумать только, эта грудь прижималась к моей неделю назад. Не время предаваться воспоминаниям, упрекаю я себя.

– Что такое? Почему ты одета? Еще и в штанах.

Я отворачиваюсь от его упругого тела, смотрю в жесткие глаза.

– Лор мне не отвечает.

На левом виске Данте вздувается вена.

– И меня должно это волновать? Почему?

Я отступаю назад.

– Потому что с ним наверняка что-то случилось, вот почему.

В этот момент на лестнице раздаются шаги и появляются Таво и Габриэле, задевают макушками низкий потолок.

Гастон-спрайт лавирует между ними, грудь его вздымается.

– Altezza, Ксема Росси обнаружила раскопанный купол. – Он дышит быстро и тяжело. – Она знает! Она знает и послала спрайтов предупредить короля.

– Я говорила, что-то не так, – шиплю я на Данте.

Таво улыбается мне:

– Кто этот мальчик?

Я закатываю глаза: я действительно не в настроении для его юмора. Не то чтобы я когда-нибудь была в настроении.

– Заткнись, Таво.

Король плывет на юг.

Моя голова кружится.

Не исчезай вот так!

Мне жаль, Behach Éan. Мне пришлось разослать своих воронов в разные стороны, и я не могу говорить, пока двое из них не окажутся рядом друг с другом.

Сердце все еще бьется неровно, но осознание того, что Лор не кусок железа, заставляет чувствовать себя бесконечно спокойнее.

Что ж, в следующий раз пошли мне видение! Ладно, «спокойнее», может быть, с натяжкой.

Передай им то, что я сейчас скажу, Фэллон. Тебе нужно отправиться в путь сегодня вечером. Я покажу дорогу. Командор Дардженто понял, что мой ворон украден из дворца, и послал спрайта сообщить Марко, который уже изменил курс благодаря посланцам Ксемы Росси. Сейчас он плывет обратно вокруг Тареспагии и должен быть на южной стороне до рассвета.

Моя челюсть так отвисла, что требуются драгоценные минуты, чтобы пересказать его слова.

– Merda, – шепчет Габриэле.

Служанка Акольти сообщила, что вы с Фебом посетили хранилище. Дардженто только что схватил твоего друга.

Я подношу ладонь ко рту. Холодный страх наполняет грудь, а влага заливает веки.

Кроме того, к тебе домой примчался седовласый солдат.

Катон. Это, должно быть, Катон. Он хороший мужчина. Застал ли он Нонну?

Бронвен и Джиана уже увели ее и твою маму в безопасное место.

Моя ладонь опускается на вздымающуюся грудь.

Они в безопасности, Behach Éan.

– Но Феб… Феб – нет, – всхлипываю я.

Лоркан этого не отрицает. Мое тело теперь сотрясается от страха.

– А как же Феб? – спрашивает Данте.

– Сильвий забрал его. Отвез его в… в… в…

– Ты можешь закончить это сраное предложение? – Таво огрызается.

Данте сжимает мое плечо.

– Куда Сильвий отвез его?

– В хранилище. – Я прикусываю дрожащую губу.

– Какое хранилище? – Голос Габриэле тих, но напряжен, как фал[66].

– Хранилище его семьи. Где хранился один из воронов Лора, – шепчу я.

– Нет более преданной короне семьи, чем Акольти, – говорит кто-то.

Я не знаю, кто это, и мне все равно, кому преданы Акольти. Моего лучшего друга схватил Сильвий. Как только он обнаружит, что в хранилище пусто, что Феб помог мне…

Слова, которые он прошептал мне на ухо в тот день, когда сопровождал меня в замок, возвращаются в мой разум вместе с одним из видений, посланных Лорканом. Я представляю, как командор приставляет нож к шее Феба, а не Нонны.

О боги, меня сейчас стошнит. Я спешу к ванне, и в ней остается весь мой ужин.

Лор, не допусти, чтобы с Фебом что-нибудь случилось. Пожалуйста.

Я оставил одного из своих воронов на востоке присматривать за ним.

Я зачерпываю воду, которая еще не помутнела от содержимого моего желудка, и ополаскиваю рот.

Однако вы должны отправиться прямо сейчас, иначе усилия Энтони будут напрасны.

Моя спина выпрямляется при упоминании Энтони. Я оборачиваюсь:

– Мы уходим сейчас. Прямо сейчас!

Глава 72

Гул в моей голове нарастает до оглушительного крещендо[67], ударяясь о череп, как волна об утес. Я продолжаю представлять Феба в кандалах. Как, должно быть, напуган мой друг. И все из-за меня.

Котел, если с ним что-нибудь случится, я… я не могу об этом думать. Лор сказал, что будет охранять его, и я предпочитаю верить, что он это сделает.

Я пробегаю мимо Данте и толкаю его друзей.

Я слышу, как Данте приказывает Габриэле следовать за мной, а Таво – оплатить наш счет. Выбежав из таверны, я могу смотреть только в одном направлении. Вперед.

Совсем скоро в Люче установится новый порядок. Тот, за который я буду сражаться бок о бок с королем-вороном и принцем фейри.

Я шагаю сквозь влажную тьму, уже представляя себя на южном побережье Люче, освобождающей ворона Лора из его подводной тюрьмы, а затем разбивающей чашу, поймавшую его другого ворона.

Мальчик вздрагивает, когда мы выходим из-за угла, и спрыгивает с тюка, высоко подняв заостренную палку.

Габриэле поднимает ладони:

– Вольно, молодой человек. Мы пришли за нашими лошадьми.

Мальчик опускает трясующуюся руку.

– Вы уже уходите?

Я иду к Фурии, мое тело трепещет, как будто сердце разорвалось на тысячу кусочков и разлетелось по всем конечностям.

– Долг зовет. – Я рада, что Данте послал Габриэле со мной, потому что там, где Таво, – открытое море, Габриэле – бухта. Его безмятежный тон умудряется успокоить даже меня. Не сильно, но достаточно, чтобы унять дрожь в руках, когда я седлаю Фурию.

Данте, к счастью, тоже скоро появляется. Он выходит из-за угла как раз в тот момент, когда я собираюсь сесть верхом на Фурию. Вместо того чтобы поехать на собственной лошади, Данте вдруг предлагает лошадь Таво ошеломленному ребенку и вцепляется в переднюю луку моего седла. Кивает на мою ногу, и я вынимаю ее из стремени.

Необходимость делиться не возмущает меня – не терпится отправиться в путь, и отчасти я тронута тем, что Данте подарил ребенку лошадь.

– Это было мило с твоей стороны.

– Я сделал это не для того, чтобы казаться милым.

Верно. Он сделал это, потому что не доверяет мне.

– Надеюсь, это не уловка, ворон, – ворчит он позади меня, когда Фурия скачет вперед, щепки и песок летят во все стороны.

Благодаря Лору мой конь знает дорогу.

В объятиях Данте – как в кольце. Пусть он не особенно хочет прикасаться ко мне, но не хочет и потерять меня, потому что я девушка, способная освободить короля, который может сделать его самого королем.

Когда мы несемся галопом по залитой лунным светом дороге, я думаю о Фебе и Нонне. Надеюсь, они простят меня. Я вспоминаю отвращение в глазах Данте, которое причиняет боль, и внезапно представляю, что и у них будет такой же взгляд, который уничтожит меня.

Я смотрю на темно-синее полотно ночи, замечаю вспышку золота и черное пятно высоко надо мной. Король-ворон – это ветер и тень с примесью звездного света.

– Сколько времени это займет? – спрашиваю я, перекрикивая рев волн, разбивающихся о скалы.

– Несколько часов. – Голос Данте напряжен от волнения.

– Ты готов?

– К чему?

Я поворачиваюсь, чтобы мельком увидеть его лицо.

– К тому, что все это будет твоим.

Его радужки кажутся чернильными лужицами.

– Люче не будет моим, Фэллон. – Заметив, что я нахмурилась, он добавляет: – Я согласился передать Монтелюче, Ракоччи и Сельвати Рибио. Это половина моего королевства.

Я моргаю, потому что впервые слышу об их сделке.

– Почему?

– Ты действительно думала, что Небесный король помогает мне по доброте душевной?

– Я… я… – По правде говоря, я вообще об этом не думала.

– Вороны – эгоистичные, коварные существа, движимые исключительно жаждой наживы. Он держит меня рядом только потому, что хочет мира с фейри, а наш народ – мой народ – никогда не преклонится перед вороном.

– Твой народ? Я все еще часть твоего народа.

– Ты?

– Я пробудила его ради тебя, ты, остроухий тупица. Я пробудила его, чтобы ты мог занять трон, так что перестань сомневаться в моей верности!

Помолчав, он спрашивает:

– Для меня?

– Да. Трудно поверить девушке, которая наполовину ворон, верно? Поскольку – как ты выразился? – мы все жадные и коварные.

Грудь Данте прижимается к моей спине, и я чувствую, как бешено колотится его сердце. Его рука, отпустив луку седла, ложится мне на живот.

– Прости, – бормочет он мне в волосы. – Будь терпелива, Фэл. У меня было всего несколько часов, чтобы смириться со всем этим.

Я шумно втягиваю воздух, когда большой палец Данте начинает рисовать дуги над моим пупком. Когда я сжимаю руку принца, чтобы опустить ее ниже, Лор бросается перед Фурией с криком, который заставляет коня остановиться так внезапно, что мое сердце падает. Обе руки Данте снова на поводьях.

– Что, во имя вечно любимого Котла, с тобой не так, ворон? – рычит Данте как раз в тот момент, когда кусок скалы, по которому мы мчались, обрушивается в море.

Лор только что спас наши жизни.

Ну, мою, потому что падение с дюжины метров на зазубренные камни не убило бы Данте.

Скажи своему, чтоб его, ненаглядному принцу, чтобы он сосредоточился на дороге, а не на твоем теле, Фэллон.

Глава 73

Из-за того, что мы чуть не упали в океан, наш отряд стал особенно бдительным и бесшумным. Камень не рушится от звука, и все же никто не произносит ни слова, даже спрайт, сидящий в седле Габриэле.

Поскольку спрайты тихи только тогда, когда они спят или мертвы, его молчание красноречиво говорит о ненадежности этой дороги. Особенно учитывая, что у него есть крылья, а у нас их нет.

Скалы в этих местах такие меловые и скользкие, что нам пришлось перевести лошадей на шаг, и все же скала не раз рассыпалась, как сухие листья. Такое чувство, что мы балансируем на краю самого мира, продвигаясь все дальше на юг.

Я слышала, что этот район Люче суровый, но никогда не представляла себе степень враждебности природы. Я делаю вдох, когда проход сужается, и выдыхаю только тогда, когда мои легкие начинают кричать.

Мы почти на месте?

Я слишком боюсь подать голос, чтобы спросить Данте.

Почти.

Голос Лоркана острый, как лезвие, без намека на былую мягкость.

Король напряжен, как и все мы. Он так близок к тому, чтобы вернуть себе человечность. Его людей. Его королевство.

Я не могу поверить, что он совершил обмен, который оставляет ему так много территорий Люче, и не могу поверить, что Данте согласился на это. С другой стороны, был ли у принца выбор? Что подумают соседние монархии о разделении королевства между фейри и оборотнем? Примут ли они его новую географию? Вступят ли они в союз с королями?

Двумя королями.

Небо стало ярче, восходящее солнце высосало тени из мира и окрасило его в серые и голубые тона. Два черных пятна Лоркана так ярко выделяются на свету, что я беспокоюсь, что проходящий корабль заметит его.

– Посмотри вверх.

Я подпрыгиваю, когда Данте говорит, потому что это его первые слова с тех пор, как он накричал на Лора, прежде чем понял намерения ворона.

– Лоркан сорвал наш искусственный облачный покров и открыл свой город, чтобы весь Люче его видел.

Какой смелый шаг.

Голос Данте едва громче шепота, когда он добавляет:

– Марко, должно быть, в ярости.

Я вытягиваю шею и смотрю выше.

И выше.

А потом медленно моргаю, потому что окна вырезаны в скале. Должно быть, это еще одна часть Небесного королевства. Как далеко простирается дом Лора?

Должно быть, я задала вопрос вслух, потому что Данте говорит:

– Они свили гнезда внутри каждой вершины на этой долготе. Говорят, что на этом пике находятся личные покои Рибио.

– Я удивлена, что они выстояли.

– Марко пытался уничтожить их, но камень заколдован так, что его невозможно разрушить. Веревки и лианы, сделанные фейри, превращаются в пепел. Стрелы и пушечные ядра отскакивают. Огонь фейри не разбивает окна.

Я отвожу взгляд от окон, которые сияют, несмотря на соляной налет, в сторону воронов Лора.

Ты почти дома.

Оба ворона пронзают меня золотыми взглядами. Я хмурюсь от гнева, кипящего внутри него. Я предполагала, что Лоркан напряжен, но чтобы настолько?..

Я не подведу тебя, шепчу я.

Его взгляд на мгновение встречается с моим. Еще миг. А потом его веки опускаются. И вот он больше не смотрит на меня, он смотрит на океан, окутанный утренним золотом, который ударяется о скалистые стены Люче, как будто хочет стряхнуть нас.

Я тоже наблюдаю за этим, мой взгляд задерживается на розовых берегах Шаббе вдалеке, прежде чем вернуться к нашим берегам, к кораблю, деревянный нос которого торчит из пены, в то время как остальная часть его, покрытого коралловой коркой корпуса остается погруженной в прибой.

Мои брови приподнимаются, потому что Энтони удалось вытащить корабль на поверхность!

Я ищу его взглядом, сначала замечая белокурую гриву Маттиа, затем запекшуюся кожу рук и плеч морского капитана, темно-каштановые локоны Риччио, прилипшие к его голове, как будто он только что вынырнул из океана, и…

И…

– Сибилла?! – кричу я.

Глава 74

Все четверо обращают лица к небу.

О мои боги! Сибилла знает о воронах? С каких это пор? Хотя у меня нет причин чувствовать себя преданной, я не могу не задаться вопросом, почему и как она скрывала это от меня.

Santo Caldrone, кто бы говорил.

Бронвен, должно быть, напугала ее, как и меня, заставив замолчать.

Я не дышу, пока Фурия спускается по извилистой тропинке, ведущей к бухте внизу, и не потому, что мне страшно – хотя надо признать, тропинка слишком узкая для того, чтобы быть удобной, – а потому, что Сибилла здесь.

Потому что галеон уже близко.

Потому что мы собираемся изменить ход истории.

Как только мы достигаем побережья, я спрыгиваю с Фурии и мчусь к подруге, заключая ее в объятия.

– Что ты тут делаешь? Тебе не следует быть здесь.

Сильные руки Энтони сложены на груди.

– Я того же мнения, но она спряталась на моем судне. Представьте мое удивление, когда наша лодка налетела на этот риф и она появилась из ниоткуда.

– Сибилла! – упрекаю я ее, хотя мне, вероятно, следовало бы больше сосредоточиться на том, что судно Энтони затонуло. Это судно – его жизнь. Его средство к существованию.

– Да брось. Ты скормила мне историю о связи с давно потерянной Биснонной Росси. Представьте себе мое удивление, когда я узнала, что это было за дерьмо. – Ее голос звучит сердито. Очень сердито, и все же она обнимает меня в ответ. – Ты сумасшедшая, сумасшедшая девчонка.

– Не хочу прерывать это трогательное воссоединение, – Таво спрыгивает с лошади, – но Гастон только что заметил корабль, огибающий западную часть и идущий под королевским флагом.

– Черт, он идет слишком быстро. – Риччио откидывает мокрую прядь со лба. – Король собрал всех воздушных фейри в королевстве?

Я разжимаю руки и обхожу Сибиллу, прищурившись. Конечно же, королевское судно рассекает океан пугающе быстро.

– Еще один приближается с востока, – объявляет Габриэле. – Тоже идет слишком быстро.

Пора приниматься за работу.

– Где ворон Лора?

– Все вороны внутри корпуса. – Энтони проводит рукой по волосам, настороженно поглядывая на принца и двух других мужчин, с которыми я приехала. – Altezza.

Данте едва заметно кивает Энтони.

– Греко.

– О мои боги, это действительно он. – Шепот Сибиллы шевелит волосы у моего уха.

Я поднимаю взгляд к источнику ее благого- вения.

– Это действительно он.

Она прикусывает нижнюю губу, ее глаза так широко раскрыты, что загнутые ресницы касаются надбровных дуг.

– Вы чувствуете своего ворона, Mórrgaht? – спрашивает Энтони.

Услышав, как он произносит титул ворона, я вспоминаю ночь в лесу, когда Энтони огрызнулся на Бронвен по поводу того, что я имела право знать… Имел ли он в виду тот факт, что Морргот – это не имя ворона? Что Лор был сам себе хозяином? Что под перьями скрывался человек?

Два ворона Лора низко летят над галеоном. Я задерживаю дыхание, когда змей прыгает: его рог сверкает, как снег. Лор превращается в дым, и змей проваливается прямо сквозь него. Возможно, у нас есть связь с животными, но змея, похоже, не предупредили о том, что вороны – не враги. У меня мурашки по коже.

Привязанность Минимуса, должно быть, случайность. Я ищу его розовое тело среди рептилий, извивающихся вокруг погруженной части лодки, но замечаю только желтые, оранжевые и бирюзовые цвета. Лор кружит над кормой корабля, самой дальней точкой от того места, где мы стоим.

Дерево скрипит, когда океан раскачивает брошенное судно, дергая за такелаж, который Энтони и другие зацепили между носом лодки и валунами, окаймляющими бухту.

Они заперли моего ворона в обсидиановой клетке в каюте капитана. Он кивает на корпус. Здесь.

Я сглатываю, измеряя длину и глубину, на которые мне придется плыть.

– Как четверо полукровок умудрились затащить корабль, который был далеко от берега, в эту уютную бухту? – спрашивает Таво.

– С помощью лодки, – говорит Энтони, но взгляд, которым он обменивается с одним из воронов Лоркана, намекает на что-то еще. Еще один инструмент. Еще один источник помощи.

– Которая находится где?

– На том рифе. – Сиб тычет большим пальцем в сторону самого дальнего выступа острых валунов, торчащего из моря. – Разве ты не слышал, что мы разбились?

– Что у тебя на ухе? – Данте косится на мочки Сибиллы, на которые надет обруч с изумрудной бусиной.

Такая же бусина украшает уши Маттиа и Риччио. Только у Энтони ее нет.

Она зачесывает волосы вперед, как бы желая скрыть то, что принц уже увидел.

– Это похоже на один из исцеляющих кристаллов Лазаруса. – Серые глаза Габриэле перебегают с Сиб на остальных.

Лазарус, который исцелил мою руку в тот день, когда я высадилась на Изолакуори.

Лазарус, который солгал о заражении моей крови железом.

Который знал о причастности Марко к смерти Андреа.

Таво хмурится:

– Старикашка работает против семьи Реджио?

Щеки Сибиллы надуваются, когда она выдыхает.

– Он не работает против Реджио. Он работает против Марко.

Данте следит за двумя черными птицами, которые все еще кружат над кораблем, где заключен их брат.

– Марко быстро приближается, Фэллон. – Голос Габриэле прорезает внезапно воцарившуюся тишину.

– Время промочить ноги, Заклинательница змей. – Таво снимает с пояса кинжал и начинает ковырять его острием в ногтях. Лучше бы ему не думать о том, чтобы использовать клинок против змей. – Или мне следует сказать «девочка-ворон»?

– Девочка-ворон? – нахмурившись, переспрашивает Сибилла.

– Разве ты не слышала? – Таво указывает кинжалом на корабль. – Один из воронов на этом галеоне – отец нашей любимой прислуги «Дна кувшина». Приношу извинения, Сиб. Я уверен, что ты тоже нравишься клиентам. Но они не слишком любят твою сестру.

Едва ли Сибилла слушала всю ту чушь, которая последовала за словом «отец».

– Ты наполовину ворон?

Я вздыхаю:

– Очевидно.

– Итак, теперь, когда мы разобрались с этим, объясните, как вы вытащили эту лодку, – он снова указывает на галеон, – на этот берег.

– Мы использовали нашу объединенную магию, чтобы перетащить ее, – признается Сибилла, осмеливаясь сказать ему, что они нарушили закон.

Таво вертит в руках кинжал.

– Не знал, что круглоухие обладают таким количеством магии, объединенной или нет.

– У нас ее довольно много, хоть нам и не разрешают использовать ее регулярно. – Сибилла одаривает остроухого солдата мрачной улыбкой.

– С помощью чистокровных мы сможем поднять весь корабль. – Руки Риччио сложены на груди. Как и капитан, он носит только брюки, но, в отличие от Энтони, его бицепсы не светятся от множества сделок.

– Зачем нам истощать нашу магию, когда Фэллон не только фейри воды, но и дружит со змеями? – Таво хмурит лоб, а затем смотрит вверх. – Тебе не нужно, чтоб тебя, кричать у меня в голове. – Себе под нос он бормочет: – Гребаный ворон.

– Что он сказал? – спрашивает Габриэле.

– Что корабль слишком неустойчив, чтобы проплыть сквозь него, – бормочет Таво.

Энтони кивает:

– Так и есть.

Внимание Данте приковано к кораблю его брата.

– Слишком быстро. Марко приближается слишком быстро. Нам нужно поторопиться. – Он поворачивает голову в сторону корабля, плывущего с востока, золотые бусины в его волосах звенят. – Корабль Дардженто приближается медленнее.

Я должна была догадаться, что на другом корабле командор.

– Но он ближе.

Энтони хлопает в ладоши:

– Давайте за дело!

– Моя стихия – огонь, Греко, – Таво убирает кинжал в кобуру, – так что я не при делах.

– Риччио тоже фейри огня. – Сибилла указывает на темноволосого полукровку, который прищуривает глаза так, что они кажутся скорее черными, чем красными. – И он помогал держать змей подальше. Так что я уверена, на этот раз мы найдем тебе применение.

Таво подходит к ней:

– Осторожнее, маленькая полукровка.

– Или что? – Сиб стоит на своем, ее прямые волосы цвета черного дерева развеваются, как будто магия просачивается изнутри. – Ты собираешься поджарить меня?

– Заманчиво.

Она упирает руки в бедра.

– Однажды обидчик – навсегда обидчик, да?

– Сибилла, – мягко говорит Данте. – Пожалуйста. Не сейчас.

Сиб и Таво сердито смотрят друг на друга.

– Таво, тебе предстоит сопровождать Фэллон на палубе и держать свой огонь наготове на случай нападения змей, – говорит Данте.

Хотя мысль о причинении вреда змеям скручивает мои внутренности, мысль о том, что одна из них унесет меня в море, скручивает их еще туже. Может быть, они будут такими же милыми, как Минимус. У девушки же может быть надежда.

Кадык Таво скользит вверх и вниз по горлу.

– А как насчет Риччио?

– Он пойдет с вами. – Энтони смотрит на кружащих воронов. – Ворон Лоркана в клетке. Ей понадобится помощь, чтобы открыть ее.

– Она в обсидиане, Энтони! Риччио не может прикоснуться к обсидиану.

Риччио дергает себя за мочку уха, заставляя маленькую изумрудную бусинку мерцать.

– Благодаря этой маленькой безделушке могу.

– Это нейтрализует воздействие на нашу кровь, – объясняет Сибилла.

– Как замечательно, – говорит Таво. – У Лазаруса столько замечательных магических безделушек. Где, по его словам, он снова их достает?

Данте поджимает губы.

– Обсудим это позже. Сначала нужно заполучить ворона.

Распущенные волосы Таво развеваются, как алая лента.

– Как насчет того, чтобы поджечь галеон? Как только он превратится в пепел, статую железного ворона будет легко обнаружить.

Энтони качает головой:

– Дерево слишком сырое, чтобы загореться. Мы пытались.

– Ты пытался с пламенем полукровки. Пламя чистокровных…

– У нас нет времени на попытки, – рычит Энтони. – Если Марко появится до того, как мы сможем добраться до ворона Лоркана, он позаботится о том, чтобы похоронить галеон так глубоко, что король-ворон никогда больше не будет человеком.

Я делаю глубокий вдох.

– Возможно, это не самое худшее, – язвит Таво.

Данте сжимает челюсти.

– Он избавится от Марко, только если станет целым.

Таво долго смотрит на друга, и я не могу не задаться вопросом, что у него на уме. Способы избавиться от Марко без помощи Лоркана? Или, возможно, Таво обдумывает, какую должность он хочет занять при правлении Данте. Держу пари, он попросит место моего дедушки.

Если подумать, что станет с моим дедушкой?

Змеи под контролем шаббинов. Они не причинят вам вреда, но не давай понять, что они безвредны. Шаббины не хотят, чтобы принц знал об их участии.

Я встречаюсь взглядом с одним из кружащих воронов Лоркана. Ах… так это объясняет взгляд, которым обменялись он и Энтони.

Помогали ли змеи тащить корабль?

Помогали.

В его голосе слышится улыбка.

Как вереница бумажных кукол, Энтони, Сибилла, Данте, Маттиа и Габриэле выстраиваются в ряд, в то время как Риччио и Таво встают по обе стороны от меня. Ветер проносится вокруг моего тела и треплет волосы, прижимая к пенящимся волнам. Океан медленно отступает от галеона.

Расколотые мачты. Разбитые палубы. Канаты, покрытые водорослями.

– Тебе придется действовать быстро, – говорит Риччио.

Я киваю и иду вперед. Тепло, исходящее от двух моих сопровождающих, согревает кожу через рубашку.

– Не быстрее ли доплыть до находящегося под водой края?

– Слишком сильное течение, Фэл.

– И змеи. – Таво дрожит? Я не думала, что он чего-то боится, но, по-видимому, он действительно не любит змей.

– Следуйте за мной. – Риччио забирается по носовой фигуре.

– Если они не нападут на тебя, Таво, не нападай на них, хорошо? – Я поднимаюсь следом.

Риччио протягивает мне руку, и я хватаюсь за нее. Он вытаскивает меня на палубу, скользкую от кораллов и морской воды.

– Держись за что-нибудь, – велит он, указывая путь, пока Таво забирается на судно.

Я хватаюсь за куски перил, которые не изгрызены морем, и иду по наклонной палубе, раздавливая ракушки ботинками.

Мятежная волна ударяется о борт лодки, сбивая меня. Я начинаю соскальзывать, но Таво вдруг хватает меня за руку, и хотя он опаляет рукав моей рубашки, ему удается меня удержать. Он бормочет себе под нос, что застрял на худшей работе.

– Скоро у тебя будет работа лучше, – говорю я ему. – Сосредоточься на этом.

Я хочу, чтобы он сосредоточился на тебе, рычит Лоркан.

Мотивация работает лучше угроз.

Я опускаюсь на четвереньки, как Риччио. Взявшись за руки, мы карабкаемся по покосившейся палубе. Еще одна волна ударяется о корабль. Я закрываю глаза и напрягаюсь, пока галеон раскачивается.

– Что за… – Таво, который все еще стоит, предпочитая перепрыгивать с одной сломанной мачты на другую, прикрывает глаза.

Когда его глаза выпучиваются, мы с Риччио поворачиваем головы в направлении корабля Марко.

– Чтоб его. Чтоб его. Чтоб его, – шепчет Риччио. – Чтоб его. – А потом переползает прямо через меня, прижимая мое тело к палубе. Риччио хватает порядочности пробормотать: – Извини.

– Убирайтесь с корабля! Фэллон, убирайтесь с корабля! – визжит Сибилла.

Но я не могу уйти с корабля, и не потому, что я застыла в страхе перед тем, что грядет, а потому, что грядущее вот-вот разобьет не только этот галеон.

Оно вот-вот разобьет надежды и мечты всех тех, кто сейчас на земле и в небе.

Глава 75

Оставь моего ворона! Мы найдем его снова.

Вороны Лоркана летят низко, пытаясь столкнуть меня обратно тем путем, которым я пришла.

Оставь его!

Каюта так близко. Если я спущусь вниз по палубе, то смогу добраться до нее ровно за три секунды. Мне просто нужно рассчитать траекторию, чтобы не пропустить вход и не свалиться.

Даже не думай об этом.

Но я думаю об этом. Как я могу не думать? Ворон в пределах досягаемости.

– Отстань от меня, Энтони! – Сибилла рычит. – Надвигается чертова волна. Я не уйду без Фэллон. Фэллон!

Я смотрю через борт корабля туда, где она плещется в океане, а Энтони следует за ней по пятам.

– Я иду, Сиб. Я буду прямо за тобой. Иди!

– Только с тобой!

Я обмениваюсь взглядом с Энтони.

Он понимает и соглашается, хватает ее за талию, перекидывает через плечо и уносит прочь.

– Убери Фэллон с корабля, Морргот! – кричит она и брыкается.

Мне кажется, я слышу, как Лор что-то рычит, но, возможно, я неправильно истолковываю его птичью речь, потому что голос Сибиллы мешает.

Корабль стонет и наклоняется.

Фэллон… Убирайся с гребаного корабля! НЕМЕДЛЕННО!

Я смотрю на каюту капитана, смотрю на приближающуюся волну, смотрю на воронов Лора. Прежде чем меня покинет решимость, я выползаю на середину палубы.

Довольно. Я поднимаю тебя.

Поднимаешь меня…

Два его ворона бросаются на меня, раскрыв железные когти, как будто хотят схватить за руки.

Я вскакиваю.

– Нет, я побегу. Я побегу.

Не то чтобы я думала, что он случайно проткнет мою кожу, но я не могу рисковать тем, что клетка исчезнет в пучине. Даже если Лор чувствует своих птиц, ни один фейри, даже чистокровный, не может доплыть за один глоток воздуха до океанского дна.

Он возвращается в небо, потому что, несмотря на все разговоры о том, что он мне не доверяет, на самом деле он доверяет, и в ту же секунду я бросаюсь бежать.

Фэллон! – крик Лоркана вонзается в уши. НЕТ!

Я подтягиваю колени к груди и проскальзываю в то, что когда-то, должно быть, было дверью, но уже давно превратилось в зияющий проем. Каюта наполовину погружена в воду, так что мое падение короткое, но мокрое. Ударяюсь обо что-то ногами. Я думаю, что это пол, но когда я пытаюсь встать, один из моих ботинок проскальзывает прямо сквозь то, на что я приземлилась.

Фэллон!

Птицы Лоркана устремляются за мной. Один из них тянется и хватает меня за руку, холодные когти обхватывают мое плечо. Шипение вырывается из его клюва, и он широко раскрывает когти.

Должно быть, я приземлилась на клетку. Широко раскрыв глаза, я погружаюсь в воду и оглядываюсь вокруг, обнаруживая, что стою на черной клетке, внутри которой железная птица лениво раскачивается на цепи, снабженной гигантским черным крюком.

Гнев и ужас от того, что Марко сделал с Лором, наполняют мои вены адреналином. Я сжимаю пальцы вокруг клетки и дергаю ногой, чтобы освободить ботинок, затем высовываю голову из воды, делаю глубокий вдох и ныряю снова.

Я плаваю вокруг клетки, пока не нахожу дверь. Упираясь ногами по обе стороны от нее, я хватаюсь за ручку и тяну, но она заперта. Я оглядываю каюту в поисках ключа, но если он и существовал, его смыло в море вместе со всем остальным.

– Merda! – рычу я, выпуская драгоценные пузырьки воздуха. Я выныриваю на поверхность, делаю еще один глоток воздуха и снова ныряю. Если моя нога проскользнула сквозь прутья, то и руки смогут.

Лоркан визжит в моем сознании, требуя убираться. Даже под водой я слышу его голос:

Сколько времени пройдет до того, как накроет волна?

Мой голос на удивление спокоен:

Две минуты, может быть, три, но я хочу, чтобы ты вышла через одну. Отпусти обсидиан, чтобы я мог нести тебя.

Но я делаю прямо противоположное. Я просовываю обе руки, до самых плеч, сквозь толстые черные прутья. Я хватаю крюк одной рукой, а железного ворона другой и тяну.

Тяну.

Пока не чувствую, как ворон Лоркана начинает скользить. Я опускаю пальцы ниже на крючок, у основания, где он соединяется со спиной железной птицы, и тяну так сильно, что мои плечи хрустят.

Фэллон! УБИРАЙСЯ!

Я не уйду без твоего ворона.

Тело ворона сдвигается еще на сантиметр, потом еще. Я перекручиваю крючок и нажимаю обеими руками на тяжелый металлический корпус. Хотя мои глаза горят от соли, я смотрю в открытые золотые глаза Лора. Я чувствую, как он наблюдает за мной. Из-под воды, но также и над ней.

В его взгляде тревога, но в то же время и боль. Много боли.

Прости, если я делаю тебе больно, шепчу я, выворачивая его шею и одновременно отталкиваясь от его крыльев.

Хлопок, слабый, как воздушный пузырь, исходит от металлической птицы, когда она соскальзывает с черного шипа. Я подхватываю статую за металлическое крыло, прежде чем она успевает опуститься. Сердце застряло в горле, я жду, когда она снова обрастет перьями. Или, еще лучше, обратится в дым.

Затем я вспоминаю воронье шипение при соприкосновении с моей кожей и отпускаю ворона. Он зависает на мгновение, а затем начинает тонуть. Если он ударится о черное дно клетки, он не сможет трансформироваться.

Возвращайся. Возвращайся же.

Тяжелое железо опускается все ниже.

Ниже.

Мои легкие сжимаются, а в глазах темнеет. Держась одной рукой за клетку, чтобы другие вороны Лоркана не смогли налететь и утащить меня прежде, чем я спасу заключенную в металл птицу, я высовываю голову из воды, глотаю воздух, затем ныряю обратно.

Косые солнечные лучи, проникающие через выбитое окно люка, падают на оловянные перья и осыпают каюту блестками. Он все еще не двигается!

Возвращайся, Морргот.

Волна накроет меньше чем через минуту, Фэллон. Проклятье, я не вернусь без тебя.

Я говорила статуе возвращаться к жизни, а не тебе возращаться без меня…

Внезапно ворон перестает тонуть, и железный оттенок его перьев чернеет.

О боги, это сработало.

Это сработало!

Золотые глаза ворона смотрят на меня сквозь металлические прутья.

Дым. Стань дымом, призываю я его.

Убирайся подальше от клетки, и я превращусь.

Я отпрыгиваю настолько далеко, насколько могу. Очертания Лора расплываются, затуманивая воду, как чернила, а затем он осторожно проскальзывает сквозь прутья своей тюрьмы. В ту секунду, когда он оказывается на свободе, Лор вырывается из воды и врезается в других своих воронов.

Когда я пытаюсь выбраться из каюты, вода вокруг покрывается рябью. Корабль трясет.

Огромные когти Лора раскрываются. Не повреждая кожу, он сжимает мои плечи, взмахивает крыльями и выносит из каюты.

Тень проносится над солнцем, над нами.

Тень, отбрасываемая стеной воды высотой с мачту коробля.

Мой пульс учащается.

Крылья Лора бьются сильнее, быстрее.

Как только до меня доходит, что я лечу, гребни волн и капли падают вниз.

А потом на нас обрушивается что-то более тяжелое, что-то, что визжит, падая с завитков пены, что-то, что тянет огромное тело Лоркана вниз. Змея разбивается о палубу галеона, насаживаясь на обрубок мачты.

Я задыхаюсь, когда кровь хлещет из его раны.

Когда я чувствую, как она окропляет мои щеки и веки, я знаю, что мы летели слишком низко. Небо темнеет, а Лоркан все еще машет крыльями.

Даже несмотря на то, что страх пронзает мой позвоночник, а мое сердце словно растворяется в дыму, я шепчу себе:

– Ты умеешь плавать. С тобой все будет в порядке.

Лоркан фыркает.

Если ты приземлишься на сломанную мачту, ты не будешь в порядке. И ты будешь совсем не в порядке, если врежешься в каменную стену. Ты, чтоб тебя, еще не бессмертна, Фэллон!

Ты такой зануда, Лор.

Смерч смыкается над нами.

Оковы когтей Лора исчезают, и я думаю, что его сорвали с меня, пока не чувствую, как руки обвиваются вокруг моей талии и что-то мягкое прижимается к моей спине.

Свернись в клубок, слышу я.

Я подтягиваю колени к груди, и, клянусь, давление вокруг моего тела усиливается, как будто вокруг образовалась оболочка. Упругая, но в то же время твердая. Бесплотная, но пульсирующая жизнью.

Глубокий вдох, Behach Éan.

Я жадно втягиваю воздух, который на вкус как морская вода и ветер. Как океан и ветер. Как мой мир и Лора.

Я крепко зажмуриваюсь и готовлюсь к жестокой пощечине, которая вот-вот поглотит меня целиком.

Это еще не конец.

Не может быть, что все так закончится.

Волна обрушивается на нас, она ощущается как снежная лавина, как каменный оползень, словно Марко Реджио обрушил на нас гору.

Глава 76

Я кручусь и кручусь, меня засасывает в одну сторону, толкает в другую. Давление вокруг моего живота спадает, когда голова ударяется обо что-то твердое, прежде чем меня снова швыряет и закручивает.

Я обхватываю колени руками, а губы сжаты так же крепко, как и глаза.

Меня кидает из стороны в сторону, выталкивает и ударяет обо что-то. Песок хлещет по щекам и лбу, запутывается в моих растрепанных волосах, когда вода обхватывает нижнюю часть тела, как гигантская рука. Снова и снова я кувыркаюсь, пока не перестаю различать верх и низ. Давление на мои барабанные перепонки растет. Я не хочу разжимать руки и рисковать зацепиться за что-нибудь или сломать их, поэтому я проталкиваю запястья через колени и затыкаю нос. Мгновенный хлопок, дарующий мимолетное облегчение.

Океан все еще тянет и швыряет меня. Вскоре глубина снова давит на мои барабанные перепонки. Я зажимаю нос, ожидая удара, но единственное, что я получаю, – это удар спиной обо что-то зазубренное.

Еще одно бурлящее подводное течение обрушивается на меня, продолжая толкать, но на этот раз я не переворачиваюсь. Во что бы я ни врезалась, должно быть, это зацепилось за мои штаны. Слава богам.

Океан бурлит и бушует вокруг меня. Летит мусор. Что-то острое пронзает мою щеку. Я чувствую, как моя кожа трескается, горит, и боль… она почти затмевает мой разум. Но я держусь, потому что потеря сознания приведет меня к смерти.

Легкие сжимаются, как сжаты кулаки, сердце отбрасывает кровь, как пригоршни песка, на мои ребра и позвоночник. Марелюче визжит, лязгает и стучит. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем шум стихает, сменяясь медленными воплями и нежными стонами.

Только тогда я осмеливаюсь приоткрыть глаза и посмотреть, куда я приземлилась. Повсюду вокруг солнечный свет танцует на плавающем песке и расцвечивает расколотые, неровные края дерева и кораллов.

Я прижимаю ладони к твердой поверхности под моей спиной, ощущая гладкость металла. Я надавливаю, и что-то рвется. Я думаю, что это всего лишь ткань, пока не замечаю алый налет крови. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, во что я врезалась, и вижу статую черной птицы.

Гигантский черный ворон. Сотни лежат, разбросанные вокруг меня. Молчаливая, впавшая в спячку армия Лора.

Должно быть, я не повредила ничего жизненно важного, раз я все еще в сознании. И все же я прижимаю ладонь к боку. Мои пальцы проскальзывают сквозь разорванную ткань и касаются кожи. Я провожу пальцем по ране. Она небольшая, размером с кулак, но, возможно, глубокая.

Мои легкие сжимаются, заставляя переживать о другом. Я приседаю, чтобы оттолкнуться от дна океана, когда надо мной скользит тень. Я замираю, едва осмеливаясь вытянуть шею. Замечаю желтую чешую.

Змей скользит, задевая меня по лбу, щекам, по ушам. Мои легкие снова сжимаются от недостатка воздуха. Мне нужно вырваться на поверхность. Я жду, пока существо проплывет мимо, но оно такое большое и длинное, что ему требуется целая вечность, чтобы отплыть с моего пути.

Все начинает расплываться. Я моргаю, чтобы снова четко видеть подводный мир.

Я не знаю, попытается ли змей напасть на меня. Единственное, что я знаю, – мне нужен воздух. И нужен сейчас.

Не теряя ни секунды, я всплываю, помогая себе ногами и загребая ладонями. Вода колеблется вокруг меня, мерцая желтым. Я быстрее размахиваю руками, сильнее бью ногами. Змей не отстает, затем обгоняет меня. А потом обвивает мое тело своим, как лента. Все туже и туже.

Я больше не могу двигать ногами. Кончиками пальцев я уже почти над водой. Я здесь. Почти здесь. Не делай этого, говорю я змею. Позволь мне вздохнуть. Позволь мне жить.

Но змей не Лоркан. Он меня не понимает.

Его тело превращается в петлю, огромная морда оказывается на одном уровне с моим лицом, его полностью черные глаза пристально смотрят на меня. Мне словно снова двенадцать, я в канале Тарекуорин, но вместо юного змея с розовой чешуей – огромный взрослый.

Змей проводит ноздрями по моей макушке, в то время как я впиваюсь пальцами в его тело, пытаясь выскользнуть вверх, наружу.

Фэллон.

Мое имя приближается ко мне, текучее, как течение, гибкое, как дым Лора, мягкое, как его перья.

Сюда!

Я кричу в ответ и сильнее надавливаю на змеиное тело.

Мои легкие в огне, ад, который пожирает меня изнутри. Я извиваюсь, это только заставляет змея напрячься.

Я меняю тактику, потому что зверь меня легко сломает, сам того не заметив. Я поднимаю ладони к его морде и глажу.

Существо открывает пасть, его зубы блестят, как иглы. Я снова глажу его вытянутую морду, не теряя зрительный контакт. Я произношу «пожалуйста» одними губами. Его тело содрогается, и я не знаю, от удовольствия или он предупреждает, что собирается переломать мне кости, как океан переломал галеон.

ФЭЛЛОН!

От рева я вздрагиваю. Существо вырывается из моих ослабевших рук и шипит. Сначала я думаю, что на меня, но он вглядывается в глубину, как будто ищет источник моего волнения.

Я глажу его по твердой щеке, пытаясь успокоить, и на секунду кажется, что мне это удалось, потому что он перестает меня сжимать, но затем что-то врезается в воду рядом с нами, и зверь тащит меня вниз, к разбитому галеону, так быстро, что у меня начинает пульсировать в ушах.

Я обхватываю большую голову зверя ладонями и заставляю его смотреть на меня, а затем киваю на поверхность. Змей резко останавливается. Я снова киваю на поверхность. Маленький краб проплывает перед нами. Змей моргает. Он меня понял? Пожалуйста, хоть бы он понял.

Мое имя снова звучит, но звучит слабо. Как будто с другой стороны Люче. С другой стороны мира.

Змеиный язык выскальзывает из безгубой пасти и скользит вверх по одной стороне моего лица, затем вверх по другой. Он издает рокочущий звук, а потом… а потом наконец отпускает меня. Я пытаюсь вынырнуть на поверхность, пытаюсь грести, но сил не осталось. Я смотрю на желтого зверя, который плавает рядом, тянусь к нему, надеясь, что он поднимет меня, но прежде чем мои пальцы успевают сомкнуться вокруг его чешуйчатого тела, что-то холодное и твердое сжимает мое запястье и плечи, что-то сияющее металлическим блеском в песчаном солнечном свете.

Паника вновь овладевает мной, пока знакомый голос не врезается в разум.

Ты никогда. Больше. Не пренебрежешь моим приказом.

Змей наблюдает, как я всплываю, его черные глаза поблескивают на фоне золотой чешуи.

Никогда.

Прохладный ветерок касается моих щек и лба, я глотаю обжигающий воздух и задыхаюсь.

Я ценю, что ты вернулся за мной, но ты не мой повелитель, Лор. Я говорю это не для того, чтобы разозлить его, а только чтобы напомнить. Я не одна из твоих птиц. Я не принадлежу тебе.

O ach thati[68], Behach Éan, – чернильный дым сгущается вокруг меня, образуя прозрачное лицо, прежде чем рассеяться, превратившись в черные перья и глаза, в которых заключено вызывающе огромное количество силы, – thu leámsa[69].

– Что, Котел возьми, это означает?

Клюв Лора не выгибается, и все же я чувствую его мрачную улыбку.

Это означает, что ты, Маленькая птичка, принадлежишь небу.

Ворон полностью появляется из волнующегося прибоя, темный и огромный, он больше, чем я когда-либо видела, чудовище из пуха и железа.

Это означает, что небо… принадлежит мне.

Глава 77

Мне в лицо плещет небольшая волна одновременно с высокомерием Лоркана. Меня тошнит и от соли, и от его слов. Никто не может владеть небом, никто не может владеть морем, никто не завладеет мной.

Его огромные, с меня ростом, крылья хлопают, как бы опровергая мое утверждение. Он поднимается из воды, кружится возле меня, и я клянусь, что чувствую прикосновение пальцев к своей шее, ощущаю, как большой палец гладит подбородок.

Я стискиваю зубы. Я не знаю, в какую игру он играет. Я уже пообещала освободить всех его воронов. Чего еще он хочет от меня? Подчинения? Верности? Возможно, он король, но не мой и никогда не будет моим.

Давай покончим с этим, пока я не передумала делать тебя цельным.

Он обхватывает когтями мои руки, я обхватываю пальцами его лапы сильнее, чем необходимо. Я сомневаюсь, что это причиняет ему боль, учитывая, что они сделаны из цельного металла.

Пока мы поднимаемся, я не отрываю взгляда от океана, от извивающихся змеиных тел и приближающихся судов, которые выглядят не больше того игрушечного кораблика, который мы с Фебом смастерили, когда были детьми, а Таво сбил со стола и раздавил ботинком.

Воспоминание усиливает мою неприязнь к Таво, я должна предостеречь Данте, чтобы он не сильно доверял ему, когда вступит во власть.

Я ищу принца среди череды тел, темнеющих на краю утеса, и с удивлением обнаруживаю его в тени гигантского мужчины, одетого в черную мантию.

Это… это Лазарус?

Да.

Что он здесь делает?

Он принес тебе моего последнего ворона.

Каким же образом Бронвен удалось повлиять на него?

Не нужно много усилий, чтобы повлиять на человека, чей правитель убил его возлюбленного.

Убил его… его возлюбленного?

Андреа Реджио.

Ой. Ого. Интересно, знает ли Данте.

Нет, и Лазарус был бы признателен за молчание.

Я не скажу ни слова.

Внезапно я слышу вопль Сибиллы, она выкрикивает мое имя. Ее щеки блестят от слез, которые она постоянно смахивает.

Энтони обнимает ее трясущиеся плечи, позади них стоят Маттиа и Риччио, все они глядят в небо, на нас. Сиб вопит, что ей надоело быть моей подругой.

Я улыбаюсь, потому что знаю, что это не так.

Лоркан пролетает немного правее, к широкой площадке, затененной единственным деревом. Я готовлюсь к удару, но наше приземление мягкое. И все же, когда мои босые ноги касаются земли, в боку вспыхивает боль, а колени подгибаются.

Лоркан сжимает когти вокруг моих плеч, как будто чувствуя недостаток моей силы, и опускает меня на четвереньки, прежде чем отпустить. Я сгибаюсь, радуясь твердости сухой земли, радуясь, что этот бесконечный день почти закончился, потому что на мне живого места нет: что не охвачено жгучей болью, то натерто или сведено судорогой.

Боль усиливается, когда Сиб врезается в меня, заключая мое скрюченное тело в объятия.

– Не смей указывать мне, как обращаться с моим другом, Лоркан Рибио! Она застряла на том корабле из-за тебя! Она чуть не утонула из-за тебя! – Хотя ее голос режет мне уши, а ее объятия причиняют боль, я не отталкиваю ее. – Мне кажется, что ты не понимаешь, сколько лет жизни ты у меня украла! – причитает она.

Я улыбаюсь ей в шею, вдыхая сладкий аромат ее кожи.

– Мне жаль.

Она фыркает, как будто находит мои извинения смешными, но потом снова плачет.

– Не хочу вмешиваться, – голос Таво режет мои барабанные перепонки, – но корабль Марко войдет в бухту в любую секунду, а один ворон еще остался.

Я отстраняюсь от Сибиллы. Таво кивком указывает на нечто завернутое в несколько слоев джута и ткани. Я перевожу взгляд на гигантского целителя, в чьих острых ушах мерцают красные, синие и зеленые сережки.

– Лазарус принес, – говорит Сибилла. – Он прибыл как раз в тот момент, когда волна… – Ее губы дрожат, она пытается сдерживаться, тихо всхлипывает.

Я обхватываю ее мокрую щеку.

– Посмотри на меня. Я в порядке.

– Какое там в порядке! Ты выглядишь ужасно. Как будто ты боролась с валуном и проиграла.

Из меня вырывается смех:

– Спасибо за добрые слова, Сиб.

Она усмехается.

– К твоему сведению, – добавляю я, – ни с какими валунами я не боролась, это была гигантская волна, потом один из друзей Лора меня пронзил клювом, а затем обо мне позаботился морской змей.

У нее отвисает челюсть.

– О боги, – шепчет она.

Из воды высовывается рог, за которым следует большая желтая голова. Прекрасный зверь, лизнувший мое лицо, подплывает, изгибы его длинного тела рассекают воду, которая накатывает на пляж и выступы скал.

Лазарус приближается, закрывая мне вид на Марелюче и моего змея.

– Тебе нужно залечить раны.

Я прикусываю губу, гадая, от кого он это услышал. Бросаю взгляд через плечо и вижу багровое пятно на мокрой рубашке. Вероятно, он просто увидел.

Он присаживается:

– Позволишь?

Я киваю, и он приподнимает подол рубашки.

Сибилла шипит при виде этого:

– Это ее… это ее кость?

Энтони, который подошел сзади к Лазарусу, так сильно сжимает губы, что они превращаются в щель. Я предполагаю, моя плоть сильно изуродована.

Целитель касается одной из своих сережек, затем прижимает подушечки пальцев к моей ране.

Кожа горит, потрескивает. Я стискиваю зубы и сжимаю кулаки.

– Прошу прощения, Mórrgaht, но обезболивающие замедляют процесс заживления. Мне показалось, ты предпочтешь его ускорить.

Я поднимаю взгляд на Лоркана:

– Да. Ускорьте его.

Лоркан, который при приземлении распался на четырех воронов, кружит вокруг нас, беспокойный и нетерпеливый.

Разве его четвертая птица не защищала Феба? Означает ли это, что Феб в безопасности?

Он жив.

Вот только «жив» не всегда означает «в безопасности». Поскольку, кажется, Лоркану сейчас не до этого, я решаю не приставать к нему. Мой друг жив, и скоро он будет в безопасности – это все, что имеет значение.

Лазарус потирает другой исцеляющий кристалл и снова прикладывает пальцы к моей покрытой волдырями коже. Я спрашиваю:

– В тот день в Изолакуори вы знали, что в моей ране было железо. – Это не вопрос, это вывод. – Вы знали, что это было железо ворона Лоркана?

– Я догадался об этом, когда почувствовал запах обсидиана на твоей коже. – Он разминает мою кожу, как будто уговаривая ткани быстрее срастаться. – Бронвен предупредила меня, что девушка появится, когда придет время, так что я ждал тебя.

– Вы знали, что это буду я?

– Нет. Бронвен охраняет свои секреты более яростно, чем змеи охраняют богатства, заполняющие их логово.

– Они действительно копят богатства?

– Когда светящиеся медузы плывут по каналу в разгар зимы, можно увидеть весь путь вниз, в змеиное логово, которое напоминает жилу из золота и алмазов. Ты никогда этого не видела?

Я качаю головой.

– Производит впечатление. – Он трогает еще одну сережку на своем ухе, затем двигает пальцами к моему виску, но не касается кожи, просто убирает прядь мокрых волос.

– Что такое?

Лазарус поднимает взгляд на ореол черных воронов.

– Рана на виске. Она уже зажила. Его Величество говорит, это змей постарался.

Ой. Тепло наполняет мою грудь при воспоминании о нежности зверя и при осознании того, что у меня действительно есть особая связь с теми, кто обитает в наших водах.

Я смотрю на мужчину, который прозвал меня Заклинательницей змей. Он не сдвинулся с края утеса, его взгляд прикован к кораблям брата. Неужели он сомневается в своем решении убить Марко?

Нет. Ему не терпится поскорее начать править.

Я понимаю, что ты не испытываешь особой любви к нему, Лор, но Данте не до такой степени бесчувственный.

Он хочет, чтобы его собственный брат был обезглавлен.

Как будто чувствуя, что мы его обсуждаем, Данте оглядывается через плечо, сначала на меня, затем на летающих воронов Лора, прежде чем повернуться обратно к двум кораблям, разрезающим сапфировую пену.

Хотя никто меня не торопит, я заставляю себя подняться.

Медленно, рычит Лор, летая с головокружительной скоростью вокруг меня, как будто желая убедиться, что один из его воронов успеет меня поймать, если гравитация подведет.

Сиб обвивает рукой мою талию.

Вороны Лора взлетают выше, давая нам пространство для маневра, но его глаза, все четыре пары, смотрят на меня.

Подумать только, скоро те глаза, которые следили за мной в течение нескольких дней от заката до рассвета в лесу, джунглях, горах и океане, больше не будут смотреть в мою сторону. Несмотря на все наши перепалки и нашу неспособность сходиться во мнениях практически по каждому вопросу, я буду скучать по королю штормового неба.

Я опускаюсь на колени перед свертком. Хотя Сибилла носит сережку, которая защищает ее от обсидиана, я заставляю ее отступить, разворачивая слой за слоем. Появляется чаша, блеск олова с золотом потускнел под скопившимся воском.

– Как мне тебя вытащить?

Переверни чашу.

Я делаю это и стискиваю зубы. Обсидиановые гвозди вбиты в металлическую посуду. Их огромное количество. Я сжимаю пальцы вокруг одного и тяну.

Он не выскальзывает.

Покрути их.

Я кручу, и он поддается. То, что я приняла за гвозди, – длинные обсидиановые винты.

– Может быть, тебе стоит тоже поработать, Сиб, – предлагает Таво. – Ты знаешь… что это гонка со временем и все такое.

Я шиплю на него:

– Она не может прикасаться к железу, болван.

Он вздыхает, прежде чем бросить взгляд на Лазаруса.

– Может быть, у любимого целителя Люче есть специальная серьга для противодействия железу?

Лазарус складывает свои мощные руки и вздергивает подбородок.

– Только Фэллон может снять проклятие обсидиана.

– Ну, тогда, я думаю, нам конец.

Я спешу, но не ради Таво; я спешу, чтобы не растягивать страдания ворона.

Несколько минут спустя я кричу:

– Последний.

– Ты говорила «последний» три раза! – восклицает Таво, расхаживая взад-вперед.

Я киваю, прочесывая каждый миллиметр железа, сначала глазами, затем кончиками пальцев. Единственное, что я чувствую, – это дыры, которые еще предстоит залатать. Когда я отбрасываю последний винтик, ворон Лора соскальзывает с золотой чаши и приземляется мне на колени. Я подхватываю его и держу высоко, желая, чтобы отверстия заполнились, а металл почернел.

Он наблюдает за мной сквозь воск, все еще затуманивающий его лимонно-желтые глаза, вес медленно уменьшается, оболочка медленно размягчается. Его учащенное сердцебиение наполняет мою ладонь и смешивается с моим собственным лихорадочным пульсом.

Слеза скатывается по моей щеке, я понимаю, что только что сделала. Я, девушка с другой стороны канала, со странной кровью и без силы.

Я вытираю щеку о плечо, прежде чем слеза падает на Лоркана.

– Она закончила! – визжит Таво, вырывая меня из этого момента. – Она наконец-то закончила!

Как мне хочется заставить его замолчать, прежде чем я разберусь с королем.

Он подбирает крылья, проводя бархатными перьями по моим липким ладоням.

Я фыркаю:

Не поддавайся соблазну.

Ты просишь меня о подвиге, Behach Éan.

– ДАНТЕ! – кричит Габриэле, отрывая мое внимание от Лора и устремляя его в небо, на гигантский огненный шар, летящий прямо на нас. – Берегись!

Лор выскальзывает из моих рук и врезается в своего ворона. Прежде чем мое сердце делает следующий удар, птица размером с человека проносится по воздуху прямо к снаряду Марко. Я, пошатываясь, поднимаюсь и бегу к краю обрыва.

Лучше бы ему не делать того, что, как я думаю, он замыслил.

Большие руки обхватывают меня за плечи и тянут назад, но я упираюсь ногами, сопротивляясь хватке.

– Приношу свои извинения за то, что удерживаю тебя, но Его Величество пригрозил вернуть меня в Изолакуори, если ты получишь хотя бы царапину, а у меня нет желания возвращаться ко двору фейри, – произносит Лазарус.

Какая-то бессмыслица. Какое величество? Данте?

Я, должно быть, произнесла имя принца вслух, потому что Лазарус наклоняет голову и шепчет мне в ухо:

– Нет, синьорина Росси. Лоркан.

Глава 78

Я смотрю на Лазаруса, приподняв бровь на полсекунды, но затем Сибилла ахает, и мой взор возвращается к Лору.

Который сорвал огненный шар прямо с неба и держит его в когтях. Он раскручивается и отпускает шар. Крики, доносящиеся с королевского судна, угрожают разбить мое сердце и разорвать барабанные перепонки. Все воздушные фейри на палубе, должно быть, вызывают ветер, потому что паруса раздуваются и судно уходит с пути огненного шара.

Летят стрелы. Среди них и золотые, и черные.

Я кричу.

– Ш-ш-ш, дитя. Не отвлекай его. – Лазарус прижимает мясистую ладонь к моим дрожащим губам, когда Лор распадается на пять воронов и поднимается так головокружительно высоко, что я теряю его из виду за тонким облаком.

Стрелы падают, как зубочистки, как раз в тот момент, когда волна ударяется о корпус корабля. Она совсем не похожа на ту, что создали воздушные фейри Марко, но судно кренится, а мачта скользит по воде. Когда корабль возвращается в прежнее положение, половина фейри на палубе исчезает в Марелюче, в то время как другая половина суетится вокруг двух мужчин: один полностью в золотом одеянии, а второй в позолочено-бордовом, у него распущенные оранжевые волосы.

– Почему армия ворона не воскресла? – спрашивает Сибилла у Энтони.

Оба стоят рядом со мной, их взгляды прикованы к зрелищу, в то время как мой остается прикованным к Юстусу Росси. Даже с такого расстояния я чувствую, как дедушка наблюдает за мной, осыпая оскорблениями.

– Потому что он должен произнести вслух древние слова, – объясняет Лазарус. – Что он может сделать только в своей человеческой форме.

– Тогда, может быть, ему стоит потратить минутку, чтобы перевоплотиться, – говорит Сиб, прежде чем ахнуть, когда вспыхивают новые огненные шары, на этот раз с судна, которым командует Дардженто.

Словно атака – просто игра, вороны Лора бьют крыльями по пылающим сферам, направляя их в паруса обоих кораблей.

Один опаляет мачту королевского судна; другой разрывает паруса корабля Сильвия. Хотя фейри тушат огонь, корабли все равно превращаются в пылающие плоты.

– Как ты считаешь, сколько чистокровных описались от страха? – спрашивает Риччио, и Маттиа бормочет в ответ:

– Не больше, чем полукровок.

– В королевских рядах нет полукровок, Мэтт. Мы недостаточно хороши для королевской гвардии.

– Сделано! – восклицает Таво. – Дело сделано!

Какое дело?

Я прищуриваюсь и вижу, как один из воронов Лора отлетает от тонущего судна, что-то золотое блестит между его когтями.

Что-то золотое и…

Это…

Я начинаю терять сознание, и мир становится таким же черным, как ворон, несущий голову короля.

Глава 79

Я прихожу в себя как раз в тот момент, когда Лор достигает утеса и бросает отрубленную голову Марко к ногам Данте. Корона все еще болтается в косах павшего монарха.

– О… Мои… Боги. – Сибиллу тошнит, она убегает к дереву, поворачивается к нам спиной.

Я внимательно вглядываюсь в лицо Данте, ища раскаяние, или отвращение, или что-то в этом роде, но у него каменное лицо, он так спокоен, что каждый волосок на моем теле встает дыбом. Он присаживается на корточки, смотрит в янтарные глаза, которые уже затуманились смертью, снимает корону в форме солнечных лучей с головы брата, вытирает ее о свои запыленные белые штаны и водружает на голову.

– Да здравствует король! – выкрикивает Гастон, когда Таво и Габриэле замирают в поклонах и радостно кричат.

Я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы поклониться. Если бы Лазарус все еще не держал меня, я бы присоединилась к Сиб у дерева.

Данте находит меня взглядом.

– Спасибо, Фэллон.

Такое чувство, что он благодарит меня за смерть брата, а я не хочу такой благодарности. Я отвожу взгляд, желудок сжимается.

– Я никогда не забуду, что ты сделала для меня. Для Люче.

Ужас так сильно сжал меня за горло, что я не могу говорить. У меня нет сил даже кивнуть.

– Пора в путь. Нам нужно править королевством, Данте. – Таво вскакивает на своего коня.

Я прищуриваюсь – он явно заблуждается в том, чья корона.

– Нам? Люче принадлежит Данте и Лору. Не тебе.

Его янтарные глаза вспыхивают.

– Лору, да? Кстати, где всемогущий стервятник? Вылавливает своих воинов?

Я отворачиваюсь от ненавистного мужчины и смотрю на море в поисках черных перьев. Или черного дыма. Или любой другой формы, которую принял Небесный король. Я не могу его найти и начинаю паниковать. Где он? Куда он делся? Если он уйдет, не попрощавшись, я буду…

Будешь что, Behach Éan?

Звук его голоса успокаивает беспорядочно бьющуюся мышцу под моими ребрами.

Зла на тебя по-настоящему.

Ах… ничего нового. Мне не терпится вернуться.

Я улыбаюсь уголками губ, но гашу улыбку, когда наконец замечаю его, выныривающего из хаотических волн Марелюче с телом, которое балансирует между когтями его пяти воронов. Светлые волосы свисают с головы. Несмотря на то что в Люче множество блондинов, я знаю, кто это. Я знаю эти волосы. Я знаю эту яблочно-зеленую рубашку. Мои глаза затуманиваются.

– Сибилла! – зову я.

– Что? – хрипит она.

– Сибилла! – Меня душат рыдания.

– Что?

– Сиб!

– О мои боги, что такое, женщина?

– Феб.

– У нее что, срыв? – Я слышу шаги, Сиб уже рядом. – Почему она называет всех по именам?

Я указываю на фигуру, болтающуюся в когтях Лора.

Дыхание со свистом срывается с губ Сиб.

– Что… что это… это… Феб?

– Он, вероятно, был на корабле Сильвия, – шепчу я.

– Почему?

– Может быть, он тоже спрятался, как кое-какой другой мой знакомый, – язвит Риччио, за что получает пощечину от невеселой Сибиллы.

– Вы встречались с командором? Никто добровольно не стал бы прятаться на его корабле. Если только… Ты не думаешь, что он пытался помешать ему броситься сюда?

– Он не прятался. Сильвий привел его сюда. – Я содрогаюсь при воспоминании о том, как командор нарисовал у меня в голове картину пыток всех тех, кого я люблю, чтобы добраться до меня.

Я надеюсь, что Минимус нашел мерзкого человека и раздробил ему все кости. Они могут регенерировать, но пока он под водой, он не способен причинить вред мне и моим близким.

– Привел его сюда, чтобы сделать что?

– Как аргумент в переговорах. – Я не озвучиваю домыслы, но его намерением, вероятно, было отрубить Фебу голову стальным лезвием. Вместо этого рассказываю о нашей поездке в хранилище Акольти.

Я считаю взмахи крыльев Лора, слежу за его приземлением. Он опускает Феба, и в ту же секунду я бросаюсь к другу. У него кровь на лбу, кровь на груди, кровь на бедре.

Лазарус опускается на колени рядом со мной, уже перебирая свои кристаллы.

– Есть ли на нем раны от ваших когтей, Морргот?

– Нет, Лазарус. – Слова настолько четкие, что кажутся произнесенными вслух, но Лор не может…

Подожди… Лазарус?

Я отрываю взгляд от фиолетовых век Феба и смотрю на пару ног, обтянутых черной кожей. Я прохожусь глазами от ног до подтянутых бедер и торса, который просвечивает под темной кирасой и железными наплечниками. К точеной шее, такой же жилистой и твердой, как и все остальное мужское тело. К лицу с глазами, которые светятся самым темным золотом, к волосам, таким черным, что они отсвечивают синим.

У меня звенит в ушах, кровь пульсирует в венах. Лор являлся мне в видении, а затем во сне, но мужчина, стоящий над Фебом, кажется совершенно незнакомым.

– Лор?

– Álo[70], Фэллон.

– Котел, я добрался до верхнего мира. – Голос Феба заставляет меня оторваться от созерцания короля-ворона в человеческом обличье и посмотреть в зеленые глаза фейри.

Я улыбаюсь, по щекам текут слезы.

– Нет, Фебс. Нет, ты очень даже живой.

– Ты совершенно уверена в этом, Пиколина? Потому что… – Его внимание возвращается к Лору, который все еще смотрит на меня так, как будто это я изменила облик. – Ай. За что это, Сиб?

– Видишь? Ты жив. И пялишься на одного из новых монархов Люче, – добавляет она себе под нос.

Он моргает, но шок быстро сменяется шипением, когда Лазарус исцеляет его своими магическими кристаллами.

Я перевожу взгляд от Феба к Лору, чьи темно-розовые губы произносят иностранные слова, которые звучат почти как песнопение:

– Tach ahd a’feithahm thu, mo Chréach[71].

– Что он говорит? – спрашивает меня Сибилла.

– Я не знаю. Я не говорю на вороньем.

Он поворачивает лицо к морю и выкрикивает одни и те же слова снова и снова. Ток эд фэйтам ту, мо крейок! У меня по коже бегут мурашки, когда слова поднимаются в воздух, срываются со скал и разносятся по океану.

Камень под моими ногами начинает дрожать, море покрывается пеной, небо гудит.

Лор повторяет заклинание, его тембр такой же низкий, как и его густые, покрытые сажей ресницы. Его голос звучит почти так же, как если бы он молился, и, возможно, так оно и есть. Он провел два десятилетия в ловушке и подвергался пыткам, вдали от своего народа, обессиленный, так было и прежде и длилось пять столетий. Я не могу постичь глубину его одиночества и боли, его ужаса и ярости.

Если бы я была на его месте, я бы сровняла с землей весь мир и каждого фейри в нем.

Когда он обращает на меня свои глаза цвета заката, я задерживаю дыхание. Его глаза горят, прожигая себе путь мимо моих незащищенных глаз, и я внезапно ухожу со скал и возвращаюсь в ту комнату, где мой отец и какая-то женщина, которую я никогда раньше не видела. Ее взгляд устремлен вниз, на слегка округлившийся живот, который она поглаживает. Я так понимаю, она беременна.

Ты должна уехать сегодня вечером, Зендея. Голос вырывается из клубов черного дыма, которые продолжают рваться и сплетаться в форме гигантского ворона. Даже безликим я узнаю Лора, чей голос стал мне таким же знакомым, как голос Нонны. Теперь, когда Юстус Росси знает, что ты носишь разрушительницу проклятий, ты будешь в безопасности только в Шаббе.

Что, если… что, если они найдут способ усилить защиту? Что, если я не смогу повторить… Ее голос срывается, и рыдание слетает с ее полных губ, сотрясая реку темно-каштановых локонов, которая стекает по спине до самой талии.

Мой отец подходит к этой опустошенной женщине, и хотя его плечи расправлены, его темные глаза покраснели, как будто он смаргивал слезу за слезой. Он заключает Зендею в крепкие объятия и целует ее в макушку.

Я бросаю взгляд на видение Лора, удивляясь, почему он показывает мне эту сцену. Чтобы доказать, что мой отец милосерден?

Когда я оборачиваюсь, я вижу, что глаза женщины смотрят на меня, и мое сердце… мое сердце замирает, потому что ее радужки ярко-розовые. Она шаббинка. Эта женщина, плачущая в объятиях моего отца, – шаббинка.

Кахол поднимает костяшки пальцев и вытирает блестящие щеки женщины, а затем обхватывает обе стороны ее лица кончиками пальцев и прижимается лбом к ее. Его рот произносит слова на языке, которого я никогда не слышала и все же понимаю. Наша дочь выживет, Дея, любовь моя. Бронвен видела это. Наша Маленькая капелька выживет.

Когда их губы встречаются, я вырываюсь из видения.

Или, возможно, я вытолкнула себя из него.

Озноб за ознобом пробегает вверх и вниз по моему позвоночнику. Зубы стучат. Грудь сотрясается от бешеного биения сердца. Хотя голубизна наполнена шумом и движением, мой разум застрял в видении, посланном мне Лором. Оно повторяется, и повторяется, и повторяется, я словно схожу с ума.

Я вырываю свою руку из руки Сиб и прижимаю пальцы ко лбу.

– Я не понимаю.

Неужели женщина, шаббинка, потеряла ребенка, а потом он завел нового с моей матерью? Ребенка, которого он тоже назвал Капелькой? Насколько все запутано…

Этот ребенок выжил, Фэллон.

Глаза Лора такие же темные, как следы черной подводки вокруг них.

У меня есть сводная сестра?

Нет.

Тогда…

Мои брови поднимаются.

– Нонна видела, как я родилась. Она видела.

О мои боги. Я отшатываюсь назад. Я подменыш!

Лор не опровергает мое утверждение, что означает… Я подношу ладонь ко рту, чтобы подавить крик.

Марко был прав. Я наполовину шаббинка. Шаббинка!

Мама страдала не из-за того, что потеряла любовь всей своей жизни или кончики ушей. Она страдала, потому что кто-то украл ее ребенка и отдал ей… меня. Гнев разрывает мою грудь, иссушая затяжной трепет от того, что я совершила сегодня.

Я провожу руками по волосам, дергая за корни.

Вся моя жизнь была ложью!

Не ложью. Секретом.

Мое зрение затуманивается, превращая Лоркана в золотые, черные и белые пятна. Как он может оправдать то, что они сделали? Это было жестоко и несправедливо по отношению ко многим. Я прижимаю ладони к вискам.

Нонна пожертвовала своей жизнью и положением ни за что.

Мама сошла с ума.

Свирепо глядя на Лоркана, я иду туда, где Данте сидит на коне, моем коне, наблюдая, как темная тень становится больше под хаотичными белыми волнами.

– Посторонись, Maezza.

Его взгляд перескакивает с меня в пространство за моей головой. Мне не нужно поворачиваться, чтобы знать, кто привлекает его внимание. Он молчит так долго, что я не сомневаюсь – существо, разрушившее чужие жизни, общается с ним.

– Мне жаль, Фэл, но я не могу забрать тебя обратно.

– Тогда слезай с коня, и я сама вернусь.

Данте поджимает губы от моей грубости, но я не могу найти в себе силы вести себя пристойно. Он понижает голос:

– Как твой друг, я не могу позволить тебе вернуться. Это для твоей же безопасности.

– Моей безопасности? Ты что, издеваешься надо мной, Данте?

– Ты предала корону.

– Чтобы помочь тебе!

– Фейри будут думать по-другому. Они будут видеть в тебе предательницу, из-за которой убили Марко.

Я вскидываю руку в воздух:

– Тогда поставь их на место! Ради Котла, теперь ты король. Веди себя как один из них!

Таво протискивает свою лошадь между нами.

– Следи за языком, Фэллон.

Я поднимаю средний и указательный пальцы в непристойном жесте.

– Фэллон только что показала кому-то пальцы? – Я слышу вопрос Феба, когда Таво пришпоривает лошадь вперед.

– Должно быть, проявляется ее воронья сторона. – Голос Сибиллы звучит на грани гордости.

– Рибио. – Внимание Данте поднимается к сгущающемуся облаку птиц. – Мы не станем свидетелями вашего воссоединения. – Он ударяет пятками по бокам Фурии, и мой предатель-скакун рвется вперед.

– Ожидайте моего визита в течение двух недель. – Черные волосы Лора развеваются, когда его собратья-вороны начинают спускаться.

– Мы будем ждать, затаив дыхание, – бормочет Таво, прежде чем трое мужчин устремляются вниз с горы, спрайт спешит за ними.

Я поворачиваюсь к Лазарусу, чей взгляд прикован к грозовой туче черных птиц, заслоняющих солнце. Как и их правитель, они страшно красивы.

– Лазарус, вы остаетесь или отправляетесь обратно в Изолакуори? – спрашиваю я.

Целитель моргает, отводя взгляд от темного вихря.

– Я остаюсь.

– Могу я взять вашу лошадь?

– Ты…

Ржание перекрывает шум перьев, когда его лошадь встает на дыбы и устремляется вниз с горы.

Я сжимаю пальцы. Я не знаю, дело ли это рук Лора или неудачное совпадение, но это меня не остановит.

– Тогда, наверное, я пойду пешком.

– Фэллон, ты с ума сошла? Ты не можешь вернуться обратно, – кричит Сиб, перекрывая нарастающий гул.

Феб сцепляет с ней руки, чтобы остановить меня.

– Она права, Пиколина. Ты не можешь вернуться. У тебя даже обуви нет.

– Мне не нужна обувь, чтобы ходить; мне нужны ноги.

Феб вздыхает:

– Милая…

– Как вы двое доберетесь домой?

Сиб бросает взгляд на Энтони:

– Лоркан заменит корабль. Он должен прибыть через день или два. Тогда и отвезет нас домой.

День или два…

Я больше ни минуты здесь не проведу. Я пытаюсь обойти их стороной, но они преграждают путь.

– Прочь с дороги.

– Этого не произойдет, Фэл.

– Прочь. С дороги. – Я сжимаю зубы, когда вихрь пыли и перьев кружится возле нас, брызгая песком в глаза и раздувая волосы.

Железо и пух отступают, уступая место плоти и волосам. Челюсти Феба и Сибиллы отвисают, когда мужчины и женщины с темными глазами и чернильно-черными волосами вытягиваются и заполняют пространство. Я пользуюсь тем, что мои друзья отвлеклись на незнакомцев, и обхожу Феба.

Мне удается сделать два шага, прежде чем я врезаюсь в стену из черной кожи и железных доспехов. Я вздергиваю подбородок и с негодованием снизу вверх смотрю в золотые глаза.

– Подвинься.

Король-ворон не двигается.

– Я здесь закончила. – Я отказываюсь отступать. – Между нами все кончено, Лоркан Рибио.

Золото, звенящее в его зрачках, кажется, вспенивается.

– Между нами все только начинается, Фэллон Báeinach.

Эпилог

Лор

Зрачки Фэллон сужаются.

– Я не более Báeinach, чем ты достоин называться королем.

Я не могу сдержать улыбку. За свою долгую жизнь я встречал много женщин, но ни одна из них не была такой… энергичной, как дочь Кахола и Зендеи. Впрочем, чему тут удивляться, учитывая ее происхождение.

У нее низкий голос, и она хочет, чтобы он звучал угрожающе, но достигнутый эффект далек от этого.

– Подвинься, пока я не дала тебе по заду перед всеми твоими людьми.

Я широко ухмыляюсь. Не могу сдержаться. У этой хрупкой девушки, возможно, сила воли морского змея, но совершенно точно не хватит сил, чтобы сдвинуть меня.

– Мне всегда нравилось чувство юмора Морриган.

Фэллон хмурит брови, на лбу залегает складочка, как часто бывает, когда она что-то обдумывает. Она пытается угадать личность нашей богини, не спрашивая.

Ее лицо светлеет, а изящный подбородок приподнимается.

– Я не знаю, кто такая Морриган, и мне все равно. А теперь отвали, Морргот.

Это небрежное замечание приглушает мою улыбку.

– Не говори так. Из твоих прелестных уст звучит неприлично.

Ее глаза вспыхивают от моего упрека.

– Что касается Морриган, то она Мать Воронов. Шаббинская ведьма из твоего рода. Я полагаю, тебе не рассказывали о ней в школе фейри.

Ее алые губы, уголки которых обычно приподнимаются от восторга, сейчас складываются в полоску на ее загорелом лице. Даже в ярости она восхитительна. Кто знал, что Кахол с его кривым носом и тяжелой челюстью может произвести на свет такого очаровательного ребенка, как она?

Я не отрываю взгляда от Фэллон, но при этом я все равно чувствую, что он наблюдает за нами. К нему еще не вернулась речь. Мои вороны должны начать говорить уже к ночи. На этот раз нас не было всего два десятилетия.

После пятисотлетнего отсутствия моему народу потребовалось несколько недель, чтобы вновь использовать атрофированные языки.

Интересно, как долго я буду ненавидеть себя за то, что снова подставил их под проклятье, едва мы избавились от него. Если бы Марко не угрожал людям, я бы оставил их в живых и оставался тенью, пока разрушительница проклятий взрослела.

Мои пальцы подрагивают, покрытые призрачной липкостью всех жизней, которые пролили фейри в надежде заставить меня сдаться.

Мы отомстим.

Скоро.

Ладони Фэллон опускаются на мой нагрудник в попытке оттолкнуть меня. Костяшки ее пальцев бледнеют, я чувствую ее бешеное сердцебиение и тяжелое дыхание. Она издает рычание.

Мне жаль, Behach Éan, но я не могу позволить тебе уйти.

Она перестает толкать меня и изливает гнев в мой разум.

Ты не можешь?.. Она фыркает. Хорошо, что это не зависит от тебя, Bilbh Éan.

Мои брови приподнимаются в такт с одним уголком губ.

Вижу, работаешь над своим родным языком.

Она хмурится.

Для тебя все это может показаться отличной шуткой, но не для меня.

– Меня достаточно уже использовали. А теперь позволь мне пройти. Мне нужно домой к бабушке и матери…

Звук копыт, стучащих по мягкому бледному камню горы, отвлекает. Неужели она ожидает, что трусливый принц вернулся за ней?

Моя челюсть все еще болит от того, как сильно я сжал ее, когда он прикасался к ней. Как сильно мне хотелось перерезать ему запястья и шею, но Фэллон никогда бы мне этого не простила. Похоже, она вряд ли простит меня и за то, что я держал ее родословную в секрете.

– Джиана? – произносят красивые губы Фэллон, вырывая меня из неприятных воспоминаний. – Бронвен? – Ее руки все еще на моей груди, излучают тепло сквозь толстую кожу брони, заставляя мой пульс биться с ней в такт.

Я чувствую, что еще долгое время она не прикоснется ко мне, но все же превращаюсь в пять воронов и цепляюсь за ее одежду когтями. Прежде чем она успевает вздохнуть и зарычать, я переношу ее на крышу моего дома, к люку, который уже открыли вороны, и мы залетаем внутрь.

Я осторожно опускаю ее на землю, затем возвращаюсь в человеческий облик.

– Твоя семья и друзья будут здесь в ближайшее время. Хочешь, я покажу тебе твой новый дом, Behach Éan?

– Это место никогда не будет моим домом! – рычит она, когда еще больше воронов влетают внутрь и парят по тихим коридорам, наполняя их прекрасным шумом.

Я кладу руку на прохладные камни, которые хранят так много воспоминаний. Радостные, но и трагические.

– Разве ты не мечтала жить в замке и восседать на троне?

Волна ее гнева поднимается, как волны, разбивающиеся о фундамент дома. Я был тем, кто создал его, и я могу оценить всю его красоту.

– Ты предлагаешь мне свой трон, Лор?

Ее ответ застает меня врасплох, и звук, который мои легкие не издавали годами… столетиями… вырывается из меня смех.

И Фэллон…

Она балует меня улыбкой, призванной искалечить мое темное сердце, и я поглощаю ее удар за ударом.

Благодарности

Я никогда не думала, что напишу серию о воронах-оборотнях, не говоря уже о романе, где герой 99,3 % времени находится в птичьем обличье. Но я это сделала! Первая книга закончена, но история Лора и Фэллон далека от завершения.

Спасибо, что провели время со мной. Я надеюсь, вы останетесь, хотя бы чтобы увидеть Лора в мужском обличье, потому что он восхитительный мужчина…

Когда я играла с концепциями для новой серии, мой наставник по написанию текстов посоветовал нарисовать мир, наполненный различными сверхъестественными существами. Я всегда держала их отдельно – ради сохранения рассудка и ради моих читателей, – поскольку у меня страсть к изобретению обычаев и языков, а также разнообразных магических систем.

Итак, спасибо тебе, Ребекка, за то, что вытащила меня из маленькой безопасной шкатулки и бросила на новое поле битвы. Да, было вырывание волос, обгрызание ногтей, бессонные ночи и времена, когда мне хотелось придушить всех своих персонажей и выкачать магию из Люче, но в целом я получила абсолютное удовольствие, живя в Королевстве Воронов.

Спасибо моему сыну Адаму за то, что подал мне идею превратить Лоркана в пять воронов вместо одного. Это сделало оборотня поистине единственным в своем роде. Или мне следует сказать, пятью в своем роде?

Спасибо дочерям, двум моим самым милым чирлидершам и самым симпатичным слушательницам.

Моему мужу спасибо за то, что всегда был рядом со мной, с нашими детьми и с моими персонажами. Я не могу представить, как трудно, должно быть, любить кого-то, кто проводит бо`льшую часть своего времени в альтернативных вселенных.

Кэти, Астрид, Мария, экстраординарные читатели моей бета-версии. Мы с персонажами счастливы, что у нас есть вы.

Летиция, моя читательница, а теперь и мой редактор. Какое удовольствие было работать с тобой над этой книгой. Я надеюсь, что ты отправишься со мной еще во многие приключения редактирования!

Анна, спасибо тебе за то, что добавила этой книге лоска.

Рэйчел, что бы я без тебя делала? Ты спасительница!

И наконец, спасибо моей группе фанатов и группе читателей за то, что дали имена моим персонажам и полюбили их приключения. Прекрасные отзывы, которыми вы поделились со мной после того, как я с трепетом отправила «Дом железных воронов» в ваши почтовые ящики, окрылили меня.

Я так сильно люблю вас всех. ♥︎

Примечания

1

Кастаньоли (итал. Castagnole) – разновидность итальянских пончиков.

2

Слово сочетает два латинских слова: MAGNA (большая, крупная, великая) и BELLUM (война).

3

Королевство или владения короля (англ. Kingdom).

4

Королевство или владения королевы (англ. Queendom).

5

Слово сочетает два латинских слова: PRIMA (первый) и NIVI (снег).

6

Спрайт (англ. Sprit) – маленькое неуловимое сверхъестественное существо: эльф или пикси, часто с крыльями.

7

Merda – дерьмо (в пер. с лючинского).

8

Scazza – уличный мальчишка (девчонка)/беспризорник/беспризорница (в пер. с лючинского).

9

Цвет айвори – это теплый оттенок светло-бежевого с выраженным желтоватым подтоном, цвет слоновой кости.

10

Altezza – Ваше Высочество (в пер. с лючинского).

11

Princci – принц (в пер. с лючинского).

12

Фальшборт – бортовое ограждение палубы на судне, корабле или другом водном транспорте.

13

Минимус (лат. Minimus) – самый маленький, наименьший.

14

Caldrone – Котел (в пер. с лючинского).

15

Тюрбо – рыба из семейства камбаловых из Средиземного моря; мясо отличается своим нежным вкусом. Лингвини – длинная плоская лапша.

16

Dolto – дурак (в пер. с лючинского).

17

Кильватерный след – полоса воды, остающаяся за кормой идущего судна.

18

Micara – моя дорогая (в пер. с лючинского).

19

Mi cuori – мое сердце (в пер. с лючинского).

20

Dolcca – малышка (в пер. с лючинского).

21

В оригинале Báeinach и Bannock, само имя Фэллон – ирландского происхождения и означает «лидер», и разница фамилий также происходит за счет прочтения с ирландского и английского языков. Фэллон слышит эту фамилию на английский манер – Bannock, Бэннок, а другие персонажи произносят Báeinach – Бенах.

22

Прогулка по доске – казнь, применяемая пиратами. Пленников заставляли идти по доске, заканчивавшейся за бортом. Они либо тонули, либо их съедали морские обитатели.

23

Йоль – праздник середины зимы у древних германских народов.

24

Buonsera – добрый вечер (в пер. с лючинского).

25

Эбеновый – темно-коричнеый, почти черный цвет.

26

Picolina – малышка/крошка (в пер. с лючинского).

27

Santo Caldrone – святой Котел (в пер. с лючинского).

28

В оригинале используются слова, отличающиеся одной буквой: холод (англ. cold), золото (англ. gold).

29

Tiuamo – я люблю тебя (в пер. с лючинского).

30

Ménage à trois – любовь втроем, или тройничок (фр.).

31

Персона нон грата (итал. Persona non grata) – означает иностранное лицо, которому властями принимающего государства или союза государств отказано в одобрении.

32

Цитрин – вид кварца, отличающийся лимонно-желтым цветом.

33

Picolo serpens – маленькая змейка (в пер. с лючинского).

34

à deux – вдвоем (фр.).

35

Стаккато – отрывисто, четко, отделяя один звук от другого паузами (об исполнении музыкального звука или звуков).

36

Туше (фр. Touché – касаться, дотрагиваться) – признание своего поражения.

37

Нонно (лючинский Nonno) – дедушка.

38

Soldato – солдат (в пер. с лючинского).

39

Scusa, Generali – прошу прощения, генерал (в пер. с лючинского).

40

Scazza – девка (в пер. с лючинского).

41

Maezza – Ваше Величество (в пер. с лючинского).

42

Заключение сделки – у взыскателя появляется сияющая полоса на теле, а у должника – сияющая точка в районе груди.

43

Castagnole – обжаренное тесто, обвалянное в сахаре; пончик (в пер. с лючинского).

44

Сырой мед – это мед, который не был подогрет, пастеризован или обработан иным способом.

45

Прошутто (итал. prosciutto) – итальянская ветчина, сделанная из окорока, натертого солью.

46

Пекорино (итал. pecorino) – вид итальянского сыра из овечьего молока.

47

Mi cuori – мое сердце (в пер. с лючинского).

48

Tiudevo – я должна тебе (в пер. с лючинского).

49

Здесь и далее Фурия (лючинский Furia) – гнев/фурия/злость.

50

Mórrgaht – Ваше Величество (в пер. с вороньего).

51

Полента (итал. polenta) – итальянское блюдо из кукурузной муки.

52

Джелато (итал. gelato) – мороженое.

53

Siorkahd – круг (в пер. с вороньего).

54

Santa merda – святое дерьмо (в пер. с лючинского).

55

Джут – натуральное текстильное волокно, изготовленное из растений одноименного рода. Из этих волокон производят мешки, канаты и прочее.

56

Ionnh – мисс (в пер. с вороньего). Созвучно англ. Young – юная.

57

Эспланада – открытое пространство перед крупным зданием, здесь: перед крепостью.

58

В оригинале используется выражение A murder of crows – что переводится как «группа (стая) воронов/ворон», но слово murder также имеет значение «убивать/убийца».

59

Клифсайд (англ. Cliffside) – обрывистый берег.

60

Бо (Beau) – красавчик (фр.).

61

Здесь и далее Биснонна (лючинский Bisnonna) – прабабушка.

62

Здесь и далее Зия (лючинский Zia) – тетя.

63

Focá – проклятье (в пер. с вороньего).

64

Grazi – спасибо (в пер. с лючинского).

65

Морриган – богиня войны в ирландской мифологии, имя переводится как «Великая Госпожа Воронов», «Великая королева».

66

Фал – снасть, предназначенная для подъема и спуска парусов, отдельных деталей рангоута, флагов, вымпелов и тому подобного.

67

Крещендо – музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука.

68

O ach thati – О, но ты (в пер. с вороньего).

69

Thu leámsa – ты моя (в пер. с вороньего).

70

Álo – привет (в пер. с вороньего).

71

Небо ждет вас, мои вороны (в пер. с вороньего).

Content

Оливия Вильденштейн
Дом железных воронов

Лючинский словарь

Словарь Воронов

Историческая хронология

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Эпилог Лор

Благодарности

Примечания