Беррес Фредерик Скиннер

По ту сторону свободы и достоинства

Посвящается Джустин и ее вселенной

Burrhus Frederic Skinner

BEYOND FREEDOM AND DIGNITY

© 1971 by B.F. Skinner

Reprinted 2002 by arrangement with the B.F. Skinner

Foundation by Hackett

Publishing Company, Inc.

Russian edition published by arrangement with the Literary Agency Eulama Lit.Ag.

© Митрофанов И. В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

1. Технология поведения

Пытаясь решить ужасающие проблемы, которые стоят перед нами в современном мире, мы, естественно, обращаемся к тому, что умеем делать лучше всего. Мы играем от силы, а это наука и технологии. Чтобы сдержать демографический взрыв, ищем лучшие методы контроля рождаемости. Из-за угроз ядерным холокостом создаем более мощные способы сдерживания и системы противоракетной обороны. Пытаемся предотвратить мировой голод с помощью новых продуктов питания и лучших методов их выращивания. Улучшение санитарных условий и медицины, как мы надеемся, поможет справиться с болезнями. Улучшение жилищных условий и транспорта решит проблемы гетто, а новые способы сокращения или утилизации отходов остановят загрязнение окружающей среды. Мы можем указать на замечательные достижения во всех этих областях, и неудивительно, что необходимо расширять их. Однако ситуация неуклонно ухудшается, и с сожалением приходится констатировать: в этом все чаще виноваты сами технологии. Санитария и медицина обострили проблемы народонаселения, война стала еще ужаснее с изобретением ядерного оружия, а погоня за счастьем в достатке в значительной степени ответственна за загрязнение окружающей среды. Как сказал Дарлингтон[1]: «Каждый новый источник человеческой власти на земле использовался для уменьшения перспектив потомков. Весь прогресс цивилизации достигнут за счет ущерба, нанесенного окружающей среде, который люди не в силах исправить и не могли предвидеть».

Независимо от того, можно ли было предвидеть ущерб или нет, люди должны его устранить, иначе всему конец. И сделать это можно, если осознать природу трудностей. Применение лишь физических и биологических наук не позволит разобраться, поскольку решения лежат в другой области. Лучшие контрацептивы способны контролировать численность населения, только если люди их используют. Новое оружие можно противопоставить новой оборонительной системе и наоборот, но ядерный холокост можно предотвратить лишь тогда, когда изменятся условия, в которых государства развязывают войны. Новые методы сельского хозяйства и медицины не помогут, если их не применять на практике, а жилье – это вопрос не только зданий и городов, но и образа жизни. Перенаселенность можно устранить, только побудив людей не тесниться, а состояние окружающей среды продолжит ухудшаться, пока не прекратится загрязнение.

Если коротко: требуются огромные изменения в поведении человека, и этого не сделать с помощью одной физики или биологии, как бы мы ни старались. (Есть и другие проблемы, такие как распад системы образования, недовольство и бунт молодежи, к которым физические и биологические технологии настолько очевидно не имеют отношения.) Недостаточно «использовать технологии с углубленным пониманием человеческих проблем», или «посвятить технологии духовным потребностям человека», или «побудить ученых обращать внимание на людские трудности». Подобные формулировки подразумевают, что в точке, где начинается человеческое поведение, технология кончается и мы должны продолжать, как и в прошлом, пользоваться тем, что узнали из личного опыта или из тех коллекций личного опыта, которые называются «историей», или из сборников опыта, которые можно найти в народной мудрости и традиционных правилах. Они доступны на протяжении веков, и все, что мы в силах показать с их помощью, – сегодняшнее состояние мира.

Что нам нужно, так это технология поведения. Мы могли бы разобраться со всеми вопросами достаточно быстро, если бы регулировали рост населения планеты так же точно, как курс космического корабля, или совершенствовать сельское хозяйство и промышленность с такой же уверенностью, с какой ускоряем частицы высоких энергий, или двигаться к установлению мира на планете с той же неуклонностью, с какой физики приближаются к абсолютному нулю (хотя и то и другое остается, по-видимому, недостижимым). Однако технологии поведения, сравнимые по мощности и точности с физическими и биологическими, отсутствуют, и те, кому сама возможность не кажется смешной, скорее напуганы, чем обнадежены. Вот насколько мы далеки от «понимания человеческих проблем» в том смысле, в котором физика и биология понимают свои области, и насколько далеки от предотвращения катастрофы, к которой, похоже, неумолимо движется мир.

Две с половиной тысячи лет назад можно было сказать, что человек понимает себя так же хорошо, как и любую другую часть окружающего мира. Сейчас он понимает себя меньше всего. Физика и биология проделали огромный путь, но сравнимого развития науки о человеческом поведении не произошло. Древнегреческие физика и биология сегодня представляют разве что исторический интерес (ни один современный физик или биолог не обратится за помощью к Аристотелю), хотя «Диалоги» Платона по-прежнему задают студентам и цитируют, словно они проливают свет на человеческое поведение. Аристотель не смог бы понять ни страницы современной физики или биологии, зато Сократ и его друзья без труда разобрались бы в большинстве современных дискуссий о человеческих делах. Что касается технологий: мы добились огромных успехов в управлении физическими и биологическими системами, но наши методы управления, образования и экономики, хотя и приспособлены к совершенно другим условиям, существенно не улучшились.

Вряд ли можно объяснить это тем, что греки уже знали все что можно о человеческом поведении. Конечно, в этой теме они разбирались больше, чем в материальном мире, и все равно не так уж хорошо. Более того, их представление о человеческом поведении наверняка имело некий фатальный изъян. Если античные физика и биология, какими бы несовершенными ни были, в итоге привели к современной науке, то древнегреческие теории человеческого поведения никуда не привели. Если они сохранились до наших дней, то не потому, что обладали какой-то вечной истиной, а потому, что не содержали предпосылок для чего-то большего.

Всегда можно возразить, что человеческое поведение – это особенно сложная область. Так и есть, и мы особенно склонны так думать именно потому, что плохо в ней ориентируемся. Современные физика и биология успешно занимаются предметами, которые, безусловно, не проще многих аспектов человеческого поведения. Разница в том, что используемые приборы и методы имеют соизмеримую сложность. Тот факт, что в области человеческого поведения нет столь же мощных инструментов и методов, не объясняет ситуацию; это лишь часть головоломки. Действительно ли легче отправить человека на Луну, чем повысить уровень образования в государственных школах? Или построить лучшее жилье для всех? Обеспечить каждому возможность иметь достойную работу и, как следствие, более высокий уровень жизни? Это не вопрос выбора, так как никто не сказал бы, что попасть на Луну важнее. Привлекательность полета на Луну заключалась в его осуществимости. Наука и технология достигли того уровня, когда одним мощным рывком можно добиться желаемого. Проблемы, связанные с человеческим поведением, не вызывают такого же восторга. Мы и близко не подошли к решению.

Легко прийти к выводу: в человеческом поведении есть нечто, что делает научный анализ, а значит, и эффективные технологии невозможными, но мы отнюдь не исчерпали возможности. В определенном смысле можно сказать, что научные методы почти не применялись к человеческому поведению. Мы использовали инструменты, считали, измеряли и сравнивали, однако во всех современных дискуссиях о человеческом поведении отсутствует нечто необходимое для научной практики. Это связано с нашим отношением к причинам поведения. (Термин «причина» больше не является общепринятым в специфической научной литературе, но здесь подойдет.)[2]

Первый опыт понимания причин, вероятно, усвоен человеком из собственного поведения: вещи двигались, потому что он их двигал. Если двигались другие предметы, это происходило потому, что их двигал кто-то другой, а когда двигавшего нельзя увидеть, значит, он невидим. Таким образом, причиной физических явлений служили греческие боги. Обычно они находились вне вещей, которые двигали, но могли проникать и «вселяться»[3] в них. Физика и биология вскоре отказались от подобных объяснений и обратились к более подходящим. Только в области человеческого данный шаг так и не совершили. Благоразумные люди больше не верят, что человек одержим бесами (хотя их изгнание иногда практикуется, а демоническое вновь встречается в работах психотерапевтов), и все же поведение человека по-прежнему часто приписывают обитающим в нем агентам. Например, о малолетнем преступнике говорят, что он страдает от нарушений личности. Не было бы смысла так говорить, если бы личность не была каким-то образом отлична от попавшего в неприятности тела. Различие становится совершенно очевидным, когда говорят, что одно тело вмещает несколько личностей, которые управляют им по-своему в разное время. Психоаналитики выделили три таких личности – Я, Сверх-Я и Оно, а взаимодействие между ними, как утверждается, отвечает за поведение человека, в котором они находятся.

Хотя в физике вскоре перестали персонифицировать вещи таким образом, долгое время продолжали повторять, будто они обладают волей, импульсами, чувствами, целями и другими фрагментарными атрибутами обитающего в них агента. Согласно Баттерфилду[4], Аристотель считал, будто падающее тело ускоряется, так как начинает ликовать по мере приближения к дому, а более поздние авторитеты предполагали, что снаряд несется вперед под действием импульса, называемого «импульсивностью». От всего этого в конце концов отказались, и к лучшему, но науки о поведении по-прежнему апеллируют к сопоставимым внутренним состояниям. Никого не удивляют слова, что человек, несущий хорошие новости, идет быстрее, поскольку радуется; действует неосторожно из-за импульсивности; упрямо продолжает действовать благодаря силе воли. Небрежные ссылки на умысел все еще можно найти и в физике, и в биологии, однако в надлежащей практике им нет места. Тем не менее почти все приписывают человеческое поведение намерениям, целям, замыслам и задачам. Если все еще уместен вопрос, может ли машина иметь намерения, он в значительной степени подразумевает следующее: будь это возможно, она станет больше походить на человека.

Физика и биология отошли от персонифицируемых причин еще дальше, начав приписывать поведение вещей сущности, качествам или природе. Для средневекового алхимика, например, некоторые свойства вещества могли быть обусловлены ртутной сущностью, вещества сравнивались в том, что можно было бы назвать «химией индивидуальных различий». Ньютон жаловался на эту практику современников: «Сказать, что каждая вещь наделена особым оккультным качеством, благодаря которому действует и производит видимые эффекты, – значит не сказать ничего». (Оккультные качества – примеры гипотез, которые Ньютон отверг, сказав: «Hypotheses non fingo»[5], хотя сам не был настолько хорош, как его слова). Биология долгое время продолжала апеллировать к природе живых существ и полностью отказалась от жизненных сил лишь в XX веке. Поведение, однако, по-прежнему приписывается человеческой природе, существует обширная «психология индивидуальных различий», в которой люди сравниваются и описываются в терминах черт характера, способностей и возможностей.

Почти каждый, кто занимается человеческими делами, – политолог, философ, литератор, экономист, психолог, лингвист, социолог, теолог, антрополог, педагог или психотерапевт – продолжает говорить о человеческом поведении в этом донаучном ключе. Каждый номер ежедневной газеты, каждый журнал, профессиональное издание, книга, имеющая хоть какое-то отношение к человеческому поведению, приводит примеры. Нам говорят, что для контроля количества людей в мире необходимо изменить отношение к детям, преодолеть гордость за размер семьи или сексуальную активность, сформировать чувство ответственности перед потомством и уменьшить роль большой семьи в заботе о старости. Чтобы работать на пользу всего мира, мы должны бороться с волей к власти или параноидальными заблуждениями лидеров; должны помнить, что войны начинаются в умах людей, что в человеке есть нечто самоубийственное – возможно, инстинкт смерти, – что ведет к войне, а человек агрессивен по своей природе. Чтобы решить проблемы бедности, нужно внушить бедным уважение к себе, поощрять инициативу и бороться с разочарованием. Чтобы смягчить недовольство молодежи, мы должны дать им чувство цели и ослабить ощущение отчуждения или безнадежности. Понимая, что у нас нет эффективных средств, чтобы сделать все это, мы сами можем испытать кризис веры или неуверенность, исправить которые можно, только вернувшись к надежде на внутренние возможности человека. Это обычная практика. Почти никто не ставит ее под сомнение. Однако ничего подобного нет ни в современной физике, ни в биологии, и этот факт может объяснить, почему наука и технология поведения так долго откладывались.

Обычно считается, что «бихевиористские» возражения против идей, чувств, черт характера, воли и так далее касаются материи, из которой они, как считается, сделаны. Конечно, некоторые трудноразрешимые вопросы о природе разума обсуждаются уже более двадцати пяти сотен лет и до сих пор остаются без ответа. Как, например, разум может двигать телом? Уже в 1965 году Карл Поппер[6] сформулировал данный вопрос следующим образом: «Мы хотим понять, как такие нематериальные вещи, как цели, размышления, планы, решения, теории, нервные напряжения и ценности, могут играть роль в осуществлении физических изменений в материальном мире». И, конечно, хотим знать, откуда берутся эти нематериальные вещи. На этот вопрос у древних греков был простой ответ: боги. Как отмечает Доддс[7], они верили: если человек ведет себя глупо, значит, злонамеренный бог поселил в его груди ἄτη (помешательство, безрассудность). Доброжелательный мог дать воину больше µένος (стремительность, неукротимость), и тогда тот мог сражаться лучше. Аристотель считал, что в мысли есть нечто божественное, а Зенон утверждал: разум и есть Бог.

Сегодня мы не придерживаемся этой линии, и самая распространенная альтернатива – апеллировать к предшествующим физическим событиям. Считается, что генетическая одаренность человека, являющаяся продуктом эволюции вида, частично объясняет работу его разума, а остальное – личная история. Например, из-за (физической) конкуренции в ходе эволюции люди испытывают (нефизические) чувства агрессии, которые приводят к (физическим) актам враждебности. Или (физическое) наказание, которое получает маленький ребенок, когда участвует в сексуальной игре, вызывает (нефизическое) чувство тревоги, мешающее его (физическому) сексуальному поведению во взрослой жизни. Нефизическая стадия, очевидно, охватывает длительные периоды времени: агрессия присутствует на протяжении миллионов лет эволюционной истории, а приобретенная в детстве тревога сохраняется до старости.

Проблемы перехода от одних категорий вещей к другим можно было бы избежать, если бы все было либо ментальным, либо физическим и рассматривались обе возможности. Некоторые философы пытались остаться в мире разума, утверждая, что реален только непосредственный опыт, а экспериментальная психология началась как попытка открыть психические законы, управляющие взаимодействием между психическими составляющими. Современные «интрапсихические» теории в психотерапии рассказывают, как одно чувство ведет к другому (например, фрустрация порождает агрессию), как чувства взаимодействуют и как те, что были вытеснены из сознания, пытаются вернуться обратно. Как ни странно, точка зрения, согласно которой психическая стадия на самом деле является физической, была принята еще Фрейдом, полагавшим, что физиология в итоге объяснит работу психического аппарата. Аналогичным образом многие физиологические психологи продолжают свободно говорить о состояниях ума, чувствах и так далее, полагая, что понимание физической природы лишь вопрос времени.

Пространство разума и переход из одного мира в другой действительно поднимают неудобные вопросы, но их обычно можно игнорировать, и это хорошая стратегия, поскольку главное возражение против ментализма носит совсем другой характер. Мир разума перетягивает на себя одеяло. Поведение не признается самостоятельным субъектом. В психотерапии, например, тревожные вещи, которые человек делает или говорит, почти всегда рассматриваются просто как симптомы, и по сравнению с завораживающими драмами, которые разыгрываются в глубинах сознания, само поведение кажется поверхностным. В лингвистике и литературной критике сказанное человеком почти всегда рассматривается как выражение идей или чувств. В политологии, теологии и экономике поведение изучается как информация, из которой можно сделать вывод об отношении, намерениях, потребностях и так далее. На протяжении более двадцати пяти сотен лет пристальное внимание уделялось психической жизни. Лишь недавно предприняли усилия по изучению поведения человека как чего-то более сложного, чем просто побочный продукт.

Условия, от которых зависит поведение, также игнорируются. Объяснение с позиции разума сводит любопытство на нет. Мы видим это в обычном разговоре. Если спросить кого-то: «Почему ты пошел в театр?», а он ответит: «Потому что захотелось», мы склонны воспринимать эти слова как объяснение. Гораздо интереснее узнать, что происходило, когда он ходил в театр в прошлом, что слышал или читал о пьесе, которую отправился посмотреть, и какие другие вещи в его прошлом или настоящем могли побудить его пойти (в отличие от того, чтобы сделать что-то иное). Однако мы принимаем «захотелось» как обобщение и вряд ли потребуем подробностей.

Профессиональные психологи часто останавливаются в той же точке. Давным-давно Уильям Джеймс[8] поправил господствующий взгляд на связь между чувствами и действиями, утверждая, например, что мы не убегаем из-за страха, а боимся, потому что убегаем. Другими словами, то, что мы чувствуем, когда испытываем страх, и есть наше поведение – то самое, которое в традиционном представлении выражает чувство и объясняется им. А многие ли из тех, кто рассматривал аргумент Джеймса, заметили, что никакого предшествующего события не указано? Ни то ни другое «потому что» не следует воспринимать всерьез. Нет никакого объяснения причины бегства и страха.

Независимо от того, рассматриваем ли мы чувства или поведение, которое, как предполагается, ими вызвано, мы уделяем мало внимания предшествующим обстоятельствам. Психотерапевт узнает о ранней жизни пациента почти исключительно из воспоминаний пациента, которые, как известно, ненадежны, и даже может утверждать, что важно не произошедшее на самом деле, а то, что пациент помнит. В психоаналитической литературе на каждую ссылку на эпизод насилия, к которому можно отнести тревогу, приходится не менее сотни ссылок на само чувство тревоги. Похоже, мы предпочитаем истории предшествующих событий, которые явно недоступны. Например, в настоящее время мы интересуемся тем, что должно было произойти в ходе эволюции вида, чтобы объяснить поведение человека, и, похоже, говорим об этом с особой уверенностью только потому, что случившееся на самом деле можно лишь подразумевать.

Не понимая, как и почему наблюдаемый нами человек ведет себя так, как он себя ведет, мы приписываем его поведение человеку, которого не видим, чье поведение тоже не можем объяснить, но о котором не склонны задавать вопросы. Вероятно, мы используем данную стратегию не столько из-за отсутствия интереса или возможностей, сколько из-за давнего убеждения, будто для большей части человеческого поведения не существует значимых предпосылок. Функция внутреннего человека заключается в том, чтобы дать объяснение, которое не поддается объяснению. Оно останавливается. Человек не является посредником между прошлой историей и текущим поведением, он центр, откуда исходит поведение. Он инициирует, зарождает и создает и при этом остается, как и для древних греков, божественным. Мы говорим, что он автономен – и, если говорить языком науки о поведении, это означает «чудо».

Эта позиция, конечно, уязвима. Автономная личность служит объяснением тех вещей, которые мы пока не можем описать иными способами. Ее существование зависит от незнания, и она, естественно, теряет статус по мере того, как мы узнаем больше о поведении. Задача научного анализа – объяснить, как поведение человека как физической системы связано с условиями, в которых развивался человеческий вид, и условиями, в которых живет отдельный человек. Если не существует какого-то прихотливого или творческого вмешательства, события должны быть связаны, и никакого вмешательства на самом деле не требуется. Условия выживания, ответственные за человеческий генетический набор, порождают склонность к агрессивным действиям, а не чувство агрессии. Наказание за сексуальное поведение изменяет сексуальное поведение, а любые возникающие чувства в лучшем случае являются побочными продуктами. Наш век страдает не от тревожности, а от несчастных случаев, преступлений, войн и других опасных и болезненных вещей, которым так часто подвергаются люди. Молодые люди бросают школу, отказываются от работы и общаются только с ровесниками не потому, что чувствуют отчуждение, а из-за несовершенства социальной среды в домах, школах, на заводах и в других местах.

Мы можем пойти путем, уже проторенным физикой и биологией, обратившись непосредственно к связи между поведением и окружающей средой, игнорируя предполагаемые сопутствующие состояния сознания. Физика не продвинулась вперед, внимательнее изучая ликование падающего тела, а биология – природу жизненного духа, и не нужно пытаться выяснить, чем на самом деле являются личности, состояния ума, чувства, черты характера, планы, цели, намерения или другие предпосылки отдельного человека, чтобы перейти к научному анализу поведения.

Существуют причины, по которым нам потребовалось так много времени, чтобы достичь этой точки. Вещи, изучаемые физикой и биологией, ведут себя не так, как люди, и в конце концов кажется довольно нелепым говорить о ликовании падающего тела или импульсивности снаряда. Однако люди ведут себя как люди, человек внешний, поведение которого нужно объяснить, может быть похож на человека внутреннего, поведение которого, как считается, все объясняет. Внутренний создан по образу и подобию внешнего.

Более важной причиной является то, что внутренний человек иногда кажется наблюдаемым непосредственно. Мы можем лишь предполагать ликование падающего тела, но разве не можем ощутить собственное ликование? Мы действительно чувствуем что-то под кожей, но не чувствуем того, что придумано для объяснения поведения. Одержимый не ощущает демона и даже может отрицать его существование. Малолетний преступник не чувствует своей нарушенной личности. Умный не чувствует своего интеллекта, а интроверт – собственной интроверсии. (На самом деле измерения ума или характера, как считается, можно наблюдать только с помощью сложных статистических методов.) Говорящий не чувствует грамматических правил, которые, предположительно, применяет при составлении предложений, а ведь люди говорили грамотно на протяжении тысяч лет до того, как кто-то узнал о существовании правил. Респондент анкеты не чувствует установок или мнений, заставляющих его отмечать пункты определенным образом. Мы ощущаем определенные состояния тела, связанные с поведением, но, как отмечал Фрейд, ведем себя точно так же, когда не чувствуем их; это побочные продукты, которые не следует путать с причинами.

Есть гораздо более существенная причина, по которой мы так медленно отказываемся от менталистских объяснений: трудно найти альтернативы. Предположительно, их нужно искать во внешней среде, хотя роль среды отнюдь не ясна. Данная проблема хорошо видна на примере истории теории эволюции. До XIX века окружающая среда рассматривалась как пассивное окружение, в котором рождалось, воспроизводилось и умирало множество различных видов организмов. Никто не понимал, что окружающая среда ответственна за существование множества различных видов организмов (и этот факт, что немаловажно, приписывался творческому Разуму). Беда в том, что среда действует незаметно: не толкает и не тащит, а отбирает. В течение тысячелетий в истории человеческой мысли процесс естественного отбора оставался незамеченным, несмотря на чрезвычайную важность. Когда его в конце концов обнаружили, он, конечно же, стал ключом к теории эволюции.

Влияние окружающей среды на поведение оставалось неясным еще дольше. Мы можем видеть, что организмы делают с окружающим их миром, как берут из него нужное и отгораживаются от опасностей. Гораздо труднее увидеть, что делает с ними мир. Именно Декарт[9] впервые предположил, что окружающая среда способна играть активную роль в определении поведения, и, по-видимому, он смог сделать это только потому, что ему была дана четкая подсказка. Он знал о некоторых автоматах в королевских садах Франции, которые приводились в действие гидравлически с помощью скрытых клапанов. Как описывал Декарт, люди, входящие в сад, «обязательно ступают на определенные плитки или плиты, расположенные так, что при приближении к купающейся Диане они заставляют ее скрыться в кустах роз, а при попытке последовать за ней вызывают Нептуна, выходящего им навстречу, угрожая трезубцем». Фигуры интересны потому, что вели себя как люди, и, следовательно, оказалось, нечто очень похожее на человеческое поведение можно объяснить механически. Декарт понял намек: живые организмы могут двигаться по аналогичным причинам. (Он исключил человеческий организм, предположительно чтобы избежать религиозной полемики.)

Запускающее действие окружающей среды стали называть «стимулом», что в переводе с латыни означает «толчок», а воздействие на организм – «реакцией», и вместе они составляли «рефлекс». Они были впервые продемонстрированы на маленьких обезглавленных животных – саламандрах, – и здесь важно отметить: этот принцип оспаривался на протяжении всего XIX века, поскольку очевидно отрицал существование автономного агента – «души спинного мозга», – которому приписывалось движение обезглавленного тела. Когда Павлов показал, как выработать новые рефлексы путем обусловливания, родилась полноценная психологическая модель «стимул – реакция», где все поведение рассматривалось как реакция на стимулы. Один писатель выразил это следующим образом: «Нас подталкивают или бьют плетью на протяжении всей жизни»[10]. Однако модель «стимул – реакция» так и не стала особенно убедительной и не решила основной проблемы, поскольку для преобразования стимула в реакцию требовалось придумать что-то вроде внутреннего человека. Теория информации столкнулась с той же проблемой, когда для преобразования входных данных в выходные пришлось изобрести внутренний «процессор».

Заметить эффект вызывающего стимула относительно легко. Неудивительно, что гипотеза Декарта долгое время занимала доминирующее положение в теории поведения. Однако это обман зрения, от которого научный анализ оправляется только сейчас. Окружающая среда не только подталкивает или подгоняет, она отбирает. Ее роль сходна с ролью естественного отбора, хотя в совершенно иных временных масштабах, и по той же причине ее упускали из виду. Теперь ясно: мы должны принимать во внимание то, что окружающая среда делает с организмом не только до, но и после его реакции. Поведение формируется и поддерживается последствиями. Стоит это признать, и удастся куда полнее описать взаимодействие между организмом и окружающей средой.

Здесь есть два значимых результата. Один касается базового анализа. Поведение, воздействующее на окружающую среду, чтобы вызвать последствия («оперантное»), можно изучать, организуя среду, где от него зависят конкретные последствия. Исследуемые условия постоянно усложняются и одно за другим берут на себя объяснительные функции, ранее возложенные на личности, душевные состояния, чувства, черты характера, цели и намерения. Второй результат носит практический характер: окружающей средой можно манипулировать. Правда, генетические задатки человека меняются медленно, а изменения в окружающей среде дают быстрый и сильный эффект. Технология оперантного поведения[11], как мы увидим, хорошо развита и может оказаться соизмеримой с нашими проблемами.

Данная возможность поднимает и другую проблему, требующую решения, если хотим воспользоваться нашими достижениями. Мы продвинулись вперед, избавившись от идеи автономности, которая ушла не без труда. Она ведет своего рода оборонительные действия, в которых, к сожалению, может заручиться мощной поддержкой. Она по-прежнему является важной фигурой в политологии, праве, религии, экономике, антропологии, социологии, психотерапии, философии, этике, истории, образовании, воспитании детей, лингвистике, архитектуре, градостроительстве и семейной жизни. В этих областях есть свои специалисты, и у каждого существует теория, и почти в каждой автономия личности не подвергается сомнению. Внутреннему человеку не угрожают данные, полученные в результате повседневного наблюдения или изучения структуры поведения, а многие из областей имеют дело лишь с группами людей, где статистические или актуарные данные почти не накладывают ограничений на личность. В результате возникает огромный груз традиционных «знаний», которые должны быть скорректированы или вытеснены научным анализом.

Особую тревогу вызывают два свойства автономного человека. Согласно традиционной точке зрения, человек свободен. Он автономен в том смысле, что его поведение ничем не обусловлено. Его можно считать ответственным за поступки и справедливо наказывать, если он совершает правонарушения. Данная точка зрения, а также связанные с ней практики необходимо пересмотреть, поскольку научный анализ выявляет незамеченные контролирующие отношения между поведением и окружающей средой. С определенным количеством внешнего контроля можно мириться. Теологи приняли как факт, что человеку нужно предоставить возможность поступать так, как известно всеведущему Богу, и греческий театр взял неумолимость судьбы в качестве любимой темы. Прорицатели и астрологи часто утверждают, что могут предсказывать поступки людей, и их услуги всегда пользовались спросом. Биографы и историки искали «влияния» в жизни отдельных людей и целых народов. Народная мудрость и мысли таких эссеистов, как Монтень[12] и Бэкон[13], предполагают некую предсказуемость человеческого поведения, и в этом же направлении указывают статистические и актуарные доказательства социальных наук.

Автономная личность остается в живых перед лицом всего этого, являясь удачным исключением. Теологи примирили предопределение со свободой воли, а древнегреческая публика, проникнувшись изображением неотвратимой судьбы, вышла из театра свободными людьми. Ход истории менялся смертью вождя или штормом в море, как жизнь меняется учителями или любовными отношениями, но эти вещи случаются не со всеми и не на всех влияют одинаково. Некоторые историки подчеркивают непредсказуемость истории. Актуарные данные легко игнорируются; мы читаем, что сотни людей погибнут в дорожно-транспортных происшествиях в праздничные выходные, и выходим на дорогу, как будто это не касается нас лично. В науке о поведении мало кто упоминает о «призраке предсказуемого человека». Напротив, многие антропологи, социологи и психологи использовали профессиональные знания, чтобы доказать: человек свободен, сознателен и ответственен. Фрейд был детерминистом – на веру, если не на основании фактов, – но многие фрейдисты без колебаний заверяют пациентов, что те свободны в выборе различных вариантов действий и в конечном счете являются архитекторами своих судеб.

Этот выход постепенно закрывается по мере открытия новых свидетельств предсказуемости человеческого поведения. Личное исключение из абсолютного детерминизма отменяется по мере продвижения научного анализа, особенно в учете поведения индивида. Джозеф Вуд Кратч[14] признал актуальные факты, настояв при этом на свободе личности: «Мы можем со значительной степенью точности предсказать, сколько людей отправится на берег моря в день, когда температура достигнет определенной отметки, даже сколько людей прыгнет с моста… хотя никто из нас не обязан делать ни то ни другое». Вряд ли он имеет в виду, что те, кто идет на берег моря, не идут туда по уважительной причине или что обстоятельства жизни самоубийцы не влияют на его прыжок с моста. Такое различие имеет смысл, пока слово «принуждать» предполагает особенно заметный и насильственный способ контроля. Научный анализ, естественно, движется в направлении прояснения всех видов контролирующих отношений.

Подвергая сомнению осуществление контроля автономной личностью и демонстрируя контроль, оказываемый окружающей средой, наука о поведении также, по-видимому, ставит под сомнение достоинство или значимость. Человек несет ответственность за собственное поведение не только в том смысле, что его можно справедливо обвинить или наказать, когда он плохо себя ведет, но и в том, что он должен получать похвалу и восхищаться своими достижениями. Научный анализ переносит как заслугу, так и вину на окружающую среду, и в этом случае нельзя оправдывать традиционные практики. Это радикальные изменения, и сторонники традиционных теорий и практик, естественно, сопротивляются.

Есть и третий источник проблем. Когда акцент переносится на среду, личность, как представляется, подвергается новому виду опасности. Кто и с какой целью должен конструировать контролирующую среду? Автономная личность, предположительно, управляет собой в соответствии со встроенным набором ценностей; она работает ради того, что считает благом. Но что считает благом предполагаемый контролер и будет ли это благом для контролируемых? Ответы, конечно же, требуют ценностных суждений.

Свобода, достоинство и значимость – главные вопросы, и, к сожалению, они становятся все более важными по мере того, как мощь технологии поведения становится почти соизмеримой с требующими решения проблемами. Сами изменения, давшие надежду на решение подобных трудностей, вызывают растущее противодействие предлагаемому решению. Конфликт сам по себе является проблемой человеческого поведения и может быть рассмотрен как таковой. Наука о поведении продвинулась не так далеко, как физика или биология, но у нее есть преимущество: она может пролить свет на собственные трудности. Наука – это человеческое поведение, как и противодействие ей. Что происходит в борьбе человека за свободу и достоинство и какие трудности возникают, когда научные знания начинают играть в этой борьбе существенную роль? Ответы могут помочь расчистить путь для технологии, в которой мы так остро нуждаемся.

Далее эти вопросы обсуждаются «с научной точки зрения», но это не означает, что читатель должен разбираться в деталях научного анализа поведения. Достаточно простой интерпретации. Однако ее природу легко понять неправильно. Мы часто говорим о вещах, которые не можем с точностью, требуемой научным анализом, наблюдать или измерять, поэтому не помешает использовать термины и принципы, выработанные в более точных условиях. Море в сумерках светится странным светом, иней на оконном стекле образует необычный узор, а суп на плите не загустевает, и специалисты объясняют причину. Конечно, можно оспорить их утверждения: нет «фактов», их слова нельзя «доказать». Тем не менее вероятность их правоты выше, чем у тех, кто не имеет экспериментального опыта. В итоге лишь они могут подсказать, как перейти к более точному исследованию, если это покажется целесообразным.

Экспериментальный анализ поведения дает аналогичные преимущества. Когда мы наблюдаем поведенческие процессы в контролируемых условиях, легче заметить их в окружающем мире. Мы можем выделить существенные особенности поведения и окружающей среды и, следовательно, пренебречь несущественными, какими бы увлекательными они ни были. Мы можем отказаться от традиционных объяснений, если они испробованы и признаны несостоятельными в ходе экспериментального анализа, а затем продолжить исследование с незатухающим любопытством. Приведенные ниже примеры поведения не являются «доказательством» интерпретации. Подтверждение следует искать в основном анализе. Используемые при интерпретации примеров принципы обладают правдоподобием, которого не хватило бы принципам, выведенным исключительно на основе случайного наблюдения.

Текст часто будет казаться непоследовательным. Все человеческие языки полны донаучных терминов, которых обычно достаточно для простого разговора. Никто не посмотрит на астронома косо, если тот скажет, что солнце встает или звезды выходят ночью, – нелепо настаивать, чтобы он постоянно повторял: солнце появляется над горизонтом при повороте Земли, а звезды становятся видимыми, когда атмосфера перестает преломлять солнечный свет. Мы попросим дать более точный вариант утверждения при необходимости. В языке гораздо больше выражений, связанных с поведением человека, чем с другими аспектами мира, и непривычнее видеть технические альтернативы. Использование повседневных выражений с гораздо большей вероятностью будет оспорено. Может показаться непоследовательным просить читателя «держать что-то в уме», если его предупредили, что ум – это объяснительная фикция. Или «рассмотреть идею свободы», если идея – просто воображаемый предшественник поведения. Или говорить об «успокоении тех, кто боится науки о поведении», когда речь лишь об изменении их поведения по отношению к такой науке. Книга могла бы быть написана для профессионального читателя без подобных выражений, но вопросы важны для неспециалиста и должны обсуждаться не только в техническом ключе. Несомненно, многие менталистские выражения не сформулировать так же строго, как «восход солнца», но приемлемые варианты вполне доступны.

Почти все основные проблемы связаны с человеческим поведением, их нельзя решить с помощью одних физических и биологических технологий. Необходима технология поведения, но мы слишком медленно развиваем науку, из которой можно было бы почерпнуть такую технологию. Одна из трудностей в том, что почти все, называемое наукой о поведении, продолжает сводить его к состояниям ума, чувствам, чертам характера, человеческой природе и так далее. Физика и биология когда-то следовали подобной практике и продвинулись вперед только после отказа от нее. Науки о поведении менялись медленно отчасти потому, что объясняющие сущности часто кажутся непосредственно наблюдаемыми, а отчасти потому, что другие виды объяснений найти непросто. Окружающая среда, безусловно, важна, но ее роль остается неясной. Она не толкает и не тащит, она отбирает – эту функцию обнаружить и проанализировать сложно. Роль естественного отбора в эволюции зафиксирована немногим более ста лет назад, а селективная роль среды в формировании и поддержании поведения индивида только начинает осознаваться и изучаться. По мере понимания взаимодействия между организмом и окружающей средой эффекты, некогда приписываемые душевным состояниям, чувствам и чертам характера, начинают прослеживаться до конкретных условий, и в результате может появиться технология поведения. Но она не решит проблем, пока не заменит сильно укоренившиеся традиционные взгляды. Иллюстрацией этого являются свобода и достоинство. Они принадлежат автономной личности из традиционной теории и необходимы для практик, в которых человек несет ответственность за свое поведение и вознаграждается за достижения. Научный анализ переносит и ответственность, и достижения в окружающую среду. Он поднимает вопросы о «ценностях». Кто будет использовать технологию и с какой целью? Без решения данных трудностей технологию поведения так и будут отвергать, а вместе с ней, возможно, и единственный способ решения наших проблем.

2. Свобода

Почти все живые существа действуют, чтобы избежать неприятных последствий. Подобная свобода достигается с помощью относительно простых форм поведения, называемых «рефлексами». Человек чихает и освобождает дыхательные пути от раздражающих веществ. При рвоте чистится желудок от неперевариваемой или ядовитой пищи. Человек отдергивает руку и избавляет ее от острого или горячего предмета. Более сложные формы поведения имеют схожие эффекты. В условиях заточения люди борются («в гневе») и пробиваются на свободу. При опасности убегают от ее источника или нападают на него. Подобное поведение, скорее всего, развилось из-за его ценности для выживания; оно является частью того, что мы называем «генетическим набором», как дыхание, потоотделение или переваривание пищи. А с помощью обусловливания его можно приобрести в отношении новых объектов, которые не играли никакой роли в эволюции. Это, несомненно, небольшие примеры борьбы за свободу, но значительные. Данные примеры не объясняются любовью к свободе; это просто формы поведения, которые в ходе эволюции оказались полезными для уменьшения различных угроз для особи и, следовательно, для вида.

Намного важнее поведение, ослабляющее вредные стимулы другим способом. Оно приобретается не в форме условных рефлексов, а в результате другого процесса, называемого «оперантным обусловливанием». Когда за каким-то поведением следует определенное последствие, оно с большей вероятностью повторится, а эффект от такого поведения называется «подкрепление».

Например, пища – подкрепляющий фактор для голодного организма; любое действие, имеющее результатом получение пищи, с большей вероятностью будет повторяться всякий раз, когда организм проголодается. Некоторые стимулы называются «негативными подкреплениями»; любая реакция, снижающая интенсивность такого стимула или прекращающая его, с большей вероятностью вызывается при повторном появлении стимула.

Так, если человек спасается от жаркого солнца, укрывшись под навесом, он с большей вероятностью укроется, когда солнце снова начнет палить. Снижение температуры усиливает «обусловленное» поведение, – то, за которым оно следует. Оперантное обусловливание также происходит, когда человек избегает жаркого солнца – грубо говоря, когда спасается от угрозы жаркого солнца.

Негативные подкрепления называют «аверсивными» – это вещи, от которых организмы «отворачиваются». Термин подразумевает пространственное разделение – перемещение или бегство, – но основная связь здесь временная. В стандартной аппаратуре, используемой для изучения данного процесса в лаборатории, ответная произвольная реакция просто ослабляет аверсивный стимул или прекращает его действие. Большая часть физических технологий является результатом подобной борьбы за свободу. На протяжении веков люди беспорядочно создавали мир, где относительно свободны от многих видов угрожающих или вредных стимулов – экстремальных температур, источников инфекции, тяжелого труда, опасности и даже тех незначительных аверсивных стимулов, которые именуются «дискомфортом».

Побег и избегание играют гораздо более важную роль в борьбе за свободу, когда аверсивные условия порождаются другими людьми, которые могут быть аверсивными без всяких, скажем так, усилий: грубыми, опасными, заразными или раздражающими, – и человек, соответственно, уходит от них или избегает их. Они могут быть «намеренно» аверсивными – относятся к окружающим аверсивно из-за последствий данного подхода. Например, погонщик рабов побуждает раба трудиться, хлеща его, когда тот останавливается. Возобновляя работу, раб спасается от порки (и, кстати, подкрепляет поведение погонщика). Родитель ругает ребенка, пока тот не выполнит задание и не избавится от нареканий (и подкрепляет поведение родителя). Шантажист угрожает разоблачением, если жертва не заплатит, – в результате она избавляется от угрозы (и подкрепляет практику). Учитель угрожает телесным наказанием или неуспеваемостью, если ученики не будут внимательны. Далее ученики избавляются от угрозы наказания (и подкрепляют поведение учителя). В той или иной форме намеренный аверсивный контроль является моделью большинства социальных координаций – в этике, религии, государственном управлении, экономике, образовании, психотерапии и семейной жизни.

Человек уходит от аверсивного обращения или избегает его, своим поведением подкрепляя тех, кто обращался с ним подобным образом, пока он этого не сделал. Однако можно уйти иначе. Например, просто переместиться за пределы досягаемости: сбежать из рабства, эмигрировать или уехать из государства, дезертировать из армии, стать вероотступником в религии, прогуливать уроки, уйти из дома или выйти из культурного пространства в качестве бродяги, отшельника или хиппи. Это поведение – такой же продукт аверсивных условий, как и то, которое данные условия должны были вызвать. Последнее гарантировано только путем ужесточения условий или использования более сильных аверсивных стимулов.

Еще один нестандартный способ спасения – нападение на тех, кто создает аверсивные условия и уменьшение или уничтожение их власти. Можно нападать на тех, кто нас теснит или раздражает, как на сорняки в саду. Но опять же борьба за свободу направлена в основном против намеренных контролеров – против тех, кто аверсивно обращается с окружающими, чтобы побудить их вести себя определенным образом. Так, ребенок может бунтовать перед родителями, гражданин способен свергнуть правительство, прихожанин – реформировать религию, ученик – наброситься на учителя или совершить акт вандализма в школе, а отчисленный – стараться разрушить культуру.

Не исключено, что подобный вид борьбы за свободу поддерживается генетикой: при аверсивном обращении люди склонны действовать агрессивно или подкрепляться признаками агрессивного воздействия[15]. Обе тенденции должны были иметь эволюционные преимущества, их можно легко продемонстрировать. Если два мирно сосуществовавших организма получают болевой шок, они немедленно проявляют характерные признаки агрессии по отношению друг к другу. Такое поведение не обязательно направлено на фактический источник стимуляции; его можно «сместить» на любого удобного человека или объект. Вандализм и беспорядки часто являются формами ненаправленной или неверно направленной агрессии. Организм, получивший болевой шок, по возможности будет действовать с целью получить доступ к другому организму, по отношению к которому может проявлять агрессию. В какой степени человеческая агрессия является примером врожденных тенденций, неясно, и многие способы, с помощью которых люди нападают и таким образом ослабляют или разрушают власть намеренных контролеров, вполне очевидно, являются выученными.

То, что можно назвать «литературой свободы», создано, чтобы побудить людей бежать от тех, кто действует против них, или же атаковать в ответ. Содержимым этой литературы является философия свободы, однако она как раз относится к тем внутренним причинам, которые необходимо тщательно исследовать. Мы говорим, что человек ведет себя определенным образом, поскольку придерживается философии, но выводим ее из поведения и поэтому не можем удовлетворительным образом использовать ее в качестве объяснения, по крайней мере пока она сама не получит объяснения. Литература свободы, с другой стороны, имеет простой объективный статус. Она состоит из книг, памфлетов, манифестов, речей и других словесных продуктов, призванных побудить людей к действиям по освобождению от различных видов намеренного контроля. Она не прививает философию свободы, а побуждает к действию.

В литературе часто подчеркиваются аверсивные условия, в которых живут люди, например путем противопоставления их условиям в более свободном мире. Таким образом, она делает условия более аверсивными, «увеличивая страдания» тех, кого пытается спасти. Она выявляет и тех, от кого нужно бежать, или тех, чью власть нужно ослабить нападением. Характерные злодеи подобной литературы – тираны, священники, генералы, капиталисты, солдафоны, учителя и властные родители.

В литературе описываются способы действия. Там мало говорится о побеге, возможно по причине отсутствия необходимости в подобных советах; вместо этого подчеркивается, как ослабить или уничтожить контролирующую власть. Тиранов необходимо свергнуть, подвергнуть остракизму или убить. Легитимность правительства нужно ставить под сомнение. Способность религиозного учреждения выступать посредником сверхъестественных санкций подвергается критике. Надо организовать забастовки и бойкоты, чтобы ослабить экономическую мощь, поддерживающую аверсивные практики. Для усиления убедительности довода стоит призывать людей к действию, описывать вероятные результаты, рассматривать успешные примеры, как в рекламе, и т. д.

Разумеется, предполагаемые контролеры не бездействуют. Правительства делают побег невозможным, ограничивая поездки, жестоко наказывая или заключая в тюрьму перебежчиков. Они не допускают попадания оружия и других источников власти в руки революционеров. Уничтожают письменную литературу о свободе и сажают в тюрьму или убивают тех, кто несет ее устно. Для того чтобы борьба за свободу увенчалась успехом, ее необходимо усиливать.

Вряд ли можно сомневаться в важности литературы свободы. Без помощи или рекомендаций люди подчиняются аверсивным условиям совершенно удивительным образом. Это верно даже в тех случаях, когда неприятные условия являются частью естественной среды. Дарвин заметил, например, что огнеземельцы, похоже, не предпринимали никаких усилий, чтобы защитить себя от холода; они носили скудную одежду и почти не использовали ее против непогоды. Одна из самых поразительных вещей в борьбе за свободу от преднамеренного контроля – это то, как часто ее не хватает. Многие люди на протяжении веков подчинялись самым очевидным религиозным, правительственным и экономическим средствам контроля, выступая за свободу лишь эпизодически, если выступали вообще. Литература о свободе внесла существенный вклад в устранение многих отвратительных практик в управлении, религии, образовании, семейной жизни и производстве товаров.

Вклад литературы свободы, однако, обычно не описывается в этих терминах. Можно сказать, что некоторые традиционные теории определяют свободу как отсутствие аверсивного контроля, но акцент делается на том, как ощущается это состояние. Другие традиционные теории, возможно, определяют свободу как состояние человека, когда он ведет себя под неаверсивным контролем, но акцент на душевном состоянии, связанном с тем, что человек поступает желаемым образом. По словам Джона Стюарта Милля[16], «свобода состоит в том, чтобы делать то, что хочется». Литература о свободе сыграла важную роль в изменении практики (меняла ее всякий раз, когда оказывала хоть какое-то влияние) и тем не менее определила своей задачей изменение состояний ума и чувств. Свобода – это «собственность». Человек убегает от власти контролера или разрушает ее, чтобы ощутить свободу, и, как только чувствует себя таковым и может делать то, что хочет, никакие дальнейшие действия литературой не рекомендуются и не предписываются, за исключением, возможно, вечного бдения, чтобы не допустить возобновления контроля.

Чувство свободы перестает быть надежным руководством к действию, как только предполагаемые контролеры переходят к неаверсивным мерам, что, как правило, и делают с целью избежать проблем, возникающих в случае побега или нападения контролируемого. Неаверсивные меры менее заметны и, скорее всего, будут усваиваться медленнее, но имеют очевидные преимущества, которые способствуют их использованию. Например, производительность труда когда-то была результатом наказания: раб работал, чтобы избежать последствий отказа от работы. Заработная плата – пример противоположного принципа: человеку платят, когда он ведет себя определенным образом, чтобы продолжал и дальше вести себя так. Хотя давно признано, что вознаграждение имеет полезный эффект, системы заработной платы развивались медленно. В XIX веке считалось, что индустриальное общество нуждается в голодной рабочей силе; зарплата эффективна только в том случае, если голодный рабочий сможет обменять ее на еду. Сделав труд менее аверсивным – например, сократив часы и улучшив условия, – удалось заставить людей работать за меньшее вознаграждение. До недавнего времени обучение было практически полностью аверсивным: ученик учился, чтобы избежать последствий неуспеваемости. Однако открываются и начинают применяться неаверсивные методы. Грамотные родители учатся вознаграждать ребенка за хорошее поведение, а не наказывать за плохое. Религиозные организации переходят от угрозы адского огня к акценту на Божьей любви, а правительства переходят от аверсивных санкций к различным видам поощрений, о которых вскоре пойдет речь. То, что обыватель называет вознаграждением, называется «положительным подкреплением», действие которого всесторонне изучено в экспериментальном анализе оперантного поведения. Из-за отложенного действия данные эффекты не так легко обнаружить, как эффекты аверсивных условий, и поэтому их использование было запоздалым. Сейчас доступны техники столь же мощные, как и старые аверсивные.

Проблема возникает тогда, когда порождаемое положительным подкреплением поведение имеет отложенные аверсивные последствия. Это особенно актуально, когда процесс используется в намеренном контроле, где выигрыш для контролера означает проигрыш для объекта контроля. Так называемые условные положительные подкрепления часто используются с отсроченными аверсивными последствиями. Примером являются деньги. Они подкрепляют только после обмена на подкрепляющие вещи, хотя использовать их в этом качестве можно и тогда, когда обмен невозможен. Фальшивая купюра, плохой или замороженный чек, невыполненное обещание – это условные подкрепляющие факторы, хотя обычно быстро обнаруживаются аверсивные последствия. Типичный образец – «не все то золото, что блестит».

За подобным шаблоном быстро следует контрконтроль: мы убегаем или нападаем на тех, кто злоупотребляет условными подкреплениями таким образом. Часто остается незамеченным злоупотребление множеством социальных подкреплений. Личное внимание, одобрение и привязанность подкрепляются только в случае существования какой-то связи с уже эффективными подкреплениями, но их можно использовать и тогда, когда связи нет.

Симулированное одобрение и привязанность, с помощью которых родители и учителя часто призывают решить проблемы поведения, являются подделкой. Так же, как и лесть, поддержка и многие другие способы «завести ценных друзей».

Подлинные подкрепления можно использовать так, что они приведут к аверсивным последствиям. Государство способно предотвратить дезертирство, делая жизнь более интересной – обеспечивая хлеб и зрелища, поощряя спорт, азартные игры, употребление алкоголя и других наркотиков, а также различные виды сексуального поведения, где эффект заключается в том, чтобы держать людей в пределах досягаемости аверсивных санкций. Братья Гонкур[17] отметили рост порнографии во Франции своего времени следующим образом: «Порнографическая литература, – писали они, – служит Баз-Ампиру… можно приручить народ, как приручают львов, с помощью мастурбации».

Подлинное позитивное подкрепление можно использовать не по назначению, поскольку сумма подкреплений не пропорциональна эффекту на поведение. Как правило, подкрепление носит периодический характер и график подкрепления важнее количества. Определенные графики генерируют значительное количество поведения в обмен на очень малое подкрепление, и эта возможность, естественно, не упускается из виду потенциальными контролерами. Можно привести два примера графиков, которые легко используются в ущерб подкрепляемым.

В системе стимулирования, известной как сдельная оплата труда, работнику выплачивается конкретная сумма за каждую единицу выполненной работы. Она выглядит как баланс между производимой продукцией и получаемыми деньгами. Данный график привлекателен для руководства, которое может заранее рассчитать затраты на оплату труда, а также для рабочего, который контролирует зарабатываемую сумму. Однако этот так называемый график подкрепления с фиксированным соотношением можно использовать для формирования большого поведения за небольшую плату. Он побуждает работника трудиться быстро, и тогда соотношение можно «растянуть», то есть требовать больше работы за каждую единицу оплаты без риска, что работник перестанет работать. Его конечное состояние – тяжелая работа с очень низкой оплатой – может иметь резко аверсивный характер.

Связанный график, называемый переменным коэффициентом, лежит в основе всех систем азартных игр. Игорное заведение платит людям за то, что они дают ему деньги, то есть платит, когда те делают ставки. Хотя и по такому графику, который поддерживает ставки, даже если в долгосрочной перспективе сумма выплат меньше, чем сумма ставок. Поначалу среднее соотношение может быть благоприятным для игрока; он «выигрывает». На деле соотношение можно растянуть: человек продолжает играть, даже если начинает проигрывать. Это может произойти случайно (ранняя полоса удачи, которая постоянно ухудшается, способна создать преданного игрока) или соотношение намеренно растягивается кем-либо, кто контролирует вероятность. В долгосрочной перспективе «полезность» отрицательна: азартный игрок теряет все.

Трудно эффективно бороться с отсроченными аверсивными последствиями, поскольку они не возникают тогда, когда побег или нападение возможны – например, когда контролера можно опознать или он находится в пределах досягаемости. Немедленное подкрепление является положительным и остается неоспоримым. Проблема, которую необходимо решить тем, кому важна свобода, заключается в создании немедленных аверсивных последствий. Классическая трудность касается «самоконтроля». Человек ест слишком много, заболевает, но выживает, чтобы опять съесть слишком много. Вкусная еда или поведение, вызванное ею, должны быть достаточно аверсивными, чтобы человек «убежал от них», отказавшись от еды. (Можно подумать, он может убежать от нее только до того, как съест ее, но римляне убегали и после, используя вомиторий.) Текущие аверсивные стимулы бывают обусловленными. Нечто подобное делается, когда чрезмерное употребление пищи называют неправильным, обжорством или грехом. Другие виды поведения, подлежащие подавлению, можно объявить незаконными и карать соответствующим образом. Чем более отложены аверсивные последствия, тем больше проблема. Потребовалась сложная «инженерия», чтобы донести до людей конечные последствия курения сигарет. Увлекательное хобби, спорт, любовные отношения или большая зарплата могут конкурировать с деятельностью, которая в долгосрочной перспективе была бы более усиливающей. Однако этот срок слишком велик, чтобы сделать возможным контрконтроль. Поэтому если он и осуществляется, то только теми, кто страдает от аверсивных последствий, но не подвержен позитивному подкреплению. Принимаются законы против азартных игр, профсоюзы выступают против сдельной оплаты труда, запрещается платить маленьким детям за работу или платить кому-либо за аморальное поведение. Эти меры могут встретить сильное сопротивление со стороны тех, кого призваны защитить: игрок возражает против игорного законодательства, алкоголик – против любого вида запрета; а ребенок или проститутка могут быть готовы работать за то, что им предлагают.

Литература свободы так и не смогла разобраться с техниками контроля, которые не порождают бегство или контратаку, поскольку рассматривала проблему в терминах состояний ума и чувств. В книге «Власть» Бертран де Жувенель[18] цитирует две важные фигуры в данной литературе. Согласно Лейбницу, «свобода состоит в способности делать то, что хочешь делать», а согласно Вольтеру, «когда я могу сделать то, что хочу, значит, я свободен». Оба писателя добавляют заключительную фразу. Лейбниц: «…Или в силах желать того, что можно получить», а Вольтер, более откровенно: «…Но то, что я хочу, я хочу в силу необходимости». Жувенель опускает эти замечания в сноску, говоря, что способность хотеть – это вопрос «внутренней свободы» (свободы внутреннего человека!), которая лежит за пределами «гамбита свободы».

Человек хочет чего-то, если действует так, чтобы по возможности это получить. Человек, говорящий: «Я хочу что-нибудь поесть», – предположительно, будет есть, когда это станет доступно. Если говорит: «Я хочу согреться», – он, предположительно, перейдет в теплое место, когда это возможно. Данные действия подкреплены в прошлом тем, что было желаемо. Что человек чувствует, когда ему чего-то хочется, зависит от условий. Еда подкрепляет в состоянии лишения, и человек, который жаждет чего-нибудь поесть, может ощущать элементы этого состояния – например, чувство голода. Человек, жаждущий согреться, предположительно ощущает холод. Условия, связанные с высокой вероятностью реакции, могут ощущаться наряду с аспектами настоящего случая, которые похожи на прошлые, когда поведение было подкреплено. Желание, однако, не является чувством, как и чувство не является причиной, по которой человек действует, чтобы получить желаемое. Определенные условия повышают вероятность поведения и в то же время создают предпосылки, которые можно почувствовать. Свобода – это вопрос условий подкрепления, а не чувств, которые эти условия вызывают. Это различие особенно важно, когда условия не приводят к побегу или контратаке.

Неопределенность, окружающая контрконтроль неаверсивных мер, легко проиллюстрировать на примере. В 1930-х годах возникла необходимость сократить сельскохозяйственное производство. Закон о регулировании сельского хозяйства уполномочил министра производить «арендные или льготные платежи» фермерам, которые согласились производить меньше продукции, – фактически платить фермерам то, что они могли бы заработать на продуктах, которые согласились не производить. Было бы неконституционно принуждать к сокращению производства, однако правительство заявило, что просто предлагает сделать это. При этом Верховный суд признал: позитивное побуждение может быть столь же сильным, как и аверсивные меры, постановив, что «власть предоставлять или не предоставлять неограниченное благо – это власть принуждать или уничтожать»[19]. Позже решение отменили, когда суд постановил: «Считать, что мотив или искушение эквивалентны принуждению, – значит ввергнуть закон в безграничные трудности»[20]. Некоторые мы и рассматриваем.

Тот же вопрос возникает, когда правительство проводит государственную лотерею для получения дохода, чтобы снизить налоги. В обоих случаях правительство берет у граждан одинаковое количество денег, хотя и не обязательно у одних и тех же. Проведение лотереи позволяет избежать нежелательных последствий: люди избегают высоких налогов, переезжая, или контратакуют, смещая правительство, которое вводит новые налоги. Лотерея, пользуясь преимуществами растянутого графика подкрепления с переменным коэффициентом, не имеет ни одного из этих эффектов. Единственная оппозиция исходит от тех, кто выступает против игорных предприятий в целом и сам редко играет в азартные игры.

Третий пример – практика приглашения заключенных добровольно участвовать в потенциально опасных экспериментах – например, с новыми лекарствами – в обмен на улучшение условий жизни или сокращение срока заключения. Если бы их принуждали, все бы протестовали. Но действительно ли заключенные свободны, когда их позитивно подкрепляют, особенно если условия, которые нужно улучшить, или срок, который нужно сократить, определены государством?

Данный вопрос часто возникает в более тонкой форме. Например, высказывается мнение, что неподконтрольные контрацептивы и аборты не «предоставляют неограниченную свободу рожать или не рожать, поскольку стоят времени и денег»[21]. Бедные члены общества должны получать компенсацию при желании иметь действительно «свободный выбор». Если справедливая компенсация в точности компенсирует затраты времени и денег на контроль рождаемости, люди освободятся от контроля, вызванного потерей времени и денег, но будут ли иметь детей или нет, зависит от других, не оговоренных условий. Если страна щедро поощряет практику контрацепции и абортов, в какой степени ее граждане свободны иметь или не иметь детей?

Неопределенность в отношении позитивного контроля проявляется в двух высказываниях, которые часто появляются в литературе свободы. Считается, что, даже если поведение человека полностью детерминировано, лучше, если он «почувствует свободу» или «поверит, что свободен». Если это означает, что лучше, чтобы его контролировали без аверсивных последствий, можно согласиться. А если подразумевается, что его лучше контролировать так, чтобы избежать бунта, не учитывается возможность отложенных аверсивных последствий. Второй комментарий кажется более подходящим: «Лучше быть осознанным рабом, чем счастливым». Слово «раб» подчеркивает характер рассматриваемых конечных последствий: они являются эксплуататорскими и, следовательно, аверсивными. То, что раб осознает, – это его несчастье, а система рабства, разработанная настолько хорошо, что не порождает бунта, и есть реальная угроза. Литература свободы разработана, чтобы сделать людей «осознанными» в отношении аверсивного контроля, хотя в выборе методов не смогла спасти счастливого раба.

Жан-Жак Руссо[22], один из величайших представителей литературы свободы, не боялся силы позитивного подкрепления. В своей замечательной книге «О воспитании» он дал учителям следующий совет:

Пойдите с вашим воспитанником по противоположному пути; пусть он думает, что он всегда господин, и пусть на деле будете им вы. Нет подчинения более полного, чем то, которое сохраняет видимость свободы; таким образом самая воля оказывается плененной.

Бедный ребенок, который ничего не знает, ничего не может, ничего не умеет, разве он не вполне в вашей власти? Разве вы не располагаете в отношении его всем тем, что его окружает? Разве вы не властны произвести на него такое впечатление, какое вам угодно? Его труды, игры, удовольствия, несчастья – разве все это не в ваших руках, так что он даже не подозревает о том? Без сомнения, он не должен ничего делать, кроме того, что сам хочет; но не должен ничего хотеть, кроме того, что вы хотели бы, чтобы он делал; он не должен делать ни одного шага, который вы не предвидели бы. Он не должен раскрыть рта без того, чтобы вы не знали, что он скажет.

Руссо мог занять такую позицию, имея безграничную веру в доброжелательность учителей, которые будут использовать абсолютный контроль во благо учеников. Но, как мы увидим позже, доброжелательность не является гарантией от злоупотребления властью, и не многие деятели в истории борьбы за свободу продемонстрировали беспечность Руссо. Напротив, они заняли критическую позицию, согласно которой любой контроль является неправильным. При этом приводят в пример поведенческий процесс, называемый «генерализацией». Многие случаи контроля являются аверсивными либо по природе, либо в силу последствий, и, следовательно, всех этих случаев нужно избегать. Пуритане продвинули обобщение на шаг дальше и утверждали: большинство положительных подкреплений являются неправильными, независимо от того, были ли они организованы намеренно или нет, уже потому, что иногда доставляют людям неприятности.

Литература свободы поощряет бегство или нападение на любых контролеров. Для этого она придает аверсивный оттенок любому признаку контроля. Считается, что те, кто манипулирует человеческим поведением, злы и обязательно стремятся к эксплуатации. Контроль противоположен свободе, и если свобода – это хорошо, то контроль должен быть плохим. При этом упускается из виду контроль, не имеющий аверсивных последствий ни в один момент времени. Многие социальные практики, необходимые для благополучия вида, подразумевают контроль одного человека над другим, и никто из тех, кто заботится о человеческом прогрессе, не станет их подавлять. Позже мы увидим, что для поддержания позиции, согласно которой любой контроль порочен, необходимо замаскировать или скрыть природу полезных практик, предпочесть слабые практики только потому, что их можно замаскировать или скрыть, и – самый удивительный результат – укоренить карательные меры.

Проблема в том, чтобы освободить людей не от контроля, а от его отдельных видов, и ее можно решить только в том случае, если наш анализ учитывает все последствия. То, как люди относятся к контролю до или после того, как литература свободы поработала над их чувствами, не приводит к полезным результатам.

Если бы не необоснованное обобщение, что любой контроль является неправильным, с социальной средой следовало бы работать так же просто, как и с несоциальной. Хотя технологии избавили людей от некоторых аверсивных характеристик окружающей среды, они не избавили их от нее самой. Мы принимаем тот факт, что зависим от окружающего мира, и просто меняем форму зависимости. Точно так же, чтобы сделать социальную среду как можно свободнее от аверсивных стимулов, не нужно уничтожать ее или бежать; достаточно исправлений.

Борьба человека за свободу обусловлена не волей к свободе, а определенными поведенческими процессами, характерными для организма, главным эффектом которых является избегание или выход из так называемых аверсивных особенностей среды. Физические и биологические технологии в основном занимались естественными аверсивными стимулами; борьба за свободу связана со стимулами, намеренно организованными другими людьми. Литература свободы выявляла окружающих и предлагала способы убежать, ослабить или уничтожить их власть. Она добилась успеха в сокращении аверсивных стимулов, используемых в намеренном контроле, но совершила ошибку, определив свободу в терминах состояний ума или чувств, и поэтому не смогла эффективно справиться с техниками контроля, которые не порождают побег или бунт, но тем не менее имеют аверсивные последствия. Она вынуждена заклеймить любой контроль как неправильный и исказить представления о многих преимуществах, которые можно получить от социальной среды. Она не готова к следующему шагу, который заключается не в освобождении людей от контроля, а в анализе и изменении видов контроля, которым они подвергаются.

3. Достоинство

Любое доказательство, что поведение человека может быть обусловлено внешними обстоятельствами, выглядит угрозой его достоинству или ценности. Мы не склонны ставить человеку в заслугу достижения, фактически обусловленные силами, над которыми он не властен. Мы терпимо относимся к некоторому количеству подобных свидетельств, как без тревоги принимаем свидетельства, что человек несвободен. Никого не беспокоит, если важные детали произведений искусства и литературы, политической карьеры и научных открытий приписываются «влияниям» в жизни художников, писателей, государственных деятелей и ученых соответственно. Но по мере того, как анализ поведения добавляет доказательств, заслуги самого человека, похоже, приближаются к нулю, поэтому и доказательства, и порождающая их наука ставятся под сомнение.

Проблема свободы связана с аверсивными последствиями поведения, но достоинство касается позитивного подкрепления. Когда кто-то ведет себя так, как мы сочтем подкрепляющим, мы повышаем вероятность, что он сделает это снова, хваля или одобряя. Мы аплодируем исполнителю, именно чтобы побудить его повторить выступление, как это делают выражения «Еще раз!» или «Бис!» Мы подчеркиваем ценность поведения человека, похлопывая его по спине, говоря «Хорошо!» или «Правильно!» или давая «знак нашего уважения», например приз, почет или награду. Некоторые вещи подкрепляющие сами по себе: похлопывание по спине может быть своего рода лаской, а призы – установленные подкрепления. Другие же обусловленные – то есть подкрепляют лишь потому, что сопровождаются установленными подкреплениями или заменяют их. Похвала и одобрение обычно подкрепляющие, поскольку любой, кто хвалит человека или одобряет его поступок, склонен подкреплять его иными способами. (Подкреплением может быть уменьшение угрозы; одобрение проекта резолюции часто означает прекращение возражений против.)

В природе может присутствовать стремление подкреплять тех, кто подкрепляет нас, как, похоже, и стремление нападать на тех, кто нападает на нас, но аналогичное поведение порождается многими социальными обстоятельствами. Мы хвалим тех, кто работает на наше благо, получая подкрепление. Когда мы награждаем человека за что-то, мы выявляем дополнительное подкрепляющее последствие. Похвала игроку за победу в игре подчеркивает то, что победа зависела от его действий, и следующая может стать для него более подкрепляющей.

Количество заслуг, получаемых человеком, любопытным образом связано с очевидностью причин его поведения. Мы отказываемся от похвалы, когда причины бросаются в глаза. Например, не хвалим за рефлекторную реакцию: не ставим в заслугу кашель, чихание или рвоту, даже если результат полезен. По той же причине мы не очень-то хвалим поведение, которое находится под заметным аверсивным контролем, даже если оно полезно. Как заметил Монтень: «Все, что навязывается приказом, в большей степени вменяется тому, кто требует, чем тому, кто исполняет»[23]. Мы не одобряем подхалима, даже если он, возможно, выполняет важную функцию.

Мы также не поощряем поведение, в котором прослеживается заметное позитивное подкрепление. Мы разделяем чувства Яго[24]:

Усердный и угодливый холоп,

Который, обожая раболепство,

Прокорма ради, как осел хозяйский,

Износит жизнь, а в старости – отставлен[25].

Быть чрезмерно контролируемым сексуальным подкреплением – значит быть «одержимым», и это слово описано Киплингом в знаменитых строках: «Жил-был дурак. Он молился всерьез (Впрочем, как Вы и Я) / Тряпкам, костям и пучку волос»[26]. Представители знати обычно теряли статус, подчиняясь денежному подкреплению, «занимаясь торговлей». Среди лиц с денежным подкреплением статус обычно варьируется в зависимости от заметности подкрепления: менее похвально работать за еженедельную зарплату, чем за месячную, даже если общий доход одинаков. Потеря статуса может объяснить, почему большинство профессий медленно переходят под экономический контроль. Долгое время учителям не платили, предположительно, потому, что платить было бы ниже их достоинства; а ссуда денег под проценты веками клеймилась позором и даже наказывалась как ростовщичество. Мы не отдаем должное писателю за халтуру или художнику за картину, написанную явно для продажи в соответствии с текущей модой. Прежде всего мы не признаем заслуги тех, кто явно работает на заслуги.

Мы щедро вознаграждаем поведение, для которого нет очевидных причин. Любовь несколько более похвальна, когда безответна, а искусство, музыка и литература – когда их не ценят. Максимальное одобрение мы получаем, когда есть вполне очевидные причины вести себя иначе – например, когда с возлюбленным плохо обращаются или когда искусство, музыка или литература подавляемы. Если хвалим человека, который ставит долг выше любви, это объясняется тем, что контроль, осуществляемый любовью, легко распознать. Принято хвалить тех, кто хранит безбрачие, отдает состояние или остается верным делу, когда его преследуют, поскольку есть четкие причины вести себя иначе. Степень похвалы зависит от величины противодействующих условий. Мы одобряем верность пропорционально интенсивности преследований, щедрость – пропорционально понесенным жертвам, а безбрачие – пропорционально склонности человека к сексуальному поведению. Как заметил Ларошфуко: «Похвалы за доброту достоин только тот человек, которому достает твердости характера на то, чтобы иной раз быть злым; в противном случае доброта чаще всего говорит лишь о бездеятельности или о недостатке воли»[27].

Обратная зависимость между похвалой и заметностью причин особенно очевидна, когда поведение явно контролируется стимулами. То, насколько мы похвалим человека за управление сложным оборудованием, зависит от обстоятельств. Если очевидно, что он просто подражает другому оператору, что кто-то «показывает ему, что делать», мы почти не похвалим его, только за способность подражать и исполнять поведение. Если он следует устным инструкциям, если кто-то «говорит ему, что делать», мы даем чуть больше похвалы – по крайней мере за то, что достаточно хорошо понимает язык, чтобы следовать указаниям. Если выполняет письменные инструкции, мы даем дополнительную оценку за то, что умеет читать. Однако оцениваем его «умение управлять оборудованием» только в том случае, если он делает это без указаний, хотя он вполне мог научиться этому через подражание или следуя устным или письменным инструкциям. Мы оцениваем по максимуму, если человек обнаружил, как управлять оборудованием без посторонней помощи, поскольку в этом случае он ничем не обязан инструктору; его поведение сформировано исключительно под влиянием относительно незаметных условий, созданных оборудованием, которые стали прошлой историей.

Аналогичные примеры можно найти и в вербальном поведении. Мы подкрепляем людей, когда они ведут себя вербально: платим за чтение, выступление с лекциями или игру в кино и спектаклях, – но используем подкрепление одобрением, чтобы подкрепить сказанное, а не сам акт говорения. Предположим, кто-то делает важное заявление. Мы даем ему минимум заслуг, если он просто повторяет то, что только что сказал другой оратор. Если читает по тексту, даем немного больше, отчасти за «умение читать». Если «говорит по памяти», никакого текущего стимула не наблюдается, мы ставим оценку за «знание сказанного». Если ясно, что высказывание оригинально и ни одна часть не заимствована из вербального поведения другого, дадим высшую оценку.

Мы больше хвалим внимательного ребенка, чем того, кому нужно напоминать о планах, ведь напоминание – это заметная особенность временных условий. Мы отдаем больше должного человеку за «умственную» арифметику, чем за выполненную на бумаге, поскольку на бумаге заметны стимулы, контролирующие последовательные шаги. Физик-теоретик получает больше признания, чем экспериментатор, ведь поведение последнего зависит от лабораторной практики и наблюдений. Мы больше хвалим тех, кто хорошо ведет себя без надзора, чем тех, за кем нужно наблюдать, и тех, кто говорит на языке от природы, больше, чем тех, кто должен обращаться к грамматическим правилам.

Мы подтверждаем любопытную связь между заслугами и незаметностью контроля над условиями, когда скрываем контроль, чтобы избежать потери заслуг или претендовать на те, которые на самом деле нам не причитаются. Генерал делает все возможное, чтобы сохранить достоинство, когда едет в джипе по пересеченной местности, а флейтист продолжает играть, несмотря на то, что по лицу ползет муха. Мы стараемся не чихать и не смеяться в торжественных случаях, а после совершения досадной ошибки стараемся вести себя так, будто не делали этого. Мы терпим боль, не дрогнув, едим аккуратно, хотя проголодались, небрежно тянемся за выигрышем в карты и рискуем обжечься, медленно опуская горячую тарелку. (Доктор Джонсон сомневался в ценности этого: извергнув полный рот горячей картошки, он воскликнул изумленным спутникам: «Дурак бы проглотил ее!») Иными словами, мы сопротивляемся любому состоянию, в котором вели бы себя недостойным образом.

Мы стараемся добиться признания, маскируя или скрывая контроль. Телевизионный диктор использует суфлер, который находится вне поля зрения, а лектор заглядывает в записи лишь украдкой, и кажется, что оба говорят либо по памяти, либо экспромтом, хотя на самом деле – и это менее похвально – читают. Мы пытаемся добиться признания, придумывая менее убедительные причины для собственного поведения. Мы «сохраняем лицо», приписывая собственное поведение менее заметным или весомым причинам, – например, ведем себя, будто нам ничего не угрожает. Подобно Иерониму Стридонскому, мы возводим нужду в добродетель, действуя так, как вынуждены, словно нас не принуждали. Мы скрываем принуждение, делая больше, чем требуется: «И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два»[28]. Мы пытаемся избежать дискредитации за предосудительное поведение, ссылаясь на непреодолимые причины; как заметил Шодерло де Лакло в «Опасных связях»: «Женщина должна иметь предлог, чтобы отдаться мужчине. Что может быть лучше, чем создать впечатление, что она уступает силе?»

Мы превозносим причитающиеся нам заслуги, подвергая себя условиям, которые обычно порождают недостойное поведение, при этом воздерживаясь от недостойных поступков. Мы ищем условия, в которых поведение позитивно подкреплено, а затем отказываемся от него; мы обманываем искушение, как святой в пустыне максимизировал достоинства аскетической жизни, организуя присутствие поблизости красивых женщин или вкусной еды. Мы продолжаем наказывать себя, как флагелланты[29], когда могли бы легко остановиться, или подчиняемся судьбе мученика, когда могли бы убежать.

Думая о чужих заслугах, мы минимизируем видимость причин их поведения. Мы прибегаем к мягкому назиданию, а не к наказанию, потому что обусловленные подкрепления менее заметны, чем необусловленные, а избегание более похвально, чем прямое бегство. Мы даем ученику подсказку, а не рассказываем весь ответ, который он получит сам, если достаточно подсказки. Мы просто предлагаем или советуем, а не приказываем. Мы даем разрешение тем, кто и так собирается вести себя предосудительно, как епископ, который, руководя трапезой, объявляет: «Кому нужно курить, пусть курит». Мы облегчаем людям задачу сохранить лицо, принимая их объяснения поведения, какими бы неправдоподобными они ни были. Мы проверяем достойность похвалы, давая людям причины вести себя неподобающе. Терпеливая Гризельда у Чосера доказала верность мужу, не поддаваясь на многочисленные поводы для неверности.

Отдавать должное в обратной пропорции к очевидности причин поведения может быть просто вопросом хорошего воспитания. Мы разумно используем ресурсы. Нет смысла хвалить человека за то, что он все равно сделает, и вероятность этого мы оцениваем по видимым признакам. Мы склонны похвалить, когда не знаем другого способа добиться результата, если нет иных причин, по которым человек должен вести себя иначе. Если похвала не приведет ни к каким изменениям, мы ее не даем. Мы не оцениваем рефлексы, поскольку укрепить их можно только с большим трудом и с помощью оперантного подкрепления, а то и вообще невозможно. Мы не ставим в заслугу то, что сделано случайно. Мы не ставим себе в заслугу то, что сделано другими; например, не хвалим за подачу милостыни, если люди трубят перед собою, поскольку «они уже получают награду свою»[30]. (Разумное использование ресурсов часто очевиднее в отношении наказания. Мы не наказываем, если это ничего не изменит, – например, если поведение случайно или совершено слабоумным или душевнобольным человеком.)

Хорошее воспитание может объяснить, почему мы не хвалим людей, которые явно работают только ради похвалы. Поведение заслуживает одобрения в том случае, если более чем просто достойно похвалы. Если те, кто работает ради похвалы, не приносят никакой другой пользы, похвала напрасна. Она может помешать воздействию других последствий; игрок, который работает ради аплодисментов и «играет на трибуну», менее чутко реагирует на условия процесса.

Мы, видимо, заинтересованы в рациональном использовании, если называем вознаграждения и наказания «справедливыми» или «несправедливыми», «честными» или «нечестными». Нас интересует, чего человек «заслуживает», или, как формулирует словарь, обладает ли он «теми или иными свойствами, качествами, достойными какой-либо оценки, отношения, внимания и т. п.». Слишком щедрое вознаграждение – это больше, чем необходимо для поддержания поведения. Оно особенно несправедливо, когда не сделано ничего, чтобы его заслужить, или когда, по сути, сделанное заслуживает наказания. Слишком сильное наказание также несправедливо, особенно когда ничего не сделано, чтобы его заслужить, или когда человек вел себя хорошо. Несоизмеримые последствия могут вызвать проблемы; например, удача часто подкрепляет праздность, а неудача наказывает трудолюбие. (Подкрепление, о котором идет речь, не обязательно осуществляется другими. Удача или неудача вызывают неприятности, когда они не заслужены.)

Мы пытаемся исправить несовершенные условия, говоря, что человек должен «ценить» удачу. Мы имеем в виду, что отныне он должен действовать так, чтобы справедливо подкреплять то, что уже получил. Фактически можно считать, что человек способен ценить вещи в том случае, если трудился для них. (Этимология слова «ценить» очень важна: ценить поведение человека – значит назначать ему цену. «Оценка» и «уважение» – родственные понятия. Мы оцениваем поведение в смысле оценки уместности подкрепления. Мы уважаем, просто обращая внимание. Таким образом, мы уважаем достойного противника в том смысле, что обращаем внимание на его силу. Человек завоевывает уважение, добиваясь внимания, и мы не уважаем тех, кто «не заслуживает внимания». Несомненно, мы особенно замечаем вещи, которые ценим или уважаем, но при этом не обязательно ставим им цену.)

В наших соображениях о достоинстве или ценности есть нечто большее, чем хорошее воспитание или соответствующая оценка подкрепляющих средств. Мы не только хвалим, одобряем, приветствуем или аплодируем человеку, мы «восхищаемся» им, и это слово близко к «удивляться» или «изумляться». Мы испытываем благоговение перед необъяснимым, и неудивительно, что восхищаемся поведением по мере уменьшения его понимания. И, конечно, все непонятное приписываем автономному человеку. Первые трубадуры, читавшие длинные стихи, должны были казаться одержимыми (и сами призывали музу для вдохновения), как сегодня актер, произносящий заученные строки, выглядит одержимым персонажем, которого играет. Боги говорили через оракулов и жрецов, которые читали Священное Писание. Идеи чудесным образом появляются в бессознательных процессах мышления интуитивных математиков, которые вызывают больше восхищения, чем математики, которые действуют обдуманными шагами. Творческий гений художника, композитора или писателя – это своего рода дух.

Восхищаясь поведением, мы, похоже, апеллируем к чудесам, поскольку не способны подкрепить его иначе. Мы можем принуждать солдат рисковать жизнью или выплачивать им за это щедрое вознаграждение и в обоих случаях можем не восхищаться ими. Но, чтобы побудить человека рисковать, когда он не должен и не имеет очевидного поощрения, не остается ничего другого, кроме восхищения. Разница между проявлением восхищения и похвалой очевидна, когда восхищаемся поведением, на которое восхищение не повлияет. Мы можем восхититься научным достижением, произведением искусства, музыкальным сочинением или книгой, но в такое время или таким образом, что повлиять на ученого, художника, композитора или писателя не можем, хотя при возможности должны похвалить его и предложить иные виды поддержки. Мы восхищаемся генетической одаренностью – физической красотой, способностями или доблестью народа, семьи или отдельного человека, – но не чтобы изменить ее. (Восхищение может в итоге изменить генетическую одаренность, повлияв на селекцию, правда совсем в других временных рамках.)

То, что мы можем назвать «борьбой за достоинство», имеет много общих черт с борьбой за свободу. Лишение позитивного подкрепления вызывает аверсивные реакции, а когда людей лишают похвалы или восхищения или же возможности получить похвалу или восхищение, они реагируют соответствующим образом. Они убегают от тех, кто их обделяет, или нападают, чтобы ослабить их эффективность. Литература достоинства выявляет тех, кто посягает на достоинство человека, описывает используемые методы и предлагает необходимые меры. Как и литература свободы, она не слишком сосредоточена на простом бегстве, предположительно, потому, что наставления здесь не слишком нужны. Вместо этого она сосредоточена на ослаблении тех, из-за кого другие лишены заслуг. Меры редко столь же жестки, как рекомендуемые литературой свободы, вероятно, потому, что лишение заслуг в целом не столь аверсивно, как боль или смерть. Зачастую эти меры не более чем словесные; мы реагируем на лишающих нас должного признания людей протестом, противодействием или осуждением их и их действий. (То, что испытывает протестующий человек, обычно называют «обидой», определяемой как «выражение возмущенного недовольства», но мы протестуем не по этой причине. Мы и протестуем, и обижаемся, поскольку нас лишили чести получить похвалу или восхищение.)

Большая часть литературы достоинства связана с правосудием и уместностью поощрений или наказаний. Когда рассматривается вопрос об уместности наказания, на карту ставятся и свобода, и достоинство. Экономические практики входят в литературу при определении справедливой цены или достойной зарплаты. Первый протест ребенка «Так нечестно» обычно связан с размером награды или наказания. Здесь мы имеем дело с частью литературы достоинства, протестующей против посягательств на достоинство личности. Человек делает это (и кстати, чувствует возмущение), когда его без причины толкают, ставят подножки или понукают, заставляют работать не с теми инструментами, обманом провоцируют на глупые поступки с товарами из магазина розыгрышей или заставляют вести себя унизительным образом, как в концлагере. Он возмущается излишним контролем. Мы оскорбляем его, предлагая заплатить за услуги, которые он оказал в качестве одолжения, подразумевая меньшую щедрость или благожелательность с его стороны. Студент протестует, когда мы говорим известный ему ответ, лишая его заслуги, которая полагалась бы за знание. Дать набожному человеку доказательство существования Бога – значит разрушить его тягу к искренней вере. Мистик возмущается ортодоксальностью; антиномизм придерживается позиции, что хорошее поведение, основанное на соблюдении правил, не является признаком истинной доброты. Нелегко продемонстрировать гражданскую сознательность в присутствии полиции. Требование от гражданина подписать клятву верности означает отказ от лояльности, на которую он мог бы претендовать в противном случае, ведь любое последующее лояльное поведение может быть приписано клятве.

Художник возражает (и обижается), когда ему говорят, что картина хорошо продается, а писатель – что он пишет халтуру, а законодатель – что он поддерживает меру для получения голоса. Мы, скорее всего, возразим (и обидимся), если нам скажут, что мы подражаем человеку, которым восхищаемся, или повторяем лишь то, что слышали от кого-то или читали в книгах. Мы возражаем (и обижаемся) против любого предположения, что аверсивные последствия, вопреки которым мы ведем себя хорошо, не важны. Так, мы возражаем против утверждений, будто гора, на которую мы собираемся взобраться, на самом деле не трудная; враг, которого мы собираемся атаковать, на самом деле не грозный; работа, которую мы делаем, на самом деле не очень тяжелая, или, вслед за Ларошфуко, что мы ведем себя хорошо, поскольку у нас не хватает силы характера вести себя плохо. Когда П. У. Бриджмен утверждал, что ученые в особенности склонны признавать и исправлять свои ошибки потому, что в науке ошибка обязательно будет кем-то обнаружена, его сочли оспаривающим добродетель ученых.

Время от времени прогресс в области физических и биологических технологий, как представляется, угрожает ценности или достоинству, уменьшая шансы заслужить похвалу или восхищение. Медицинская наука уменьшила необходимость страдать молча и возможность вызвать восхищение. Пожаробезопасные здания не оставляют места для храбрых пожарных, безопасные корабли – для храбрых моряков, безопасные самолеты – для храбрых пилотов. В современной конюшне нет места Гераклу. Когда изнурительная и опасная работа больше не требуется, трудяги и храбрецы выглядят глупо.

Литература достоинства вступает здесь в конфликт с литературой свободы, где отдается предпочтение уменьшению аверсивных свойств повседневной жизни, поскольку поведение становится менее тяжелым, опасным или болезненным. Стремление к достоинству личности иногда преобладает над свободой от аверсивной стимуляции – например, когда, не считаясь с медицинскими вопросами, безболезненные роды принимаются не так охотно, как безболезненная стоматология. Военный эксперт Джон Фуллер писал: «Высшие военные награды даются за храбрость, а не за ум, и внедрение нового оружия, принижающего индивидуальную доблесть, встречает неприятие»[31]. Против некоторых средств экономии труда до сих пор выступают на основании того, что они снижают ценность продукта. Например, ручные пильщики, по всей видимости, выступали против введения лесопилок и разрушали их, поскольку под угрозой оказались их рабочие места. Важно и то, что лесопилки снижали ценность людского труда, уменьшая стоимость распиленных досок. В этом конфликт. Однако свобода обычно побеждает достоинство. Люди восхищаются тем, что кто-то подвергается опасности, боли и тяжелому труду, но почти каждый готов отказаться от похвалы за это.

Технология поведения дается не так легко, как физическая и биологическая, так как угрожает слишком многим оккультным признакам. Алфавит – великое изобретение, позволившее людям хранить и передавать сведения о своем вербальном поведении и без особых усилий учиться тому, чему другие учились упорным трудом. То есть учиться из книг, а не в непосредственном, возможно болезненном, контакте с реальным миром. Пока люди не поняли исключительных преимуществ возможности учиться на опыте других, очевидное разрушение личных достоинств вызывало возражения. В «Федре» Платона египетский царь Фамус заявляет: те, кто учится по книгам, имеют лишь видимость мудрости, а не саму мудрость. Просто прочитать то, что кто-то написал, менее похвально, чем сказать то же по тайным причинам. Человек, читающий книгу, кажется всезнающим, но, по словам Фамуса, он «ничего не знает». А когда текст используется для облегчения запоминания, память отходит на второй план. Читать менее похвально, чем излагать заученное. Существует множество иных способов, с помощью которых, уменьшая необходимость в изнурительной, болезненной и опасной работе, технология поведения уменьшает шанс вызвать восхищение. Логарифмическая линейка, счетная машина и компьютер – враги математического ума. И здесь выигрыш в свободе от аверсивной стимуляции может компенсировать потерю восхищения.

Иногда кажется, что, не считая технологических приложений, никакого компенсирующего выигрыша нет, если достоинство или ценность уменьшаются в результате фундаментального научного анализа. Природа научного прогресса такова, что функции автономного человека одна за другой отходят по мере лучшего понимания роли окружающей среды. Научная концепция выглядит унизительной – в итоге не остается ничего, что автономный человек мог бы поставить себе в заслугу. Касательно восхищения в смысле изумления, восхищает нас поведение, которое мы пока не можем объяснить. Наука, естественно, стремится к более полному объяснению поведения; ее цель – уничтожение тайны. Защитники достоинства будут протестовать, тем самым откладывая достижение, за которое, в традиционном понимании, человек получил бы наибольшую похвалу и за которое им бы больше всего восхищались.

Мы признаем достоинство или ценность человека, когда воздаем ему должное за его действия. Размер благодарности обратно пропорционален очевидности причин поведения. Если мы не знаем, почему человек ведет себя так, как ведет, мы относим его поведение на его счет. Мы пытаемся получить дополнительные заслуги, скрывая причины, по которым ведем себя определенным образом, или утверждая, что действовали по менее веским причинам. Мы избегаем ущемления заслуг других, незаметно контролируя их. Мы восхищаемся людьми в той мере, в какой не в состоянии объяснить их поступки, а слово «восхищаться» означает «удивляться». То, что можно назвать литературой достоинства, заботится о сохранении заслуг. Она может выступать против технологических достижений, включая технологию поведения, поскольку они лишают шансов восхищаться, и против базового анализа, потому что он предлагает альтернативное объяснение поведения, за которое сам человек ранее был удостоен похвалы. Таким образом, литература сама встает на пути дальнейших достижений человека.

4. Наказание

Свобода иногда определяется как отсутствие сопротивления или ограничений. Колесо свободно вращается, если в подвеске мало трения, лошадь освобождается от столба, к которому привязана, человек избавляется от ветки, за которую зацепился, взбираясь на дерево. Физическое ограничение – очевидное условие, которое кажется особенно полезным для определения свободы, но в отношении некоторых важных вопросов это метафора, причем не очень удачная. Людей действительно контролируют путы, наручники, смирительные рубашки, стены тюрем и концентрационных лагерей. Однако то, что можно назвать поведенческим контролем, – ограничение, налагаемое условиями подкрепления, – совсем другое дело.

За исключением случаев физического сдерживания, человек свободен и сохраняет достоинство меньше всего, когда ему угрожает наказание, а это, к сожалению, происходит часто. Оно распространено в природе, а мы многому учимся у нее. Ребенок неуклюже бежит, падает и получает травму; он дотрагивается до пчелы – и его жалят; он берет кость у собаки – и его кусают; в результате он учится не повторять подобных вещей. Именно чтобы избежать различных форм естественного наказания, люди построили более комфортный и менее опасный мир.

Слово «наказание» обычно используется для обозначения условий, намеренно созданных другими с целью подкрепления. (Наказание не следует путать с аверсивным контролем, с помощью которого людей побуждают вести себя определенным образом. Наказание используется, чтобы побудить людей не вести себя определенным образом.) Человек прибегает к нему, критикуя, высмеивая, обвиняя или физически нападая на другого, чтобы подавить нежелательное поведение. Государство часто определяется в терминах карательной власти, а некоторые религии учат, что за греховным поведением последует вечное наказание самого ужасного рода.

Следует ожидать, что литература свободы и достоинства будет выступать против подобных мер и стремиться к «миру, где наказание распространено меньше или отсутствует вообще». До определенного момента так и было. Однако карательные санкции все еще распространены. Люди по-прежнему контролируют друг друга чаще через порицание или обвинение, чем через одобрение или похвалу. Армия и полиция остаются самыми мощными рычагами власти, прихожанам время от времени напоминают об адском огне, а учителя отказались от розги, чтобы заменить ее более тонкими формами наказания. Любопытно, что защитники свободы и достоинства не только не выступают против подобных мер, но в значительной степени ответственны за то, что они все еще с нами. Это странное положение вещей можно понять, взглянув на то, как организм реагирует на наказание.

Наказание призвано убрать из репертуара неловкое, опасное или нежелательное поведение исходя из следующего предположения: наказанный человек с меньшей вероятностью повторит поведение. К сожалению, все не так просто. Поощрение и наказание отличаются не только направлением изменений, которые вызывают. Ребенок, которого строго наказали за сексуальные игры, не обязательно станет менее склонным продолжать их. Человек, которого посадили в тюрьму за насилие, не обязательно будет менее склонен к нему. Наказуемое поведение, скорее всего, появится вновь после отмены карательных условий.

То, что представляется предполагаемым эффектом наказания, часто можно объяснить другими способами. Например, наказание способно вызвать несовместимые эмоции. Мальчик, жестоко наказанный за сексуальные игры, может больше не быть, так сказать, в настроении продолжать, а бегство с целью спастись от карателя несовместимо с нападением на него. Будущие случаи сексуальных игр или насильственного нападения могут вызвать подобное несовместимое поведение через обусловливание. Ощущается ли этот эффект как стыд, вина или чувство греха, зависит от того, кто наказывает – окружающие, правительство или церковь соответственно.

Аверсивное состояние, вызываемое наказанием (и ощущаемое по-разному), имеет гораздо более важный эффект. Человек может впоследствии вести себя буквально «чтобы избежать наказания». Это возможно путем изменения поведения. Некоторые пути являются деструктивными и дезадаптивными или невротическими – их тщательно изучили. Так называемые динамизмы Фрейда – это способы, с помощью которых подавленные желания обходят цензуру и выражаются, но их можно интерпретировать как способы, которыми люди избегают наказания. То есть человек может вести себя так, что не будет наказан, поскольку данное поведение нельзя увидеть, например фантазировать или мечтать. Он может сублимировать, участвуя в поведении, имеющем схожие подкрепляющие эффекты, но не наказывающемся. Он может вытеснять наказуемое поведение, направляя его на объекты, которые не могут наказать, – например, проявлять агрессию по отношению к физическим объектам, детям или мелким животным. Он может смотреть или читать о тех, кто занимается наказуемым поведением, идентифицируя себя с ними, или интерпретировать их поведение как наказуемое, проецируя собственные склонности. Он может рационализировать поведение, приводя причины либо себе, либо другим, которые делают его не подлежащим наказанию, например утверждая, что наказывает ребенка для его же блага.

Существуют и более эффективные способы. Можно избежать ситуаций, в которых возникает наказуемое поведение. Человек, наказанный за пьянство, может «оставить искушение позади», держась подальше от мест, где велика вероятность выпить слишком много. Студент, которого наказали за неуспеваемость, может избегать ситуаций, когда его отвлекают от учебы. Еще одна стратегия – изменить окружающую среду, чтобы поведение с меньшей вероятностью являлось наказуемым. Мы ослабляем естественные карательные условия, когда ремонтируем сломанную лестницу, чтобы уменьшить вероятность падения, и ослабляем карательные социальные условия, общаясь с более терпимыми друзьями.

Еще одна стратегия – изменение вероятности того, что наказуемое поведение произойдет. Человек, которого часто наказывают за вспыльчивость, может досчитать до десяти, прежде чем действовать; он избегает наказания, если во время подсчета его склонность к агрессивным действиям снижается до управляемого уровня. Или меняет физиологическое состояние в целях контроля агрессии, например приняв транквилизатор. Люди даже прибегают к хирургическим методам – например, кастрируют себя или следуют библейскому предписанию отсечь искушающую руку. Карательные условия способны побудить мужчину искать или создавать среду, в которой он, скорее всего, будет заниматься поведением, вытесняющим наказуемые формы. Он избегает неприятностей, например упорно «делая что-то другое». (Многое поведение, которое кажется иррациональным в смысле отсутствия положительных подкрепляющих последствий, может иметь эффект вытеснения поведения, подлежащего наказанию.) Человек предпринимает шаги и для усиления условий, которые научат его останавливаться: например, принимает лекарства, под воздействием которых курение или выпивка вызывают сильные аверсивные последствия вроде тошноты, или подвергает себя сильным этическим, религиозным или правительственным санкциям.

Все это можно совершить самому, чтобы уменьшить вероятность наказания, но это способны сделать и другие люди. Физические технологии уменьшили количество случаев, когда люди подвергаются естественному наказанию, а социальная среда преобразована с целью уменьшить вероятность наказания от рук окружающих. Можно отметить некоторые знакомые стратегии.

Наказуемое поведение сводится к минимуму при создании обстоятельств, в которых его вероятность мала. Характерным примером является монастырь. В мире, где доступна только простая пища в умеренном количестве, никто не подвергается ни естественному наказанию в виде переедания, ни социальному наказанию в виде неодобрения, ни религиозному наказанию в виде греха чревоугодия. Гетеросексуальное поведение невозможно при раздельном проживании полов, а заместительное сексуальное поведение, вызываемое порнографией, невозможно в отсутствии порнографических материалов. Сухой закон – это попытка контролировать потребление алкоголя путем его изъятия из окружающей среды. Он до сих пор практикуется в некоторых государствах и почти повсеместно, когда алкоголь не продается несовершеннолетним, в определенное время суток или в определенные дни. Уход за алкоголиком, помещенным в стационар, обычно включает и контроль за питанием. Употребление других вызывающих зависимость наркотиков контролируется таким же образом. Неконтролируемое агрессивное поведение подавляется путем помещения человека в одиночную камеру, где ему не на кого нападать. Воровство контролируется путем запирания всего, что можно украсть.

Другой вариант – разрушение условий, при которых подкрепляется наказуемое поведение. Истерики часто исчезают, когда на них перестают обращать внимание, агрессивное поведение ослабляется, если убедиться, что оно ничего не приносит, а переедание контролируется, если сделать пищу менее вкусной. Иная техника – это создание условий, при которых поведение может проявляться без наказания. Святой Павел рекомендовал брак как средство снижения неприемлемых форм сексуального поведения, и по тем же причинам рекомендовалась порнография. Литература и искусство позволяют «сублимировать» другие виды проблемного поведения. Наказуемое поведение можно подавить, усилив любое поведение, которое его вытесняет. Организованный спорт иногда поощряется на том основании, что создает среду, где молодежь слишком занята, чтобы нарываться на неприятности. Если все это не помогает, наказуемое поведение можно сделать менее вероятным, изменив физиологические условия. Гормоны можно использовать для изменения сексуального поведения, хирургию (как при лоботомии) – для контроля насилия, транквилизаторы – для контроля агрессии, а депрессанты аппетита – для контроля переедания.

Меры такого рода, несомненно, часто противоречат друг другу и могут иметь непредвиденные последствия. Контролировать поставки алкоголя во время сухого закона оказалось невозможно, а половая сегрегация может привести к нежелательному гомосексуализму. Чрезмерное подавление поведения, которое в противном случае было бы сильно подкреплено, может привести к отказу от участия в наказывающей группе. Однако данные проблемы, по сути, разрешимы, и мир, где наказуемое поведение редко или никогда не проявляется, возможен. Мы пытаемся создать его для тех, кто не способен самостоятельно решить проблему наказания, например для младенцев, слабоумных или психически больных, и, если бы это можно было сделать для всех, удалось бы сэкономить много времени и энергии.

Защитники свободы и достоинства возражают против подобного решения проблемы наказания. Такой мир порождает только автоматическую доброту. Томас Хаксли[32] не видел в этом ничего плохого: «Если бы какая-нибудь великая сила согласилась заставить меня всегда думать то, что верно, и делать то, что правильно, при условии, что я буду чем-то вроде часов и буду заводиться каждое утро, прежде чем встану с постели, я бы немедленно согласился на такое предложение». Но Джозеф Вуд Кратч[33] называет это малоправдоподобным представлением «протомодерна» и разделяет презрение Томаса Элиота к «системам столь совершенным, что никому не нужно быть добрым».

Проблема в следующем: наказывая человека за плохое поведение, мы оставляем за ним право понять, как вести себя хорошо и получить похвалу за хорошее поведение. Но если он ведет себя хорошо по причинам, которые мы только что рассмотрели, это заслуга окружающей среды. Речь об атрибуте автономного человека. Люди должны вести себя хорошо потому, что они хорошие. В «совершенной» системе никто не нуждается в доброте.

Безусловно, есть веские причины думать хуже о человеке, который добр лишь автоматически, поскольку в этом меньше личного. В мире, где не нужно много работать, он не научится выдерживать тяжелую работу. В мире, где медицинская наука облегчила боль, он не научится воспринимать болезненные раздражители. В мире, где автоматическая доброта поощряется, он не научится воспринимать наказания, связанные с плохим поведением. Чтобы подготовить людей к миру, где нельзя быть добрым автоматически, нужно соответствующее обучение. Однако это не означает постоянную карательную среду, и нет причин препятствовать прогрессу на пути к миру, в котором люди могут быть автоматически добрыми. Трудно побудить людей не быть хорошими, а вести себя хорошо.

Вопрос снова в видимости контроля. По мере того как условия окружающей среды становятся все менее заметны, доброта автономного человека становится все очевиднее, и имеется несколько причин, по которым карательный контроль становится незаметным. Простой способ избежать наказания – избегать карателей. Сексуальные игры становятся тайными, а жестокий человек нападает только тогда, когда рядом нет полиции. Каратель компенсирует это маскировкой. Родители часто подглядывают за детьми, а полицейские носят штатское. Тогда побег должен стать более изощренным. Если автомобилисты соблюдают скоростной режим тогда, когда видят полицию, скорость можно контролировать с помощью радара. Однако водитель устанавливает электронное устройство, сообщающее, когда используется радар. Государство, которое превращает граждан в шпионов, или религия, пропагандирующая концепцию всевидящего Бога, делает побег от карателя практически невозможным. То есть карательные условия максимально эффективны. Люди ведут себя хорошо несмотря на отсутствие видимого контроля.

Однако отсутствие контролера легко понять неправильно. Обычно говорят, что контроль становится интернализованным, а это другой способ донести следующее: он переходит от окружающей среды к автономному человеку, а в действительности просто становится менее заметным. Один из видов контроля, о котором говорят, что он интернализируется, представлен иудеохристианской совестью и фрейдовским Сверх-Я. Эти внутренние агенты говорят тихим голосом, указывая человеку, что делать и, в частности, чего не делать. Эти слова берутся из общества. Совесть и Сверх-Я – наместники общества, и как теологи, так и психоаналитики признают их внешнее происхождение. Если ветхозаветный Адам, или Оно, говорит о личном благе, обусловленном генетической одаренностью человека, то совесть, или Сверх-Я, говорит о том, что хорошо для других.

Совесть, или Сверх-Я, возникает не просто в результате маскировки карателей. Она представляет собой ряд вспомогательных практик, которые делают карательные санкции эффективнее. Мы помогаем человеку избежать наказания, рассказывая о карательных условиях, мы предупреждаем его не вести себя так, за что он, скорее всего, понесет наказание, и советуем вести себя так, чтобы избежать его. Многие религиозные и государственные законы имеют подобные эффекты. Они описывают обстоятельства, при которых одни формы поведения наказываются, а другие – нет. Поговорки, афоризмы и прочие формы народной мудрости часто содержат полезные правила. «Семь раз отмерь, один раз отрежь» – предписание, вытекающее из анализа определенных видов условий: отрез ткани без измерения будет наказан скорее, чем тщательное измерение, а затем, возможно, более точное действие. «Не укради» – это предписание, вытекающее из социальных условий: воров наказывают.

Следуя правилам, которые другие вывели из карательных условий в естественной и социальной среде, человек часто может избежать наказания. И правила, и условия, порождающие поведение, подчиняющееся правилам, могут быть заметными. Однако их можно выучить и вспомнить позднее – тогда процесс незаметен. Человек сам говорит себе, что делать и чего не делать, легко упустить из виду то, что этому его научило вербальное сообщество. Когда человек выводит собственные правила из анализа карательных условий, мы с большой вероятностью похвалим его за последующее хорошее поведение, зато видимые этапы просто исчезают в истории.

Когда карательные условия являются просто частью несоциального окружения, ясно, что происходит. Мы не позволяем человеку самостоятельно учиться водить машину, ставя его перед сильными карательными условиями. Мы не отправляем его на оживленное шоссе без подготовки и не возлагаем на него ответственность за происходящее. Мы обучаем его безопасному и умелому вождению, учим его правилам, позволяем начать водить машину в учебном устройстве, где карательные санкции сведены к минимуму или вовсе отсутствуют. Затем выводим его на относительно безопасную трассу. Если добьемся успеха, удастся воспитать безопасного и умелого водителя, вообще не прибегая к наказанию, даже если условия, при которых он будет водить всю оставшуюся жизнь, будут в высшей степени карательными. Мы, скорее всего, безосновательно скажем, что он приобрел «знания», необходимые для безопасного вождения, или теперь он «хороший водитель», а не человек, который умеет хорошо водить машину. Когда условия носят социальный характер, в особенности организованы религиозными организациями, мы с гораздо большей вероятностью делаем вывод о «внутреннем знании блага» или внутренней доброте.

Доброта, которой приписывается хорошее поведение, является частью достоинства или значимости человека и показывает такую же обратную зависимость от видимости контроля. Мы приписываем наибольшую доброту тем, кто никогда не вел себя плохо и, следовательно, никогда не получал наказаний, и тем, которые ведут себя хорошо, не прибегая к правилам. Обычно таким человеком изображают Иисуса. Мы предполагаем меньше доброты в тех, кто ведет себя хорошо только потому, что был наказан. Исправившийся грешник иногда похож на святого по природе, но тот факт, что он подвергался наказанию, накладывает определенный порог природной доброты. Близко к исправившемуся грешнику те, кто проанализировал карательные условия окружения и вывел правила, которым стали следовать для избегания наказания. Меньшее количество доброты приписывается тем, кто следует правилам, сформулированным другими, и очень малое, если правила и непредвиденные обстоятельства, поддерживающие поведение, управляемое правилами, бросаются в глаза. Мы вообще не приписываем доброту тем, кто ведет себя хорошо только под постоянным наблюдением карающего агента, такого как полиция.

Доброта, как и другие аспекты достоинства или значимости, усиливается по мере ослабления видимого контроля, как и свобода. Поэтому они ассоциируются. Джон Стюарт Милль[34] считал, что единственное достойное добро проявляется в человеке, который ведет себя хорошо, хотя может вести себя плохо, и только такой человек свободен. Милль не являлся сторонником закрытия публичных домов, они должны оставаться открытыми, чтобы люди могли достичь свободы и достоинства через самоконтроль. Однако данный аргумент убедителен в том случае, если мы пренебрегаем причинами, по которым люди ведут себя хорошо, когда, очевидно, могут вести себя плохо. Одно дело – запретить игру в кости и карты, продажу алкоголя и закрыть публичные дома. Другое – сделать все эти вещи аверсивными, например наказывая за поведение, которое они вызывают, называя их «дьявольскими искушениями», изображая трагическую судьбу пьяницы или описывая заражение венерическими заболеваниями от проституток. Эффект может быть одинаковым: люди способны не играть в азартные игры, не пить и не ходить к проституткам, однако тот факт, что они не могут этого делать в одной среде и не делают в другой, – факт, относящийся к технике контроля, а не к доброте или свободе. В одной среде причины хорошего поведения ясны, в другой их легко упустить и забыть.

Иногда говорят, что дети не готовы к свободе самоконтроля, пока не достигнут сознательного возраста. До тех пор их нужно либо держать в безопасной среде, либо наказывать. Если наказание можно отложить до достижения сознательного возраста, то от него можно вообще отказаться. Это означает лишь то, что безопасная среда и наказание – единственные доступные меры, пока ребенок не познакомится с ситуациями, которые дают ему иные причины вести себя хорошо. Часто невозможно организовать соответствующие условия для примитивных людей, и та же путаница между видимостью и интернализованным контролем проявляется, когда говорят, будто примитивные народы не готовы к свободе. К чему они не готовы, так это к типу контроля, который требует особой истории условий.

Многие вопросы карательного контроля поднимаются в связи с концепцией ответственности – атрибутом, который, как считается, отличает человека от других животных. Ответственный человек – это «заслуживающий» человек. Мы признаем его заслуги, когда он ведет себя хорошо, чтобы он продолжал так поступать. Чаще всего мы используем данный термин, когда он заслуживает наказания. Мы считаем человека ответственным за его поведение в том смысле, что он может быть справедливо или честно наказан. Это снова вопрос хорошего воспитания, разумного использования подкреплений, «соответствия наказания преступлению». Большее наказание, чем необходимо, обходится дорого и может подавить желаемое поведение, а слишком малое – расточительно или вообще не дает никакого эффекта.

Юридическое определение ответственности (и справедливости) отчасти связано с фактами. Действительно ли человек вел себя определенным образом? Были ли обстоятельства таковы, что поведение наказуемо по закону? Если да, какие законы применимы, какие наказания предусмотрены? Но другие вопросы, похоже, касаются внутреннего человека. Был ли поступок преднамеренным или умышленным? Был ли он совершен в порыве гнева? Знал ли человек разницу между добром и злом? Знал ли о возможных последствиях собственного поступка? Все эти вопросы о целях, чувствах, знаниях и прочем можно переформулировать в терминах среды, в которую попал человек. То, что он «намеревается сделать», зависит от действий в прошлом и их результатов. Человек действует не потому, что «ощущает гнев»; он действует и ощущает гнев по общей причине, которая не уточняется. Заслуживает ли он наказания, когда все условия приняты во внимание, – вопрос о вероятных результатах: будет ли он после наказания вести себя по-другому при повторном возникновении аналогичных обстоятельств? В настоящее время существует тенденция подменять ответственность контролируемостью, а она вряд ли будет рассматриваться как свойство автономного человека, поскольку явно намекает на внешние условия.

Утверждение «Только свободный человек может отвечать за свое поведение» имеет двойное значение, зависящее от того, что нас интересует: свобода или ответственность. Если хотим сказать, что люди ответственны, не стоит нарушать их свободу, поскольку, если они не свободны в своих действиях, они не могут нести ответственность. Если хотим сказать, что они свободны, нужно возлагать на них ответственность за их поведение, сохраняя карательные условия, поскольку, если бы они вели себя так же при очевидных некарательных условиях, было бы ясно: они не свободны.

Любое изменение среды, в которой люди автоматически становятся хорошими, угрожает ответственности. В борьбе с алкоголизмом, например, традиционной практикой является карательная. Пьянство называется «неправильным», и этические санкции налагаются равными (порождаемое состояние ощущается как стыд). Или классифицируется как незаконное и подвергается правительственным санкциям (порождаемое состояние ощущается как вина). Или называется «греховным» и наказывается религиозными организациями (порождаемое состояние ощущается как чувство греха). Эта практика не принесла заметного успеха, поэтому предприняли другие попытки контроля. Медицинские данные представляются вполне уместными. Люди различаются по толерантности к алкоголю и склонности к зависимости. Став алкоголиком, человек может пить, чтобы облегчить тяжелые симптомы абстиненции, которые не всегда принимаются во внимание теми, кто никогда их не испытывал. Медицинские аспекты поднимают вопрос об ответственности: насколько справедливо наказывать алкоголика? Можно ли с воспитательной точки зрения ожидать, что наказание будет эффективным против противостоящих позитивных условий? Не лучше ли лечить заболевание? (Наша культура отличается от «Эревона» Сэмюэля Батлера[35] тем, что не налагает карательных санкций на болезнь.) По мере снижения ответственности наказание смягчается.

Молодежная преступность – еще один пример. В традиционном представлении подросток несет ответственность за соблюдение закона и может быть справедливо наказан в случае неповиновения. При этом трудно поддерживать эффективные карательные условия, поэтому ищут другие меры. Доказательства того, что правонарушения чаще встречаются в определенных районах и среди малоимущих, представляются уместными. Человек с большей вероятностью совершит кражу, если у него нет практически ничего своего, если образование не подготовило его к получению и удержанию работы, позволяющей купить необходимое, если работы нет, если не научили соблюдать закон или если он часто видит, как безнаказанно нарушают закон другие. В подобных условиях противоправное поведение получает мощное подкрепление и вряд ли может быть подавлено правовыми санкциями. И условия смягчаются: преступника могут предупредить или отсрочить наказание. Ответственность и наказание ослабевают вместе.

В действительности вопрос в эффективности методов контроля. Мы не решим проблемы алкоголизма и молодежной преступности путем повышения чувства ответственности. Именно среда «ответственна» за объективное поведение, именно среду, а не какие-то свойства личности нужно изменить. Мы понимаем это, когда говорим о карательных условиях в естественной среде. Столкновение головы со стеной наказывается ударом по черепу, но мы не считаем человека ответственным за нестолкновение со стеной и не утверждаем, что ответственность за это возложена на него природой. Природа просто наказывает его, когда он наталкивается на стену. Делая мир менее карательным или обучая людей избегать естественных наказаний, например давая правила, которым стоит следовать, мы не отрицаем ответственности и не угрожаем какому-либо другому оккультному качеству. Мы просто делаем мир безопаснее.

Концепция ответственности особенно уязвима, когда поведение прослеживается в генетических факторах. Можно восхищаться красотой, грацией и цветочувствительностью, но не винить человека за то, что он уродлив, неуклюж или дальтоник. Менее заметные формы генетической одаренности тем не менее вызывают проблемы.

Предположительно, отдельные люди, как и виды в целом, различаются по степени агрессивности их реакции или по степени подкрепления при нанесении агрессивного ущерба, по степени активности сексуального поведения или по степени сексуального подкрепления. Следовательно, несут ли они одинаковую ответственность за контроль агрессивного или сексуального поведения и справедливо ли наказывать их в одинаковой степени? Если мы не наказываем человека за неуклюжесть, следует ли наказывать за вспыльчивость или высокую восприимчивость к сексуальному подкреплению? Недавно данный вопрос поднялся в связи с возможностью наличия у многих преступников генетических аномалий. Концепция ответственности почти не помогает. Вопрос заключается в контролируемости. Мы не можем изменить генетические дефекты наказанием; работать можно только с помощью генетических мер, действующих в гораздо более длительном временном масштабе. Необходимо изменить не ответственность автономного человека, а внешние или генетические условия, от которых зависит поведение человека.

Хотя люди возражают, когда научный анализ связывает их поведение с внешними условиями и тем самым лишает их похвалы и шанса на восхищение, они редко возражают, когда тот же анализ снимает с них вину. Грубый энвайронментализм[36] XVIII и XIX веков быстро стали использовать для отговорок и оправданий. Его высмеивала Джордж Элиот. Ректор в «Адаме Биде» восклицает: «Да, человек не может украсть банкноту, если она не лежит в пределах прямой досягаемости; но он не заставит нас считать его честным, если начнет выть на банкноту за то, что она попалась ему на пути». Алкоголик первым заявляет, что болен, а малолетний преступник – что он жертва неблагоприятного окружения. Ведь если они не виноваты, их нельзя справедливо наказать.

Оправдание в каком-то смысле является обратной стороной ответственности. Те, кто берется что-то делать с поведением человека – по любой причине, – становятся частью среды, на которую перекладывается ответственность. В старом понимании это был неуспевающий студент, «провинившийся» ребенок, нарушающий закон гражданин и бедные, которые беднели от безделья. Теперь принято считать, что нет тупых студентов – есть плохие учителя, нет плохих детей – есть плохие родители, нет преступности, кроме как со стороны правоохранительных органов, и нет лентяев – есть плохая система поощрения. Конечно, мы должны спросить, почему плохи учителя, родители, чиновники и предприниматели. Ошибка, как мы увидим позже, заключается в том, чтобы вообще возлагать ответственность куда-либо, полагая, будто где-то начинается причинно-следственная цепочка.

Как отметил Раймонд Бауэр[37], интересный пример связи между энвайроментализмом и личной ответственностью представляет Советская Россия. Сразу после революции правительство могло утверждать: если многие граждане СССР необразованны, непродуктивны, плохо себя вели и были несчастливы, это потому, что их такими сделала окружающая среда. В таком случае правительство могло изменить среду, используя работу Павлова об условных рефлексах, и все было бы хорошо. Но к началу тридцатых годов правительство использовало шанс, а многие граждане СССР не стали заметно образованнее, продуктивнее, воспитаннее или счастливее. Официальную линию пересмотрели, и Павлов отошел на второй план. На смену пришла целенаправленная психология: гражданин должен получить образование, продуктивно работать, хорошо себя вести и быть счастливым. Советский педагог должен позаботиться о том, чтобы ребенок принял эту ответственность, только не путем навязывания. Однако успехи Второй мировой войны восстановили уверенность в прежнем принципе; правительство все-таки было успешным. Возможно, оно еще не полностью эффективно, но двигалось в правильном направлении. Павлов вернул популярность.

Оправдание контролера трудно задокументировать, но что-то подобное, вероятно, всегда лежит в основе продолжающегося использования карательных методов. Нападки на автоматическую доброту могут свидетельствовать о беспокойстве о существовании автономного человека, но гораздо убедительнее практические соображения. Литература свободы и достоинства сделала контроль над человеческим поведением наказуемым, в значительной степени возлагая на контролера ответственность за аверсивные результаты. Контролер способен избежать ответственности, если удастся сохранить уверенность в том, что человек контролирует сам себя. Учитель, который ставит ученику зачеты, может обвинить того в нежелании учиться. Родитель, который ставит ребенку в заслугу его достижения, может обвинить его в ошибках. Ни учитель, ни родитель в этом случае не виноваты.

Генетические источники человеческого поведения удобны для оправдания. Если некоторые расы отличаются меньшим интеллектом, чем другие, нельзя винить учителя, если он не учит их так же хорошо. Если некоторые люди рождаются преступниками, закон всегда будет нарушаться, каким бы совершенным ни был орган, обеспечивающий его соблюдение. Если люди ведут войну из-за агрессивной природы, не стоит стыдиться неспособности сохранить мир. О стремлении к оправданию говорит тот факт, что мы чаще апеллируем к генетической одаренности для объяснения нежелательных результатов, а не достижений. Те, кто в настоящее время заинтересованы что-то сделать с поведением человека, не могут ставить себе в заслугу последствия, которые можно отнести к генетическим источникам, или винить себя за них. Если они и несут ответственность, то только за будущее вида. Практика приписывания поведения генетическому набору вида в целом или какого-то подразделения, например расы или семьи, может повлиять на практику размножения и в конечном счете на другие способы изменения этого набора. Современный человек в некотором смысле несет ответственность за последствия, если действует или бездействует, однако последствия отдалены и поднимают проблему иного рода, к которой мы в итоге обратимся.

Те, кто применяет наказание, похоже, всегда в безопасности. Наказание за проступки одобряют все, кроме провинившегося. Если оно не приводит к исправлению, это не вина карателя. Хотя данное оправдание не полное. Даже те, кто поступает правильно, могут потратить много времени для осознания, что делать, и так и не понять, как. Они тратят время на перебирание не относящихся к делу фактов, борьбу с искушениями и ненужные исследования методом проб и ошибок. Более того, наказание причиняет боль, никто не может полностью избежать ее или остаться невредимым, даже если боль причиняется другим. Наказывающий не может избежать критики полностью и будет «оправдывать» собственные действия, указывая на последствия наказания, которые компенсируют его аверсивные свойства.

Было бы неправильно включать труды Жозефа де Местра[38] в литературу свободы и достоинства, поскольку он был ярым противником этих принципов, особенно в том виде, в котором они выражены писателями эпохи Просвещения. Тем не менее, выступая против эффективных альтернатив наказанию на том основании, что только наказание оставляет человеку свободу выбора хорошего поведения, эта литература создала потребность в оправдании, мастером которого был де Местр. Вот его аргументы в защиту, возможно, самого ужасного из всех карателей – палача и пыточных дел мастера.

Раздается мрачный сигнал: в дверь стучится ничтожный служитель правосудия и сообщает, что его ожидают. Он отправляется в путь; прибывает на площадь, переполненную взбудораженной толпой. Ему передают узника: или убийцу, или богохульника. Он хватает его, привязывает к горизонтальному кресту; поднимает руку, и наступает ужасная тишина. Не слышно ничего, кроме хруста костей, ломающихся под тяжелым прутом, и воплей жертвы. Затем он развязывает его и несет к колесу; раздробленные конечности закручиваются в спицах; голова свисает, волосы торчат, изо рта, открытого как печь, вырываются лишь несколько бранных слов, которые через определенные промежутки времени становятся мольбой о смерти. И вот палач закончил; его сердце бьется, но это от радости; он аплодирует себе, он говорит себе: «Никто не справился бы лучше меня!» Он спускается и протягивает окровавленную руку, и Закон издалека бросает в нее несколько золотых, которые тот уносит с собой через плотную ограду из людей, отступающих в ужасе. Он садится за стол и ест; затем ложится в постель и засыпает. Просыпаясь на следующий день, он начинает думать о чем-то совершенно отличном от работы, которую делал накануне… Все величие, вся власть, вся дисциплина основаны на палаче. Он – ужас человеческого общества и та нить, которая держит его вместе. Уберите из мира этого непостижимого агента, и в тот же миг порядок уступит место хаосу, троны падут, а общество исчезнет. Бог, который есть источник всякого суверенитета, становится, следовательно, и источником наказания.

Хотя мы больше не прибегаем к пыткам в том мире, который называем «цивилизованным», тем не менее по-прежнему широко используются карательные методы как во внутренних, так и во внешних делах. И, очевидно, по веским причинам. Природа, если не Бог, создала человека так, что им можно управлять. Люди быстро становятся умелыми карателями (если не умелыми контролерами), в то время как альтернативным позитивным мерам научиться нелегко. Необходимость наказания, похоже, подтверждается историей, альтернативные методы угрожают заветным ценностям свободы и достоинства. Поэтому мы продолжаем наказывать и защищать наказание. Современный де Местр мог бы защищать войну в похожих терминах: «Все величие, вся власть, вся дисциплина основаны на солдате. Он – ужас человеческого общества и та нить, которая держит его вместе. Уберите из мира этого непостижимого агента, и в тот же миг порядок уступит место хаосу, правительства падут, а общество исчезнет. Бог, который есть источник всякого суверенитета, становится, следовательно, и источником войны».

Однако есть другие способы, а литература свободы и достоинства не говорит о них.

За исключением случаев физического сдерживания, человек свободен и сохраняет достоинство меньше всего, когда ему угрожает наказание. Следовало бы ожидать, что литература свободы и достоинства выступит против карательных методов, а на самом деле она способствовала их сохранению. Человек, подвергшийся наказанию, не просто менее склонен вести себя определенным образом; как минимум он учится избегать наказания. Некоторые способы сделать это дезадаптивные или невротические, как в случае с так называемыми фрейдовскими динамизмами. Другие включают избегание ситуаций, в которых возникает наказуемое поведение, и совершение поступков, несовместимых с таким поведением. Эти шаги могут предприниматься и чтобы уменьшить вероятность наказания. Однако литература свободы и достоинства возражает против этого как ведущего только к автоматическому добру. При карательных условиях человек свободен вести себя хорошо и заслуживать похвалы, когда делает это. Некарательные условия порождают такое же поведение, но нельзя сказать, что человек свободен, а условия заслуживают похвалы при хорошем поведении. Автономному человеку почти ничего не требуется, чтобы получить похвалу. Он не участвует в моральной борьбе и поэтому не имеет шансов стать нравственным героем или удостоиться внутренних добродетелей.

Наша задача – не поощрять моральную борьбу, не создавать или демонстрировать внутренние добродетели. Она в том, чтобы сделать жизнь менее наказуемой и при этом высвободить время и энергию, затраченные на избегание наказания, для более укрепляющей деятельности. До определенного момента литература свободы и достоинства играла определенную роль в медленном и неустойчивом ослаблении аверсивных характеристик человеческого окружения, включая используемые в намеренном контроле. Однако они сформулировали задачу таким образом, что теперь не могут принять факт: весь контроль осуществляется средой и перейти надо к проектированию лучшей среды, а не лучшего человека.

5. Альтернативы наказанию

Те, кто защищает свободу и достоинство, естественно, не ограничиваются карательными мерами, но к альтернативным вариантам обращаются с опаской и осторожностью. Их защита идеи автономного человека заставляет прибегать к неэффективным мерам, некоторые из которых сейчас и рассмотрим.

Разрешительные меры

В качестве альтернативы наказанию всерьез выдвигается вседозволенность. Контроль не должен осуществляться вообще, автономия человека остается неоспоримой. Если человек ведет себя хорошо, это потому, что он либо врожденно добр, либо способен к самоконтролю. Свобода и достоинство гарантированы. Свободный и добродетельный человек не нуждается в правительстве (оно только развращает), а в условиях анархии он может быть хорошим и достойным восхищения от природы. Ему не нужна строгая религия; он благочестив и ведет себя благочестиво, не следуя правилам, вероятно с помощью прямого мистического опыта. Ему не нужны организованные экономические стимулы; он сам по себе трудолюбив и будет обменивать часть того, чем владеет, с другими на справедливых условиях в соответствии с естественными условиями спроса и предложения. Ему не нужен учитель; он учится потому, что нравится учиться, природное любопытство диктует, что нужно знать. Если жизнь становится слишком сложной или его естественный статус нарушается несчастными случаями или вторжением потенциальных контролеров, у него могут возникнуть личные проблемы, но он найдет собственные решения без помощи психотерапевта.

Разрешительная практика имеет много преимуществ. Они экономят труд по надзору и применению санкций, не вызывают ответных действий, не подвергают практикующего обвинениям в ограничении свободы или уничтожении достоинства. Они оправдывают его, когда дела идут плохо.

Если люди плохо ведут себя по отношению друг к другу в мире вседозволенности, то по причине несовершенства человеческой природы.

Если воюют, когда нет правительства для поддержания порядка, – у них есть агрессивные инстинкты. Если ребенок становится правонарушителем, когда родители не предпринимают никаких усилий, чтобы контролировать его, – он связался с плохими людьми или имеет преступные наклонности.

Однако разрешительные меры – это не меры, а отказ от мер, и их кажущиеся преимущества иллюзорны.

Отказ от контроля означает, что контроль остается не за самим человеком, а за другими элементами социальной и несоциальной среды.

Контролер Как Акушерка

Метод модификации поведения без видимого контроля представлен метафорой Сократа об акушерке[39]: один человек помогает другому родить поведение. Поскольку акушерка не играет никакой роли в зачатии и лишь незначительную роль в родах, человек, рождающий поведение, может полностью присвоить себе его заслуги.

Сократ продемонстрировал это акушерское искусство, или майевтику, в образовании. Он притворился, что показывает, как необразованного мальчика-раба можно привести к доказательству теоремы Пифагора об удвоении квадрата.

Мальчик согласился с шагами доказательства, и Сократ утверждал, что он сделал это без подсказки, – другими словами, он в каком-то смысле «знал» теорему с самого начала. Сократ утверждал: даже обыденное знание можно получить таким же образом, поскольку душа знает истину, ей нужно только показать, что она ее знает. Данный эпизод часто цитируют, словно он имеет отношение к современной образовательной практике.

Метафора встречается и в психотерапии. Пациенту не нужно говорить, как вести себя эффективнее, или давать указания по решению проблем; решение уже внутри, и его нужно только вытянуть с помощью акушерки-терапевта. Как сказал один писатель: «Фрейд разделял с Сократом три принципа: познай самого себя; добродетель – это знание; и майевтический метод, или искусство акушерки, которым, конечно же, является [психо-]аналитический процесс»[40]. Аналогичные религиозные практики связаны с мистицизмом: человеку не нужно следовать правилам, как того требует учение; правильное поведение само придет из внутренних источников.

Интеллектуальное, терапевтическое и моральное акушерство едва ли проще, чем карательный контроль, поскольку требует довольно тонких навыков и концентрации внимания, но у него есть преимущества. Оно, похоже, наделяет практикующего необычной силой. Подобно каббалистическому использованию намеков и аллюзий, он достигает результатов, казалось бы, несоизмеримых с применяемыми мерами. При этом очевидный вклад индивида не уменьшается. Ему отдается полная заслуга в том, что он знает, прежде чем научиться, что в нем заложены семена хорошего психического здоровья и он способен вступить в прямое общение с Богом. Важным преимуществом является то, что практикующий избегает ответственности. Как акушерка не виновата, если ребенок рождается мертвым или уродливым, так и учитель освобождается от ответственности, если ученик не справляется, психотерапевт – если пациент не решает проблему, а религиозный лидер – если адепты плохо себя ведут.

Майевтические практики имеют свое место. Насколько учитель должен помогать ученику в освоении новых форм поведения – вопрос тонкий. Нужно дождаться ответа ученика, не спешить указывать ему, что делать или говорить. По словам Коменского[41], чем больше учитель учит, тем меньше учится ученик. Ученик выигрывает другими способами. В целом мы не любим, когда нам говорят либо то, что мы уже знаем, либо то, что вряд ли когда-нибудь узнаем хорошо или с пользой. Мы не читаем книги, если хорошо знакомы с материалом или если он настолько незнаком, что, скорее всего, так и останется таковым. Мы читаем книги, которые помогают сказать то, что мы готовы сказать, только не можем без посторонней помощи. Мы понимаем автора, хотя не смогли бы сформулировать понятное нам до того, как он изложил это словами. В психотерапии есть аналогичные преимущества для пациента. Майевтические практики полезны, поскольку осуществляют больший контроль, чем принято считать, и некоторые могут быть ценными.

Однако преимущества не соответствуют заявленным. Мальчик-раб Сократа ничему не научился; нет доказательств, что после этого он сам бы смог разобраться в теореме. И в случае с майевтикой, как и в случае с разрешительными мерами, положительные результаты приходится приписывать непризнанному контролю другого рода. Если пациент находит решение без помощи терапевта, это из-за попадания в полезную среду в другом месте.

Направление

Еще одна метафора, связанная со слабыми практиками, – садоводческая. Поведение, которое человек породил, растет, и его можно регулировать или направлять, как направляют растущее растение. Поведение можно «культивировать».

Данная метафора особенно уместна в сфере образования. Школа для маленьких детей – детский сад. Поведение ребенка «развивается», пока он не достигнет «зрелости». Учитель может ускорить процесс или повернуть его в несколько ином направлении, но, согласно Галилею, не учит, а только помогает ученику учиться. Метафора направления часто встречается и в психотерапии. Фрейд утверждал: человек должен пройти через несколько стадий развития, и, если пациент «зациклился» на определенной стадии, терапевт должен помочь освободиться и двигаться дальше. Правительства занимаются направлением – например, поощряя «развитие» промышленности с помощью налоговых льгот или создания «климата», благоприятного для улучшения расовых отношений.

Направление не так просто, как разрешительные меры, но обычно проще, чем акушерство, и имеет преимущества. Того, кто просто направляет естественное развитие, нелегко обвинить в попытке его контролировать. Рост остается достижением индивида, свидетельством свободы и ценности, «скрытых способностей», и как садовник не несет ответственности за конечную форму того, что выращивает, так и того, кто просто направляет, можно оправдать, если что-то не так.

Однако направление эффективно лишь в той степени, в какой осуществляется контроль. Направлять – значит либо открывать новые возможности, либо блокировать рост в определенных направлениях. Организация возможностей – это не слишком позитивное действие и тем не менее форма контроля, если увеличивает вероятность возникновения поведения. Учитель, который просто выбирает материал для изучения, или терапевт, который просто предлагает другую работу или смену обстановки, осуществляют контроль, хотя это трудно обнаружить.

Контроль очевиднее, когда рост или развитие пресекаются. Цензура блокирует доступ к материалам, необходимым для развития в заданном направлении; она закрывает возможности. Де Токвиль видел это в Америке своего времени: «Воля человека не сломлена, а смягчена, согнута и направлена. Людей редко заставляют… действовать, но их постоянно удерживают от этого»[42]. Как выразился Ральф Бартон Перри: «Тот, кто определяет, какие альтернативы должны быть известны человеку, контролирует выбор, который тот должен сделать. Он лишен свободы в той мере, в какой ему отказано в доступе к каким-либо идеям, или ограничен диапазоном идей, не охватывающим всей полноты соответствующих возможностей»[43]. Вместо «лишен свободы» читайте «контролируется».

Несомненно, ценно создать среду, в которой человек быстро приобретает эффективное поведение и продолжает вести себя эффективно. При ее создании можно устранить отвлекающие факторы и открыть возможности, и это ключевые моменты в метафоре направления, роста или развития; но именно организованные нами условия, а не разворачивание заранее определенного паттерна, ответственны за наблюдаемые изменения.

Формирование зависимости от вещей

Жан-Жак Руссо был внимателен к опасностям социального контроля и считал, что их можно избежать, сделав человека зависимым не от людей, а от вещей. В своей книге «О воспитании» он показал, как ребенок может узнать о вещах по самим вещам, а не из книг. Описанные им методы до сих пор широко распространены во многом благодаря тому, что Джон Дьюи сделал в учебном процессе акцент на реальной жизни.

Одним из преимуществ зависимости от вещей является экономия времени и энергии окружающих. Ребенок, которому нужно напоминать, что пора идти в школу, зависит от родителей, но научившийся реагировать на часы и другие временные свойства мира (не на «чувство времени») зависит от вещей и требует от родителей меньше. При обучении вождению автомобиля человек остается зависимым от инструктора, пока его учат, когда нажать на тормоза, когда подать сигнал поворота, когда переключить скорость и так далее. Когда его поведение переходит под контроль естественных последствий вождения автомобиля, он может обойтись без инструктора. Среди «вещей», от которых человек должен стать зависимым, есть и люди, которые не действуют специально, чтобы изменить его поведение. Ребенок, которому нужно объяснять, что говорить и как вести себя по отношению к остальным, зависит от говорящих. Тот, кто научился ладить с окружающими, может обойтись без советов.

Еще одно важное преимущество зависимости от вещей заключается в том, что условия, связанные с вещами, точнее формируют более полезное поведение, чем те условия, которые устанавливают люди. Временные свойства среды – более распространенные и тонкие, чем любая серия напоминаний. Человек, чье поведение за рулем автомобиля определяется реакцией машины, ведет себя более умело, чем тот, кто следует инструкциям. Те, кто хорошо ладит с людьми в результате прямого воздействия социальных условий, более искусны, чем те, кому просто сказали, что говорить и делать.

Это важные преимущества, и мир, где все поведение зависит от вещей, – привлекательная перспектива. В нем каждый человек будет вести себя хорошо по отношению к собратьям, так как научился делать это, сталкиваясь с их одобрением и неодобрением. Он станет продуктивно и тщательно работать и обмениваться вещами в силу их естественной ценности; будет учиться тому, что ему интересно и полезно. Все это лучше, чем вести себя хорошо, подчиняясь закону, навязываемому полицией, продуктивно работать за придуманные подкрепления, называемые деньгами, и учиться, чтобы получать отметки и оценки.

Но все не так просто взять. Описанные Руссо процедуры не просты и не часто срабатывают. Сложные условия, в которых участвуют вещи (включая людей, ведущих себя «непреднамеренно»), без посторонней помощи могут оказать лишь незначительное влияние на человека в течение жизни – факт, имеющий огромное значение по причинам, которые отметим позже. Мы должны помнить: контроль, осуществляемый вещами, бывает деструктивным. Мир вещей может быть тираническим. Естественные условия побуждают людей вести себя суеверно, подвергать себя все большим и большим опасностям, бесполезно работать до изнеможения и так далее. Только осуществляемый социальной средой контрконтроль обеспечивает защиту от подобных последствий.

Зависимость от вещей – это не независимость. Ребенок, которому не нужно напоминать, что пора идти в школу, находится под контролем более тонких и полезных стимулов. Ребенок, который научился, что говорить и как вести себя с окружающими, под контролем социальных условий. Люди, хорошо ладящие друг с другом под воздействием мягких условий одобрения и неодобрения, контролируются так же эффективно (а во многом и более эффективно), как и граждане полицейского государства. Строгая религия контролирует посредством правил, но религиозный деятель не становится свободнее, потому что условия, которые формируют его поведение, более личные или уникальные. Те, кто продуктивно работает из-за подкрепляющей ценности того, что производят, находятся под чутким и сильным контролем продуктов. Те, кто учится в естественной среде, находятся под такой же мощной формой контроля, как и любой контроль, осуществляемый учителем.

Человек никогда не становится по-настоящему самостоятельным. Даже эффективно справляясь с ситуацией, он обязательно зависит от тех, кто его научил. За него выбрали те вещи, от которых он зависит, и определили виды и степень зависимости. (Поэтому ответственность за результаты с них не снять.)

Изменение мышления

Удивительно, что именно те, кто наиболее яростно возражает против манипуляции поведением, тем не менее предпринимают наиболее активные усилия для манипуляции сознанием. Очевидно, свобода и достоинство находятся под угрозой только тогда, когда поведение меняется путем физического изменения окружающей среды. Когда изменяются душевные состояния, которые, как говорят, отвечают за поведение, угрозы не существует, предположительно, потому, что автономный человек обладает чудесными способностями, позволяющими уступать или сопротивляться.

Благо возражающие против манипулирования поведением не стесняются манипулировать сознанием, поскольку в противном случае пришлось бы хранить молчание. Но никто не меняет сознание напрямую. Манипулируя внешними условиями, человек производит изменения, которые указывают на изменение ума. Но если и есть какое-то влияние, то только на поведение. Контроль незаметен и не очень эффективен и поэтому, по-видимому, сохраняется за человеком, чье сознание меняется. Можно рассмотреть несколько характерных способов изменения мышления.

Иногда мы побуждаем человека к поведению, подсказывая (например, когда он не в состоянии решить проблему) или предлагая образ действий (например, когда он в растерянности). Подсказки, намеки и предложения – это стимулы, обычно, но не всегда вербальные, и они обладают важным свойством – оказывать контроль лишь частично. Никто не реагирует на подсказку, намек или предложение, если не имеет определенной тенденции вести себя соответствующим образом. Когда не выявлены условия, объясняющие преобладающую тенденцию, часть поведения можно приписать разуму. Внутренний контроль особенно убедителен, когда внешний не явный, например, человек рассказывает, казалось бы, не имеющую отношения к делу историю, которая тем не менее служит подсказкой, намеком или рекомендацией. Показывая пример, человек осуществляет аналогичный контроль, используя общую тенденцию к подражательному поведению. Реклама «управляет сознанием» именно таким образом.

Когда мы побуждаем человека к действию или уговариваем действовать, мы, по-видимому, воздействуем и на разум. Этимологически побуждать – это будить ото сна; делать аверсивную ситуацию более срочной. Мы побуждаем человека к действию, как бы расталкивая его. Стимулы обычно мягкие, но эффективные, если в прошлом ассоциировались с более сильными аверсивными последствиями. Так, мы побуждаем бездельника, говоря: «Посмотри, который час», – и удается побудить его поторопиться, если предыдущие опоздания наказывались. Мы призываем человека не тратить деньги, ссылаясь на маленький баланс на счету, и мы эффективны, если в прошлом он страдал, когда заканчивались деньги. Однако мы убеждаем людей, указывая на стимулы, связанные с положительными последствиями. Этимологически это слово связано со словом «пробуждение». Мы побуждаем кого-то, делая ситуацию более благоприятной для действий, например описывая вероятные подкрепляющие последствия. Здесь снова наблюдается несоответствие между силой используемых стимулов и величиной эффекта. Побуждение и убеждение эффективны в том случае, если уже существует тенденция к поведению, и его можно приписать внутреннему человеку, пока такая тенденция не объяснена.

Убеждения, предпочтения, восприятия, потребности, цели и мнения – это другие признаки автономного человека, которые, как считается, изменяются, когда мы меняем мышление. При этом в каждом случае меняется вероятность действия. Вера человека в то, что пол выдержит его, когда он будет по нему идти, зависит от опыта. Проходя без происшествий много раз, человек с готовностью повторит, и его поведение не вызовет аверсивных стимулов, ощущаемых как тревога. Он может сообщить, что «верит» в прочность пола или «уверен», что он выдержит его. Однако вещи, которые ощущаются как вера или уверенность, не являются состояниями ума. Это в лучшем случае побочные продукты поведения в связи с предшествующими событиями, и они не объясняют, почему человек ходит так, как ходит.

Мы формируем «веру», когда увеличиваем вероятность действия, подкрепляя поведение. Укрепляя уверенность человека в том, что пол его выдержит, подталкивая ходить по нему, нельзя сказать, что мы меняем убеждение. Но мы делаем это в традиционном смысле, когда даем словесные заверения в прочности пола, демонстрируем ее, следуя по нему сами, или описываем структуру или состояние. Разница в заметности мер. Изменение, которое происходит, когда человек «учится доверять полу», ходя по нему, является характерным эффектом подкрепления. Изменение, происходящее, когда говорят, что пол твердый, когда человек видит, как по нему ходит кто-то другой, или когда его «убеждают», что пол выдержит, зависит от опыта, который перестал быть заметным. Человек, ходящий по поверхностям, которые, вероятно, будут твердыми (например, замерзшее озеро), быстро формирует различие между поверхностями, по которым передвигаются другие, и поверхностями, по которым никто не ходит. Или между поверхностями, которые называют «безопасными», и поверхностями, которые называют «опасными». Он учится уверенно ходить по первым и осторожно – по вторым. Вид идущего человека, или уверенность в том, что поверхность безопасна, переводит ее из второго класса в первый. Историю, в процессе которой формировалось данное различие, можно забыть, и тогда эффект кажется связанным с внутренним событием, называемым «изменением сознания».

Изменения в предпочтениях, восприятии, потребностях, целях, установках, мнениях и других атрибутах ума можно проанализировать аналогично. Мы меняем то, как человек на что-то смотрит, а также то, что видит, когда смотрит, путем изменения условий. Мы не меняем то, что называется «восприятием», только относительную силу реакций путем различного подкрепления альтернативных вариантов действий. Мы не меняем то, что называется «предпочтением». Мы меняем вероятность совершения действия, изменяя условия ограничения или аверсивной стимуляции; мы не меняем потребность. Мы подкрепляем поведение определенными способами; мы не даем человеку цель или намерение. Мы изменяем поведение по отношению к чему-то, а не отношение. Мы проверяем и изменяем вербальное поведение, а не мнения.

Другой способ изменить сознание – указать на причины, по которым человек должен вести себя определенным образом, причем они почти всегда являются последствиями, которые, вероятно, зависят от поведения. Допустим, ребенок использует нож опасным образом. Мы можем избежать проблем, сделав безопаснее обстановку – забрав нож или предоставив менее опасный, – но это не подготовит его к жизни. Оставшись один, он может научиться правильно пользоваться ножом, порезав себя при каждом неправильном использовании. Мы способны помочь, заменяя наказание менее опасной формой – например, отшлепать его или пристыдить, когда обнаружим, что он использует нож опасным образом. Можно сказать, что некоторые способы использования ножа плохие, а другие хорошие, если «Плохо!» и «Хорошо!» уже обусловлены как позитивные и негативные подкрепления и побуждают ребенка использовать нож правильно. Он, скорее всего, будет считать, что мы передали ему знание о правильном использовании. Однако пришлось воспользоваться большим количеством предварительных условий в отношении инструкций, указаний и других вербальных стимулов, которые легко упустить из виду, и их вклад может быть приписан автономному человеку.

Еще более сложная форма аргументации связана с выведением новых причин из старых, процесс дедукции, который зависит от гораздо более длительной вербальной истории и особенно часто называется «изменением сознания». Предположим, все эти методы имеют нежелательные побочные продукты вроде изменения отношения к нам, и поэтому мы обращаемся к «сознанию». (Если человек достиг «сознательного возраста».) Мы разъясняем условия, показывая, что происходит, когда человек использует нож так, а не иначе. Можно показать, как из условий извлечь правила («Нельзя резать себе навстречу».) В результате мы научим ребенка правильно пользоваться ножом, и можно сказать, что мы передали ему знание. Пришлось задействовать большое количество предварительной подготовки в отношении инструкций, указаний и других вербальных стимулов, которые легко упустить из виду, и тогда вклад можно приписать автономному человеку. Еще более сложная форма аргументации связана с выведением новых причин из старых, процесс дедукции, зависящий от гораздо более длительной вербальной истории и особенно часто называемый «изменением сознания».

Способы изменения поведения путем изменения мышления редко одобряются, если они очевидно эффективны, несмотря на то что меняется по-прежнему сознание. Мы не одобряем изменение мышления, когда соперники неравноценны; это «неправомерное влияние». Не одобряем и тайное изменение мышления. Если человек не видит, что делает тот, кто хочет изменить его сознание, он не может убежать или контратаковать; он подвергается «пропаганде». «Промывание мозгов запрещается теми, кто в иных случаях одобряет изменение мышления просто потому, что контроль очевиден. Обычная техника заключается в создании сильного аверсивного состояния, такого как голод или недостаток сна, и, облегчая его, подкрепляет любое поведение, «показывающее позитивное отношение» к политической или религиозной системам. Благоприятное «мнение» формируется путем подкрепления благоприятных высказываний. Подобная процедура может быть неочевидной для тех, на кого действует, и слишком очевидной для других, чтобы быть принятой как допустимый способ изменения мышления.

Иллюзия уважения свободы и достоинства, когда контроль выглядит неполным, частично возникает из-за вероятностной природы оперантного поведения. Условия окружающей среды редко «вызывают» поведение напрямую, они просто делают его более вероятным. Подсказка сама по себе не вызовет реакции, но усилит слабую реакцию, которая затем может проявиться. Подсказка заметна, но другие события, ответственные за реакции, нет.

Как и разрешительные меры, майевтика, направление и формирование зависимости от вещей, изменение мышления одобряется защитниками свободы и достоинства, поскольку это неэффективный способ изменения поведения. По этой причине меняющий сознание может избежать обвинений в «управлении» людьми. Его оправдывают, когда дела идут плохо. Автономный человек выживает ради того, чтобы ему ставили в заслугу его достижения и обвиняли в ошибках.

Видимая свобода, обеспечиваемая слабыми мерами, – это лишь незаметный контроль. Когда мы якобы передаем его самому человеку, мы просто переходим от одного способа контроля к другому. Новостной еженедельник, обсуждая юридический контроль над абортами, утверждал: «Путь к откровенному решению проблемы лежит через условия, позволяющие человеку, руководствующемуся совестью и разумом, сделать выбор, не ограниченный архаичными и лицемерными концепциями и законами»[44]. Рекомендуется не переход от правового контроля к «выбору», а от контроля, ранее осуществлявшегося религиозными, этическими, правительственными и образовательными организациями. Человеку «разрешается» решать вопрос самостоятельно – он действует из-за последствий, к которым не нужно добавлять юридическое наказание.

Разрешающее государство – это государство, которое оставляет контроль другим источникам. Если люди ведут себя хорошо, это потому, что они попали под эффективный этический контроль или контроль вещей или приучены образовательными и другими учреждениями к лояльности, патриотизму и законопослушанию. Лучшим государством является то, которое меньше всего управляет, только тогда, когда доступны другие формы контроля. В той степени, в которой государство определяется властью наказывать, литература свободы была ценной в продвижении перехода к другим мерам, но она не освободила людей от государственного контроля ни в каком другом смысле.

Свободная экономика не означает отсутствие экономического контроля, поскольку никакая экономика не является свободной, пока сохраняется подкрепляющая сила товаров и денег. Когда мы отказываемся от контроля над заработной платой, ценами и использованием природных ресурсов, чтобы не вмешиваться в индивидуальную инициативу, мы оставляем человека под контролем незапланированных экономических условий. Также ни одна школа не является «свободной». Если учитель не учит, ученики станут учиться, только если будут преобладать менее явные, но все же эффективные условия. Недирективный психотерапевт может освободить пациента от некоторых вредных условий в его повседневной жизни, однако пациент «найдет собственное решение», только если к этому его побудят этические, правительственные, религиозные, образовательные или другие условия.

(Контакт между терапевтом и пациентом – это деликатная тема. Терапевт, каким бы «недирективным» он ни был, видит пациента, разговаривает с ним и слушает его. Он профессионально заинтересован в его благополучии, а если сочувствует, то и заботится о нем. Все это подкрепляет. Однако высказано предположение, что терапевт может избежать изменения поведения пациента, если сделает эти подкрепления необусловленными, то есть если они не будут следовать за какой-либо определенной формой поведения. Как сказал один автор, «терапевт реагирует как личность соответствующая, с чуткой эмпатией и безоговорочной заботой, которая, в терминах теории научения, вознаграждает клиента за одно поведение в той же степени, что и за любое другое». Это, вероятно, невозможное условие, и в любом случае оно не будет иметь заявленного эффекта. Необусловленные подкрепления не совсем неэффективны; подкрепление всегда что-то подкрепляет. Когда терапевт показывает, что ему не все равно, он подкрепляет любое поведение пациента, которое тот продемонстрировал. Одно подкрепление, пусть даже случайное, усиливает поведение, которое затем с большей вероятностью возникнет и будет подкреплено снова. Возникающее «суеверие» можно продемонстрировать на голубях, и маловероятно, что люди стали менее чувствительны к случайному подкреплению. Быть добрым к кому-то без всякой причины, относиться к нему ласково, независимо от того, хороший он или плохой, действительно имеет библейскую поддержку: благодать не должна зависеть от дел, иначе это уже не благодать. Однако есть поведенческие процессы, которые необходимо принимать во внимание.)

Основная ошибка тех, кто выбирает слабые методы контроля, заключается в том, что они полагают, будто баланс контроля остается за индивидом, тогда как на самом деле он зависит от иных условий. Часто их трудно увидеть, но продолжать пренебрегать ими и приписывать их влияние автономному человеку – значит навлечь катастрофу. Когда практика скрыта или замаскирована, контрконтроль затруднен; неясно, от кого бежать и на кого нападать. Литература свободы и достоинства когда-то была блестящим пособием по контрконтролю, но предлагаемые ею меры для этой задачи больше не подходят. Напротив, они могут иметь серьезные последствия, к которым мы сейчас и обратимся.

Свобода и достоинство автономного человека, очевидно, сохраняются, когда используются только слабые формы неаверсивного контроля. Те, кто их использует, похоже, защищают себя от обвинений в попытках контролировать поведение и оправдываются, когда дела идут плохо. Разрешительные меры – это отсутствие контроля, и если они приводят к желаемым результатам, то только благодаря другим обстоятельствам. Майевтика, или искусство акушерства, похоже, оставляет заслугу поведения тем, кто его порождает, а направление развития – тем, кто развивает. Вмешательство человека сводится к минимуму, когда человек становится зависимым от вещей, а не от людей. Различные способы изменения поведения путем изменения мышления не только одобряются, но и активно практикуются защитниками свободы и достоинства. Многое можно сказать в пользу минимизации текущего контроля со стороны других людей, но другие меры все же действуют. Человек, который приемлемым образом реагирует на слабые формы контроля, может меняться из-за условий, которые больше не соблюдаются. Отказываясь признать это, защитники свободы и достоинства поощряют злоупотребление контролирующими практиками и блокируют прогресс в направлении более эффективной технологии поведения.

6. Ценности

С точки зрения того, что мы можем назвать донаучным взглядом (это слово не обязательно является пренебрежительным), поведение человека как минимум в некоторой степени является его собственным достижением. Он свободен в размышлениях, решениях и действиях, допустим оригинальных, и его можно похвалить за успехи и порицать за неудачи. С научной точки зрения (это не обязательно является благозвучным) поведение человека определяется генетическим набором, видимым в эволюционной истории вида, и обстоятельствами окружающей среды, которым он подвергался как индивид. Ни одну из этих точек зрения не получается полностью доказать, но по природе научного поиска свидетельства должны сдвигаться в пользу второй. По мере того как мы все больше узнаем о влиянии окружающей среды, у нас становится меньше оснований приписывать какую-либо часть человеческого поведения автономному управляющему агенту. Вторая точка зрения демонстрирует заметное преимущество, когда мы начинаем делать что-то с поведением. Автономного человека нелегко изменить; фактически в той мере, в какой он автономен, его нельзя изменить по определению. Однако окружающую среду можно изменить, и мы учимся, как это делать. Меры, которые мы используем, относятся к физическим и биологическим технологиям, но мы используем их особым образом, чтобы повлиять на поведение.

В этом переходе от внутреннего контроля к внешнему чего-то не хватает. Внутренний, предположительно, осуществляется не только автономным человеком, но и для него. Для кого же должна использоваться мощная технология поведения? Кто должен ее использовать? И с какой целью? Ранее мы подразумевали, что эффект от одной практики лучше другого, но на каком основании? Что является тем благом, по сравнению с которым что-то другое называется лучшим? Можем ли мы определить, что такое хорошая жизнь? Или прогресс на пути к хорошей жизни? Что такое прогресс? Если коротко, в чем смысл жизни человека или вида?

Вопросы такого рода выглядят устремленными в будущее, они касаются не истоков человека, а его судьбы. Конечно, говорят, они включают «ценностные суждения» – ставят вопросы не о фактах, а о том, как люди относятся к фактам, не о том, что человек может сделать, а о том, что он обязан. Обычно подразумевается, что ответы на эти вопросы неподвластны науке. Физики и биологи часто соглашаются, причем не без оснований, поскольку их науки действительно не имеют ответов. Физика может рассказать, как создать ядерную бомбу, но не о том, стоит ли. Биология может рассказать, как контролировать рождение и отсрочить смерть, однако не о том, следует ли. Решения о применении науки, похоже, требуют некой мудрости, в которой по какой-то непонятной причине ученым отказано. Если они и могут выносить ценностные суждения, то только с помощью мудрости, которую уже разделяют с людьми в целом.

Для специалиста по поведению было бы ошибкой согласиться. Как люди относятся к фактам или что значит чувствовать что-либо – это вопросы, на которые должна дать ответ наука о поведении. Факт, несомненно, отличается от чувств человека по отношению к нему, но последнее тоже является фактом. В данном случае, как и в других, причиной проблем является обращение к ощущениям. Более полезная форма вопроса такова: если научный анализ способен сказать, как изменить поведение, сможет ли он сказать, какие изменения нужны? Это вопрос о поведении тех, кто на самом деле предлагает и осуществляет изменения. Люди действуют для улучшения мира и продвижения к лучшему образу жизни по веским причинам, и среди них есть определенные последствия их поведения, а среди этих последствий есть то, что люди ценят и называют «хорошим».

Начать можно с простых примеров. Есть вещи, которые почти все называют хорошими. Что-то приятно на вкус, на ощупь или на вид. Мы говорим это так же уверенно, как и то, что они сладкие на вкус, шершавые на ощупь или красные на вид. Есть ли физическое свойство, которым обладают хорошие вещи? Почти наверняка нет. Не существует и общего свойства, которым обладают все сладкие, грубые или красные вещи. Серая поверхность выглядит красной, если мы смотрели на сине-зеленую; обычная бумага кажется гладкой, если мы трогали наждачную, или шершавой, если трогали стекло; водопроводная вода сладкая на вкус, если мы ели артишоки. Поэтому часть того, что мы называем красным, гладким или сладким, должна находиться в глазах смотрящего, на кончиках пальцев ощущающего или языке дегустирующего. То, что мы приписываем объекту, называя его «красным», «шершавым» или «сладким», отчасти является состоянием нашего собственного тела, возникшим (в данных примерах) в результате недавней стимуляции. Гораздо важнее состояние тела, когда мы называем что-то хорошим, и по другим причинам.

Хорошие вещи позитивно подкрепляют нас. Еда, приятная на вкус, подкрепляет нас, когда мы ее пробуем. Вещи, приятные на ощупь, подкрепляют, когда мы их чувствуем. Хорошо выглядящие вещи подкрепляют нас, когда мы смотрим на них. Когда мы говорим, что «ведемся» на подобное, мы определяем тип поведения, который часто подкрепляется ими. (Вещи, которые мы называем «плохими», не обладают общим свойством. Все они являются негативными подкрепляющими факторами, и мы получаем подкрепление, спасаясь от них или избегая.)

Говоря, что ценностное суждение – это вопрос не факта, а отношения к факту, мы проводим различие между вещью и ее подкрепляющим эффектом. Сами вещи изучаются физикой и биологией, обычно без ссылки на их ценность. Однако подкрепляющие эффекты – это удел науки о поведении, которая, в той мере, в какой занимается оперантным подкреплением, является наукой о ценностях.

Вещи хорошие (позитивно подкрепляющие) или плохие (негативно подкрепляющие) предположительно, из-за условий выживания, в которых эволюционировал вид. То, что определенные продукты питания являются подкрепляющими, имеет очевидную ценность для выживания – люди быстрее научились находить, выращивать или ловить их. Восприимчивость к негативному подкреплению не менее важна: те, кто получал наибольшее подкрепление, убегая или избегая потенциально опасных условий, зарабатывали очевидные преимущества. В результате быть подкрепленным определенными вещами определенным образом – часть генетического набора, называемого «человеческой природой». (Также частью данной способности служит то, что новые стимулы становятся подкрепляющими через «респондентное» обусловливание – например, вид фруктов превращается в подкрепляющий, если, посмотрев на них, мы откусываем кусочек и находим их вкусными. Возможность респондентного обусловливания не меняет того, что все подкрепляющие стимулы в итоге получают силу в результате эволюционного отбора.)

Выносить ценностное суждение, называя что-то «хорошим» или «плохим», – значит классифицировать его с точки зрения его подкрепляющего эффекта. Как мы скоро увидим, классификация важна, когда подкрепляющие средства начинают использоваться другими людьми (например, вербальные реакции «Хорошо!» и «Плохо!» начинают функционировать как подкрепляющие средства). Однако вещи подкреплялись задолго до того, как их назвали хорошими или плохими. Они по-прежнему подкрепляют животных, не называющих их хорошими или плохими, младенцев и других людей, которые не могут этого сделать. Эффект подкрепления – важная вещь, но что подразумевается под «отношением людей к вещам»? Разве вещи не подкрепляют, потому что они ощущаются как хорошие или плохие?

Чувства, как известно, часть арсенала автономного человека, и здесь уместны дополнительные комментарии. Человек ощущает внутри тела так же, как и снаружи. Он ощущает боль в мышцах, как и пощечину, он чувствует депрессию, как и холодный ветер. Два важных различия возникают из-за разницы в местоположении. Во-первых, он может ощущать вещи вне кожи в активном смысле; может ощущать поверхность, проводя по ней пальцами, чтобы обогатить стимуляцию, получаемую от нее. Хотя есть способы, с помощью которых можно «повысить осведомленность» о вещах внутри тела, он не ощущает их активно таким же образом.

Более существенное различие в том, как человек учится чувствовать вещи. Ребенок учится различать цвета, тоны, запахи, вкусы, температуры и так далее тогда, когда они попадают в условия подкрепления. Если красные конфеты имеют подкрепляющий вкус, а зеленые – нет, ребенок ест красные. Некоторые важные условия являются вербальными. Родители учат ребенка называть цвета, подкрепляя правильные ответы. Если ребенок говорит «Синий», а предмет перед ним синий, родитель говорит «Хорошо!» или «Правильно!» Если предмет красный, родитель говорит «Неправильно!» Такое невозможно, когда ребенок учится реагировать на вещи внутри тела. Человек, обучающий ребенка различать чувства, немного похож на дальтоника, который учит ребенка называть цвета. Учитель не может быть уверен в наличии или отсутствии условия, определяющего, будет ли реакция подкреплена или нет.

В целом вербальное сообщество не может организовать тонкие условия, необходимые для обучения точному различию между стимулами, которые ему недоступны. Оно должно полагаться на видимые доказательства наличия или отсутствия приватного состояния. Родитель может научить ребенка говорить «я голоден» не потому, что чувствует то же, что и ребенок, а потому, что видит, как тот жадно ест или ведет себя каким-то другим образом, связанным с лишением пищи или подкреплением ею. Доказательства могут быть вескими, и ребенок может научиться «описывать чувства» с некоторой точностью, но далеко не всегда, ведь многие чувства имеют незаметные поведенческие проявления. В результате язык эмоций не является точным. Мы склонны описывать их терминами, усвоенными в связи с другими видами вещей; почти все слова, которые мы при этом используем, изначально были метафорами.

Мы можем научить ребенка называть вещи «хорошими», подкрепляя его в соответствии с тем, какими они кажутся нам на вкус, на вид или на ощупь, но не все считают одни и те же вещи хорошими, и мы можем ошибаться. Единственное другое доступное доказательство – это поведение ребенка. Если даем ему новую еду и он начинает активно есть, очевидно, первое ощущение вкуса подкрепляющее. Тогда мы говорим, что еда хорошая, и соглашаемся, когда он называет ее таковой. Однако у ребенка есть и другая информация. Он ощущает иные эффекты и позже назовет другие вещи хорошими, если те имеют аналогичные эффекты, даже если активный прием пищи не входит в их число.

Нет существенной причинно-следственной связи между подкрепляющим эффектом стимула и возникающими при этом чувствами. Может возникнуть соблазн сказать, следуя новой интерпретации эмоций Уильямом Джеймсом, что стимул подкрепляет не потому, что приятен, а потому, что подкрепляет. Хотя «потому что» снова вводит в заблуждение. Стимулы усиливаются и вызывают состояния, которые ощущаются как хорошие, по единой причине, которую можно найти в эволюционной истории.

Даже в качестве подсказки важно не ощущение, а ощущаемое. Гладким кажется стекло, а не «ощущение гладкости». Именно подкрепление, а не приятное чувство вызывает удовольствие. Люди обобщили ощущения от хороших вещей и назвали их «удовольствием», а ощущения от плохих – «болью». Только мы не даем человеку удовольствие или боль, зато предоставляем вещи, которые он ощущает как приятные или болезненные. Люди не работают, чтобы максимизировать удовольствие и минимизировать боль, как настаивают гедонисты; они работают, чтобы производить приятные вещи и избегать болезненных. Эпикур не совсем прав: удовольствие не является высшим благом, а боль – высшим злом; единственное благо – это позитивное подкрепление, а единственное зло – негативное подкрепление. То, что максимизируется или минимизируется, или то, что в итоге хорошо или плохо, – вещи, а не чувства, и люди стремятся достичь их или избежать их не из-за чувства, а потому, что они являются позитивными или негативными подкрепляющими факторами. (Когда мы называем что-то приятным, мы, возможно, сообщаем о чувстве, однако оно является побочным продуктом того, что приятная вещь в буквальном смысле вещь подкрепляющая. Мы говорим о чувственном удовлетворении, будто речь о чувствах, но удовлетворить – значит подкрепить, а благодарность относится к взаимному подкреплению. Мы называем подкрепление удовлетворением, словно сообщаем о чувстве; но это слово буквально относится к изменению состояния лишения, которое делает объект подкрепляющим. Быть удовлетворенным – значит получить довольно.)

Некоторые простые блага, которые функционируют как подкрепление, исходят от других. Люди сохраняют тепло или безопасность, держась близко друг к другу, они подкрепляют друг друга в сексуальном плане, делятся, одалживают или крадут имущество друг друга. Подкрепление со стороны другого не обязательно должно быть преднамеренным. Один учится хлопать в ладоши, чтобы привлечь внимание второго, но тот поворачивается не чтобы побудить его хлопать снова. Мать учится успокаивать встревоженного ребенка, лаская его, а ребенок становится тихим не чтобы побудить ее ласкать его снова. Человек учится отгонять врага, причиняя ему вред, однако враг отступает не чтобы побудить его к новому удару. В каждом из этих случаев мы называем подкрепляющее действие непреднамеренным. Оно становится намеренным, если эффект подкрепляет. Как мы выяснили, человек действует намеренно не в том смысле, что у него есть умысел, который он затем осуществляет, а в том, что его поведение подкрепляется последствиями. Ребенок, который плачет, пока его не приласкают, начинает плакать намеренно. Тренер по боксу может научить ученика наносить удары определенным образом, делая вид, будто ему больно. Один человек вряд ли обратится к другому, чтобы побудить того хлопать в ладоши, но может сделать это намеренно, если подобный способ привлечения внимания менее аверсивный, чем другой.

Когда люди намеренно организуют и поддерживают условия подкрепления, можно сказать, что человек, на которого воздействуют эти условия, ведет себя «на благо других». Вероятно, первыми и наиболее распространенными условиями, порождающими такое поведение, являются аверсивные. Любой, обладающий необходимой властью, может обращаться с окружающими аверсивно, пока они не отреагируют так, чтобы подкрепить его. Методы, предпочитающие позитивное подкрепление, сложнее освоить, их использование менее вероятно, поскольку результаты обычно отсрочены. Но у них есть преимущество – они позволяют избежать контратаки. Выбор метода часто зависит от наличия возможностей: сильные угрожают физической расправой, некрасивые пугают, физически привлекательные подкрепляют сексуально, а богатые платят. Вербальные подкрепления получают силу от конкретных подкреплений, с которыми взаимодействуют, а поскольку они иногда используются с разными подкреплениями, эффект бывает обобщенным. Мы позитивно подкрепляем человека, говоря «Хорошо!» или «Правильно!», и негативно через «Плохо!» или «Неправильно!», и эти вербальные стимулы эффективны, поскольку сопровождаются другими подкреплениями.

(Можно провести различие между этими двумя парами слов. Поведение называется хорошим или плохим – и этические нотки не случайны – в соответствии с тем, как оно обычно подкрепляется. Поведение называют «правильным» или «неправильным» в зависимости от других обстоятельств. Есть правильный и неправильный способ сделать что-то; определенное движение при вождении автомобиля является правильным, а не просто хорошим, другое движение – неправильным, а не просто плохим. Аналогичное различие можно провести между похвалой и порицанием с одной стороны и заслугой и обвинением – с другой. Мы хвалим и порицаем в целом, когда поведение позитивно или негативно подкрепляет нас, не упоминая о продуктах поведения. Когда мы ставим человеку в заслугу достижение или обвиняем его в неприятностях, то указываем на достижение или неприятность и подчеркиваем, что они действительно являются последствиями его поведения. Однако «Правильно!» и «Хорошо!» почти взаимозаменяемо, и различие между похвалой и выдачей заслуг, возможно, стоит проводить не всегда.)

Эффект подкрепления, который нельзя объяснить его ценностью для выживания в ходе эволюции (например, эффект героина), предположительно является аномальным. Может показаться, будто обусловленные подкрепления предполагают другие виды восприимчивости, но они эффективны в силу обстоятельств в истории человека. По словам Доддса[45], гомеровский грек сражался с вдохновенным рвением, чтобы добиться не счастья, а уважения товарищей. Можно считать, что счастье представляет собой личное подкрепление, которое относится к ценности выживания, а уважение – одно из обусловленных подкреплений, используемых для побуждения человека вести себя на благо окружающих. Но все обусловленные подкрепления получают силу от личного подкрепления (в традиционных терминах общественный интерес всегда основан на частном интересе) и, следовательно, от эволюционной истории вида.

То, что человек чувствует, когда ведет себя на благо окружающих, зависит от используемых подкреплений. Чувства – побочный продукт условий, они не проливают свет на различие между общественным и приватным. Мы не говорим, что простые биологические подкрепления эффективны из-за любви к себе, и не должны приписывать поведение на благо других любви к другим. Действуя подобным образом, человек способен испытывать любовь или страх, верность или обязанность или иное ощущение, вытекающее из сопутствующих условий, ответственных за поведение. Человек не действует на благо других из-за чувства принадлежности и не отказывается действовать из-за чувства отчуждения. Его поведение зависит от контроля, осуществляемого социальной средой.

Если человека побудили действовать ради блага другого, можно спросить, является ли результат честным или справедливым. Соизмеримы ли блага, получаемые двумя сторонами? Когда один контролирует второго аверсивно, соизмеримого блага не существует, а положительные подкрепления можно использовать таким образом, что выигрыш будет далеко не равным. Ничто в поведенческих процессах не гарантирует справедливого отношения, поскольку количество поведения, вызванного подкреплением, зависит от условий, в которых оно появляется. В крайнем случае человек может получать подкрепление от других по графику, который стоит ему жизни. Предположим, группе угрожает хищник (мифологический «монстр»). Кто-то, обладающий особой силой или умением, нападает и убивает или прогоняет его. Группа, освободившись от угрозы, подкрепляет героя одобрением, похвалой, почетом, привязанностью, праздниками, статуями, арками триумфа и рукой принцессы. Некоторые действия могут быть непреднамеренными и тем не менее укрепляют героя. Какие-то, наоборот, намеренными – то есть героя подкрепляют, именно чтобы побудить взять на себя других монстров. Важным фактом в таких ситуациях является то, что чем больше угроза, тем большим уважением пользуется герой, который ее устраняет. Поэтому герой берется за все более опасные задания, пока его не убьют. Эти условия не обязательно являются социальными; они встречаются и в других опасных видах деятельности, таких как альпинизм, где избавление от угрозы становится все более подкрепляющим из-за возрастающей угрозы. (То, что поведенческий процесс может пойти не так и привести к смерти, – не большее нарушение принципа естественного отбора, чем фототропное поведение мотылька, которое имеет ценность для выживания, когда ведет мотылька к солнечному свету, но оказывается смертельным, когда ведет в пламя.)

Как мы уже видели, вопрос честности или справедливости часто не более чем вопрос хорошего воспитания. Речь о том, разумно ли используются подкрепляющие средства. Два других слова, которые давно ассоциируются с ценностными суждениями, хотя не так явно относятся к воспитанию, – это «должен» и «обязан». Мы используем их для разъяснения несоциальных условий. «Чтобы добраться до Бостона, вы должны (обязаны) следовать по маршруту I», – это просто способ сказать: «Если получите подкрепление, добравшись до Бостона, вы получите подкрепление, если будете следовать по маршруту I». Сказать, что следование по маршруту I является «правильным» способом добраться до Бостона, – это не суждение об этике или морали, а утверждение о системе автомобильных дорог. Что-то более близкое к ценностному суждению может показаться присутствующим в таком выражении, как «Вы должны (обязаны) прочитать „Дэвида Копперфилда“», что можно перевести: «Вы будете подкреплены, если прочитаете „Дэвида Копперфилда“». Это ценностное суждение в той мере, в какой подразумевает, что книга будет подкреплять. Мы можем сделать намек открытым, упомянув несколько доказательств: «Если вам понравились „Большие надежды“, следует (вы должны) прочитать „Дэвида Копперфилда“». Это ценностное суждение верно, если в целом верно, что те, кого подкрепляют «Большие надежды», подкрепляются и «Дэвидом Копперфилдом».

Слова «должен» и «обязан» поднимают более сложные вопросы, когда мы обращаемся к условиям, при которых человека побуждают вести себя на благо других. «Ты должен (обязан) говорить правду», – это ценностное суждение в той мере, в какой оно относится к подкрепляющим условиям. Его можно перевести: «Если вас подкрепляет одобрение товарищей, вы будете подкреплены, сказав правду». Ценность следует искать в социальных условиях, поддерживаемых в целях контроля. Это этическое или моральное суждение в том смысле, в котором этика и нравы относятся к общепринятым в группе практикам.

Это область, где легко упустить из виду условия. Человек хорошо водит машину благодаря условиям подкрепления, которые сформировали и поддерживают его поведение. Его традиционно объясняют, говоря, что человек обладает знаниями или навыками, необходимыми для вождения автомобиля. Однако их нужно проследить до условий, которые изначально можно использовать для объяснения поведения. Мы не говорим, что человек делает «должное», управляя автомобилем, из-за какого-то внутреннего ощущения правильности поступка. Мы, скорее всего, будем апеллировать к внутренней добродетели, чтобы объяснить, почему человек ведет себя хорошо по отношению к окружающим. И делает он это не потому, что окружающие наделили его чувством ответственности, долга, преданности или уважения к другим, – они организовали эффективные социальные условия. Поведение, классифицируемое как хорошее или плохое, правильное или неправильное, не обусловлено добротой или злобой, хорошим или плохим характером или знанием о правильном и неправильном. Оно вызвано условиями, включающими разнообразные подкрепления, в том числе обобщенные вербальные подкрепления «Хорошо!», «Плохо!», «Правильно!» и «Неправильно!»

Как только мы определили условия, контролирующие поведение, называемое «хорошим» или «плохим», «правильным» или «неправильным», различие между фактами и отношением к ним людей становится очевидным. Ощущения касательно фактов – не более чем побочный продукт. Важно действие по отношению к ним, а то, что они делают, – это факт, который можно понять, выяснив соответствующие условия. Карл Поппер[46] изложил противоположную традиционной позицию следующим образом:

Так, например, перед лицом социологического факта, что большинство подчиняются норме «Не укради», мы можем решить либо подчиниться ей, либо бороться; мы можем либо приветствовать тех, кто ей подчинился, либо бранить их, убеждая подчиниться другой норме. Итак, невозможно вывести предложение, утверждающее норму, решение или, скажем, политическую рекомендацию, из предложения, утверждающего факт, – иначе говоря, невозможно вывести нормы, решения, предложения-проекты или рекомендации из фактов.

Вывод справедлив в том случае, если действительно есть выбор «либо подчиниться норме, либо бороться с ней». Здесь автономный человек играет свою самую впечатляющую роль, но подчиняется ли норме «Не укради» или нет, зависит от вспомогательных условий, которые нельзя упускать из виду.

Можно привести несколько подходящих фактов. Задолго до того, как кто-то сформулировал «норму», люди нападали на тех, кто у них воровал. В какой-то момент воровство стало называться «неправильным» и наказывалось даже теми, у кого не воровали. Кто-то знакомый с подобными ситуациями, возможно пострадавший, мог посоветовать человеку: «Не воруй». Если он обладает достаточным авторитетом или властью, ему не нужно описывать условия. Более сильная форма, «Не укради», как одна из десяти заповедей, предполагает сверхъестественные санкции. Соответствующие социальные условия подразумеваются в «Старайся не воровать», что можно перевести: «Если стремишься избежать наказания, избегай воровства» или «Воровство – это неправильно, а неправильное поведение наказывается». Данное утверждение не более нормативно, чем «Если кофе не дает вам уснуть, не пейте его, когда хотите спать».

Правило или закон включают изложение преобладающих естественных или социальных условий. Человек может следовать правилу или подчиняться закону только из-за условий, на которые ссылается правило или закон. Те, кто формулирует правила и законы, обычно предлагают дополнительные условия. Строитель следует правилу, надевая каску. Естественные условия, связанные с защитой от падающих предметов, не слишком эффективны, поэтому правило должно обеспечиваться: тех, кто не носит каски, уволят. Не существует естественной связи между ношением каски и сохранением работы. Это условие поддерживается, чтобы поддержать естественные, но менее эффективные, связанные с защитой от падающих предметов. Аналогичный аргумент можно привести для любого правила, включающего социальные условия. В долгосрочной перспективе люди ведут себя эффективнее, если им сказали правду. Но выгода слишком отдалена, чтобы повлиять на того, кто говорит правду, и для поддержания поведения необходимы дополнительные условия. По этой причине говорить правду называется «добром». Это правильный поступок, а говорить ложь – плохо и неправильно. «Норма» – это просто заявление об условиях.

Намеренный контроль «для блага других» становится сильнее, когда его осуществляют религиозные, правительственные, экономические и образовательные организации. Группа поддерживает определенный порядок, наказывая своих членов, когда они плохо себя ведут. Когда эту функцию берет на себя правительство, наказание возлагается на специалистов, которым доступны более мощные формы, такие как штраф, тюремное заключение или смерть. «Хорошее» и «плохое» становятся «законным» и «незаконным», а условия кодифицируются в законах, определяющих поведение и условия наказания. Законы полезны тем, кто должен им подчиняться, поскольку определяют избегаемое поведение, а также для тех, кто их обеспечивает, поскольку они определяют то, что должно быть наказано. На смену группе приходит гораздо более четко определенный орган – государство или народ, чьи полномочия или власть наказывать могут обозначаться церемониями, флагами, музыкой и историями о достойных законопослушных гражданах и печально известных нарушителях.

Религиозная структура – особая форма правления, при которой «хорошо» и «плохо» становится «благочестивым» и «грешным». Условия, предполагающие позитивное и негативное подкрепление, часто самого крайнего рода, кодифицируются – например, в виде заповедей – и поддерживаются специалистами, обычно с помощью церемоний, ритуалов и легенд. Аналогичным образом, когда члены неорганизованной группы обмениваются товарами и услугами на неформальных условиях, экономическая инстанция или структура определяет конкретные роли: работодатель, работник, покупатель и продавец – и создает специальные виды подкреплений вроде денег и кредита. Условия описываются в соглашениях, контрактах и так далее. Аналогичным образом члены неформальной группы учатся друг у друга с помощью специальных инструкций или без них. В системе организованного образования работают специалисты – учителя, – действующие в конкретных местах – школах, – организуя условия, включающие подкрепляющие факторы – оценки и дипломы. «Хорошо» и «плохо» превращаются в «правильно» и «неправильно», а поведение, которому нужно научиться, можно кодифицировать в учебных программах и тестах.

Поскольку организованные структуры побуждают людей вести себя «на благо других» эффективнее, они меняют ощущения. Человек поддерживает правительство не потому, что лоялен, а потому, что оно организовало особые условия. Мы называем его «лояльным», учим называть себя «лояльным» и сообщать, что он чувствует по этому поводу. Человек поддерживает религию не потому, что набожен, а из-за условий, предусмотренных религиозной структурой. Мы называем его «набожным», учим называть себя «набожным» и сообщать, что он чувствует. Конфликты между чувствами, как в классических литературных темах любви против долга или патриотизма против веры, на самом деле являются конфликтами между условиями подкрепления.

Когда условия, побуждающие человека вести себя «на благо других», становятся сильнее, они оттесняют условия, связанные с личными подкреплениями. Тогда им можно бросить вызов. Это метафора, которая предполагает поединок или битву, и действия людей в ответ на чрезмерный или противоречивый контроль описаны более четко. В главе 2 мы видели данный паттерн в борьбе за свободу. Человек может уйти от правительства, перейдя под неформальный контроль меньшей группы, или уединиться, как у Генри Торо[47]. Он может стать вероотступником, обратившись к этическим практикам неформальной группы или уединению в отшельничестве. Может уйти от организованного экономического контроля, перейдя к неформальному обмену товарами и услугами или уединенному существованию. Может отказаться от организованных академических и научных знаний в пользу личного опыта (переход от Wissen к Verstehen[48]). Другая возможность – ослабить или уничтожить тех, кто устанавливает контроль, возможно создав конкурирующую систему.

Эти шаги часто сопровождаются вербальным поведением, поддерживающим невербальные действия и побуждающим других участвовать. Ценность или обоснованность подкреплений, используемых другими людьми и организованными структурами, можно поставить под сомнение: «Почему я должен добиваться восхищения или избегать порицания товарищей?», «Что мое или любое другое правительство может со мной сделать?», «Может ли церковь на самом деле решать, буду ли я навеки проклят или благословлен?», «Что такого замечательного в деньгах – нужно ли мне все то, что на них можно купить?», «Почему я должен изучать то, что написано в учебном пособии?» Короче говоря, «Почему я должен вести себя „для блага других“?»

Когда таким образом удается избежать контроля со стороны окружающих или разрушить его, остается только личное подкрепление. Человек обращается к немедленному удовлетворению, например через секс или наркотики. Если ему не нужно прилагать больших усилий, чтобы найти пищу, кров и безопасность, его поведение будет минимальным. Тогда его состояние описывается как страдание от отсутствия ценностей. Как отметил Маслоу[49], отсутствие ценностей «описывается по-разному как аномия, аморальность, ангедония, лишенность корней, пустота, безнадежность, отсутствие того, во что можно верить и чему можно быть преданным». Все эти понятия, похоже, относятся к ощущениям или состояниям ума, но в них отсутствуют эффективные подкрепления. Аномия и аморальность относятся к отсутствию искусственных подкреплений, которые побуждают соблюдать правила. Ангедония, лишенность корней, пустота и безнадежность указывают на отсутствие разнообразных подкреплений. «То, во что можно верить и чему предаться», можно найти среди условий, побуждающих вести себя «на благо других».

Различие между чувствами и условиями особенно важно, когда необходимо предпринять практические действия. Если человек действительно страдает от какого-то внутреннего состояния, называемого обесцененностью, проблему можно решить, только изменив это состояние – например, «восстановив моральную силу», «оживив моральную силу» или «укрепив моральные устои или духовные убеждения». Что нужно изменить на самом деле, так это условия, независимо от того, считаем ли мы их ответственными за дефектное поведение или за чувства, которые, как говорят, объясняют это поведение.

Обычно предлагается усилить первоначальный контроль, устранив конфликты, используя более сильные подкрепления и ужесточив условия. Если люди не работают, это не из-за лени или неповоротливости, а из-за недостаточности оплаты. Еще вариант: либо социальная защита, либо достаток сделали экономические подкрепления менее эффективными. Жизненные блага нужно поставить в зависимость от производительности труда. Если граждане не законопослушны, то не потому, что они нарушители закона или преступники, а просто ослабли правоохранительные органы. Проблему можно решить, отказавшись от отсрочки или смягчения приговоров, увеличив штат полиции и приняв более жесткие законы. Если студенты не учатся, это не из-за отсутствия интереса, а потому, что стандарты снизились или преподаваемые предметы больше не имеют отношения к полноценной жизни. Студенты будут активно стремиться получить образование, если восстановится престиж знаний и навыков. (Дополнительным результатом является то, что люди почувствуют себя трудолюбивыми, законопослушными и заинтересованными в получении образования.)

Подобные предложения по усилению старых способов контроля правильно называть реакционными. Эта стратегия может быть успешной, но не исправит проблемы. Организованный контроль «на благо» продолжит конкурировать с личными подкреплениями, а различные его виды – друг с другом. Баланс благ, получаемых контролером и контролируемым, останется нечестным или несправедливым. Если проблема в том, чтобы просто восстановить баланс, то любое движение, которое делает контроль более эффективным, неверно. Однако и любое движение в сторону полного индивидуализма или полной свободы от контроля тоже неверно.

Первый шаг в решении проблемы – определение всех благ, получаемых человеком, когда им управляют ради блага других. Окружающие осуществляют контроль, манипулируя личными подкреплениями, к которым восприимчив человеческий организм, вместе с обусловленными подкреплениями, вытекающими из них, – похвала или порицание. Есть и другие последствия, которые легко упустить из виду, поскольку они проявляются не сразу. Мы обсуждали проблему эффективности отложенных аверсивных последствий. Аналогичная трудность возникает, когда отложенные последствия являются позитивно подкрепляющими. Этот вопрос достаточно важен, чтобы его прокомментировать.

Процесс оперантного обусловливания, скорее всего, развился, когда организмы, более чувствительные к последствиям своего поведения, смогли лучше приспособиться к окружающей среде и выжить. Эффективными могли быть только достаточно быстрые последствия. Одна из причин – «конечные причины». На поведение нельзя повлиять ничем, следующим за ним, но, если «последствие» является немедленным, оно может наложить отпечаток. Вторая причина связана с функциональной взаимосвязью между поведением и его последствиями. Условия выживания не могли породить процесс обусловливания, который учитывал бы, как поведение приводит к последствиям. Единственная полезная связь была временной: мог развиться процесс, в котором подкрепление усиливало любое поведение, за которым следовало. Но он важен только в случае усиления поведения, которое действительно приводило к конкретным результатам. Отсюда значительность того, что любое изменение, следующее непосредственно за реакцией, скорее всего, вызвано ею. Третья причина связана со второй, но более практическая – подкрепляющий эффект любого отложенного последствия можно использовать посторонним поведением, которое подкрепляется, даже если не участвовало в создании подкрепляющего события.

Процесс оперантного обусловливания ориентирован на немедленное воздействие, но отдаленные последствия могут играть существенную роль, и человек выигрывает, если его удается поставить под их контроль. Этот разрыв можно преодолеть с помощью серии «условных подкреплений» (пример мы рассмотрели). Человек, часто спасавшийся от дождя под укрытием, в конце концов начинает избегать дождя, уходя до его начала. Стимулы, часто предшествующие дождю, становятся негативными подкреплениями (мы называем их «признаком» или «угрозой дождя»). Они оказываются более аверсивными, когда человек не находится под укрытием и, перемещаясь под него, спасается и избегает намокания. Эффективное последствие не в том, что он не промокнет, когда в конце концов пойдет дождь, а в том, что уменьшается обусловленный аверсивный стимул.

Опосредование отдаленных последствий легче изучить, когда подкрепляющие факторы позитивны. Возьмем, к примеру, «палеоповедение» – разведение костра. Практика сгребания золы с горячих углей ночью, чтобы утром можно было найти живой уголек для разжигания нового костра, скорее всего, была очень важна, когда разжечь огонь иным способом казалось непросто. Как этому научиться? (Конечно, не следует объяснять, что кто-то «подхватил идею» разведения костра, так как для ее объяснения придется проделать аналогичный путь.) Живой уголь, найденный утром, вряд ли может подкрепить поведение, связанное с выгребанием золы накануне вечером, но временной разрыв можно преодолеть серией обусловленных подкреплений. Легко научиться разжигать новый костер от старого, который не совсем погас. А если костер, кажется, не горит некоторое время, несложно научиться копаться в золе, чтобы найти уголек. Глубокая куча пепла станет условным подкреплением – поводом, при котором можно покопаться и найти уголек. Тогда сгребание пепла в кучу подкрепляется автоматически. Сначала временной интервал мог быть коротким – костер сгребался в кучу, и вскоре после уголек находился. По мере того как это становилось практикой, временные аспекты условного подкрепления могли меняться.

Как и все описания происхождения палеоповедения, данная версия весьма спекулятивна, однако может служить для пояснения сути дела. Условия, при которых люди научились беречь огонь, должны были быть крайне редкими. Для убедительности приходится апеллировать к тому, что для их возникновения потребовались сотни тысяч лет. Если же один человек овладел умением беречь огонь или какой-либо его частью, другие легче овладевали им, и необходимость в непредвиденных условиях отпадала.

Одно из преимуществ социальных животных: не обязательно изучать практику самостоятельно. Родитель учит ребенка, как ремесленник подмастерье, поскольку растет полезный помощник, но в процессе ребенок и подмастерье приобретают полезное поведение, которое, скорее всего, не приобрели бы в несоциальных условиях. Вероятно, никто не сажает растения весной только потому, что потом собирает урожай осенью. Сажать не было бы адаптивным или «разумным», если бы не было связи с урожаем, но человек сажает весной из-за более непосредственных условий, большинство из которых организованы социальной средой. Урожай в лучшем случае имеет эффект поддержания серии обусловленных подкреплений.

Важным репертуаром, обязательно приобретаемым у других, является вербальный. Вербальное поведение, предположительно, возникло в условиях практических социальных взаимодействий, но индивид, который становится и говорящим, и слушающим, обладает репертуаром необычайного объема и силы, который может использовать самостоятельно. Часть репертуара связана с самопознанием и самоконтролем, которые, как мы увидим в главе 9, являются социальными продуктами, хотя обычно их ошибочно представляют как сугубо индивидуальные и частные вещи.

Еще одно преимущество – человек, в конце концов, является одним из «других», осуществляющих контроль и делающих это ради собственной выгоды. Организованные учреждения часто оправдывают, указывая на определенные базовые ценности. Человек под властью правительства пользуется определенной мерой порядка и безопасности. Экономическая система оправдывает себя, указывая на производимое богатство, а образовательное учреждение – на навыки и знания.

Без социальной среды человек остается, по сути, одичавшим, как те дети, которые, как говорят, воспитаны волками или с раннего возраста могли сами за себя постоять в благоприятном климате. Человек, с рождения одинокий, не имеет вербального поведения, не осознает себя как личность, не владеет техникой самоконтроля, а в отношении окружающего мира имеет лишь скудные навыки, которые можно приобрести за одну короткую жизнь в несоциальных условиях. В аду Данте[50] его ждут особые муки тех, кто «жил без вины и без похвалы», подобно «ангелам, которые были… для себя». Быть для себя – значит почти не быть никем.

Великие индивидуалисты, на которых часто ссылаются, чтобы показать ценность личной свободы, обязаны своими успехами предшествующей социальной среде. Невольный индивидуализм Робинзона Крузо и добровольный индивидуализм Генри Дэвида Торо демонстрируют очевидные долги перед обществом. Если бы Крузо попал на остров младенцем, а Торо вырос без присмотра на берегу Уолденского пруда, истории были бы иными. Все начинают младенцами, никакая степень самоопределения, самодостаточности или самообеспеченности не сделает нас личностями, выходящими за рамки отдельных представителей человеческого рода. Великий принцип Руссо – «Природа сделала человека счастливым и добрым, но общество развращает его и делает его несчастным» – неверен. Ироничен факт: сетуя на то, что его трактат «О воспитании»[51] плохо понят, Руссо называет его «трактатом о первоначальной доброте человека, призванным показать, как пороки и ошибки, чуждые природе, привносятся извне и неощутимо изменяют его», поскольку на деле эта книга – один из величайших практических трактатов об изменении поведения человека.

Даже выдающиеся революционеры почти полностью являются традиционными продуктами систем, которые свергают. Они говорят на том же языке, пользуются логикой и наукой, соблюдают многие этические и правовые принципы, используют практические навыки и знания, которые дало им общество. Небольшая часть поведения может быть необычной и даже радикальной, придется искать исключительные причины в их уникальных историях. (Приписывать их оригинальный вклад чудотворному характеру автономных людей вообще не объяснение.)

Таким образом, это некоторые из выгод, которые можно приписать осуществляемому другими контролю в дополнение к благам, используемым в контроле. Более отдаленные имеют значение для любой оценки справедливости или честности обмена между индивидом и социальным окружением. Никакого разумного баланса не достичь, пока отдаленные выгоды игнорируются чистым индивидуализмом или либертарианством или пока баланс так же сильно отбрасывается в другую сторону системой эксплуатации. Предположительно, существует оптимальное состояние равновесия, при котором каждый получает максимальное подкрепление. Сказать это – значит ввести еще один вид ценности. Почему кого-то должна волновать справедливость или честность, даже если они сводятся к хорошему воспитанию при использовании подкреплений? На вопросы, с которых мы начали, очевидно, нельзя ответить, просто указав на то, что хорошо лично для вас или для других. Существует еще один вид ценности, к которому мы должны теперь обратиться.

Борьба за свободу и достоинство формулировалась как защита автономного человека, а не пересмотр условий подкрепления, в которых живут люди. Есть технология поведения, которая могла бы успешнее уменьшить аверсивные последствия поведения, ближайшие или отсроченные, и максимизировать возможности человеческого организма, но защитники свободы выступают против ее использования. Это противостояние может вызвать определенные вопросы относительно «ценностей». Кто решает, что является благом для человека? Как будет использоваться более эффективная технология? Кем и с какой целью? На самом деле это вопросы о подкреплении. Некоторые вещи стали «хорошими» в ходе эволюционной истории вида, их можно использовать, чтобы побудить людей вести себя «на благо других». Когда они употребляются чрезмерно, им можно бросить вызов. Человек может обратиться к тому, что хорошо только для него. На этот вызов можно ответить, усилив условия, порождающие поведение ради блага других, или указав на ранее игнорируемые индивидуальные выгоды – безопасность, порядок, здоровье, богатство или благоразумие. Возможно, косвенно окружающие ставят человека под контроль отдаленных последствий его поведения, и тогда благо других возвращается к благу человека. Остается проанализировать еще один вид блага, способствующий человеческому прогрессу.

7. Эволюция культуры

Ребенок рождается представителем человеческого вида, с генетическим набором многих уникальных черт, и сразу же начинает приобретать репертуар поведения в соответствии с условиями подкрепления, которым он подвергается как личность. Большинство условий организуются другими. Они, по сути, и есть то, что называется «культурой», хотя обычно данный термин определяется иначе. Два выдающихся антрополога сказали, например, что «важнейшее ядро культуры состоит из традиционных (т. е. исторически сложившихся и отобранных) идей и, в частности, связанных с ними ценностей»[52]. Но те, кто наблюдает за культурой, видят не идеи или ценности, а жизнь людей, как воспитывают детей, как собирают или выращивают пищу, в каких жилищах живут, что носят, в какие игры играют, как относятся друг к другу, как управляют собой и так далее. Это и есть обычаи, привычное поведение народа. Чтобы объяснить их, стоит обратиться к условиям, которые их порождают.

Некоторые являются частью физической среды, но обычно они действуют в сочетании с социальными условиями, и последние, естественно, выделяются теми, кто изучает культуры. Социальные условия или порождаемые ими виды поведения – это «идеи» культуры. Подкрепления, которые появляются в этих условиях, – это ее «ценности».

Человек не только подвергается воздействию составляющих культуру условий, он помогает их поддерживать, и в той мере, в какой условия побуждают его к этому, культура самоподдерживается. Эффективные подкрепления являются предметом наблюдения и не оспариваются. То, что данная группа людей называет «благом», – это факт: то, что члены группы находят подкрепляющим в результате их генетической одаренности и природных и социальных условий, которым они подвергались. Каждая культура имеет собственный набор благ, и то, что хорошо в одной культуре, может быть нехорошим в другой. Признать это – значит занять позицию «культурного релятивизма». Хорошее для жителя острова Тробриан хорошо для жителя острова Тробриан, и точка. Антропологи часто подчеркивают релятивизм как терпимую альтернативу миссионерскому рвению в обращении всех культур к единому набору этических, государственных, религиозных или экономических ценностей.

Определенный набор ценностей может объяснить, почему культура функционирует, причем долгое время без особых изменений. При этом ни одна культура не находится в постоянном равновесии. Условия неизбежно меняются. Физическая среда меняется по мере перемещения людей, изменения климата, потребления природных ресурсов, их перенаправления на другие цели или приведения в негодность и так далее. Социальные условия меняются по мере изменения размера группы или ее контактов с другими. Или по мере того как контролирующие органы становятся более или менее влиятельными или конкурируют между собой. Или по мере того как осуществляемый контроль приводит к контрконтролю в форме бегства или бунта. Характерные для культуры условия могут не передаваться должным образом, так что тенденция к подкреплению данным набором ценностей не сохраняется. В этом случае запас прочности в отношении чрезвычайных ситуаций можно сузить или расширить. Короче говоря, культура может усилиться или ослабнуть, и мы можем предвидеть, выживет она или погибнет. Выживание культуры становится новой ценностью, и ее необходимо принимать во внимание в дополнение к личным и социальным благам.

Тот факт, что культура может выжить или погибнуть, предполагает своего рода эволюцию, причем часто отмечается параллель с эволюцией видов. Ее необходимо тщательно сформулировать. Культура соответствует виду. Мы описываем ее, перечисляя многие практики, как описываем вид, перечисляя многие анатомические особенности. Две или более культуры способны иметь общую практику, как два или более вида имеют общую анатомическую особенность. Практики культуры, как и характеристики вида, принадлежат их членам, которые передают их другим. В целом чем больше число носителей вида или культуры, тем больше шансов на выживание.

Культура, как и вид, отбирается путем адаптации к среде: в той мере, в какой помогает своим членам получать то, что им нужно, и избегать того, что опасно, она помогает выжить и передать культуру. Эти два вида эволюции тесно переплетены. Одни и те же люди передают и культуру, и генетическую наследственность, хотя очень по-разному и в течение разных отрезков жизни. Способность претерпевать изменения в поведении, которые делают культуру возможной, приобреталась в процессе эволюции вида, и, в свою очередь, культура определяет многие передаваемые биологические характеристики. Немало современных культур, например, позволяют выживать и размножаться особям, которые иначе не справились бы с этой задачей. Не каждая практика в культуре и не каждая черта в виде является адаптивной, поскольку неадаптивные практики и черты могут быть перенесены адаптивными, а культуры и виды плохо адаптированные могут выживать в течение длительного времени.

Новые практики соответствуют генетическим мутациям. Новая практика может ослабить культуру – например, привести к ненужному потреблению ресурсов или ухудшить здоровье ее членов – или усилить ее – например, помочь эффективнее использовать ресурсы или улучшить здоровье. Как мутация, изменение генной структуры, не связана с условиями отбора, влияющими на полученный признак, так и происхождение практики не обязательно должно быть связано с ее ценностью для выживания. Пищевая аллергия сильного лидера может привести к диетическому закону, сексуальная особенность – к брачной практике, характер местности – к военной стратегии, и это может быть ценным для культуры по совершенно несвязанным причинам. Многие культурные практики, конечно, прослеживаются до несчастных случаев. Ранний Рим, расположенный на плодородной равнине и подвергавшийся набегам племен из естественных крепостей окружающих холмов, разработал законы, касающиеся собственности, пережившие первоначальную проблему[53]. Египтяне, восстанавливая территории после ежегодного разлива Нила, разработали тригонометрию, которая оказалась ценной по многим другим причинам.

Параллель между биологической и культурной эволюцией ломается в области передачи. В передаче культурной практики нет ничего похожего на хромосомно-генный механизм. Культурная эволюция является ламаркистской в том смысле, что передается приобретенная практика. Если воспользоваться хорошо известным примером, жираф не вытягивает шею, чтобы дотянуться до пищи, которая иначе была бы недоступна, а затем передает более длинную шею потомству; вместо этого те, у кого в результате мутации шея стала длиннее, с большей вероятностью дотянутся до доступной пищи и передадут мутацию. Однако культура, выработавшая практику, позволяющую использовать недоступные источники пищи, может передавать ее не только новым членам, но и сородичам или выжившим членам предыдущего поколения. Что еще важнее, практика передается и другим культурам через «диффузию» – как если бы антилопы, заметив полезность длинной шеи у жирафов, стали отращивать более длинные шеи. Виды изолированы друг от друга благодаря непередаваемости генетических признаков, но сравнимой изоляции культур не существует. Культура – это набор практик, но это не тот набор, который нельзя смешивать с другими.

Мы привыкли ассоциировать культуру с группой людей. Их легче увидеть, чем само поведение, а поведение легче увидеть, чем порождающие его условия. (Также легко увидеть язык, на котором говорят, и вещи, которыми пользуется культура, – инструменты, оружие, одежда и произведения искусства, – поэтому на них часто ссылаются при определении культуры.) Только в той степени, в какой мы отождествляем культуру с практикующими ее людьми, можно говорить о «члене культуры», поскольку нельзя быть членом набора условий подкрепления или набора артефактов (или, если уж на то пошло, «набора идей и связанных с ними ценностей»).

Несколько форм изоляции создают четко выраженную культуру, ограничивая передаваемость практик. Географическая изоляция подразумевается, когда мы говорим о «самоанской» культуре, и расовые характеристики, которые могут препятствовать обмену практиками «полинезийской» культуры. Удерживать набор практик вместе может доминирующий контролирующий орган или система. Например, демократическая культура – это социальная среда, характеризующаяся определенными правительственными практиками, поддерживаемыми совместимыми этическими, религиозными, экономическими и образовательными практиками. Христианская, мусульманская или буддийская культура предполагает доминирующий религиозный контроль, а капиталистическая или социалистическая культура – доминирующий набор экономических практик, каждая из которых, возможно, связана с совместимыми практиками других видов. Культура, определяемая правительством, религией или экономической системой, не требует географической или расовой изоляции.

Хотя параллель между биологической и культурной эволюцией ломается в области передачи, понятие культурной эволюции остается полезным. Возникают новые практики, и они передаются, если способствуют выживанию тех, кто их практикует. На самом деле мы можем проследить эволюцию культуры более четко, чем эволюцию вида, поскольку основные условия можно наблюдать, а не предполагать, и ими часто можно управлять напрямую. Тем не менее влияние окружающей среды только начинает осознаваться, а социальную среду, которой является культура, часто трудно идентифицировать. Она постоянно меняется, ей не хватает сущности, ее легко спутать с людьми, поддерживающими эту среду и подвергающимися ее влиянию.

Поскольку культура обычно отождествляется с носителями, эволюционный принцип использовался для оправдания конкуренции между культурами в так называемой доктрине социального дарвинизма[54]. Войны между государствами, религиями, экономическими системами, расами и классами защищались на том основании, что выживание сильнейших – это закон природы, причем природы «с зубами и когтями». Если человек стал хозяином природы, то как не ожидать появления хозяина природы в виде подвида или расы? Если культура развивалась аналогичным образом, почему бы не быть ведущей? Люди действительно убивают друг друга, и часто из-за практики, которая, очевидно, определяет культуру. Одно государство или форма правления конкурирует с другим, и основные средства показаны в их военных бюджетах. Религиозные и экономические системы прибегают к военным мерам. Нацистское «решение еврейского вопроса» было смертельной конкурентной борьбой. И в конкуренции такого рода, похоже, выживает сильный. Однако ни один человек не выживает долго, ни одно правительственное, религиозное или экономическое учреждение не сохраняется надолго. Выживают только практики.

Ни в биологической, ни в культурной эволюции единственным важным условием отбора не является конкуренция с другими формами. И виды, и культуры «конкурируют» прежде всего с физической средой. Большая часть анатомии и физиологии вида связана с дыханием, питанием, поддержанием подходящей температуры, выживанием в условиях опасности, борьбой с инфекциями, деторождением и так далее. Лишь небольшая часть связана с успехом в борьбе с другими представителями того же вида или других видов и, следовательно, сохранилась благодаря этому.

Аналогичным образом большинство составляющих культуру практик связаны с обеспечением пропитания и безопасности, а не с конкуренцией с другими культурами, и они отобраны в результате условий выживания, в которых успешная конкуренция играла незначительную роль.

Культура не является продуктом творчества «группового разума» или выражением «общей воли». Ни одно общество не начиналось с общественного договора, ни одна экономическая система – с идеи бартера или заработной платы, ни одна семейная структура – с понимания преимуществ совместного проживания. Культура развивается, когда новые практики способствуют выживанию тех, кто их практикует.

Когда становится ясно, что культура может выжить или погибнуть, некоторые из ее членов могут начать действовать, чтобы способствовать выживанию. К двум ценностям, которые, как мы видели, могут влиять на тех, кто находится в ситуации, позволяющей использовать технологию поведения – личные «блага», которые подкрепляются благодаря генетической одаренности человека, и «блага других», которые являются производными от личных подкреплений, мы должны добавить третью – «блага культуры». Почему это благо эффективно? Почему людей последней трети XX века должно волновать, как будут выглядеть люди последней трети XXI века, как будет выглядеть власть, как и почему они будут продуктивно работать, что будут знать или какими будут их книги, картины и музыка? Ни от чего столь отдаленного нельзя получить текущих подкреплений. Почему человек должен считать выживание своей культуры «благом»?

Конечно, сказать, что человек действует, «потому что беспокоится о выживании культуры», не поможет. Ощущения по отношению к любому институту зависят от подкреплений, которые данный институт использует. Отношение человека к правительству варьируется от самого рьяного патриотизма до самого крайнего ужаса в зависимости от характера контролирующих методов. Отношение человека к экономической системе может варьироваться от восторженной поддержки до горькой обиды в зависимости от того, как система использует позитивные и негативные подкрепления. А отношение человека к выживанию культуры зависит от того, какие меры использует культура, чтобы побудить своих членов работать на ее выживание. Меры объясняют поддержку; чувства являются побочными продуктами. Не поможет и утверждение, что кому-то пришла в голову идея работать на выживание культуры и передать ее другим. «Идею» объяснить по меньшей мере так же трудно, как и практики, которые, как говорят, выражают ее, и она гораздо менее доступна. Однако как объяснить практику?

Многое из того, что делает человек для содействия выживанию культуры, не является «намеренным», то есть делается не потому, что это повышает ценность выживания. Культура выживает, если выживают носители, а это отчасти зависит от определенной генетической восприимчивости к подкреплению, в результате чего формируется и поддерживается поведение, способствующее выживанию в данной среде. Практики, побуждающие человека работать на благо других, предположительно способствуют выживанию окружающих и, следовательно, выживанию культуры, носителями которой они являются.

Институты могут получать эффективное подкрепление от событий, которые произойдут только после смерти человека. Они опосредуют безопасность, справедливость, порядок, знания, богатство, здоровье и так далее, лишь частью которых будет пользоваться человек. В пятилетнем плане или программе жесткой экономии людей побуждают упорно трудиться и отказываться от определенных видов подкреплений в обмен на обещание получить подкрепление позже, однако многие не доживут до того момента, когда смогут насладиться отложенными последствиями. (Руссо сделал данный вывод в отношении образования: половина детей, которые подчинялись карательной практике воспитания его времени, так и не дожили до предполагаемых преимуществ.) Почести, воздаваемые живому герою, переживают его самого как память. Накопленное богатство переживет владельца, как и накопленные знания. Богатые люди основывают фонды своего имени, а наука и исследования имеют собственных героев. Христианское представление о жизни после смерти, возможно, выросло из социального подкрепления тех, кто страдает за свою религию еще при жизни. Рай изображается как набор позитивных подкреплений, а ад – как набор негативных, хотя они зависят от поведения, осуществленного до смерти. (Личное выживание после смерти может быть метафорическим воплощением эволюционной концепции ценности выживания.) Разумеется, индивид не подвержен прямому воздействию ни одной из этих вещей; он просто получает выгоду от обусловленных подкреплений, используемых другими членами культуры, которые пережили его и подвергаются прямому воздействию.

Все это не объясняет того, что мы можем назвать «чистым беспокойством о выживании культуры», хотя этого и не требуется. Как не нужно объяснять происхождение генетической мутации, чтобы раскрыть ее влияние на естественный отбор, так и нам не нужно объяснять происхождение культурной практики, чтобы выявить ее вклад в выживание культуры. Простой факт: культура, по какой-либо причине побуждающая своих членов работать ради своего выживания или ради выживания некоторых практик, скорее всего, выживет. Выживание – это единственная ценность, по которой в итоге она будет оцениваться, и любая способствующая практика по определению имеет ценность для выживания.

Если говорить о том, что любая культура, побуждающая своих членов работать ради выживания по любой причине, имеет больше шансов на выживание и увековечивание этой практики, не очень убедительно, то надо помнить: объяснений мало. Культуры редко порождают чистое стремление к выживанию – стремление, полностью свободное от джингоистических атрибутов, расовых различий, географического положения или институционализированных практик, с которыми обычно отождествляют культуры.

Когда оспариваются чужие блага, особенно блага других объединенных групп, нелегко ответить, указав на отложенные преимущества. Так, правительству бросают вызов, когда граждане отказываются платить налоги, служить в вооруженных силах, участвовать в выборах и так далее. Оно может ответить либо усилением условий, либо отложенными выгодами в отношении поведения, о котором идет речь. Но как ответить на вопрос: «Почему меня должно волновать, выживет ли мое государство или моя форма правления после моей смерти?» Точно так же религиозной организации бросают вызов, когда ее прихожане не ходят в церковь, не делают взносы на ее содержание, не предпринимают политических действий в ее интересах и т. д. Она может ответить, усилив условия или указав на отложенные выгоды. Каков ответ на вопрос: «Почему я должен работать ради долгосрочного выживания моей религии?» Экономической системе бросают вызов, когда не работают продуктивно, и она может ответить, усилив условия или указав на отложенные выгоды. И как ответить на вопрос: «Почему я должен беспокоиться о выживании конкретного вида экономической системы?» Единственный честный ответ, похоже, таков: «Нет никаких веских причин для беспокойства, если ваша культура не убедила вас в этом, и тем хуже для нее».

Еще труднее объяснить действия, направленные на укрепление единой культуры для всего человечества. Pax Romana или Americana, мировая демократия, коммунизм или «католическая» церковь нуждаются в поддержке сильных институтов, но «чистая» мировая культура – нет. Она вряд ли возникнет в результате успешной конкуренции между религиозными, правительственными или экономическими учреждениями. Тем не менее можно назвать множество причин, по которым люди должны заботиться о благе человечества. Все значимые проблемы современного мира носят глобальный характер. Перенаселение, истощение ресурсов, загрязнение окружающей среды, вероятность ядерного холокоста – вот не столь отдаленные последствия нынешнего курса человеческих действий. Но указать на последствия недостаточно. Мы должны создать условия, при которых последствия возымеют эффект. Как мировые культуры могут повлиять на поведение своих членов в связи с этими ужасающими перспективами?

Процесс культурной эволюции, конечно, не закончился бы, существуй только одна культура, как не закончилась бы биологическая эволюция, если бы был лишь один основной вид – предположительно, человек. Некоторые важные условия отбора были бы изменены, а другие устранены, однако мутации по-прежнему возникали бы и проходили отбор, и новые практики продолжали бы развиваться. Не было бы причин говорить о культуре в целом. Было бы ясно: мы имеем дело только с практиками, как и в случае одного вида мы должны иметь дело только с признаками.

Эволюция культуры поднимает определенные вопросы о так называемых ценностях, ответы на которые до конца не найдены. Является ли эволюция культуры «прогрессом»? Какова ее цель? Является ли цель своего рода следствием, совершенно отличным от последствий, реальных или надуманных, которые побуждают людей работать ради выживания культуры?

Может показаться, будто структурный анализ позволяет избежать подобных вопросов. Если мы ограничиваемся только тем, что делают люди, кажется, словно культура развивается, просто проходя через последовательность этапов. Хотя культура может пропустить какой-то этап, можно проследить некий типичный порядок. Структуралист ищет объяснение тому, почему один этап в последовательности следует за другим. Технически это означает, что он пытается объяснить зависимую переменную, не связывая ее с независимыми. Однако факт, что эволюция происходит во времени, предполагает, что время может быть полезной независимой переменной. Как выразился Лесли Уайт: «Эволюцию можно определить как временную последовательность форм: одна вырастает из другой; культура переходит от одной стадии к другой. В этом процессе время является таким же неотъемлемым фактором, как и изменение формы»[55].

О направленном изменении во времени часто говорят как о «развитии». Геологи прослеживают развитие Земли через различные эпохи, а палеонтологи – развитие видов. Психологи отслеживают развитие, скажем, психосексуальной адаптации. Развитие культуры можно проследить по использованию материалов (от камня к бронзе и железу), по способам добывания пищи (от собирательства, охоты и рыбалки к земледелию), по использованию экономической силы (от феодализма к коммерциализму, индустриализму и социализму) и так далее.

Данные факты полезны, но изменения происходят не из-за течения времени, а из-за событий, происходящих в процессе течения времени. Меловой период в геологии появился на определенном этапе развития Земли не из-за заранее определенной фиксированной последовательности, а потому, что предшествующее состояние Земли привело к определенным изменениям. Копыто лошади развилось не по прошествии времени, а потому, что определенные мутации проходили отбор, когда благоприятствовали выживанию в той среде, в которой жила лошадь. Объем словарного запаса ребенка или используемые им грамматические формы зависят не от периода развития, а от вербальных условий, которые сложились в обществе, в котором он находился. Ребенок развивает «концепцию инерции» в определенном возрасте в силу социальных и несоциальных условий подкрепления, которые породили поведение, свидетельствующее о владении концепцией. Условия «развиваются» в той же степени, что и поведение, которое порождают. Если стадии развития следуют друг за другом в определенном порядке, это происходит потому, что одна стадия создает условия, ответственные за следующую. Ребенок должен ходить, прежде чем сможет бегать или прыгать; у него должен быть зачаточный словарный запас, прежде чем он сможет «складывать слова в грамматические схемы»; он должен обладать простыми формами поведения, прежде чем сможет приобрести поведение, свидетельствующее о владении «сложными концепциями».

Те же вопросы возникают и с развитием культуры. Практика собирательства естественным образом предшествует земледелию, но не потому, что это некая необходимая закономерность, а потому, что люди должны как-то выживать (например, собирая пищу), пока не приобретут сельскохозяйственные навыки. Требуемый порядок исторического детерминизма Карла Маркса заключается в условиях. Классовая борьба – это грубый способ представить способы, с помощью которых люди друг друга контролируют. Рост влияния купечества, упадок феодализма и последующее возникновение индустриальной эпохи (за которой, возможно, последует социализм или государство всеобщего благосостояния) во многом зависят от изменений в экономических условиях подкрепления.

Чистый девелопментализм, довольствуясь моделями последовательного изменения структуры, упускает возможность объяснить поведение в терминах генетической и окружающей истории. Он также упускает возможность изменить очередность смены стадий или скорость, с которой они сменяют друг друга. В стандартной среде ребенок может приобретать понятия в обычном порядке, но этот порядок определяется изменяемыми условиями. Аналогично культура способна развиваться через последовательность этапов по мере развития условий, однако можно разработать и другой порядок. Мы не можем изменить возраст Земли или ребенка, но в случае с последним не нужно ждать, пока пройдет время, чтобы изменить то, что происходит во времени.

Концепция развития связывается с так называемыми ценностями, когда направленные изменения рассматриваются как рост. Растущее яблоко проходит через последовательность стадий, и одна из них является лучшей. Мы отвергаем зеленые и гнилые яблоки; хорошее только спелое. По аналогии мы говорим о зрелом человеке и зрелой культуре. Фермер работает, чтобы благополучно довести урожай до зрелости, а родители, учителя и терапевты стремятся вырастить зрелого человека. Изменения в направлении зрелости часто оцениваются как «становление». Если изменения прерываются, мы говорим о задержанном развитии или недоразвитии, которое пытаемся исправить. Если изменения происходят медленно, мы говорим о заторможенности и работаем над ускорением. Однако эти важные ценности становятся бессмысленными (или даже хуже), когда достигается зрелость. Никто не стремится «стать» дряхлым; зрелый человек рад, если его развитие задерживается или затормаживается; с этого момента он не будет возражать против того, чтобы быть отстающим.

Ошибочно полагать, будто любое изменение или развитие – это рост. Современное состояние земной поверхности не является зрелым или незрелым; лошадь, насколько нам известно, не достигла окончательной и, предположительно, оптимальной стадии эволюционного развития. Если кажется, что язык ребенка растет, как эмбрион, это только потому, что не учтены условия окружающей среды. У одичавшего ребенка нет языка[56] не потому, что изоляция помешала какому-то процессу роста, а потому, что он не подвергался воздействию вербального сообщества. У нас нет причин называть какую-либо культуру зрелой в том смысле, что дальнейший рост маловероятен или обязательно будет своего рода деградацией. Мы называем некоторые культуры неразвитыми или незрелыми в отличие от других, которые называем «развитыми», но подразумевать, что какое-либо государство, религия или экономическая система зрелые, – это грубая форма джингоизма.

Основное возражение против метафоры роста при рассмотрении развития индивида или эволюции культуры заключается в том, что она подразумевает конечное состояние, не имеющее функции. Мы говорим, что организм растет к зрелости или чтобы достичь зрелости. Зрелость становится целью, а прогресс – движением к цели. Цель – это буквально конечная точка, конец чего-то, например бега. Она не оказывает никакого влияния на бег, кроме завершения. Слово используется в этом относительно бессодержательном смысле, когда мы говорим, что цель жизни – смерть или цель эволюции – наполнить землю жизнью. Смерть, без сомнения, конец жизни, а наполненный мир может быть концом эволюции, однако конечные состояния не имеют никакого отношения к процессам, посредством которых достигаются. Мы живем не чтобы умереть, эволюция идет не чтобы наполнить землю жизнью.

Цель как конец забега легко спутать с победой, следовательно, с причинами, по которым он проводится, или с главной целью бегуна. Первые исследователи обучения использовали лабиринты и другие устройства, в которых цель, казалось, показывала положение подкрепления по отношению к поведению, следствием которого являлась; организм шел к цели. Важной является не пространственная, а временная связь. Поведение сопровождается подкреплением; оно не преследует и не догоняет его. Мы объясняем развитие вида и поведение члена вида, указывая на селективное действие условий выживания и условий подкрепления. И вид, и поведение индивида развиваются, когда формируются и поддерживаются воздействием на окружающий мир. Это единственная роль будущего.

Это не означает, что направления нет. Предпринято много попыток охарактеризовать эволюцию как направленное изменение – например, как постоянное увеличение сложности структуры, чувствительности к стимуляции или эффективности использования энергии. Существует еще одна важная возможность: оба вида эволюции делают организмы более чувствительными к последствиям их действий. Организмы, наиболее подверженные изменениям в результате определенных последствий, предположительно, имеют преимущество, а культура ставит индивида под контроль отдаленных последствий, которые не могли сыграть никакой роли в физической эволюции вида. Отдаленное личное благо становится эффективным, когда человеком управляют ради блага других, а культура, побуждающая некоторых членов работать ради выживания, приводит к еще более отдаленным последствиям.

Задача проектирования культуры в ускорении развития практик, приводящих в действие отдаленные последствия поведения. Теперь перейдем к проблемам, с которыми предстоит столкнуться.

Социальная среда – это то, что называется «культурой». Она формирует и поддерживает поведение живущих в ней людей. Отдельная культура развивается по мере того, как возникают новые практики, возможно по нерелевантным причинам, и отбираются по их вкладу в силу культуры, поскольку она «конкурирует» с физической средой и другими культурами. Важный шаг – возникновение практик, побуждающих членов общества работать на выживание своей культуры. Подобные практики не отнесешь к личным благам, даже если они используются для блага других, поскольку выживание культуры за пределами жизни индивида не может служить источником условных подкреплений. Окружающие могут пережить человека, которого побуждают действовать ради их блага, и культура, о выживании которой идет речь, часто отождествляется с ними или их организациями. Однако эволюция культуры вводит дополнительный вид блага или ценности. Культура по какой-либо причине провоцирующая членов работать на ее выживание, скорее всего, выживет. Это вопрос блага культуры, а не отдельного человека. Явное проектирование способствует ему, ускоряя эволюционный процесс, а поскольку наука и технология поведения способствуют лучшему проектированию, они являются важными «мутациями» в эволюции культуры. Если в эволюции культуры и есть какая-то цель или направление, она связана с тем, чтобы поставить людей под контроль все большего числа последствий их поведения.

8. Проектирование культуры

Многие люди участвуют в проектировании и перепроектировании культурных практик. Они вносят изменения в вещи, которыми пользуются, и в то, как используют их. Они изобретают более совершенные мышеловки и компьютеры, открывают лучшие способы воспитания детей, выплаты заработной платы, сбора налогов и помощи людям в решении проблем. Не нужно тратить много времени на слово «лучше»; это просто сравнительное значение слова «хороший», а товары – это подкрепление. Одна камера лучше из-за того, что происходит при ее использовании. Производитель побуждает потенциальных покупателей «ценить» свою камеру, гарантируя, что она будет работать удовлетворительно, цитируя отзывы пользователей о ее работе и так далее. Конечно, гораздо труднее назвать одну культуру лучше другой, отчасти потому, что необходимо учитывать больше последствий.

Никто не знает лучшего способа воспитания детей, оплаты труда, поддержания закона и порядка, обучения или творческого подхода к людям, но можно предложить способы лучше, чем те, которыми мы располагаем сейчас, и поддержать их, предсказав и в итоге продемонстрировав более весомые результаты. В прошлом это делалось с помощью личного опыта и народной мудрости. Сейчас же, очевидно, уместен научный анализ человеческого поведения. Он помогает двумя способами: определяет, что нужно сделать, и предлагает способы достижения цели. О том, насколько он необходим, свидетельствует недавняя дискуссия в новостном еженедельнике о проблемах Америки. Описывалась трудность как «нарушенное душевное состояние молодежи», «упадок духа», «психический спад» и «духовный кризис», которые объяснялись «тревогой», «неуверенностью», «хандрой», «отчуждением», «всеобщим отчаянием» и некоторыми другими настроениями и состояниями ума, взаимодействующими по знакомой интрапсихической схеме (например, отсутствие социальных гарантий, как считается, приводит к отчуждению, а фрустрация – к агрессии). Большинство читателей, вероятно, поняли, о чем говорил автор, и, возможно, почувствовали, что он сказал что-то полезное. Но у этого отрывка – который не является исключительным – есть два характерных недостатка, объясняющих нашу неспособность адекватно решать культурные трудности: проблемное поведение не описано и ничего не сказано о том, как его изменить.

Представьте молодого человека, чей мир внезапно изменился. Он окончил колледж и собирается работать или попал в ряды вооруженных сил. Большая часть поведения, которое он приобрел до этого момента, в новой обстановке оказывается бесполезной. Поведение, которое он действительно демонстрирует, можно описать и перевести следующим образом: ему не хватает определенности, он чувствует себя неловко или не уверен в себе (его поведение слабое и неуместное); недоволен или разочарован (редко получает подкрепление, и в результате поведение угасает); испытывает фрустрацию (угасание сопровождается эмоциональными реакциями); чувствует беспокойство или тревогу (поведение часто имеет неизбежные аверсивные последствия, которые оказывают эмоциональное воздействие); ничего не хочет делать или не получает удовольствия от того, что делает хорошо, нет ощущения мастерства, нет чувства цельности жизни, чувства удовлетворения (редко получает подкрепление за свои действия); ощущает вину или стыд (ранее подвергался наказанию за безделье или неудачи, что теперь вызывает эмоциональные реакции); раздражен собой или испытывает отвращение к себе (больше не подкрепляется восхищением других, и последующее угасание имеет эмоциональные последствия); он становится ипохондриком (приходит к выводу, что болен) или невротиком (использует различные неэффективные способы бегства); переживает кризис идентичности (не узнает человека, которого когда-то называл собой).

Выделенные курсивом фрагменты слишком кратки, чтобы быть точными, но они предполагают возможность альтернативного изложения, которое предполагает эффективные действия само по себе. Для молодого человека, несомненно, важны различные состояния тела. Они являются значимыми стимулами, он научился использовать их традиционными способами, чтобы объяснить свое поведение себе и другим. То, что он рассказывает нам о собственных чувствах, может позволить нам сделать некоторые обоснованные предположения о проблемах с условиями. Однако мы должны обратиться непосредственно к условиям, если хотим быть уверенными, именно условия нужно изменить, если хочется изменить поведение.

Чувства и душевные состояния по-прежнему главенствуют в дискуссиях о человеческом поведении по многим причинам. Они долгое время заслоняли альтернативы, которые могли бы их заменить. Трудно рассматривать поведение как таковое, не вкладывая в него многое из того, что оно, как считается, выражает. Селективное воздействие окружающей среды оставалось непонятным в силу природы. Для выявления значимости условий подкрепления требуется экспериментальный анализ, а условия остаются почти недоступными для случайного наблюдения. Это легко продемонстрировать. Условия, установленные в лаборатории оперантного научения, часто бывают сложными, и все же проще, чем многие в мире в целом. И все же человеку, не знакомому с лабораторной практикой, трудно понять, что происходит в экспериментальном пространстве. Он видит организм, который ведет себя несколькими простыми способами в присутствии различных стимулов, которые время от времени меняются. Он может видеть случайное подкрепляющее событие – например, появление пищи, которую организм съедает. Все факты очевидны, но случайное наблюдение само по себе редко позволяет выявить условия. Наблюдатель не сможет объяснить, почему организм ведет себя так, как ведет. И, если он не может понять, что видит в упрощенной лабораторной среде, как ожидать от него понимания происходящего в повседневной жизни?

У экспериментатора, конечно, есть дополнительная информация. Он знает кое-что о генетике подопытного, по крайней мере в той степени, в которой изучал других подопытных того же вида. Он знает кое-что о прошлой истории – о предыдущих условиях, которым подвергался организм, о графике лишений и так далее. Но наблюдатель потерпел неудачу не потому, что у него не было дополнительных фактов, а потому, что не смог увидеть, что происходит на его глазах. В эксперименте по оперантному поведению важными данными являются изменения в вероятности ответа, обычно наблюдаемые как изменения в скорости. Однако проследить изменение скорости путем случайного наблюдения трудно, если вообще возможно. Мы плохо приспособлены к тому, чтобы видеть изменения, происходящие в течение достаточно длительных периодов времени. Экспериментатор способен наблюдать их в записях. То, что кажется довольно спорадическим откликом, может оказаться этапом упорядоченного процесса. Экспериментатор знает и о преобладающих условиях (он фактически создал аппарат, который их организует). Если случайный наблюдатель потратит достаточно времени, он обнаружит некоторые условия, но это произойдет только в том случае, если он знает, что искать. Пока условия не организованы и их влияние не изучено в лаборатории, мало кто пытается найти их в повседневной жизни. Именно в этом смысле, как отмечалось в главе 1, экспериментальный анализ делает эффективную интерпретацию человеческого поведения возможной. Он позволяет пренебречь несущественными деталями, какими бы впечатляющими они ни были, и подчеркнуть особенности, которые без помощи анализа были бы отброшены как тривиальные.

(Читатель, возможно, готов отмахнуться от частых ссылок на условия подкрепления как от моды на технический жаргон, но это не просто разговор о старых вещах по-новому. Условия вездесущи; они охватывают классические области намерения и цели, хотя и в гораздо более полезной форме. Они предоставляют альтернативные формулировки так называемых ментальных процессов. Многие детали никогда не рассматривались, и при их обсуждении не используются традиционные термины. Полное значение этой концепции, несомненно, далеко от адекватного признания.)

За интерпретацией скрывается практическое действие. Условия доступны, и по мере того, как мы понимаем отношения между поведением и окружающей средой, мы открываем новые способы изменения поведения. Контуры технологии уже ясны. Задание формулируется как поведение, которое должно быть произведено или изменено, а затем организуются соответствующие условия. Может потребоваться запрограммированная последовательность условий. Технология наиболее успешна там, где поведение можно достаточно легко определить и созданы соответствующие условия – например, в уходе за детьми, в школах, в управлении слабоумными и психически больными людьми, помещенными в стационар. Однако те же принципы применяются при подготовке учебных материалов на всех уровнях образования, в области психотерапии за пределами простого управления, в реабилитации, в управлении промышленностью, в городском проектировании и во многих других областях человеческого поведения. Существует множество разновидностей «модификации поведения» и множество различных формулировок, но все сходятся в главном: поведение можно изменить, поменяв условия, от которых оно зависит.

Такая технология этически нейтральна. Ее может использовать как злодей, так и святой. В подобной технологии нет ничего, что определяло бы ценности, регулирующие ее использование. Однако в данном случае мы имеем дело не просто с практикой, а с проектированием целой культуры, и ее выживание становится ценностью особого рода. Человек может разработать лучший способ воспитания детей, прежде всего чтобы спастись от тех, которые плохо себя ведут. Он может решить проблему, например, став солдафоном. Или новый метод может способствовать благу детей или родителей в целом. Это может потребовать времени и усилий и жертвовать личными подкреплениями, но он предложит и будет использовать его, получив побуждение работать на благо других. Например, получая сильное подкрепление, когда видит, как другие радуются, он будет создавать среду, в которой дети счастливы. Если же культура побудила его проявить интерес к ее выживанию, он может изучить вклад, который люди вносят в свою культуру в результате ранней истории, и разработать лучший метод, чтобы увеличить этот вклад. Те, кто примет данный метод, могут понести некоторые потери в личных подкреплениях.

Те же три вида ценностей можно обнаружить и при разработке иных культурных практик. Учитель может разработать новые способы преподавания, которые облегчают жизнь, или радуют учеников (которые, в свою очередь, подкрепляют его), или делают вероятным, что ученики внесут как можно больший вклад в свою культуру. Промышленник способен разработать систему оплаты труда, которая максимизирует прибыль, или будет работать на благо сотрудников, или наиболее эффективно производить товары, необходимые культуре, с минимальным потреблением ресурсов и загрязнением окружающей среды. Партия власти способна действовать в первую очередь для сохранения власти, или для подкрепления тех, кем управляет (которые, в свою очередь, поддерживают ее у власти), или для продвижения интересов государства, например, путем введения программы жесткой экономии, которая может стоить партии как власти, так и поддержки.

Те же три уровня можно обнаружить в проектировании культуры в целом. Если дизайнер – индивидуалист, он будет проектировать мир, где находится под минимальным воздействием аверсивного контроля и принимает личные блага как высшие ценности. Если он подвержен воздействию соответствующей социальной среды, он будет проектировать на благо других, возможно с потерей личных благ. Если его волнует в первую очередь ценность выживания, он станет проектировать культуру с оглядкой, будет ли та работать.

Когда культура побуждает некоторых членов работать ради ее выживания, что они должны делать? Предвидеть трудности, с которыми столкнется культура. Обычно они лежат далеко в будущем, подробности не всегда ясны. Апокалиптические предсказания имеют долгую историю, лишь недавно прогнозированию будущего стало уделяться большое внимание. Ничего нельзя поделать с совершенно непредсказуемыми трудностями, но можно предвидеть некоторые проблемы, экстраполируя текущие тенденции. Возможно, достаточно просто наблюдать за постоянным ростом числа людей на Земле, размером и расположением ядерных арсеналов, загрязнением окружающей среды и истощением природных ресурсов. Затем можем изменить практику, чтобы побудить людей иметь меньше детей, тратить меньше на ядерное оружие, прекратить загрязнять окружающую среду и потреблять ресурсы меньшими темпами, соответственно.

Не нужно предсказывать будущее, чтобы понять, каким образом сила культуры зависит от поведения ее членов. Культура, поддерживающая гражданский порядок и защищающая себя от нападения, освобождает своих членов от определенных видов угроз и, предположительно, предоставляет больше времени и энергии для другого (особенно если порядок и безопасность не поддерживаются силой). Культура нуждается в различных благах для выживания, и ее сила должна частично зависеть от экономических условий, которые поддерживают предприимчивый и производительный труд, наличие средств производства, а также развитие и сохранение ресурсов. Предположительно, культура становится сильнее, если побуждает своих членов поддерживать безопасную и здоровую окружающую среду, предоставлять медицинскую помощь и поддерживать плотность населения, соответствующую ресурсам и пространству. Культура должна передаваться от поколения к поколению, и ее сила, предположительно, зависит от того, чему и как учатся ее новые члены, либо в неформальных условиях обучения, либо в образовательных учреждениях. Культура нуждается в поддержке своих членов, она должна обеспечивать стремление к счастью и его достижение, если хочет предотвратить недовольство или отступничество. Культура должна быть достаточно стабильной и в то же время меняться, тогда, предположительно, она станет наиболее сильной, если сможет избежать чрезмерного почитания традиций и страха перед новизной с одной стороны и чрезмерно быстрых изменений – с другой. Наконец, культура имеет особую ценность для выживания, если поощряет своих членов изучать практики и экспериментировать с новыми.

Культура похожа на экспериментальное пространство, используемое при анализе поведения. И то и другое – это наборы условий подкрепления. Ребенок рождается в культуре, а организм помещается в экспериментальное пространство. Проектирование культуры подобно проектированию эксперимента: расставляются условия и отмечаются эффекты. В эксперименте нас интересует, что произойдет, при проектировании культуры – сработает ли она. В этом разница между наукой и технологией.

Собрание проектов культуры можно найти в утопической литературе. Писатели описывали свои версии хорошей жизни и предлагали пути их достижения. Платон в «Республике» выбрал политическое решение; святой Августин в «О граде Божьем» – религиозное. Томас Мор и Фрэнсис Бэкон, оба юристы, обратились к закону и порядку, а руссоистские утописты XVIII века – к предполагаемой природной человеческой доброте. XIX век искал экономические решения, а XX век стал свидетелем появления того, что можно назвать поведенческими утопиями[57], в которых обсуждался (часто сатирически) весь спектр социальных условий.

Писатели-утописты старались упростить задание. Утопическое сообщество обычно состоит из относительно небольшого числа людей, живущих вместе в одном месте и поддерживающих стабильный контакт друг с другом. Они могут практиковать неформальный этический контроль и минимизировать роль организованных агентств. Они способны учиться друг у друга, а не у специалистов, называемых учителями. Они в состоянии удерживаться от плохого поведения по отношению друг к другу посредством порицания, а не через судебные наказания, предусмотренные правовой системой. Они могут производить товары и обмениваться ими, не определяя их стоимость в денежном выражении. Они могут помогать тем, кто заболел, ослаб, страдает или состарился, при минимальном институциональном обеспечении. Неприятных контактов с другими культурами удается избежать благодаря географической изоляции (утопии обычно располагаются на островах или в окружении высоких гор), а переход к новой культуре облегчается каким-либо формализованным разрывом с прошлым, например ритуалом возрождения (действие утопий часто происходит в далеком будущем, чтобы необходимая эволюция культуры казалась правдоподобной). Утопия – это полная социальная среда, и все ее части работают вместе. Дом не конфликтует со школой или улицей, религия не конфликтует с правительством, и так далее.

Возможно, самой важной особенностью утопического дизайна является то, что выживание сообщества может стать важным для его членов. Небольшой размер, изолированность, внутренняя согласованность – все это придает сообществу идентичность, которая делает его успех или неудачу заметными. Основной вопрос всех утопий – «Будет ли это работать?» Литература заслуживает внимания уже потому, что в ней делается акцент на экспериментах. Традиционная культура изучена и признана несостоятельной, и создали новую версию, которую можно проверить и переделать в зависимости от обстоятельств.

Упрощение в утопических сочинениях, представляющее собой не что иное, как характерное для науки упрощение, редко осуществимо в мире в целом, и есть множество других причин, по которым трудно воплотить в жизнь явный дизайн. Большую изменчивую популяцию невозможно поставить под неформальный социальный или этический контроль, поскольку социальные подкрепления, как похвала и порицание, не обменять на личные подкрепления, на которых они основаны. Почему кто-то должен зависеть от похвалы или порицания того, кого никогда больше не увидит? Этический контроль может сохраниться в небольших группах, но контроль над населением в целом нужно делегировать специалистам: полиции, священникам, предпринимателям, учителям, терапевтам и так далее – с их специализированными подкреплениями и кодифицированными условиями. Они, вероятно, уже находятся в конфликте друг с другом и почти наверняка будут в конфликте с любым новым набором условий. Если, например, изменить неформальное обучение не слишком сложно, то поменять образовательное учреждение практически невозможно. Довольно легко изменить практику браков, разводов и деторождения по мере изменения значимости культуры, но почти невозможно изменить религиозные принципы, диктующие такую практику. Легко изменить степень, в которой различные виды поведения принимаются как правильные, но трудно изменить государственные законы. Подкрепляющие ценности товаров более гибки, чем ценности, устанавливаемые экономическими агентствами. Слово авторитета более непреклонно, чем факты, о которых оно говорит.

Неудивительно, что применительно к реальному миру слово «утопический» означает «невыполнимый». История, похоже, предлагает подтверждение; различные утопические проекты предлагались на протяжении почти двадцати пяти сотен лет, и большинство попыток их создания бесславно провалены. Однако исторические свидетельства всегда говорят против вероятности чего-либо нового; именно это и подразумевается под историей.

Научные открытия и изобретения маловероятны; вот что подразумевается под открытием и изобретением. И, если плановые экономики, благожелательные диктатуры, перфекционистские общества и другие утопические предприятия потерпели неудачу, мы должны помнить: незапланированные, недиктаторские и неидеальные культуры тоже потерпели неудачу. Неудача не всегда является ошибкой; возможно, это лучшее, что можно сделать в данных обстоятельствах. Настоящая ошибка – это прекращение попыток. Возможно, сейчас мы не можем создать успешную культуру в целом, но можем создавать лучшие практики по частям. Поведенческие процессы в мире в целом такие же, как и в утопическом сообществе, и практики имеют те же последствия по аналогичным причинам.

Те же преимущества можно найти и в акцентировании внимания на условиях подкрепления вместо состояний ума или чувств. Несомненно, серьезной проблемой является, например, то, что учащиеся больше не реагируют на образовательную среду традиционным образом; они бросают школу, возможно на длительные периоды времени, посещают только те курсы, которые им нравятся или которые, как им кажется, имеют отношение к их проблемам, уничтожают школьное имущество и нападают на учителей и чиновников. Мы не решим проблему, «культивируя в обществе уважение к науке как таковой и к практикующему ученому и учителю». («Культивирование уважения» – это садоводческая метафора.) Что действительно неправильно, так это образовательная среда. Нужно разработать условия, когда студенты приобретают поведение, полезное для них и культуры, – условия, не имеющие неприятных побочных продуктов и порождающие поведение, о котором говорят «проявление уважения к обучению». Нетрудно понять, что не так в большинстве образовательных сред. Многое сделано для разработки материалов, которые максимально облегчают обучение, и для создания обстановки в классе и в других местах, которые предоставляют студентам весомые причины для получения образования.

Серьезная проблема возникает, когда молодые люди отказываются служить в вооруженных силах и дезертируют или сбегают в другие страны. Мы не сможем добиться заметных перемен, «внушая большую лояльность или патриотизм». Что необходимо изменить, так это условия, которые побуждают молодых людей вести себя определенным образом по отношению к властям. Государственные санкции остаются почти полностью карательными, а о печальных побочных результатах свидетельствует масштаб внутренних беспорядков и международных конфликтов. То, что мы почти постоянно находимся в состоянии войны с другими странами, – серьезная проблема. Мы не продвинемся далеко, если бороться с «напряженностью, которая ведет к войне», или умиротворять воинственные настроения, или менять сознание людей (с которого, как говорит ЮНЕСКО, начинаются войны). Необходимо изменить условия, в которых люди и нации начинают войну.

Нас может беспокоить то, что многие молодые люди работают как можно меньше, или рабочие не очень продуктивны и часто прогуливают, или продукция часто низкого качества. Однако мы далеко не уйдем, внушая «чувство мастерства или гордости за свою работу», или «чувство достоинства труда», или, если ремесла и навыки являются частью кастовых нравов, меняя «глубокое эмоциональное сопротивление кастового Сверх-Я», как выразился один писатель. Что-то не так с условиями, побуждающими мужчин работать усердно и тщательно. (Другие виды экономических условий тоже неправильны.)

Уолтер Липпманн[58] писал: «„Главный вопрос человечеств“ – как избежать грозящей катастрофы, но, чтобы ответить, мы должны сделать нечто большее, чем выяснить, как подготовиться и быть способными спастись». Мы должны обратить внимание на условия, которые побуждают людей действовать, чтобы увеличить шансы на выживание культур. У нас есть физические, биологические и поведенческие технологии, необходимые «для самоспасения». Проблема в том, как побудить людей их использовать. Возможно, «утопию нужно только захотеть», но что это значит? Каковы основные характеристики культуры, которая выживет благодаря побуждению своих членов работать ради собственного выживания?

Применение науки о поведении для проектирования культуры – амбициозное предложение, которое часто считают утопическим в уничижительном смысле, и некоторые причины для скептицизма заслуживают обсуждения. Например, часто утверждается, что существуют фундаментальные различия между реальным миром и лабораторией, где анализируется поведение. Там, где лабораторные условия искусственны, реальный мир естественен. Там, где условия просты, мир сложен. Там, где наблюдаемые в лаборатории процессы обнаруживают порядок, поведение в других местах характерно беспорядочно. Это реальные различия, но они могут не остаться таковыми по мере развития науки о поведении, и часто не стоит воспринимать всерьез даже сейчас.

Разница между искусственными и естественными условиями не так существенна. Для голубя может быть естественным сбрасывать листья и находить под некоторыми кусочки пищи, в том смысле, что эти условия являются стандартными элементами среды, где он развивался. Условия, когда голубь клюет подсвеченный диск на стене, а затем пища появляется в диспенсере под диском, явно неестественны. Хотя оборудование для программирования в лаборатории искусственно, а расположение листьев и семян естественно, графики, по которым подкрепляется поведение, можно сделать идентичными. Естественное расписание – это расписание «переменного соотношения» в лаборатории, и нет причин сомневаться, что в обоих условиях оно влияет на поведение одинаково. Когда эффекты расписания изучаются с помощью программируемого оборудования, мы начинаем понимать поведение, наблюдаемое в природе, и по мере того, как все более сложные условия подкрепления стали изучаться в лаборатории, на естественные условия проливается все больше света.

Так же и с упрощением. Любая экспериментальная наука упрощает рабочие условия, особенно на ранних стадиях исследования. Анализ поведения, естественно, начинается с простых организмов, ведущих себя простыми способами в простых условиях. Когда появляется разумная степень упорядоченности, условия можно усложнить. Мы продвигаемся вперед настолько, насколько позволяют наши успехи, и прогресс часто кажется недостаточно быстрым. Поведение – это область, внушающая опасения, поскольку мы находимся с ним в очень тесном контакте. Первые физики, химики и биологи пользовались своего рода естественной защитой от сложности своих областей; их не трогали огромные диапазоны релевантных фактов. Они могли выбрать несколько вещей для изучения и отбросить остальную природу либо как несущественную, либо как явно недосягаемую. Если бы Гильберт[59], Фарадей[60] или Максвелл[61] хотя бы мельком взглянули на то, что сегодня известно об электричестве, им было бы гораздо труднее найти отправные точки и сформулировать принципы, которые не казались бы «чрезмерно упрощенными». К счастью для них, многое из известного сейчас в их областях выяснилось в результате исследований и их технологических применений, и это не нужно было рассматривать, пока формулировки не были развиты. Ученым, изучающим поведение, не повезло. Они слишком хорошо знают, что их собственное поведение является частью предмета исследования. Тонкое восприятие, уловки памяти, капризы сновидений, очевидно интуитивное решение проблем – эти и многие другие вещи, связанные с человеческим поведением, настойчиво требуют внимания. Гораздо труднее найти отправную точку и прийти к формулировкам, которые не кажутся слишком простыми.

Интерпретация сложного мира человеческих дел в терминах экспериментального анализа, несомненно, часто чрезмерно упрощена. Утверждения бывают преувеличены, а ограничения игнорируются. Но действительно сильное упрощение – это традиционная апелляция к состояниям ума, чувствам и другим аспектам автономного человека, которые заменяет поведенческий анализ. Легкость, с которой менталистские объяснения можно придумать на пустом месте, возможно, является лучшим показателем того, как мало им следует уделять внимания. То же можно сказать и о традиционных практиках. Технология, появившаяся в результате экспериментального анализа, должна оцениваться только в сравнении с тем, что достигается иными способами. В конце концов, что мы можем предъявить ненаучному или донаучному благоразумию, здравому смыслу или полученным на личном опыте озарениям? Либо науку, либо ничего, и единственное решение проблемы упрощения – научиться справляться со сложностями.

Наука о поведении еще не готова решить все проблемы, но она находится в процессе развития, и сейчас нельзя судить о ее окончательной пригодности. Когда критики утверждают, что она не способна объяснить тот или иной аспект человеческого поведения, обычно подразумевается, что этого никогда не произойдет. Но анализ продолжает развитие и на самом деле продвинулся гораздо дальше, чем обычно представляют критики.

Важно не столько знать, как решить проблему, сколько уметь искать решение. Ученые, обратившиеся к президенту Рузвельту с предложением создать бомбу такой мощности, чтобы она могла закончить Вторую мировую войну в течение нескольких дней, не могли сказать, что знают, как ее создать. Все, что они знали, – как это выяснить. Поведенческие проблемы, которые необходимо решить в современном мире, несомненно, сложнее, чем практическое использование атомного распада, и фундаментальная наука ни в коем случае не продвинулась так далеко. Однако мы знаем, с чего начать поиск решений.

Предложение спроектировать культуру с помощью научного анализа часто приводит к кассандровым пророчествам о катастрофе. Культура не будет работать так, как запланировано, и непредвиденные последствия могут быть катастрофическими. Доказательства предлагаются редко, возможно, потому, что история, похоже, на стороне провала: многие планы пошли не так, и, возможно, именно потому, что были запланированы. По словам г-на Кратча, угроза в спроектированной культуре заключается в том, что незапланированное «может никогда больше не возникнуть». Трудно оправдать доверие, возлагаемое на случайность. Они действительно ответственны почти за все, чего люди достигли сегодня, и, несомненно, будут продолжать вносить вклад в человеческие достижения, но в самой случайности нет никакой добродетели. Незапланированное тоже идет не так. Особенность ревнивого правителя, который рассматривает любое нарушение порядка как преступление против него, может случайно иметь ценность для выживания, если поддерживается закон и порядок. В то же время военные стратегии лидера-параноика имеют аналогичное происхождение и могут иметь совершенно другой эффект. Промышленность, возникающая в безудержном стремлении к счастью, может иметь случайную ценность для выживания, когда внезапно потребуется военное снаряжение, но она может истощить природные ресурсы и загрязнить окружающую среду.

Если планируемая культура обязательно подразумевает единообразие или регламентацию, она может препятствовать дальнейшей эволюции. Если бы люди были похожи друг на друга, они были бы не способны придумывать или разрабатывать новые методы, а культура, делающая людей максимально похожими, может превратиться в стандартный шаблон, из которого невозможно выбраться. Это был бы плохой проект, но если мы ищем разнообразия, то не должны полагаться на случайность. Многие случайно возникшие культуры отмечены единообразием и регламентацией. Необходимость управления в правительственных, религиозных и экономических системах порождает единообразие, поскольку упрощает проблему контроля. Традиционные образовательные учреждения определяют, чему должен научиться ученик в определенном возрасте, и проводят тесты, чтобы убедиться, что эти требования выполнены. Государственные и религиозные кодексы довольно четко сформулированы и не оставляют места для разнообразия или изменений. Единственная надежда – это плановая диверсификация, при которой признается важность разнообразия. Селекция растений и животных движется в сторону единообразия, когда оно важно (например, при упрощении сельского хозяйства или животноводства), но также требует запланированного разнообразия.

Планирование не препятствует полезным случайностям. На протяжении многих тысяч лет люди использовали волокна (хлопок, шерсть или шелк) из источников, случайных в том смысле, что являлись продуктами условий выживания, не связанных с условиями, которые сделали их полезными для людей. Синтетические волокна, с другой стороны, явно спроектированы; их полезность принята во внимание. Однако производство синтетических волокон не делает эволюцию нового вида хлопка, шерсти или шелка менее вероятной. Случайности все равно происходят и, более того, поощряются теми, кто исследует новые возможности. Можно сказать, что наука максимизирует случайности. Физик не ограничивается температурами, которые случайно встречаются в мире в целом, он создает непрерывный ряд температур в очень широком диапазоне. Ученый-бихевиорист не ограничивается графиками подкрепления, встречающимися в природе, он конструирует огромное разнообразие графиков, и некоторые никогда не возникнут случайно. В случайном характере случайности нет никакой добродетели. Культура развивается по мере появления и отбора новых практик, нельзя ждать, пока они появятся случайно.

Другой вид оппозиции новому культурному проектированию можно сформулировать следующим образом: «Мне бы это не понравилось»[62], или в переводе: «Культура будет аверсивной и не будет подкреплять меня так, как я привык». Слово «реформа» пользуется дурной славой, поскольку обычно ассоциируется с уничтожением подкрепляющих факторов – «пуритане срубили майские деревья, а конька забыли», – но создание новой культуры – это обязательно своего рода реформа, и она почти обязательно означает смену подкреплений. Устранение угрозы, например, означает устранение острых ощущений, связанных с побегом. В лучшем мире никто не будет «вырывать этот цветок, безопасно… из этой крапивы, опасно». Подкрепляющая ценность отдыха, развлечений и досуга неизбежно ослабевает по мере того, как труд становится менее принудительным. Мир, в котором нет необходимости в моральной борьбе, не предложит ничего из того, что подкрепляет успешный результат. Ни один неофит не сможет насладиться освобождением кардинала Ньюмена[63] от «стресса великой тревоги». Искусство и литература больше не будут основываться на подобных условиях. У нас не только не станет причин восхищаться людьми, которые переносят страдания, сталкиваются с опасностью или борются за то, чтобы быть хорошими, возможно, у нас пропадет интерес к картинам или книгам о них. Искусство и литература новой культуры посвящены другим вещам.

Это огромные изменения, и мы, естественно, тщательно их обдумываем. Проблема в том, чтобы спроектировать мир, который понравится не людям в их сегодняшнем виде, а тем, кто будет в нем жить. «Мне бы это не понравилось», – жалоба индивидуалиста, который выставляет собственные склонности к подкреплению в качестве установленных ценностей. Мир, который нравился бы современным людям, увековечил бы статус-кво. Он будет нравиться, поскольку людей научили его любить, и по причинам, которые не всегда поддаются тщательному анализу. Лучший мир понравится тем, кто в нем живет, так как он спроектирован с учетом того, что является или может быть наиболее подкрепляющим.

Полный разрыв с прошлым невозможен. Проектировщик новой культуры всегда культурно привязан, поскольку не сможет полностью освободиться от предрасположенностей, заложенных социальной средой, в которой он жил. В какой-то степени он обязательно станет конструировать мир, который ему нравится. Более того, новая культура должна быть привлекательна для тех, кто в нее придет, а они обязательно являются продуктами более старой культуры. Однако в этих практических пределах следует минимизировать влияние случайных особенностей преобладающих культур и обратиться к источникам того, что люди называют хорошим. Конечные источники следует искать в эволюции вида и культуры.

Иногда говорят, что научное проектирование культуры невозможно, потому что человек просто не примет того, что его можно контролировать. Даже если бы удалось доказать, что поведение человека полностью детерминировано, писал Достоевский[64], человек «выдумает разрушение и хаос, выдумает разные страдания и настоит-таки на своем… одна возможность предварительного расчета все остановит, и рассудок возьмет свое, – так человек нарочно сумасшедшим на этот случай сделается, чтоб не иметь рассудка и настоять на своем». Подразумевается, что тогда он выйдет из-под контроля, словно безумие – это особый вид свободы или будто поведение душевнобольного нельзя предсказать или контролировать.

В каком-то смысле Достоевский может быть прав. Литература свободы способна вдохновить достаточно фанатичную оппозицию контролирующим практикам, чтобы вызвать невротическую, если не психотическую реакцию. У тех, на кого литература оказала сильное влияние, наблюдаются признаки эмоциональной нестабильности. У нас нет лучшего свидетельства бедственного положения традиционного либертарианца, чем та горечь, с которой он обсуждает возможность науки и технологии поведения и их использование в намеренном проектировании культуры. Обзывательства – обычное дело. Артур Кестлер[65] назвал бихевиоризм «монументальной тривиальностью». По его словам, он представляет собой «уклонение от вопросов в космических масштабах». Он превратил психологию в «современную версию Темных веков». Бихевиористы используют «педантичный жаргон», а подкрепление – «уродливое слово». Оборудование в лаборатории оперантного научения – это «штуковина». Питер Гэй[66], чья научная работа о Просвещении XVIII века должна была подготовить его к современному интересу к проектированию культуры, говорит о «врожденной наивности, интеллектуальном банкротстве и полусознательной жестокости бихевиоризма».

Другим симптомом является некая слепота к текущему состоянию науки. Кестлер сказал: «Самым впечатляющим экспериментом в области предсказания и контроля поведения является обучение голубей с помощью оперантного обусловливания, чтобы они расхаживали с неестественно высоко поднятой головой». Он перефразирует «теорию научения» следующим образом: «Согласно бихевиористской доктрине, все обучение происходит по методу проб и ошибок. Правильный ответ на данный стимул встречается случайно и оказывает вознаграждающий или, как принято говорить на жаргоне, подкрепляющий эффект; если подкрепление достаточно сильное или повторяется достаточно часто, ответ „закрепляется“, и формируется связь стимула и реакции». Этот пересказ устарел примерно на семьдесят лет.

Другие распространенные заблуждения включают утверждения, что научный анализ рассматривает все поведение как реакцию на стимулы или «все дело в условных рефлексах», что он не признает никакого вклада в поведение со стороны генетического набора и игнорирует сознание. (В следующей главе мы увидим, что бихевиористы ответственны за наиболее активное обсуждение природы и использования того, что называется сознанием.) Заявления такого рода обычно появляются в гуманитарных науках – области, некогда отличавшейся научной грамотностью, но историку будущего трудно реконструировать современную поведенческую науку и технологию на основе того, что пишут критики.

Другая практика – обвинять бихевиоризм во всех грехах. Эта практика имеет долгую историю; римляне обвиняли христиан, а христиане – римлян в землетрясениях и эпидемиях. Пожалуй, никто не зашел так далеко в обвинениях научной концепции человека в серьезных проблемах, с которыми мы сталкиваемся сегодня, как анонимный автор в London Times Literary Supplement:

За последние полвека различные интеллектуальные лидеры обусловили нас (само слово – продукт бихевиоризма) рассматривать мир в количественных и завуалированно детерминированных терминах. И философы, и психологи разрушили все старые представления о свободе воли и моральной ответственности. Единственная реальность, как нас учили верить, заключается в физической структуре вещей. Мы не инициируем действия; мы реагируем на ряд внешних стимулов. Только в последние годы мы начали понимать, куда ведет нас такой взгляд на мир: мрачные события в Далласе и Лос-Анджелесе…

Другими словами, научный анализ человеческого поведения ответственен за убийства Джона и Роберта Кеннеди. Заблуждение подобного масштаба, видимо, подтверждает предсказание Достоевского. Политические убийства имеют слишком долгую историю, чтобы быть вдохновленными наукой о поведении. Если какую-то теорию и следует винить, так это практически универсальную теорию свободного и достойного автономного человека.

Конечно, существуют веские основания препятствовать контролю над поведением человека. Самые распространенные методы являются аверсивными, следует ожидать противодействия. Контролируемый может выйти из зоны действия (контролер будет стараться не дать ему этого сделать) или напасть, и способы сделать это стали важными шагами в эволюции культур. Так, члены группы устанавливают принцип, что применение силы – это неправильно, и наказывают тех, кто так поступает, любыми доступными средствами. Правительства кодифицируют данный принцип и называют применение силы незаконным, а религии называют его греховным, и те и другие организуют условия для его подавления. Когда контролеры переходят к методам, которые не являются аверсивными, но имеют отсроченные аверсивные последствия, возникают дополнительные принципы. Например, группа называет «неправильным» управление с помощью обмана, и следом вступают в силу правительственные и религиозные санкции.

Мы видели: литература свободы и достоинства расширила эти меры контрконтроля в попытке подавить все контролирующие практики, даже если они не имеют аверсивных последствий или имеют компенсирующие подкрепляющие последствия. Проектировщик культуры оказывается под ударом, ведь явное проектирование подразумевает контроль (если речь о контроле, осуществляемом проектировщиком). Этот вопрос часто формулируют, спрашивая: «Кто должен контролировать?» И обычно он ставится так, будто ответ обязательно будет опасным. Однако, чтобы предотвратить злоупотребление властью контроля, мы должны обратить внимание не на самого контролера, а на условия, в которых осуществляется контроль.

Нас вводит в заблуждение разница в очевидности мер контроля. Египетский раб, вырубая камень в каменоломне для пирамиды, работал под надзором воина с кнутом, которому платил за работу кнутом начальник, которому, в свою очередь, платил фараон, убежденный в необходимости неприкосновенной гробницы жрецами, которые утверждали это из-за сакральных привилегий и полученной ими власти, и так далее. Кнут – более очевидный инструмент контроля, чем зарплата, она заметнее сакральных привилегий, а привилегии более заметны, чем перспектива безбедной загробной жизни. Есть и соответствующие различия в результатах. Раб сбежит, если сможет, воин или казначей подадут в отставку или забастуют, если экономические обстоятельства окажутся слишком слабыми, фараон уволит жрецов и создаст новую религию, если казна окажется чрезмерно напряженной, а жрецы перейдут на сторону конкурента. Мы, скорее всего, выделим наиболее заметные примеры контроля, ведь по своей резкости и четкости воздействия они кажутся начальными, но было бы большой ошибкой игнорировать незаметные формы.

Отношения между контролером и контролируемым носят взаимный характер. Ученый в лаборатории, изучая поведение голубя, разрабатывает условия и наблюдает за их последствиями. Его аппаратура оказывает заметное влияние на голубя, но мы не должны упускать из виду контроль, осуществляемый голубем. Поведение птицы определило дизайн аппаратуры и процедуры, в которых она используется. Подобный взаимный контроль характерен для любой науки. Как говорил Фрэнсис Бэкон, чтобы повелевать природой, нужно ей подчиняться. Ученый, проектирующий циклотрон, находится под контролем частиц, которые изучает. Поведение, с помощью которого родитель контролирует ребенка, либо аверсивно, либо через позитивное подкрепление, формируется и поддерживается реакциями ребенка. Психотерапевт меняет поведение пациента таким образом, который формируется и поддерживается его успехами в изменении поведения. Государство или религия предписывают и налагают санкции, отобранные по их эффективности для контроля над гражданином или прихожанином. Работодатель побуждает работников к трудолюбию и осторожности с помощью систем оплаты труда, определяемых их влиянием на поведение. Практика учителя на занятиях формируется и поддерживается воздействием на его учеников. Таким образом, в самом прямом смысле раб управляет рабовладельцем, ребенок – родителем, пациент – терапевтом, гражданин – правительством, прихожанин – священником, работник – работодателем, а ученик – учителем.

Физик проектирует циклотрон, чтобы контролировать поведение определенных субатомных частиц; те ведут себя характерным образом не чтобы заставить его сделать это. Рабовладелец использует кнут, чтобы заставить раба работать; раб работает не чтобы побудить рабовладельца использовать кнут. Намерение или цель, подразумеваемая словом «чтобы», – это вопрос о степени эффективности последствий в изменении поведения и, следовательно, о степени, в которой они должны быть приняты во внимание для его объяснения. На частицу не влияют последствия ее действия, нет оснований говорить о ее намерении или цели, однако на раба могут влиять последствия его действий. Взаимный контроль не обязательно является намеренным в обоих направлениях, но становится таковым, когда последствия дают о себе знать. Мать учится брать на руки и носить ребенка, чтобы тот перестал плакать, она может научиться делать это раньше, чем ребенок научится плакать, чтобы его взяли на руки и понесли. Какое-то время лишь поведение матери является намеренным, хотя и поведение ребенка может стать таковым.

Архетип контроля ради блага контролируемого – благожелательный диктатор, только это не объясняет, что он действует благожелательно, поскольку благожелателен или чувствует себя таковым. Мы, естественно, сохраняем подозрительность, пока не сможем указать на условия, порождающие благожелательное поведение. Чувства благожелательности или сострадания могут сопровождать такое поведение, но могут возникать и в результате нерелевантных условий. Поэтому они не являются гарантией, что контролер обязательно будет хорошо контролировать себя или других из-за сострадания. Рассказывают, что Рамакришна[67], гуляя с богатым другом, был потрясен бедностью некоторых жителей деревни. Он воскликнул: «Дай этим людям по куску ткани и по порции хорошей еды, а также немного масла на голову». Когда друг поначалу отказался, Рамакришна пролил слезы. «Ты негодяй, – плакал он, – я остаюсь с этими людьми. У них нет никого, кто бы позаботился о них. Я не оставлю их». Заметим, Рамакришну волновало не духовное состояние жителей деревни, а одежда, еда и защита от солнца. Но его чувства не были побочным продуктом эффективного действия; со своей мощью самадхи он не мог предложить ничего, кроме сострадания. Хотя культуры улучшаются благодаря людям, чья мудрость и сострадание могут дать подсказку к тому, что они делают или будут делать, конечное улучшение исходит от среды, которая делает их мудрыми и сострадательными.

Большую проблему представляет организация эффективного контрконтроля и, следовательно, приведение некоторых важных последствий к поведению контролера. Классические примеры отсутствия баланса между контролем и контрконтролем возникают, когда контроль делегируется, а контрконтроль становится неэффективным. Больницы для душевнобольных и дома для слабоумных, сирот и стариков отличаются слабым контрконтролем, поскольку те, кто заботится о благополучии таких людей, часто не знают, что происходит. Тюрьмы предоставляют мало возможностей для контрконтроля, о чем свидетельствуют самые распространенные меры контроля. Контроль и контрконтроль проявляют тенденцию к разрыву, когда контроль переходит в руки организованных агентств. Неформальные условия могут быстро корректироваться по мере изменения их последствий, но условия, оставленные организациями на усмотрение специалистов, иногда остаются незатронутыми многими последствиями. Например, те, кто платит за образование, могут потерять связь с содержанием обучения и используемыми методами. Учитель подчиняется только контрконтролю со стороны ученика. В результате школа может оказаться полностью автократической или полностью анархической, а то, чему учат, устареет по мере изменения мира или сведется к тому, что согласятся изучать ученики. Аналогичная проблема и в юриспруденции, когда продолжают применяться законы, уже не соответствующие общественной практике. Правила никогда не порождают поведение, точно соответствующее обстоятельствам, из которых вытекают, и расхождение усугубляется, если обстоятельства меняются, а правила остаются незыблемыми. Аналогичным образом стоимость, навязываемая товарам экономическими предприятиями, может потерять соответствие с подкрепляющим эффектом товаров, поскольку последний изменился. Короче говоря, нечувствительное к последствиям своей практики организованное учреждение не подвержено важным видам контрконтроля.

Самоуправление часто выглядит как решение проблемы путем отождествления управляющего с управляемым. Принцип превращения управляющего в члена группы, которую он контролирует, должен применяться и к проектировщику культуры. Человек, проектирующий оборудование для личного пользования, вероятно, учитывает интересы пользователя, и человек, формирующий социальную среду, в которой ему предстоит жить, предположительно, будет делать то же самое. Он начнет выбирать товары или ценности, важные для него, и организовывать условия, к которым сможет приспособиться. В демократическом обществе управляющий находится среди управляемых, хотя в этих двух ролях ведет себя по-разному. Позже мы увидим, что есть смысл, в котором культура контролирует себя, как и человек, однако данный процесс требует тщательного анализа.

Намеренное проектирование культуры, подразумевающее, что поведение должно контролироваться, иногда называют этически или морально неправильным. Этика и мораль особенно заинтересованы в привлечении более отдаленных последствий поведения. Существует мораль естественных последствий. Как человеку удержаться от вкусной пищи, если впоследствии он заболеет? Или как терпеть боль или изнеможение, если необходимо сделать это, чтобы достичь безопасности? Социальные условия гораздо чаще поднимают моральные и этические вопросы. (Как мы уже отмечали, эти термины относятся к обычаям групп.) Как человеку воздержаться от взятия вещей, принадлежащих другим, чтобы избежать последующего наказания? Или как он должен терпеть боль или изнеможение, чтобы получить одобрение?

Уже рассмотренный нами практический вопрос состоит в том, как сделать эффективными отдаленные последствия. Без помощи человек практически не приобретает морального или этического поведения ни при естественных, ни при социальных условиях. Группа обеспечивает вспомогательные условия, когда описывает свою практику в кодексах или правилах, указывающих человеку, как себя вести, и когда обеспечивает соблюдение данных правил с помощью дополнительных условий. Поговорки, пословицы и иные формы народной мудрости дают человеку основания подчиняться правилам. Государства и религии формулируют поддерживаемые ими условия несколько более четко, а образование прививает правила, позволяющие отвечать как природным, так и социальным условиям, не подвергаясь непосредственному воздействию.

Все это – часть социальной среды, называемой культурой, и основной эффект, как мы видели, заключается в том, чтобы поставить человека под контроль более отдаленных последствий его поведения. Этот эффект имеет значение для выживания в процессе культурной эволюции, поскольку практики развиваются потому, что в результате живущие в них получают больше выгоды. Как в биологической, так и в культурной эволюции существует своего рода естественная мораль. Биологическая эволюция сделала человеческий вид чувствительнее к окружающей среде и более умелым в обращении с ней. Культурная эволюция стала возможной благодаря биологической эволюции, и она поставила человеческий организм под гораздо более жесткий контроль окружающей среды.

Мы говорим, что есть что-то «морально вредное» в тоталитарном государстве, игорном бизнесе, бесконтрольной сдельной оплате труда, продаже опасных лекарств или неправомерном личном влиянии, не из-за какого-то абсолютного набора ценностей, а потому, что все эти вещи имеют аверсивные последствия. Они отсрочены. Наука, проясняющая их связь с поведением, находится в наилучшем положении, чтобы определить лучший мир в этическом или моральном смысле. Поэтому ошибочно утверждение, что ученый-эмпирик должен отвергать наличие «любой научной заинтересованности в человеческих и политических ценностях и целях» или что мораль, справедливость и законный порядок лежат «за пределами выживания».

Особое значение имеет и научная практика. Ученый работает в условиях, которые сводят к минимуму непосредственные личные подкрепления. Ни один ученый не является «чистым» в том смысле, что он недосягаем для непосредственных подкреплений, но важную роль играют другие последствия его поведения. Если он ставит эксперимент определенным образом или останавливает эксперимент на определенном этапе, поскольку результат подтвердит теорию, носящую его имя, или найдет практическое применение, от которого получит прибыль, или произведет впечатление на организации, поддерживающие его исследования, он почти наверняка столкнется с проблемой. Опубликованные результаты подлежат быстрой проверке другими, и тот, кто позволяет себе поддаться влиянию последствий, не относящихся к предмету исследования, скорее всего, окажется в затруднительном положении. Говорить, что ученые моральнее или этичнее других, или что у них более развито чувство этики, – значит совершать ошибку, приписывая им то, что на самом деле является особенностью среды, в которой люди работают.

Почти все выносят этические и моральные суждения, хотя это не означает, что человеческий род имеет «врожденную потребность[68] или спрос на этические стандарты». (Можно сказать, он имеет врожденную потребность или спрос на неэтичное поведение, поскольку почти каждый в то или иное время ведет себя неэтично.) Человек не эволюционировал как этическое или моральное животное. Он эволюционировал до момента, когда создал этическую или моральную культуру. Он отличается от других животных не тем, что обладает моральным или этическим чувством, а тем, что смог создать моральную или этическую социальную среду.

Намеренное проектирование культуры и контроль человеческого поведения, который она подразумевает, необходимы для дальнейшего развития человеческого вида. Ни биологическая, ни культурная эволюция не являются гарантией неизбежного движения к лучшему миру. Дарвин завершил работу «Происхождение видов» знаменитым предложением: «И так как естественный отбор действует только в силу и ради блага каждого существа, то все качества, телесные и умственные, склонны развиваться в направлении совершенства». А Герберт Спенсер[69] утверждал: «Конечное развитие идеального человека определено логически» (хотя Медавар[70] отметил, что Спенсер изменил мнение, когда термодинамика предложила другой вид конечной точки в концепции энтропии). Теннисон[71] разделял эсхатологический оптимизм своего времени, указывая на «одно далекое божественное событие, к которому движется все творение». Но вымершие виды и исчезнувшие культуры свидетельствуют о возможности неудачи.

Ценности выживания меняются по мере меняющихся обстоятельств. Например, сильная восприимчивость к подкреплению определенными видами пищи, сексуальным контактам и агрессивным повреждениям когда-то была чрезвычайно важна. Когда человек проводил значительную часть дня в поисках пищи, становилось важным быстро научиться обнаруживать ее или ловить. С появлением земледелия, животноводства и способов хранения пищи это преимущество утратилось, и способность подкрепляться пищей теперь приводит к перееданию и болезням. Когда голод и мор сокращали население, было важно, чтобы мужчины размножались при любой возможности. С улучшением санитарных условий, медицины и сельского хозяйства восприимчивость к сексуальному подкреплению означает перенаселение. В те времена, когда человеку приходилось защищаться от хищников, включая других людей, было важно, чтобы любой признак нанесения ущерба хищнику подкреплял поведение, имеющее такой эффект. С развитием организованного общества восприимчивость к подобному подкреплению потеряла важность и теперь может мешать более полезным социальным отношениям. Одной из функций культуры является коррекция врожденных предрасположенностей путем разработки методов контроля, в частности самоконтроля, которые смягчают эффект подкрепления.

Даже в стабильных условиях вид может приобрести неадаптивные или дезадаптивные черты. Примером служит сам процесс оперантного обусловливания. Быстрый ответ на подкрепление должен иметь ценность для выживания, многие виды достигли точки, когда одно подкрепление имеет существенный эффект. Но чем быстрее организм обучается, тем более он уязвим для случайных условий. Случайное появление подкрепления усиливает любое поведение и ставит его под контроль текущих стимулов. Мы называем результат «суевериями». Насколько нам известно, любой вид, способный обучаться на нескольких подкреплениях, подвержен суевериям – последствия часто катастрофические. Культура исправляет этот недостаток, разрабатывая статистические процедуры, компенсирующие влияние случайных условий и ставящие поведение под контроль лишь тех последствий, которые связаны с ним функционально.

Что необходимо, так это больше «намеренного» контроля, а не меньше, и это важная инженерная проблема. Благо культуры не функционирует как источник чистых подкреплений для индивида, а подкрепления, придуманные культурами, чтобы побудить своих членов работать на выживание, часто находятся в конфликте с личными подкреплениями. Например, число людей, явно занятых улучшением дизайна автомобилей, должно значительно превышать число тех, кто занимается улучшением жизни в городских гетто. Дело не в том, что автомобиль важнее образа жизни, а скорее в том, что очень сильны экономические условия, побуждающие людей улучшать автомобили. Они возникают из личных подкреплений производителей. Никакие подкрепления сопоставимой силы не побуждают людей к разработке технологий, направленных на чистое выживание культуры. Технология автомобильной промышленности, конечно, намного более продвинута, чем технология поведения. Эти факты просто подчеркивают важность угрозы, исходящей от литературы свободы и достоинства.

Тонким критерием того, насколько культура способствует своему будущему, является ее отношение к досугу. Некоторые обладают достаточной властью, чтобы заставить или побудить других работать на них настолько, что им самим почти нечего делать. У них «досуг». Как и у тех, кто живет в особенно благоприятных климатических условиях. Так же, как и у детей, слабоумных или душевнобольных, пожилых и других людей, находящихся на попечении. Так же, как и у членов богатых или социально благополучных обществ. Все эти люди, похоже, могут «делать все, что им заблагорассудится», и это естественная цель либертарианца. Досуг – это воплощение свободы.

Виды подготовлены к коротким периодам отдыха; полностью насытившись обильной едой или успешно избежав опасности, люди расслабляются или спят, как это делают и остальные виды. Если состояние сохраняется немного дольше, они могут заняться различными формами игры – серьезным поведением, имеющим в данный момент несерьезные последствия. Однако результат оказывается совершенно иным, если ничего не делать в течение длительного периода времени. Лев в клетке зоопарка, хорошо накормленный и в безопасности, ведет себя не так, как сытый лев на природе. Как и институционализированный человек, он сталкивается с проблемой досуга в ее худшей форме: нечем заняться. Досуг – это состояние, к которому человеческий вид подготовлен плохо, поскольку до недавнего времени им наслаждались немногие, внесшие небольшой вклад в генофонд. Сейчас большое количество людей отдыхает в течение ощутимых периодов времени, но для эффективного отбора не было ни соответствующей генетической одаренности, ни соответствующей культуры.

Когда перестают действовать сильные подкрепления, на смену приходят менее сильные. Сексуальное подкрепление выживает в условиях изобилия или благосостояния, поскольку направлено на выживание вида, а не индивида, и достижение сексуального подкрепления – это не то, что человек делегирует окружающим. Сексуальное поведение занимает в досуге видное место. Подкрепления, сохраняющие эффективность, могут быть придуманными или открытыми, например пища, которая продолжает подкреплять даже тогда, когда человек не голоден, наркотики – алкоголь, марихуана или героин, – которые подкрепляют по несущественным причинам, или массаж. Любой слабый подкрепляющий фактор становится мощным, если его правильно запланировать, и график с переменным соотношением, который можно найти во всех игорных предприятиях, вступает в свои права во время досуга. Он же объясняет самоотверженность охотника, рыбака или коллекционера, где добытое или собранное не имеет большого значения само по себе. В играх и спорте условия специально продумываются так, чтобы придать большое значение пустяковым событиям. Люди на досуге становятся зрителями, наблюдая за серьезным поведением окружающих, как в римском Колизее или на современном футбольном матче, в театре или кино, слушают или читают рассказы о серьезном поведении других людей, как, например, в сплетнях или литературе. Мало что из этого способствует выживанию личности или культуры.

Досуг давно ассоциируется с художественной, литературной и научной продуктивностью. Чтобы заниматься этими видами деятельности, необходимо иметь досуг, и только достаточно обеспеченное общество может поддерживать их в широком масштабе. Сам по себе досуг не обязательно ведет к искусству, литературе или науке. Необходимы особые культурные условия. Поэтому те, кто заботится о выживании своей культуры, будут внимательно изучать условия, которые остаются после ослабления жестких условий повседневной жизни.

Часто говорят, будто богатая культура может позволить себе досуг, хотя в этом нельзя быть уверенным. Тем, кто много работает, легко спутать досуг с подкреплением, отчасти потому, что он часто сопровождается подкреплением, а счастье, как и свобода, долгое время ассоциировалось с тем, что человек делает все, что заблагорассудится; однако фактическое влияние на поведение может угрожать выживанию культуры. Нельзя упускать из виду огромный потенциал тех, кому нечего делать. Они могут быть продуктивными или разрушительными, сохранять или потреблять. Они способны достичь предела возможностей или превратиться в «машины». Могут поддерживать культуру, если та сильно их подкрепляет, или отказаться от нее, если жизнь скучна. Они могут быть не готовы к эффективным действиям, когда досуг подходит к концу.

Досуг – одна из самых сложных проблем для тех, кто заботится о выживании культуры, поскольку любая попытка контролировать то, что делает человек, когда ему не нужно ничего делать, с особой вероятностью воспримется как необоснованное вмешательство. Жизнь, свобода и стремление к счастью – вот основные права. Но это права отдельного человека, и они перечислены как таковые в то время, когда литература свободы и достоинства была озабочена возвеличиванием личности. Они имеют весьма незначительное отношение к выживанию культуры.

Проектировщик культуры не является интервентом или помехой. Он не вмешивается, чтобы нарушить естественный процесс, и является его частью. Генетик, изменяющий характеристики вида путем селекции или изменения генов, может показаться вмешавшимся в биологическую эволюцию, однако делает это потому, что его вид развился до такой степени, что смог двигать науку генетики и культуру, побуждающую его членов принимать во внимание будущее вида.

Те, кого культура побудила действовать, чтобы способствовать ее выживанию посредством проектирования, должны принять факт: они изменяют условия, в которых живут люди, и, следовательно, участвуют в контроле человеческого поведения. Хорошее правление – это такой же вопрос контроля человеческого поведения, как и плохое, хорошие условия стимулирования – такие же, как и эксплуатация, хорошее обучение – такое же, как и карательное воспитание. Использование более мягких слов ничего не дает. Если будем довольствоваться лишь «влиянием» на людей, мы не уйдем далеко от первоначального значения этого слова – «бесплотный флюид, который, как считается, течет со звезд, вмешиваясь в действия людей».

Нападение на контролирующие практики, разумеется, является формой контрконтроля. Оно может принести неизмеримую пользу, если отобрать лучшие практики. Литература свободы и достоинства ошибается, полагая, что подавляет контроль, а не исправляет его. Взаимный контроль, благодаря которому развивается культура, нарушается. Отказ от имеющегося контроля, поскольку в некотором смысле любой контроль – это нарушение, означает отказ от возможно важных форм контрконтроля. Мы видели некоторые последствия. Вместо этого поощряются карательные меры, которые литература свободы и достоинства в противном случае помогла бы устранить. Предпочтение методов, которые делают контроль незаметным или позволяют его замаскировать, обрекает тех, кто в состоянии оказать конструктивный контрконтроль, на использование слабых мер.

Это может стать смертельной культурной мутацией. Наша культура произвела науку и технологии, необходимые ей для самосохранения. У нее есть материальные средства, необходимые для эффективных действий. Она в значительной степени озабочена будущим. Но если продолжит считать главной ценностью не собственное выживание, а свободу или достоинство, вполне возможно, более значительный вклад в будущее внесет какая-нибудь другая культура. Тогда защитник свободы и достоинства может, подобно мильтоновскому[72] Сатане, продолжать говорить себе, что у него есть «дух, что не устрашат ни время, ни пространство» и самодостаточная индивидуальность («Где б я ни был, все равно собой останусь»), однако он все равно окажется в аду, не имея иного утешения, кроме иллюзии, что «здесь мы свободны».

Культура подобна экспериментальному пространству, используемому при изучении поведения. Она представляет собой набор условий подкрепления – понятие, которое начали понимать недавно. Возникающая технология поведения этически нейтральна, но, когда применяется к проектированию культуры, ее выживание выступает в качестве ценности. Те, кого побудили работать на свою культуру, должны предвидеть некоторые проблемы, которые предстоит решить, хотя многие текущие особенности культуры имеют очевидное отношение к ее ценности выживания. Проекты, которые можно найти в утопической литературе, апеллируют к определенным упрощающим принципам. Их заслуга в том, что они подчеркивают ценность выживания: будет ли утопия работать? Мир в целом, конечно, гораздо сложнее, но процессы те же, и практика работает по тем же причинам. Прежде всего есть то же преимущество в формулировке целей в поведенческих терминах. Использование науки при проектировании культуры обычно вызывает возражения. Говорят, наука несовершенна, ее использование может иметь катастрофические последствия, она не приведет к культуре, которая понравится представителям других культур, и в любом случае люди так или иначе откажутся быть управляемыми. Злоупотребление технологией поведения – дело серьезное. Тем не менее мы можем защититься от него лучше всего, если будем смотреть не на предполагаемых контролеров, а на условия, при которых они контролируют. Необходимо изучать не благожелательность контролера, а условия благожелательного контроля. Любой контроль является взаимным, и обмен между контролем и контрконтролем необходим для эволюции культуры. Этот обмен тормозится литературой свободы и достоинства, которая интерпретирует контрконтроль как подавление, а не исправление контролирующих практик. Эффект может быть смертельным. Несмотря на выдающиеся преимущества, наша культура может иметь фатальный недостаток. Тогда более значительный вклад в будущее способна внести другая культура.

9. Что такое человек?

По мере того как наука о поведении перенимает стратегию физики и биологии, автономный агент, которому традиционно приписывалось поведение, заменяется средой – где эволюционировал вид и где формируется и поддерживается поведение индивида. Превратности «энвайронментализма» показывают, насколько трудно осуществить это изменение. То, что поведение человека чем-то обязано прошлым обстоятельствам и окружающая среда является более перспективной точкой атаки, чем сам человек, признано давно. Как заметил Крейн Бринтон[73], «программа изменения вещей, а не просто превращения людей» – важная часть английской, французской и русской революций. Именно Роберт Оуэн[74], по словам Тревельяна[75], впервые «ясно осознал и преподал, что среда формирует личность и находится под контролем человека», или, как писал Гилберт Селдес: «Человек – существо обстоятельств, если изменить среду обитания тридцати маленьких готтентотов и тридцати маленьких английских детей-аристократов, то аристократы станут готтентотами, в любых практических смыслах, а готтентоты – юными консерваторами»[76].

Доказательства в пользу грубого энвайронментализма очевидны. Люди необычайно отличаются друг от друга в разных местах, и, вероятно, только благодаря этим местам. Кочевник на лошади во Внешней Монголии и астронавт в космосе – разные люди, но, насколько нам известно, если бы их поменяли местами при рождении, они бы заняли место друг друга. (Выражение «поменяться местами» показывает, насколько тесно мы отождествляем поведение человека со средой, в которой оно происходит.) Однако нужно знать гораздо больше, прежде чем этот факт станет полезным. Что именно в окружающей среде порождает готтентота? И что изменить, чтобы вместо него получился английский консерватор?

Утопический эксперимент Оуэна в Нью-Хармони иллюстрирует как энтузиазм энвайроменталиста, так и его позорный провал. Длительная история энвайроменталистских преобразований в образовании, уголовном праве, промышленности, семейной жизни, не говоря уже о государственном управлении и религии, демонстрирует одну и ту же картину. Окружающая среда строится по модели среды, в которой наблюдалось хорошее поведение, но не проявилось. За двести лет существования подобного рода энвайроментализма удалось добиться немногого, и по простой причине. Мы должны знать, как работает окружающая среда, прежде чем менять ее, чтобы изменить поведение. Простое смещение акцента с человека на окружающую среду мало что значит.

Давайте рассмотрим несколько примеров, в которых окружающая среда берет на себя функции и роль автономного человека. Первый, часто связываемый с человеческой природой, – агрессия. Люди ведут себя так, что причиняют вред другим, и нередко кажется, что их действия подкрепляются признаками причинения вреда другим. Этологи подчеркивают условия выживания, которые вносят эти черты в генетический набор вида, но условия подкрепления в течение жизни индивида также важны, поскольку любой, кто действует агрессивно, причиняя вред другим, вероятно, подкрепляется иными способами – например, завладевает имуществом. Условия объясняют поведение совершенно независимо от любого состояния или чувства агрессии или любого инициирующего действия автономного человека.

Другой пример, связанный с так называемой чертой характера, – это трудолюбие. Некоторые люди трудолюбивы в том смысле, что энергично работают в течение длительных периодов времени, пока другие ленивы и праздны в том смысле, что не делают этого. Трудолюбие и лень – одни из тысяч так называемых черт характера. Поведение, к которому они относятся, можно объяснить иначе. Часть можно отнести к генетическому набору (и изменить их можно только с помощью генетических мер), а остальное – к условиям окружающей среды, которые гораздо важнее, чем принято считать. Независимо от нормальной генетической одаренности, организм будет колебаться между энергичной активностью и полным покоем в зависимости от графика, по которому его подкрепляли. Объяснение переходит от черты характера к внешней истории подкрепления.

Третий пример «когнитивной» деятельности – это внимание. Человек реагирует только на небольшую часть воздействующих на него стимулов. Традиционная точка зрения заключается в том, что он сам определяет, какие стимулы должны быть эффективными, «обращая на них внимание». Считается, что некий внутренний страж позволяет одним стимулам проникать внутрь, не пропуская другие. Внезапный или сильный стимул способен прорваться и «привлечь» внимание, но в остальном человек, кажется, контролирует ситуацию. Анализ обстоятельств окружающей среды переворачивает эту связь. Виды стимулов, прорвавшиеся внутрь и «привлекшие внимание», сделали это потому, что были связаны в эволюционной истории вида или личной истории человека с важными – например, опасными – вещами. Менее сильные стимулы привлекают внимание только в той степени, в которой фигурировали в условиях подкрепления. Мы можем организовать условия, гарантирующие, что организм – даже такой «простой», как голубь, – обратит внимание на один объект, а не на другой или на одно свойство объекта, например цвет, а не на другое, например форму. Внутреннего стража заменяют условия, которым подвергался организм и которые отбирают стимулы.

В традиционном представлении человек воспринимает окружающий мир и воздействует на него с целью познания. В некотором смысле он протягивает руку и хватает его. Он «вбирает» его в себя и приобретает. Он «познает» его в том библейском смысле, в котором мужчина познает женщину. Можно утверждать, что мир не существовал бы, если бы никто его не воспринимал. В энвайронменталистском анализе все происходит с точностью до наоборот. Конечно, восприятия не было бы, если бы не было воспринимаемого мира, однако существующий мир не воспринимался бы, если бы не было подходящих условий. Например, мы говорим, что ребенок воспринимает лицо матери и знает его. Доказательство: ребенок реагирует на ее лицо одним образом, а на другие лица или вещи – иным. Он различает их не в результате какого-то ментального акта восприятия, а в силу предшествующих условий. Некоторые могут быть связаны с выживанием. Физические особенности вида являются особенно стабильными частями среды, в которой развивается вид. (Именно поэтому этологи уделяют столь большое внимание ухаживанию, сексу и отношениям между родителями и потомством.) Лицо и мимика человеческой матери ассоциируются с безопасностью, теплом, едой и другими важными вещами, как во время эволюции вида, так и в жизни ребенка.

Мы учимся воспринимать в том смысле, что обучаемся реагировать на вещи определенным образом из-за условий, частью которых они являются. Например, воспринимаем солнце просто потому, что это чрезвычайно мощный стимул. Но оно было постоянной частью окружающей среды вида на протяжении всей эволюции, и более специфическое поведение по отношению к нему могло быть отобрано условиями выживания (как у многих других видов). Солнце фигурирует во многих текущих обстоятельствах подкрепления: мы перемещаемся на солнечный свет или от него в зависимости от температуры; ждем восхода или захода солнца, чтобы предпринять практические действия; говорим о солнце и его влиянии; и в итоге изучаем солнце с помощью научных приборов и методов. Наше восприятие зависит от того, что мы по отношению к нему делаем. Что бы мы ни делали, а значит, как бы ни воспринимали, факт остается фактом: среда действует на воспринимающего человека, а не воспринимающий человек на среду.

Восприятие и понимание, возникающие в результате вербальных условий, являются еще более очевидными продуктами окружающей среды. Мы реагируем на объект многими практическими способами из-за цвета; выбираем и едим красные яблоки определенного сорта, а не зеленые. Понятно, что мы можем «отличить» красное от зеленого, но когда говорим о знании, что одно яблоко красное, а другое зеленое, то подразумеваем нечто большее. Возникает соблазн сказать, что знание – это когнитивный процесс, полностью отделенный от действия, правда, условия обеспечивают более полезное различие. Когда кто-то спрашивает о цвете предмета, который он не видит, и мы говорим, что он красный, мы ничего не делаем с этим предметом ни в каком другом смысле. Именно человек, который задал вопрос и услышал наш ответ, делает практический отклик, зависящий от цвета. Только при вербальных условиях говорящий может отреагировать на изолированное свойство, на которое нельзя дать невербальный ответ. Реакция на свойство объекта без какой-либо другой реакции на объект называется абстрактной. Такое мышление является продуктом особого вида среды, а не когнитивной способности.

Как слушатели мы приобретаем определенные знания из вербального поведения других людей, которые могут быть чрезвычайно ценными, позволяя нам избежать прямого воздействия условий. Мы учимся на опыте окружающих, реагируя на то, что они говорят об условиях. Когда нас предостерегают от чего-то или советуют что-то сделать, говорить о знании не имеет смысла. Когда узнаем более долговечные виды предостережений и советов в форме афоризмов или правил, можно сказать, что мы обладаем особым видом знания об условиях, к которым они применимы. Законы науки – это описания условий подкрепления, и тот, кто знает законы науки, может вести себя эффективно, не подвергаясь воздействию описанных в них условий. (Разумеется, он будет испытывать совершенно разные чувства по отношению к этим условиям в зависимости от того, следует ли правилу или непосредственно сталкивается с ними. Научное знание «холодное», но поведение, которое оно порождает, столь же эффективно, как и «теплое», которое приходит из личного опыта.)

Исайя Берлин упоминал «особое чувство познания», которое, как говорят, открыто Джамбаттистой Вико. Это «смысл, в котором я знаю, что такое быть бедным, бороться за свое дело, принадлежать к нации, вступать в церковь или партию или покидать их, чувствовать ностальгию, ужас, присутствие вездесущего Бога, понимать жест, произведение искусства, шутку, человеческий характер, что человек преображается или лжет самому себе». Это те вещи, которые человек, скорее всего, узнает через непосредственный контакт с условиями, а не из вербального поведения других. С ними, несомненно, связаны особые чувства. Однако даже в этом случае знание не дается напрямую. Человек может знать, что такое бороться за дело, только после долгой истории, в течение которой научился воспринимать и знать то состояние дел, которое называется «борьбой за дело».

Роль окружающей среды особенно неуловима, когда познаваемым становится сам познающий. Если отсутствует инициирующий познание внешний мир, не следует ли сказать, что сначала действует сам познающий? Это, конечно, область сознания, или осознания, область, в игнорировании которой часто обвиняют научный анализ поведения. Обвинение серьезное, и к нему следует отнестись серьезно. Считается, что человек отличается от других животных главным образом тем, что «осознает свое существование». Он знает, что делает; знает, что у него было прошлое и будет будущее; «размышляет о собственной природе»; следует классическому предписанию «Познай самого себя». Любой анализ человеческого поведения, пренебрегающий этими фактами, был бы неполноценным. А в некоторых анализах так и происходит. «Методологический бихевиоризм» ограничивает себя тем, что может быть открыто для наблюдения; психические процессы могут существовать, но исключены из научного рассмотрения в силу природы. «Бихевиористы» в политологии и многие логические позитивисты в философии придерживаются похожей линии. Самонаблюдение можно изучать и нужно включить в любой достаточно полный рассказ о человеческом поведении. Вместо того чтобы игнорировать сознание, экспериментальный анализ поведения подчеркивает некоторые важнейшие вопросы. Дело не в том, может ли человек познать себя, а в том, что именно он познает.

Проблема возникает отчасти из-за неоспоримого факта приватности: небольшая часть вселенной заключена в человеческой коже. Было бы глупо отрицать существование этого приватного мира, но также глупо утверждать, что, поскольку он приватен, его природа отличается от природы внешнего мира. Разница не в том, из чего состоит приватный мир, а в его доступности. Существует исключительная приватность головной боли, или сердечной, или тихого внутреннего монолога. Она иногда доставляет неудобства (нельзя закрывать глаза на головную боль), но это не обязательно так и, похоже, поддерживает доктрину: знание своего рода приобретение.

Трудность в том, что, хотя приватность и способна приблизить познающего к познаваемому, она вмешивается в процесс, посредством которого тот приходит к знанию чего-либо. Как мы видели в главе 6, условия, при которых ребенок учится описывать чувства, неизбежно дефектны; вербальное сообщество не может использовать процедуры, с помощью которых учит ребенка описывать объекты. Конечно, существуют естественные условия, когда мы учимся реагировать на частные стимулы, и они порождают поведение большой точности. Мы не могли бы прыгать, ходить или делать кувырок, если бы нас не стимулировали части тела. С таким поведением связано мало осознания, и, по сути, мы ведем себя подобным образом большую часть времени, не осознавая стимулов, на которые реагируем. Мы не приписываем осознание другим видам, которые, очевидно, используют подобные приватные стимулы. «Знать» приватные стимулы – это нечто большее, чем просто реагировать на них.

Вербальное сообщество специализируется на самоописательных условиях. Оно задает вопросы вроде: что вы делали вчера? Что делаете сейчас? Что будете делать завтра? Почему вы это сделали? Действительно ли хотите это сделать? Что вы чувствуете по этому поводу? Ответы помогают эффективно подстраиваться друг под друга. Именно потому, что подобные вопросы задаются, человек реагирует на себя и свое поведение особым способом, который называется «знанием» или «осознанием». Без помощи вербального сообщества поведение было бы бессознательным. Сознание – это социальный продукт. Оно не только не является особой областью автономного человека, но и неподвластно одиночке.

Точность здесь невозможна. Приватность, которая, казалось бы, придает самопознанию интимный характер, делает невозможным поддержание точных условий для вербального сообщества. Интроспективные словари неточны по своей природе, и это одна из причин, почему они так широко варьируются в разных философских и психологических школах. Даже тщательно подготовленный наблюдатель сталкивается с проблемами, когда изучаются новые приватные стимулы. (Независимое доказательство наличия приватных стимулов – например, посредством физиологических измерений – позволило бы уточнить условия, которые порождают самонаблюдение, и, кстати, подтвердило бы настоящую интерпретацию. Такие доказательства, как мы отмечали в главе 1, не могут служить поддержкой теории, приписывающей поведение человека наблюдаемому внутреннему агенту.)

Психотерапевтические теории, подчеркивающие важность осознания, отводят автономному человеку роль, которая надлежащим образом и гораздо более эффективно отводится условиям подкрепления. Осознание может помочь, если проблема заключается в его недостатке, а «понимание» своего состояния поможет, если человек затем предпримет меры по исправлению ситуации, хотя одного осознания или понимания не всегда достаточно, а может быть и слишком много. Для того чтобы вести себя эффективно или неэффективно, не обязательно осознавать свое поведение или контролирующие его условия. Напротив, как показало наблюдение жабы за сороконожкой, постоянное самонаблюдение может быть помехой. Искусный пианист играл бы плохо, если бы так же четко осознавал свое поведение, как это делает человек, только обучающийся играть.

О культуре нередко судят по тому, насколько она поощряет самонаблюдение. Считается, что некоторые культуры порождают бездумных людей, а Сократом восхищались за то, что он побуждал заглядывать в собственный разум. Однако самонаблюдение является лишь предварительным этапом к действию. Степень, в которой человек должен осознавать себя, зависит от важности самонаблюдения для эффективного поведения. Самопознание ценно в той степени, в какой помогает справиться с условиями, в которых возникло.

Возможно, последним оплотом автономного человека является сложная «когнитивная» деятельность, которая называется «мышлением». Из-за сложности она довольно плохо поддается объяснению в терминах условий подкрепления. Когда мы говорим, что человек различает красный и оранжевый цвета, мы подразумеваем, что различение – это своего рода умственный акт. Сам человек, кажется, ничего не делает; он по-разному реагирует на красные и оранжевые стимулы, но это результат различения, а не действие. Точно так же мы говорим, что человек обобщает, скажем, от собственного ограниченного опыта до мира в целом. Только все, что мы видим, – его реакция на мир в целом так, как он научился реагировать на свой маленький мир. Мы говорим, что человек формирует концепцию или абстракцию, и все, что наблюдаем, – это то, что определенные виды условий подкрепления поставили реакцию под контроль одного свойства стимула. Мы говорим, что человек вспоминает или помнит увиденное или услышанное. А мы видим, что данный случай вызывает реакцию, возможно в ослабленной или измененной форме, приобретенную в другом случае. Мы говорим, что человек ассоциирует одно слово с другим, но все, что наблюдаем: как один словесный стимул вызывает реакцию, ранее вызванную другим. Вместо того чтобы предполагать, что именно поэтому автономный человек различает, обобщает, формирует понятия или абстракции, вспоминает или помнит и ассоциирует, мы можем навести порядок, просто отметив, что данные термины не относятся к формам поведения.

Однако человек предпринимает явные действия, решая проблему. Собирая пазл, он переставляет кусочки, чтобы повысить шансы найти подходящий вариант. При решении уравнения он транспонирует, выводит дроби и извлекает корни, чтобы повысить шансы найти ту форму уравнения, которую уже научился решать. Художник может манипулировать материалом, пока не появится что-то интересное. Многое из этого делается скрытно, и тогда его, скорее всего, отнесут к иной системе измерений. Хотя всегда можно сделать открыто, возможно медленнее, но часто эффективнее, и, за редким исключением, оно должно быть усвоено в открытой форме. Культура способствует развитию мышления путем создания особых условий. Она учит человека примечать тонкие различия, делая дифференцированное подкрепление точнее. Она учит техникам, которые необходимо использовать при решении проблем. Предоставляет правила, которые делают воздействие условий, из которых они вытекают, ненужным, и правила для поиска правил.

Самоконтроль, или управление собой, – это особый вид решения проблем, подсвечивающий, как и самопознание, вопросы приватности. В главе 4 мы обсуждали некоторые техники в связи с аверсивным контролем. Окружение всегда формирует поведение, с помощью которого решаются проблемы, даже если проблемы находятся в приватном мире внутри. Все это не исследовалось продуктивно, но недостаточность анализа не является причиной снова уповать на чудотворный разум. Если понимания условий подкрепления недостаточно для объяснения всех видов мышления, стоит помнить, что апелляция к разуму вообще ничего не объясняет.

Перенося контроль с автономного человека на наблюдаемую среду, мы не оставляем организм пустым. Внутри происходит многое, физиология со временем расскажет больше. Она объяснит, почему поведение связано с предшествующими событиями, от которых его можно представить как функцию. Задание не всегда понимается правильно. Многие физиологи считают, что ищут «физиологические корреляты» психических событий. Физиологические исследования рассматриваются как более научная версия интроспекции.

Однако физиологические методы, конечно, не предназначены для обнаружения или измерения личности, идей, установок, чувств, импульсов, мыслей или целей. (Будь это так, пришлось бы отвечать на третий вопрос в дополнение к тем, которые поднимаются в главе 1: как личность, идея, чувство или цель могут повлиять на работу физиолога?)

В настоящее время ни интроспекция, ни физиология не дают достаточной информации о происходящем внутри человека при его поведении, а поскольку они обе направлены внутрь, то имеют одинаковый эффект отвлечения внимания от внешней среды.

Большая часть недопонимания относительно внутреннего человека происходит от метафоры хранения. Эволюционная и экологическая истории меняют организм, но не хранятся в нем. Так, мы наблюдаем, что младенцы сосут грудь матери, и можем легко представить, что сильная склонность к этому имеет значение для выживания. Однако под «сосательным инстинктом» подразумевается нечто большее, чем способность младенца сосать. Понятие «человеческая природа» или «генетический набор» опасно, если воспринимать его в данном смысле.

Мы ближе к человеческой природе в младенце, чем во взрослом человеке, или в примитивной культуре, чем в развитой, – условия окружающей среды с меньшей вероятностью могут заглушить генетический набор, и заманчиво придать этому набору драматизм, подразумевая, что более ранние стадии сохранились в скрытой форме: человек – голая обезьяна, и «палеолитический бык[77], сохранившийся во внутреннем Я человека, все еще бьет лапами по земле всякий раз, когда на социальной арене делают угрожающий жест». Но анатомы и физиологи не найдут ни обезьяны, ни быка, ни тем более инстинктов. Лишь анатомические и физиологические особенности, которые являются продуктом эволюционной истории.

Также часто утверждается, что личная история человека хранится в нем самом. Вместо «инстинкта» читайте «привычка». Привычка курить – это, предположительно, нечто большее, чем поведение, о котором говорят, что оно у человека есть. Вся остальная информация, которой мы располагаем, касается подкреплений и графиков подкрепления, заставляющих человека много курить. Условия не сохранились; они просто оставили человека другим.

Окружающая среда, как утверждают, хранится в виде воспоминаний: чтобы вспомнить что-то, мы ищем его копию, которую затем можно увидеть, как видели оригинал. Однако, насколько нам известно, у человека нет копий окружающей среды в любой момент времени, даже когда вещь присутствует и наблюдается. О продуктах более сложных условий также говорят, что они хранятся в памяти; репертуар, приобретенный человеком во время обучения говорить по-французски, называется «знанием французского языка».

Также принято считать, что в памяти хранятся черты характера, полученные в результате условий выживания или условий подкрепления. Любопытный пример встречается в Modern American Usage Фоллетта[78]: «Мы говорим: „Он встретил эти испытания лицом к лицу“, – не задумываясь, что храбрость – это свойство человека, а не лица; „лицом к лицу“ – это поэтическая метафора для обозначения поступка человека, который проявляет храбрость, совершая его». Но мы называем человека храбрым из-за его поступков, и он ведет себя храбро, когда к этому побуждают условия окружающей среды. Условия изменили его поведение; они не привили черту характера или добродетель.

О философии говорят как о чем-то имеющемся. Считается, что человек говорит или действует определенным образом, поскольку у него есть определенная философия – например, идеализм, диалектический материализм или кальвинизм. Подобные термины обобщают влияние условий окружающей среды, которые трудно проследить сейчас, но они наверняка существовали, и их не следует игнорировать. Человек, обладающий «философией свободы», – это тот, кого определенным образом изменила литература свободы.

Данный вопрос имеет любопытное место в богословии. Грешит ли человек, потому что грешен, или он грешен, потому что грешит?[79] Ни тот ни другой вопрос не указывает ни на что полезное. Сказать, что человек грешен, так как грешит, – значит дать практическое определение греха. Сказать, что он грешит, потому что грешен, – значит проследить его поведение до предполагаемой внутренней черты. Однако то, осуществляет ли личность поведение, называемое «греховным», зависит от условий, не упомянутых ни в одном случае. Грех, который приписывается как внутреннее свойство (грех, «знакомый» личности), можно найти в истории подкрепления. (Слово «богобоязненный» предполагает такую историю, а благочестие, добродетель, имманентность Бога, чувство морали или нравственность – нет. Как мы видели, человек не является моральным животным в смысле обладания особыми чертами характера или добродетелями; он создает некую социальную среду, которая побуждает его вести себя нравственно.)

Эти различия имеют практические последствия. Недавний опрос белых американцев показал: «Более половины обвинили „что-то в самих неграх“[80] в низком образовательном и экономическом статусе черных». Это «что-то» далее определилось как «отсутствие мотивации», что должно отличаться как от генетических, так и от внешних факторов. Важно отметить: мотивация связана со «свободой воли». Пренебрегать ролью окружающей среды подобным образом – значит препятствовать любому исследованию дефектных условий, ответственных за «отсутствие мотивации».

В природе экспериментального анализа человеческого поведения лежит отказ от функций, ранее возложенных на автономного человека, и их постепенная передача контролирующей среде. Анализ оставляет автономному человеку все меньше и меньше функций. А как насчет самого человека? Есть ли в нем нечто большее, чем живое тело? Если не будет чего-то под названием «Я», как можно говорить о самопознании или самоконтроле? К кому тогда обращено предписание «Познай самого себя»?

Важной частью условий, которым подвергается маленький ребенок, является то, что его собственное тело – единственная часть окружения, которая остается неизменной (idem) от момента к моменту и изо дня в день. Мы говорим, что он обнаруживает идентичность, когда учится проводить различие между своим телом и остальным миром. Он делает это задолго до того, как общество научит его названиям вещей и отличию «я» от «оно» или «ты».

«Я» – это репертуар поведения, соответствующий определенному набору условий. Значительная часть условий, которым подвергается человек, может играть доминирующую роль, а при других человек может сказать: «Я сегодня сам не свой» или «Я не мог сделать то, что ты сказал, потому что это на меня не похоже». Идентичность, наделяемая «я», возникает в результате условий, ответственных за поведение. Два или более репертуаров, порожденных различными наборами условий, образуют два или более «я». Человек обладает одним репертуаром, соответствующим его жизни с друзьями, и другим, соответствующим жизни с семьей, и друг может найти его совсем другим, если увидит с семьей, или семья, если увидит его с друзьями. При смешивании ситуаций возникает проблема идентичности, например когда человек оказывается одновременно и с семьей, и с друзьями.

Самопознание и самоконтроль подразумевают в этом смысле два «я». Самопознающий почти всегда является продуктом социальных условий, однако «я», которое познается, может происходить из других источников. Контролирующее «я» (Сверх-Я, или совесть) имеет социальное происхождение, но контролируемое «я», скорее всего, продукт генетической восприимчивости к подкреплению (Оно, или ветхозаветный Адам). Контролирующее «я» обычно представляет интересы других, а контролируемое «я» – интересы самого человека.

Картина, возникающая в результате научного анализа, – это не тело с личностью внутри, а тело, которое является личностью в том смысле, что демонстрирует сложный репертуар поведения. Эта картина, конечно, непривычна. Изображенный таким образом человек – чужак и с традиционной точки зрения может показаться вовсе не человеком. «На протяжении по меньшей мере ста лет, – отметил Джозеф Вуд Кратч[81], – мы испытываем предвзятость по отношению к любой теории, включая экономический детерминизм, механистический бихевиоризм и релятивизм, которые снижают статус человека, пока он вообще не перестает быть человеком в любом смысле, признаваемом гуманистами предыдущего поколения». Мэтсон[82] утверждает, что «эмпирический бихевиорист… отрицает, хотя бы косвенно, существование уникального существа, называемого человеком». «Что сейчас подвергается нападкам, – писал Маслоу[83], – так это „существо“ человека». К. С. Льюис[84] выразил это довольно прямолинейно: «Человек отменяется».

Определить человека, к которому относятся данные выражения, затруднительно. Льюис не мог иметь в виду человечество, поскольку оно не только не уничтожается, но и заполняет землю. (В результате оно может в конце концов уничтожить себя болезнями, голодом, загрязнением окружающей среды или ядерным холокостом, но Льюис имел в виду иное.) Отдельные люди не становятся менее эффективными или продуктивными. Нам говорят, что под угрозой «человек как человек», или «человек в его человечности», или «человек как Ты, а не Оно», или «человек как личность, а не как вещь». Это не очень полезные выражения, однако дают подсказку. Упраздняется автономный человек – внутренний, гомункулус, демон одержимости, человек, защищаемый литературой свободы и достоинства.

Его упразднение назрело давно. Автономный человек – это инструмент, используемый для объяснения того, что мы не можем объяснить иным способом. Он создан из нашего невежества, и по мере роста понимания исчезает сам материал, из которого он состоит. Наука не дегуманизирует человека, она его дегомункулизирует, и она должна это сделать, если хочет предотвратить уничтожение человеческого рода. Человеку как человеку мы с готовностью говорим «скатертью дорога». Только избавившись от него, мы обратимся к истинным причинам человеческого поведения. Только тогда удастся перейти от предположений к наблюдениям, от чудесного к естественному, от недоступного к управляемому.

Часто говорят, что при этом мы должны относиться к оставшемуся человеку как к простому животному. «Животное» – это уничижительный термин, но только потому, что «человек» стал надуманно почетным. Кратч утверждает: в то время как традиционная точка зрения поддерживает восклицание Гамлета «Как он похож на некоего Бога!», Павлов, ученый-бихевиорист, подчеркнул: «Как он похож на некую собаку!» Это шаг вперед. Бог – это архетипический образец объяснительной фикции, чудотворного разума, метафизического. Человек гораздо больше, чем собака, но, как и собака, находится в пределах досягаемости научного анализа.

Действительно, большая часть экспериментального анализа поведения связана с низшими организмами. Генетические различия сводятся к минимуму за счет использования определенных пород. Историю окружающей среды можно контролировать, возможно с самого рождения. Строгие режимы можно поддерживать в течение длительных экспериментов. Почти ничего из этого невозможно сделать с людьми. Более того, при работе с низшими животными ученый с меньшей вероятностью поместит свои реакции на экспериментальные условия среди данных или разработает условия с учетом их влияния на него самого, а не на изучаемый экспериментальный организм. Никого не беспокоит, когда физиологи изучают дыхание, размножение, питание или эндокринные системы животных; они делают это, чтобы воспользоваться большим сходством. В настоящее время обнаруживается такая же похожесть в поведении. Конечно, всегда существует опасность, что методы, разработанные для изучения низших, будут подчеркивать только общие с человеком характеристики. Однако мы не сможем узнать, что является человеческим «по сути», пока не исследуем субъектов, не принадлежащих к человеческому роду. Традиционные теории автономного человека преувеличивают видовые различия. Некоторые из сложных условий подкрепления, которые сейчас изучаются, вызывают у низших поведение, которое, если бы испытуемые были людьми, традиционно считалось бы связанным с высшими психическими процессами.

Человек не превращается в машину, если анализировать его поведение в механических терминах. Ранние теории поведения, как мы видели, представляли человека как автомат, близкий к понятию машины XIX века, но в этом направлении достигнут прогресс. Человек является машиной в том смысле, что представляет собой сложную систему, ведущую себя закономерно, хотя сложность эта необычайна. Возможно, способность приспосабливаться к условиям подкрепления в итоге будет смоделирована машинами, правда это еще не сделано, и живая система, смоделированная подобным образом, в других отношениях останется уникальной.

Человек не превращается в машину, если побудить его использовать машины. Некоторые требуют повторяющегося и монотонного поведения, и мы по возможности избегаем их. Другие чрезвычайно повышают эффективность в общении с окружающим миром. Человек может реагировать на маленькие вещи с помощью электронного микроскопа, а на очень большие – с помощью радиотелескопа, и это кажется совершенно нечеловеческим для тех, кто пользуется только органами чувств. Человек может воздействовать на окружающую среду с точностью микроманипулятора или с дальностью и мощностью космической ракеты, и его поведение может показаться нечеловеческим тем, кто полагается только на сокращения мышц. (Утверждается, будто аппаратура, используемая в лаборатории оперантного научения, неверно отражает естественное поведение, поскольку вводит внешний источник силы[85]. Люди используют внешние источники, запуская воздушных змеев, плавая на лодках или стреляя из лука и стрел. Им пришлось бы отказаться от большинства достижений, если бы они использовали только силу мышц.) Люди записывают собственное поведение в книгах и других носителях информации. Использование этих записей может показаться совершенно нечеловеческим тем, кто использует только то, что помнит. Люди описывают сложные условия в виде правил и правил управления правилами и вводят их в электронные системы, которые «думают» со скоростью, кажущейся совершенно нечеловеческой для неподготовленного мыслителя. Люди делают все это с помощью машин, и они были бы людьми в меньшей степени, если бы не делали этого. То, что мы сейчас считаем машиноподобным поведением, на самом деле более обычно и до изобретения устройств. Раб на поле, бухгалтер на высоком табурете, студент, которого сверлит учитель, – вот кто был машиноподобным человеком.

Машины заменяют людей, когда делают то, что делали люди, и социальные последствия могут быть серьезными. По мере развития технологий машины будут брать на себя все больше человеческих функций, но до определенного момента. Мы создаем машины, которые уменьшают некоторые неприятные свойства окружающей среды (например, изнурительный труд) и производят больше положительных подкреплений. Мы создаем их именно потому, что они это делают. У нас нет причин строить машины, чтобы получать подкрепление от последствий, и сделать это означало бы лишить себя подкрепления. Если машины, которые создает человек, в итоге сделают его полностью расходным материалом, это произойдет случайно, а не по замыслу.

Важная роль автономного человека – придание человеческому поведению направления, и нередко утверждается, что, лишив человека внутреннего агента, мы оставляем его без цели. Как заметил один писатель: «Поскольку научная психология должна рассматривать поведение человека объективно, как определяемое необходимыми законами, она должна представлять поведение человека как непреднамеренное». Но «необходимые законы» имели бы такой эффект только в том случае, если бы относились исключительно к предшествующим условиям. Намерение и цель относятся к выборочным последствиям, эффекты которых можно сформулировать в «необходимых законах». Имеет ли жизнь, во всех формах, в которых существует на поверхности Земли, цель и является ли это доказательством преднамеренного замысла? Рука примата развилась, чтобы успешнее манипулировать предметами, однако ее цель следует искать не в предварительном замысле, а скорее в процессе отбора. Аналогичным образом при оперантном обусловливании цель умелого движения руки обнаруживается в последствиях, которые за ним следуют. Пианист не приобретает и не выполняет поведение плавной игры гаммы из-за предварительного намерения сделать это. Плавно сыгранные гаммы подкрепляются по многим причинам, и они отбирают искусные движения. Ни в эволюции человеческой руки, ни в приобретенном использовании руки речь не идет о каком-либо предварительном намерении или цели.

Аргумент в пользу цели, похоже, усиливается, если вернуться в темную глубь мутаций. Жак Барзун утверждал, что и Дарвин, и Маркс пренебрегали не только человеческими целями, но и созидательной целью, ответственной за вариации, с которыми работает естественный отбор. Возможно, как утверждают некоторые генетики, мутации не совсем случайны, но неслучайность не обязательно является доказательством наличия созидающего разума. Мутации не случайны, если генетики проектируют их, чтобы организм успешнее соответствовал конкретным условиям отбора. Тогда генетики будут играть роль созидательного разума в теориях до эволюции, но демонстрируемую ими цель придется искать в их культуре, в социальной среде, побудившей их внести генетические изменения, соответствующие условиям выживания.

Разница между биологическими и индивидуальными целями в том, что последние можно ощутить. В процессе развития человеческой руки невозможно почувствовать цель, а человек в некотором смысле может ощутить цель, с которой играет гамму. Но играет он не потому, что чувствует цель; его ощущения – это побочный продукт поведения по отношению к последствиям. Отношение человеческой руки к условиям выживания, в которых она развивалась, конечно, недоступно для личного наблюдения; отношение поведения к условиям подкрепления, которые его породили, – нет.

Научный анализ поведения лишает человека автономности и передает контроль, который он, как считается, осуществляет, окружающей среде. В этом случае индивид может показаться особенно уязвимым. Отныне его контролирует мир и в значительной степени другие. Не является ли он просто жертвой? Конечно, люди в этом смысле были как жертвами, так и палачами, но это слишком сильный выбор слов. Он подразумевает уничтожение, которое отнюдь не является существенным следствием межличностного контроля. Хотя и в случае благожелательного контроля индивид в лучшем случае является зрителем, который может наблюдать за происходящим, но бессилен что-либо с этим сделать. Не находится ли он «в тупике своей долгой борьбы за контроль над собственной судьбой»?

В тупике только автономный человек. Он может контролироваться окружающей средой, но это среда, почти полностью созданная им самим. Физическое окружение большинства в значительной степени создано человеком. Поверхности, по которым ходит человек, стены, которые его укрывают, одежда, которую он носит, многие продукты, которые он ест, инструменты, которыми пользуется, транспортные средства, на которых передвигается, большинство вещей, которые слушает и на которые смотрит, являются продуктами человеческой деятельности. Социальная среда очевидно создана человеком – она порождает язык, на котором говорит человек, обычаи, которым он следует, и поведение, которое демонстрирует по отношению к этическим, религиозным, государственным, экономическим, образовательным и психотерапевтическим институтам, контролирующим его. Эволюция культуры, по сути, своего рода гигантское упражнение по самоконтролю. Как человек контролирует себя, манипулируя миром, в котором живет, так и человеческий вид создал среду, в которой его члены ведут себя эффективно. Бывали ошибки, и у нас нет никакой уверенности в том, что созданная человеком среда будет и впредь давать преимущества, превышающие потери. Однако человек, каким мы его знаем, к лучшему или к худшему, – это то, что сделано человеком.

Это не удовлетворит тех, кто кричит «жертва!» К. С. Льюис протестовал следующим образом: «…Власть человека делать себя таким, каким он хочет… означает… власть одних людей делать других людей такими, какими они хотят». Это неизбежно в природе культурной эволюции. Контролирующее «я» следует отличать от контролируемого «я», даже если оба находятся в одной и той же оболочке, а когда контроль осуществляется через проектирование внешней среды, «я», за небольшими исключениями, различаются. Человек, который непреднамеренно или намеренно вводит новую культурную практику, – один из, возможно, миллиардов людей, на которых она повлияет. Если это не похоже на акт самоконтроля, то только потому, что мы неправильно понимаем природу индивидуального самоконтроля.

Когда человек изменяет физическое или социальное окружение «намеренно», то есть для изменения человеческого поведения, включая, возможно, собственное, он играет две роли: одну – как контролер, как проектировщик контролирующей культуры, и другую – как контролируемый, как продукт культуры. В этом нет ничего противоречивого; это вытекает из природы эволюции культуры, с намеренным проектированием или без него.

Человеческий вид, скорее всего, не претерпел значительных генетических изменений за всю известную историю. Достаточно вернуться на тысячу поколений назад, чтобы дойти до художников из пещер Ласко. Признаки, напрямую влияющие на выживание (например, устойчивость к болезням), существенно меняются за тысячу поколений, но ребенок одного из художников Ласко, перенесенный в современный мир, окажется практически неотличим от современного. Возможно, он будет учиться медленнее, чем его современный сверстник, он сможет поддерживать меньший репертуар без путаницы или станет быстрее забывать; точно мы сказать не можем. И при этом можем быть уверены: ребенок XX века, перенесенный в цивилизацию Ласко, не будет сильно отличаться от детей, которых там встретит, поскольку мы видели, что происходит, когда современный ребенок воспитывается в неблагоприятной среде.

За тот же период времени человек сильно изменил себя как личность, изменив мир, в котором живет. Примерно сотня поколений охватывает развитие современных религиозных практик, и примерно такого же порядка величины – современное государство и право. Вероятно, не более двадцати поколений придется на современные производственные практики и, скорее всего, не более четырех или пяти – на образование и психотерапию. Физические и биологические технологии, которые повысили восприимчивость человека к окружающему миру и его способность менять этот мир, заняли не более четырех или пяти поколений.

Человек «управляет своей судьбой», если это выражение вообще что-то значит. Созданный человеком человек является продуктом созданной им культуры. Он появился в результате двух совершенно разных эволюционных процессов: биологической эволюции, ответственной за человеческий вид, и культурной, осуществляемой этим видом. Оба эволюционных процесса теперь могут ускориться, будучи подверженными намеренному замыслу. Люди изменили генетический набор путем отбора и изменения условий выживания и теперь могут начать вводить мутации, непосредственно связанные с выживанием. В течение долгого времени люди вводили новые практики, которые служили культурными мутациями, и меняли условия, в которых происходил отбор практик. Теперь они могут начать делать и то и другое, яснее представляя последствия.

Человек, по всей видимости, продолжит меняться, но мы не можем сказать, в каком направлении. Никто не мог предсказать эволюцию человеческого вида ни на одном из этапов ранней истории, и направление преднамеренного генетического дизайна зависит от эволюции культуры, самой по себе непредсказуемой по тем же причинам. «Пределы совершенства человеческого вида, – писал Этьен Кабе[86] в „Путешествии в Икарию“, – пока не известны». Конечно же, пределов нет. Человеческий вид никогда не достигнет окончательного состояния совершенства, прежде чем будет уничтожен, «кто говорит – в огне, кто – во льду», кто – в радиации.

Индивид занимает в культуре место, подобное занимаемому в природе, и в ранней эволюционной теории это место – предмет жарких споров. Является ли вид просто типом индивида и, если да, в каком смысле он может эволюционировать? Еще Дарвин объявил виды «чисто субъективными таксономическими выдумками». Вид существует только как совокупность особей, как и семья, племя, раса, нация или класс. Культура не существует отдельно от поведения людей, которые поддерживают ее традиции. Индивид всегда проявляет поведение, воздействует на окружающую среду и меняется под воздействием последствий своих действий, а также поддерживает социальные условия, которые являются культурой. Индивид – носитель как своего вида, так и своей культуры. Культурные практики, как и генетические черты, передаются от индивида к индивиду. Новая практика, как и новый генетический признак, появляется сначала у индивида и имеет тенденцию передаваться, если она способствует его выживанию как индивида.

Тем не менее индивид – это в лучшем случае локус, где объединяются в уникальный набор множество линий развития. Его индивидуальность не вызывает сомнений. Каждая клетка тела – это уникальный генетический продукт, такой же неповторимый, как классический признак индивидуальности отпечаток пальца. И даже в рамках самой строгой культуры уникальна каждая личная история. Никакая преднамеренная культура не может уничтожить эту уникальность, и, как мы видели, любая попытка сделать это стала бы плохим проектом. Тем не менее индивид остается лишь этапом в процессе, начавшемся задолго до его появления на свет, и сильно переживет его. Он не несет окончательной ответственности за видовую особенность или культурную практику, даже если именно он претерпел мутацию или ввел практику, ставшую частью вида или культуры. Даже если бы Ламарк был прав, полагая, что человек может изменить генетическую структуру путем личных усилий, мы должны были бы указать на условия окружающей среды, ответственные за эти усилия, как должны будем сделать, когда генетики начнут менять человеческий набор. А когда индивид занимается намеренным созданием культурной практики, мы должны обратиться к культуре, которая побуждает его к этому и поставляет используемые им искусство или науку.

Одной из великих проблем индивидуализма, которую редко признают таковой, является смерть – неизбежная судьба индивида, последнее покушение на свободу и достоинство. Смерть – это одно из тех отдаленных событий, которые проявляются в поведении только посредством культурных практик. Мы видим смерть других, как в знаменитой метафоре Паскаля: «Вообразите, что перед вами множество людей в оковах, и все приговорены к смерти, каждый день кого-нибудь убивают на глазах у остальных, и те понимают, что им уготована такая же участь, и глядят друг на друга полные скорби и безнадежности, и ждут своей очереди. Вот картина человеческого существования». Некоторые религии придают смерти большее значение, описывая будущее существование в раю или аду, но у индивидуалиста есть особая причина бояться смерти, заложенная не религией, а литературой свободы и достоинства. Это перспектива уничтожения личности. Индивидуалист не найдет утешения в размышлениях о каком-либо вкладе, который переживет его самого. Он отказывается действовать на благо других, и поэтому его не подкрепляет факт, что те, кому он помог, его переживут. Он отказывается заботиться о выживании своей культуры, и его не подкрепляет факт, что культура надолго его переживет. Защищая свободу и достоинство, он отрицает вклад прошлого и поэтому должен отказаться от всех претензий на будущее.

Наука, вероятно, никогда не требовала более радикального изменения традиционного способа мышления о предмете, да и предмета важнее не было. В традиционной картине человек воспринимает окружающий мир, выбирает признаки для восприятия, различает их, оценивает как хорошие или плохие, изменяет, чтобы сделать лучше (или, если неосторожен, хуже), и может нести ответственность за собственные действия и быть справедливо вознагражденным или наказанным за их последствия. В научной картине человек – это член вида, сформированного эволюционными условиями выживания, демонстрирующий поведенческие процессы, которые ставят его под контроль среды, в которой он живет, и в значительной степени под контроль социальной среды, которую он и миллионы ему подобных создали и поддерживают в ходе эволюции культуры. Направление контролирующей связи обратное: не личность действует на мир, а наоборот.

Трудно принять такое изменение исключительно на интеллектуальных основаниях и почти невозможно принять последствия. Реакция традиционалистов обычно описывается в рамках чувств. Одно из них, к которому апеллируют фрейдисты, объясняя сопротивление психоанализу, – это «уязвленное тщеславие». Сам Фрейд, по словам Эрнеста Джонса[87], изложил «три тяжелых удара, которые нарциссизм или самолюбие человечества получило от рук науки. Первый был космологическим и нанесен Коперником; второй – биологическим и нанесен Дарвином; третий – психологическим и нанесен Фрейдом». (Удар нанесен вере в то, что нечто в центре человека знает все происходящее вокруг и инструмент под названием «сила воли» управляет остальной частью личности и контролирует ее.)

Но каковы признаки или симптомы уязвленного тщеславия и как их объяснить? Что люди делают с такой научной картиной человека? Называют ее неправильной, унизительной и опасной, возражают против нее и обрушиваются на тех, кто ее предлагает или защищает. Они делают это не из уязвленного тщеславия, а потому, что научная формулировка разрушает привычные подкрепления. Если человек больше не может получать похвалу или восхищение за то, что делает, он теряет достоинство или ценность, и поведение, ранее подкрепленное похвалой или восхищением, исчезает. Подобное угасание часто приводит к агрессивному ответу.

Другой эффект научной картины описывается как потеря веры или воли, как чувство сомнения или бессилия или как уныние, депрессия или подавленность. Говорят, человек чувствует, что ничего не может сделать со своей судьбой. Его чувство – это ослабление прежних реакций, больше не подкрепляемых. Люди действительно «бессильны», когда давно устоявшиеся вербальные репертуары оказываются бесполезными. Например, один историк жаловался: если поступки людей «отбросить как простой продукт материальной и психологической обусловленности», то и писать не о чем; «изменения хотя бы частично должны быть результатом сознательной умственной деятельности».

Еще одним эффектом является своего рода ностальгия. Старые репертуары прорываются наружу, поскольку улавливается и преувеличивается сходство между настоящим и прошлым. Старые времена называют «старыми добрыми», поскольку признавалось достоинство, присущее человеку, и важность духовных ценностей. Такие фрагменты устаревшего поведения имеют тенденцию к «тоске», то есть имеют признаки все менее успешного поведения.

Эти реакции на научную модель человека, безусловно, прискорбны. Они подавляют людей доброй воли, и каждый, кто заботится о будущем своей культуры, сделает все возможное, чтобы исправить их. Никакая теория не меняет того, относительно чего является теорией. Ничего не меняется от того, что на него смотрят, о нем говорят или по-новому его анализируют. Китс попенял Ньютону[88] за анализ радуги, но радуга осталась такой же прекрасной, как и прежде, а для многих стала еще прекраснее. Человек изменился не потому, что мы смотрим на него, говорим о нем и анализируем его с научной точки зрения. Достижения человека в науке, управлении, религии, искусстве и литературе остаются такими же, какими были всегда, и ими можно восхищаться, как восхищаются морским штормом, осенней листвой или горной вершиной, совершенно независимо от их происхождения и вне научного анализа. Меняется наша возможность что-то сделать с предметом теории. Анализ Ньютона света в радуге стал шагом в направлении лазера.

Традиционное представление о человеке лестно, оно дает подкрепляющие привилегии. Поэтому его легко защищать, а изменить трудно. Оно разработано, чтобы создать личность как инструмент противодействия контролю, и это эффективно, но ограничило дальнейший прогресс. Мы видели, как литература свободы и достоинства, с ее вниманием к автономному человеку, увековечила применение наказания и потворствовала использованию лишь слабых некарательных методов. Нетрудно продемонстрировать связь между неограниченным правом индивида стремиться к счастью и катастрофами, которыми грозит бесконтрольное размножение, истощающее ресурсы и загрязняющее окружающую среду безудержное благоденствие и неизбежность ядерной войны.

Физические и биологические технологии облегчили эпидемии и голод, а также многие болезненные, опасные и изнурительные особенности повседневной жизни, а поведенческие технологии могут начать облегчать и другие виды бед. Возможно, в анализе человеческого поведения мы продвинулись лишь немного дальше, чем Ньютон в анализе света, поскольку мы только начинаем применять технологию. Открываются удивительные перспективы – и тем более удивительно, что традиционные подходы столь неэффективны. Трудно представить мир, где люди живут вместе, не ссорясь, обеспечивают себя пищей, жильем и одеждой, наслаждаются сами и способствуют наслаждению других в искусстве, музыке, литературе и играх, потребляют разумную часть мировых ресурсов и как можно меньше загрязняют среду, рожают не больше детей, чем можно нормально воспитать, продолжают исследовать окружающий мир и открывают лучшие способы обращения с ним, точно познают себя и, следовательно, эффективно собой управляют. И все же это возможно, и даже малейшие признаки прогресса должны принести перемены, которые в традиционных терминах были бы призваны успокоить уязвленное тщеславие, нивелировать чувство безнадежности или ностальгии, исправить впечатление, что «мы ничего не можем и не должны для себя делать», и способствовать «чувству свободы и достоинства», формируя «чувство уверенности и ценности». Другими словами, он должен обильно подкреплять тех, кого культура побудила работать на ее выживание.

Экспериментальный анализ переносит ответственность за поведение с автономного человека на окружающую среду – среду, ответственную как за эволюцию вида, так и за репертуар, приобретенный каждым его членом. Ранние версии энвайронментализма были несостоятельны, поскольку не могли объяснить, как работает окружающая среда, и многое, как казалось, оставалось за автономным человеком.

Теперь условия среды берут на себя функции, раньше приписываемые автономному человеку, и здесь возникают определенные вопросы. Так «упразднен» ли человек? Конечно, не как вид и не как индивид. Упраздняется автономный внутренний человек, и это шаг вперед. Но не становится ли тогда человек просто жертвой или пассивным наблюдателем того, что с ним происходит? Он действительно контролируется окружающей средой, однако мы должны помнить: эта среда в значительной степени создана им самим. Эволюция культуры – это гигантское упражнение по самоконтролю. Часто говорят, что научный взгляд на человека приводит к уязвленному тщеславию, чувству безнадежности и ностальгии. Но никакая теория не меняет того, относительно чего является теорией; человек остается тем, кем всегда был. Новая теория способна изменить представление о том, что можно сделать с ее предметом. Научный взгляд на человека открывает удивительные возможности. Мы еще не видели, что человек может сделать из человека.

Примечания и дополнительная литература

1. Поведение организмов. – М.: Оперант, 2016.

2. Walden Two. New York: Macmillan, 1948.

3. Наука и человеческое поведение. – Нск: НГУ, 2017.

4. Вербальное поведение. – Нск: НГУ, 2010.

5. Schedules of Reinforcement, with Ferster С. B. New York: Appleton-Century-Crofts, 1957.

6. Cumulative Record, Revised Edition. New York: Appleton-Century-Crofts, 1961.

7. The Technology of Teaching. New York: Appleton-Century-Crofts, 1968.

8. Contingencies of Reinforcement: A Theoretical Analysis. New York: Appleton-Century Crofts, 1969.

9. Darlington С. D. The Evolution of Man and Society. Quoted in Science, 1970, 168, 1332.

10. Butterfield H. The Origins of Modern Science. London: 1957.

11. Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. – (М. – СПб.: Московский философский фонд, 2000.

12. Чувства могут казаться измененными, когда мы поднимаем человеку настроение рюмкой-другой или когда он сам «уменьшает аверсивные характеристики своего внутреннего мира», выпивая или куря марихуану. Но изменяется не чувство, а ощущаемое телесное состояние. Проектировщик культуры изменяет чувства, которые сопровождают поведение в его отношении к окружающей среде, и он делает это, изменяя окружающую среду.

13. Ulrich R., Stachnik T., and Mabry J., eds. Control of Human Behavior, vols. 1 and 2. Glenview, III.: Scott, Foresman & Co., 1966 and 1970.

14. Times Literary Supplement, London, July 11, 1968.

15. Согласно Майклу Холройду в Lytton Strachey: The Unknown Years. London: William Heineman, 1967, концепцию морального поступка Дж. Э. Мура можно резюмировать как разумное предсказание практических последствий. Важно, однако, не предсказать последствия, а привести их в соответствие с поведением человека.

16. See Bridgman P. W., The Struggle for Intellectual Integrity, Harper’s Magazine, December 1933.

17. Steiner V. G., The New Yorker, May 9, 1970, pp. 157–158.

18. О физиологических коррелятах: см. Brain and Conscious Experience. New York: Springer-Verlag, 1966, где, по словам рецензента книги (Science and Inner Experience, by Semmes J., Science, 1966, 154, 754–756), сообщается о конференции, проведенной «для рассмотрения материальной основы психической деятельности».

19. Krutch J. W. Epitaph for an Age, New York Times Magazine, June 30, 1967.

20. Mayr E., Agassiz, Darwin and Evolution, Harvard Library Bulletin, 1959, 13, no. 2.

21. Hughes H. S. Consciousness and Society. New York: Alfred A. Knopf, 1958.

Примечания

1

Сирил Дин Дарлингтон (19 декабря 1903 – 26 марта 1981) – английский ботаник и генетик, принадлежит к числу создателей цитогенетики, классик цитоэмбриологии растений, один из создателей синтетической теории эволюции (Прим. ред.). Darlington C. D. The Evolution of Man and Society. Quoted in Science, 1970, 168, 1332.

2

Что больше не встречается в сложных научных трудах, так это причинность, характерная для науки XIX века. Причины, о которых здесь идет речь, – это, технически говоря, независимые переменные, от которых поведение является функцией как зависимая переменная. Подробнее см. НЧП, глава 3.

3

Подробнее см. в Contingencies of Reinforcement: A Theoretical Analysis (New York: Appleton-CenturyCrofts, 1969), глава 9.

4

Сэр Герберт Баттерфилд – британский историк, профессор Кембриджа (Прим. науч. ред.).

5

В переводе с латинского: «Гипотез не измышляю» (Прим. науч. ред.).

6

Карл Поппер – основоположник философской концепции критического рационализма (Прим. ред.). Popper K. R. Of Clouds and Clocks. St. Louis: Washington University Press, 1966, p. 15.

7

Эрик Робертсон Доддс, в публикациях Э. Р. Доддс, – британский филолог-классик, историк Античности и Средневековья, издатель и комментатор греческой философии и словесности, издатель трудов Еврипида, Платона, Прокла (Прим. ред.). Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. – М. – СПб.: Московский философский фонд, 2000.

8

James W., What Is an Emotion? Mind, 1884, 9, 188–205.

9

Descartes R. Traite de l’homme. 1662.

10

«Нас подталкивают или бьют плетью на протяжении всей жизни»: Holt E. B. Animal Drive and the Learning Process. New York: HenryHolt&Co., 1931.

11

Практическое применение оперантного поведения: Ulrich R., Stachnik T., and Mabry J., eds. Control of Human Behavior, vols. 1 and 2. Glenview, III.: Scott, Foresman & Co., 1966 and 1970.

12

Мишель де Монтень – французский писатель и философ эпохи Возрождения, автор книги «Опыты» (Прим. ред.).

13

Фрэнсис Бэкон – английский философ, историк, публицист, государственный деятель, основоположник эмпиризма и английского материализма (Прим. ред.).

14

Джозеф Вуд Кратч – американский писатель и ученый. Krutch J. W., New York Times Magazine, July 30, 1967.

15

Об агрессии, вызванной шоком: см. Azrin N. H., Hutchinson R. R., and Sallery R. D. Pain-aggression Toward Inanimate Objects, J. Exp. Anal. Behav., 1964, 7, 223–228. See also Azrin N. H., Hutchinson R. R., and McLaughlin R. The Opportunity for Aggression as an Operant Reinforcer During Aversive Stimulation, J. Exp. Anal. Behav., 1965, 8, 171–180.

16

Милль Дж. С. О Свободе. – М.: Прогресс-Традиция, 2000.

17

Эдмон Юо де Гонкур и Жюль Юо де Гонкур, известные как братья Гонкур, – французские писатели, одни из основоположников и главных представителей литературного натурализма (Прим. ред.). Goncourt E. and J. de, entry for July 29, 1860, Journal: Memoires de La vie litteraire. Monaco, 1956.

18

Жувенель Б. де. Власть. Естественная история ее возрастания. – М.: ИРИСЭН, Мысль, 2011.

19

«Власть предоставлять или не предоставлять неограниченное благо»: Roberts J. in United States v. Butler, 297 U. S. 1,56 Sup. Ct. 312, 1936.

20

Cardozo J. in Steward Machine Co. v. Davis, 301 U. S. 548,57 Sup. Ct. 883, 1937.

21

Science, 1970, 167, 1438.

22

Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании. – М.: Педагогика, 1981.

23

Montaigne M. de. Essais, III, ix, 1580.

24

Шекспир У. Отелло, акт 1, сцена 1.

25

Пер. М. Лозинского (Прим. науч. ред.).

26

Киплинг Р. Дурак.

27

Ларошфуко Ф. де. Максимы и моральные размышления. – М.: Наука, 1993.

28

Мф. 5:41.

29

Флагеллантство – движение «бичующихся», возникшее в XIII веке. Флагелланты в качестве одного из средств умерщвления плоти использовали самобичевание, которое могло быть как публичным, так и в келье (Прим. ред.).

30

Мф. 6:2.

31

Fuller J. F. C. Tactics, Encyclopaedia Britannica, 14th edn.

32

Huxley T. H. On Descartes’ Discourse on Method’ in Methods and Results. New York: Macmillan, 1893, chap. 4.

33

Krutch J. W. The Measure of Man. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1954, pp. 59–60. Позже мистер Кратч сообщил, что «немногие высказывания когда-либо поражали меня сильнее. Хаксли, похоже, утверждал, что если бы мог, то был бы скорее термитом, чем человеком». (Men, Apes, and Termites, Saturday Review, September 21, 1963.)

34

Милль о добре: Stephen J. F. Liberty, Equality, Fraternity, in Times Literary Supplement, October 3, 1968.

35

«Эревон» – роман Сэмюэла Батлера, впервые опубликованный в 1872 году. Название отсылает к названию страны, которую якобы открывает главный герой (Прим. ред.).

36

Энвайронментализм (от англ. environment – «окружающая среда») – философская концепция, подчеркивающая значение влияния среды на жизнь и деятельность человека.

37

Bauer R. The New Man in Soviet Psychology. Cambridge: Harvard University Press, 1952.

38

Maistre J. de, quoted in the New Statesman for August – September 1957.

39

Платон, «Менон».

40

Цитата Вальтера Кауфмана в Shakow D. Ethics for a Scientific Age: Some Moral Aspects of Psychoanalysis, The Psychoanalytic Review, 1965, 52, no. 3.

41

Ян Амос Коменский – чешский педагог-гуманист, писатель, религиозный и общественный деятель, епископ чешскобратской церкви, основоположник педагогики как самостоятельной дисциплины, систематизатор и популяризатор классно-урочной системы (Прим. ред.).

42

Токвиль А. де. Демократия в Америке. – М.: Прогресс, 1992.

43

Perry R. B. Pacific Spectator, 1953.

44

Time, October 13, 1967.

45

Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. – М. – СПб.: Московский философский фонд, 2000.

46

Поппер К. Открытое общество и его враги. – М., Феникс, Международный фонд «Культурная инициатива», 1992.

47

Генри Дэвид Торо – американский писатель, философ, публицист, натуралист и поэт. Видный представитель американского трансцендентализма (Прим. ред.).

48

Знание и понимание (нем.) (Прим. науч. ред.).

49

Maslow A. H. Religions, Values, and Peak Experiences. Columbus: Ohio State University Press, 1964.

50

Данте, «Божественная комедия», Ад, песнь 3.

51

Rousseau J.-J., Dialogues, 1789.

52

Krober A. L. and Kluckhohn C. Culture: A Critical Review of Concepts and Definitions. – Harvard University Peabody Museum of American Archaeology and Ethnology Papers, vol. 47, no. I. Cambridge, 1952. Paperback edn. 1963.

53

Cowell F. R. Cicero and the Roman Republic. – London: Pitman & Sons, 1948.

54

See Hofstadter R. Social Darwinism in American Thought. New York: George Braziller, 1944.

55

Уайт Л. Эволюция культуры. – М., РОССПЭН, 2004.

56

Lenneberg E. H. Biological Foundations of Language. New York: John Wiley & Sons, Inc., 1967, автор занимает противоположную большинству психолингвистов позицию, согласно которой некая внутренняя способность не проходит «нормального развития».

57

«Дивный новый мир» Олдоса Хаксли (1932), без сомнения, является самой известной. Это была сатира, но Хаксли пересмотрел ее и попробовал написать серьезную версию в книге «Остров» (1962). Господствующая психология XX века, психоанализ, не породила утопий. В «Уолден Два» автора описывается община, спроектированная в основном на принципах, которые представлены в настоящей книге.

58

Lippmann W., The New York Times, September 14, 1969.

59

Уильям Гильберт – английский физик и медик, придворный врач Елизаветы I и Якова I. Изучал магнитные и электрические явления, первым ввел термин «электрический» (Прим. ред.).

60

Майкл Фарадей – английский физик-экспериментатор и химик. Член Лондонского королевского общества и множества других научных организаций, в том числе иностранный почетный член Петербургской академии наук (Прим. ред.).

61

Джеймс Клерк Максвелл – британский (шотландский) физик, математик и механик (Прим. ред.).

62

По словам Кратча, Бертран Рассел ответил на претензию таким образом: «Я не расхожусь во мнениях с г-ном Кратчем относительно того, что нравится и не нравится. Но мы не должны судить об обществе будущего по тому, хотели бы мы жить в нем или нет; вопрос в том, будут ли выросшие в нем счастливее тех, кто вырос в нашем обществе или в обществе прошлого». Krutch J. W. Danger: Utopia Ahead, Saturday Review, August 20, 1966. Нравится ли людям тот или иной образ жизни, имеет отношение к проблеме недовольства, но не указывает на конечную ценность, по которой следует судить об образе жизни.

63

Джон Генри Ньюмен, известный также как кардинал Ньюмен и святой Джон Генри Ньюмен, – центральная фигура в религиозной жизни Великобритании викторианского периода, богослов (Прим. ред.).

64

Достоевский Ф. «Записки из Подполья», 1864.

65

Koestler A. The Ghost in the Machine. – London: Hutchinson, 1967, The Dark Ages of Psychology, The Listener, May 14, 1964.

66

Gay P., The New Yorker, May 18, 1968.

67

Isherwood C. Ramakrishna and His Disciples. London: Methuen, 1965.

68

Simpson G. G. The Meaning of Evolution. New Haven: Yale University Press, 1960.

69

Герберт Спенсер – английский философ и социолог, один из родоначальников эволюционизма, идеи которого пользовались большой популярностью в конце XIX века, основатель органической школы в социологии, идеолог либерализма (Прим. ред.).

70

Сэр Питер Брайан Медавар – английский биолог. Обладатель Нобелевской премии по физиологии и медицине 1960 года (Прим. ред.). Medawar P. B. The Art of the Soluble. London: Methuen & Co., Ltd., 1967, p. 51. Согласно Медавару, «в более поздние годы мысль Спенсера приобрела более мрачные тона по причинам, связанным с термодинамикой». Он признал возможность «распада порядка и рассеяния энергии». Нефункциональная конечная точка предполагается в максимизации энтропии. Спенсер считал, что эволюция «завершается при достижении определенного состояния равновесия».

71

Lord Tennyson A. In Memoriam, 1850.

72

Мильтон Дж. «Потерянный рай».

73

Brinton C. Anatomy of a Revolution. New York: W. W. Norton & Co., Inc., 1938.

74

Brown R. and Bellugi U. Three Processes in the Child’s Acquisition of Syntax, Harvard Educational Review, 1964, 34, no. 2, 133–151.

75

Trevelyan G. M. English Social History. London: Longmans, Green and Co., 1942.

76

Seldes G. The Stammering Century. New York: Day, 1928.

77

Ссылка на профессора Рене Дюбо в Osmundsen J. A., The New York Times, December 30, 1964.

78

Follett W. Modern American Usage. New York: Hill & Wang, 1966.

79

See Smith H. Man and His Gods. Boston: Little, Brown, 1952, p. 236.

80

Science News, December 20, 1969.

81

Krutch J. W. The Measure of Man. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1954.

82

Цитата из ревью книги Matson F. W. The Broken Image: Man, Science, and Society. New York: George Braziller, 1964 в журнале Science, 1964, 144, 829–830.

83

Maslow A. H. Religions, Values, and Peak Experiences. Columbus: Ohio State University Press, 1964.

84

Льюис К. С. «Человек отменяется».

85

Scotte J. P. Evolution and the Individual, меморандум, подготовленный для конференции American Academy of Arts and Sciences Conferences on Evolutionary Theory and Human Progress, November 28, 1960.

86

Кабе Э. Путешествие в Икарию. – М.: Академия Наук СССР, 1948.

87

Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. – М.: Канон+, 2018.

88

Hart-Davis R., ed., The Letters of Oscar Wilde. London, 1962, письмо Оскара Уайльда Эмме Спид 21 марта 1882 г.

Content

Беррес Фредерик Скиннер
По ту сторону свободы и достоинства

1. Технология поведения

2. Свобода

3. Достоинство

4. Наказание

5. Альтернативы наказанию

Разрешительные меры

Контролер Как Акушерка

Направление

Формирование зависимости от вещей

Изменение мышления

6. Ценности

7. Эволюция культуры

8. Проектирование культуры

9. Что такое человек?

Примечания и дополнительная литература

Примечания