Бен Кейв

Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение

Посвящается моим пациентам и блестящим медсестрам и медбратьям, а также ассистентам и всем коллегам-профессионалам, которых мне посчастливилось знать и у которых я так многому научился.

What We Fear Most:

Reflections on a Life in Forensic Psychiatry by Dr Ben Cave

Copyright © Humphrey Needham-Bennett 2022

© Шустова А.П., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Решение стать врачом, часть первая

Я шел вместе с отцом по прибрежной тропинке небольшого городка Мелфре, что на острове Англси[1]. Мы подходили к причалу, и отец спросил меня, чем я хочу заниматься, когда вырасту.

– Бизнесом?

– Нет, – ответил я.

– Юриспруденцией?

– Не думаю.

– Бухучетом?

Я чуть не рассмеялся.

– Ни за что.

– Хочешь стать военным?

– Не думаю.

– Займешься медициной?

– Да.

Ответ просто вырвался – быстро и бесповоротно. В тот момент я точно знал, что хочу делать со своей жизнью.

– Ортопедической хирургией? – с надеждой спросил отец. Ему нравилось угадывать.

Я фыркнул.

– Я стану психиатром.

Отец немного помолчал, казалось, что он обиделся.

– Ну, у нас полно времени, чтобы еще подумать об этом…

Но я уже достаточно подумал, хоть мне и было всего четырнадцать.

И принял решение.

Даже несмотря на то, что я понятия не имел, что такое психиатрия.

Надпись на стене

Маленькая комната для допросов располагалась рядом с тюремным медицинским центром. Там стоял стол, два стула, и больше ничего. Фрэнк, человек, обвиняемый в убийстве, рассказал мне, как он пришел в дом своей матери.

– Она поняла, что я разозлился. Я все время расхаживал взад-вперед.

– Что вы ей сказали?

– Я спросил, почему она работала на МИ5[2].

– А она правда на них работала?

– Это было единственное объяснение, которое я смог придумать. Она пыталась убить меня.

– Почему вы так думаете?

– Она, конечно, отрицала это. Но я знал, что она лжет. А потом она спросила меня, перестал ли я принимать лекарства.

– А вы перестали?

– Да. Они меня затормаживали. Мне нужно было очистить свой разум, чтобы остановить приходящие мысли.

– Что вы имеете в виду?

– Я слышал о ее планах. В этом была замешана не только она, но и куча других людей. Это был большой заговор.

Фрэнку поставили диагноз «шизофрения», когда ему было чуть за двадцать. За все это время его несколько раз клали в отделение неотложной психиатрии, но он никогда не проявлял жестокости ни к матери, ни к кому-либо еще.

– Что изменилось на этот раз? Это не первый раз, когда вам приходят в голову такие мысли?..

Он колебался.

– Я начал употреблять кокаин.

– Когда?

– Примерно за месяц до того, как я ее ударил. Я ударил ее, вот и все. Я не хотел ее убивать.

Он пришел отпраздновать ее шестидесятилетие.

– Сколько раз вы ее ударили?

Вскрытие показало множественные переломы черепа. Женщину доставили в больницу, но она умерла на следующий день от кровоизлияния в мозг.

Фрэнк посмотрел вниз на стол, и его пальцы прошлись по буквам, выцарапанным на нем. Он немного походил на меня: у нас были одинаковые каштановые волосы и цвет глаз, но он был высоким и чуть худее.

Я взглянул на папку на столе. Мы родились с разницей в два месяца.

– Что вы сказали? – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Извините, не могу собраться с мыслями.

– Сколько раз вы ее ударили?

Он пожал плечами.

– Точно не знаю. Три, может быть, четыре раза.

– Зачем?

– Она знала, о чем я думал. У нее было… Я не знаю, что это такое. Это то, что МИ5 использует для отслеживания моих мыслей.

Я заметил, что его руки немного дрожат, и задумался, чем это вызвано – это просто беспокойство или ломка? Он пробыл в тюрьме меньше недели. Должно быть, он понял, что я заметил дрожь, поэтому сложил руки вместе.

– Все так запутанно. Я думал, это она допрашивает меня. Она как будто проникла в мою голову. Я все еще слышу ее. Я знаю, что она мертва, но я до сих пор слышу ее голос.

– Что она говорит?

– Это не имеет смысла. Она говорит, что добьется, чтобы меня отправили в тюрьму. – Он поднял руки вверх, как бы напоминая нам, где мы находимся, а затем уронил голову на руки. – Я не жестокий человек.

Он был прав и одновременно глубоко ошибался. Однажды он проявил жестокость, и это разрушило как минимум две жизни. Фрэнк уткнулся лицом в стол и забарабанил кулаками по затылку. Он взвыл от боли.

Тюремный служащий заглянул в окно, чтобы посмотреть, что происходит. Я кивнул в ответ, что все в порядке.

Я сидел тихо и наблюдал за Фрэнком. Ему потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться.

– Когда вы начали употреблять кокаин?

– Я встретил этого человека в пабе. Я ходил туда каждый вечер. Он сказал, что кокаин может заглушить голоса в голове. Можете ли вы дать мне что-нибудь от кошмаров, док? Я просыпаюсь каждую ночь в ужасе и не могу дышать. Я просто сворачиваюсь калачиком и плачу, пока снова не засыпаю.

Я видел газетный заголовок: «Женщина убита в результате яростного нападения».

Сосед Фрэнка сказал, что он всегда был странным. Я подумал: какой бы заголовок написал сам? «Грустный шизофреник занимается самолечением, совершает серьезное преступление, и у него развивается посттравматический синдром» – вот так я бы написал.

Это, конечно, не самый лучший и не самый броский заголовок, но и я не газетчик. Возможно, оба заголовка отражали правду. Я сказал Фрэнку, что мы продолжим завтра.

– Голоса исчезнут, доктор? – спросил он, вставая.

– Я подберу вам лекарства. Выпишу успокоительное на ночь.

Он кивнул в знак благодарности и вышел в коридор. Я наблюдал, как его завели обратно в камеру на шесть коек, и понял вдруг, что разговаривал с ним почти целых два часа. Я потерял всякое чувство времени.

Итак, я записываю некоторые из первых своих наблюдений о психическом состоянии Фрэнка, и тут в открытой двери появляется один из тюремных служащих.

– Тук-тук, – постучал он.

У офицера Шопена были пышные усы и крошечные яркие черные глазки. В остальном я понятия не имею, как он выглядел – эти две черты, казалось, занимали все его лицо и полностью определяли весь его внешний вид.

– Вам нужно это увидеть. – Он попросил меня следовать за ним и казался довольно настойчивым. Мы разговаривали пока шли.

– Я собираюсь добиться перевода Фрэнка в сорок восьмую камеру. Ему нужно пройти обследование в условиях отделения средней безопасности. Я направлял его в такое отделение – Лейквью, психиатрическая служба безопасности больницы Святого Иуды.

Шопен кивнул.

– Звучит неплохо. Он опять разговаривал всю ночь с голосами в голове.

Когда мы проходим мимо одной из камер, что справа по коридору, Билли, плохо обучаемый человек с ограниченными возможностями, прижимается носом к решетке:

– Мама придет навестить меня?

– Не думаю, – отвечаю я, не сбавляя шага. В то утро я повторил это уже раз десять. Мать Билли все еще находится в больнице после того, как неделей ранее Билли проломил ей череп. Он думал, что ее тело захватила какая-то злая сущность.

– Я должен был вытащить это нечто из нее, – крикнул он мне вслед.

Я остановился и повернулся к нему.

– Вам нужно принять лекарство, Билли.

Я понял, что оба мужчины напали на своих матерей.

Шопен остановился в конце коридора и отпер дверь. Он стоял там и ждал меня, как агент по недвижимости, проводящий осмотр дома.

Да, он небольшой. Но немного воображения и ведро краски… к тому же город совсем близко.

Я прошел мимо него в камеру.

– Тут все нужно хорошенько отмыть, – сказал я, пытаясь не дышать. С потолка свисала лампочка малой мощности, спрятанная за каким-то грязным оргстеклом, и моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку.

Камера была около трех метров в длину и двух в ширину. У стены стояла кровать, привинченная к полу. Я знал, что так выглядят клетки. Я также знал человека, который жил здесь. Его осудили за изнасилование, а отчет полицейской разведки связывал его еще и с импортом наркотиков и убийствами. Он не был приятным человеком. Я беседовал с ним около шести часов, и мне стало совершенно ясно, что психопатия – это только часть проблемы: на самом деле он глубоко больной человек и страдает ярко выраженным психозом.

Он думал, что выполняет божественную миссию, а масонское общество испытывает его веру. Ни один из этих фактов сам по себе обычно не приводит к постановке диагноза «психоз».

В ЕГО СЛУЧАЕ РЕШАЮЩИМ МОМЕНТОМ СТАЛ ЭПИЗОД, КОГДА ОН ВЗГРОМОЗДИЛСЯ НА СВОЙ ИСПАЧКАННЫЙ ФЕКАЛИЯМИ МАТРАС, РАСКИНУЛ РУКИ И ПЫТАЛСЯ ВЗЛЕТЕТЬ, ДЕКЛАМИРУЯ ПРИ ЭТОМ БИБЛЕЙСКИЕ СТИХИ, КОТОРЫЕ ОН КОГДА-ТО ВЫУЧИЛ, БУДУЧИ ЕЩЕ БОГОБОЯЗНЕННЫМ ПОДРОСТКОМ.

Мне потребовался месяц, чтобы отправить его в учреждение строгого режима, и его перевели туда буквально час назад.

– В чем дело, Шопен? – спросил я, немного раздраженный тем, что мой обход блока затягивается.

Он указал на стены, как будто ответ очевиден.

– Все вокруг вас, док.

Стены были обшарпаны, и на них не хватало кусков штукатурки. Там виднелось несколько надписей и аккуратный узор примерно на высоте груди.

– Он не спал всю ночь, царапая это.

Я прошел в конец камеры, где сквозь зарешеченное окно проникало немного света.

«Доктор Бен Кейв».

Сначала я действительно не заметил надпись – она была такой маленькой, хорошо если размером с газетный шрифт. Она была аккуратной, ровной и правильной. И, когда мои глаза застыли всего в 15 сантиметрах от нее, я смог хорошо разглядеть буквы.

«Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв».

Я насчитал восемь полных рядов.

«Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв»…

– Это мое имя, – вырвалось у меня. Шопен медленно кивнул. Я окинул взглядом стены.

Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв… Мое имя было написано повсюду. Я подошел к Шопену и отодвинул его в сторону. Я прошел мимо двери, повернул и добрался до кровати.

Доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв доктор Бен Кейв…

– Черт, – выругался я, когда сделал полный круг.

Я сел. Шопен поморщился, и я сразу понял свою ошибку.

– Черт, – снова сказал я, но продолжал сидеть на грязной простыне. Вставать казалось бессмысленным.

Он написал мое имя, не разу не сбившись, сделав восемь полных кругов по камере.

– Вы в порядке, док? – Шопен был хорошим человеком и видел, как меня поразило увиденное. – Я просто подумал, что вам стоит это увидеть. Извините.

– Спасибо, – тихо сказал я, гадая, есть ли у меня в машине запасная пара брюк.

Я снова прошелся по камере, загипнотизированный своим именем. Некогда такое родное и знакомое, теперь оно казалось чужим и враждебным, направленным против меня.

Было видно, откуда он начал писать, но у этого «послания» не было ни конца, ни развязки, оно не содержало никакой угрозы. Он просто остановился и все. И не оставил ничего, из чего можно было бы вывести хоть какие-то эмоции.

Я рассказал эту историю друзьям, некоторые из которых были психиатрами, и все они пришли к выводу, что меня напугали эти настенные надписи. Да, так оно и было. Но было и кое-что еще.

В тот вечер я пришел домой в брюках от спортивного костюма и рассказал своей жене Джо, что произошло.

– Я собираюсь обучаться судебной психиатрии, когда закончу свои исследования, – объявил я.

Судя по ее реакции, она не сильно удивилась.

– Нам надо будет установить сигнализацию в доме, – добавил я.

Она оглядела меня с ног до головы.

– Ты ходил в спортзал?

Я много разговаривал с людьми, которые из-за пристрастия к азартным играм лишились способности нормально распоряжаться деньгами, потеряли свои дома и семьи. Так вот они рассказывали мне, что стали зависимыми с того момента, как получили первый крупный выигрыш. Моим первым большим выигрышем, скажем честно, стало чтение собственного имени на стенах камеры. Я был в ужасе, но возбуждение намного перевесило страх. Я оказался на крючке.

А что насчет Фрэнка?

Три недели спустя он отправился в Лейквью. Учитывая смягчающие обстоятельства, его осудили за непредумышленное убийство, а затем выпустили, когда я спустя несколько лет начал работать там консультантом.

А что с человеком, который писал на стене?

Он живет своей жизнью, подробнее я расскажу о нем чуть позже. Еще я расскажу вам о двадцати пяти годах работы в тюрьмах и охраняемых больницах, о диагностике и лечении людей с психическими расстройствами в системе уголовного правосудия и о работе в качестве свидетеля-эксперта.

Я РАССКАЖУ ВАМ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ В МИРЕ СУДЕБНОЙ ПСИХИАТРИИ.

Это рассказ о моих пациентах и обо мне. Это книга о том, чему мы научили друг друга и как этот опыт изменил меня.

Это книга о том, что касается всех нас, и о том, чего мы больше всего боимся.

Дом с видом на Лейквью, двадцать пять лет спустя

Мой кабинет невелик, но именно там я провожу бóльшую часть своего времени, если не осматриваю пациентов в отделении. Здесь я нахожусь и сейчас, окруженный записями, сделанными на протяжении всего времени, что я работаю в судебной психиатрии.

В ЭТОМ ОТДЕЛЕНИИ ЛЕЧАТ ПРЕСТУПНИКОВ С ПСИХИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ, ЛЮДЕЙ, КОТОРЫХ РАНЬШЕ НАЗЫВАЛИ НЕВМЕНЯЕМЫМИ ПРЕСТУПНИКАМИ.

Здание больницы окружено пятиметровым забором, глядя на который сразу понимаешь, где именно ты находишься, если вы, конечно, представляете, что такое пять метров, – а это, к слову, почти на метр выше двухэтажного автобуса.

Когда больницу только строили, местные жители выступали против такого соседства. Я же в момент, когда рассматривалась заявка на планирование, стригся и брился в местной парикмахерской.

– Это отвратительно, если хотите знать мое мнение, – сказал парикмахер. – Нам здесь такое не нужно. Это приличный район. – Он покрыл пеной мою щетину. – Итак, чем вы занимаетесь?

Я бы ответил, если бы не острая бритва у моей шеи.

На самом деле охраняемое подразделение всегда работало тут, правда, оно было меньше, чем сейчас, но тем не менее функции выполняло те же. При этом местные жители практически о нем не думали.

Мой кабинет – это унылая каморка с серо-пепельными стенами: письменный стол с одной стороны, книжный шкаф – с другой и два больших картотечных шкафа, обрамляющих окно, выходящее на теннисный корт.

Бухгалтеры поймут, о каком цвете я говорю. В помещения со стенами точно такого же оттенка, случается, попадают их клиенты, когда они получают неожиданно большой налог. Врачи в отделении неотложной помощи знают его по пепельному выражению лиц у жертв сердечного приступа, когда их только что увезли на машине скорой помощи от того самого бухгалтера.

Даже вертикальные жалюзи, закрывающие теннисный корт, серые – чуть темнее, чем картотечные шкафы, скорее цвета мокрого асфальта, но все равно серые. Последний раз я опускал жалюзи шесть или семь лет назад, тогда еще отвалилась одна из вертикальных половинок. Теперь там зияет щель, и я всегда обещал себе, что прикреплю отвалившуюся планку обратно, но так и не сделал этого. Всегда находились дела поинтереснее.

Кресло, которым я пользуюсь, похоже на большинство офисных стульев на ножке и пяти маленьких колесиках. Спинку и сиденье можно регулировать – вверх, вниз, вперед и назад. Одно из колесиков постоянно поворачивалось не в ту сторону всякий раз, когда я проталкивался от стола к картотечному шкафу, и стул буксовал, как неподатливая тележка из супермаркета. Поэтому я снял сломанное колесико.

Я думаю, я немного похож на свое кресло. Оно все еще шатается, но теперь более предсказуемо, и я знаю, как правильно его сбалансировать. Сиденье, кстати, не серое, а темно-бордовое. Я не знаю почему, но это немного тревожит.

Вид на теннисный корт совсем не такой, как вы могли бы себе представить. Последний раз им пользовались двадцать лет назад, и с тех пор он находится в состоянии благородного упадка. Иногда тихими вечерами, когда я работаю допоздна, мне кажется, что я слышу призраков из предыдущих поколений игроков: вот пациент, разминающийся перед сетом со своим врачом. Они обмениваются милыми шутками типа: «Доктор, как вы думаете, мой Эдипов комплекс пройдет, когда отец умрет? Кстати, классный удар».

Теперь вместо этого поля переполненная автостоянка, вся в колдобинах и лужах. И на дворе не нежный летний вечер, как пятьдесят лет назад, а холодное серое утро: едва светает, и завтра мой последний день в Лейквью.

Я слышу знакомые шаги Энтони за моим окном и мельком вижу его сквозь щель в жалюзи, он со стажером входит в здание. Я не уверен, что работал бы здесь, в больнице Святого Иуды, если бы не Энтони. Он был лучшим из коллег и лучшим из друзей.

– Суд был очень впечатлен моими показаниями, – слышу я его слова. – Не часто удается добиться признания невменяемым, особенно так быстро. Он жуткий параноик. Давайте увеличим дозу оланзапина до двадцати миллиграммов и попробуем дать ему немного клоназепама – двух миллиграммов должно хватить.

Мой взгляд возвращается к ржавому, гниющему ограждению вокруг теннисного корта. Оно резко контрастирует с плотным забором вокруг отделения – тот бетонный монолит напоминает всем, что это место особенное, здесь врачи задерживают пациентов и ограничивают их свободу.

В МЕДИЦИНЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ДВЕ ОТРАСЛИ, В КОТОРЫХ ПАЦИЕНТОВ ДЕРЖАТ ВЗАПЕРТИ ПРОТИВ ИХ ВОЛИ – ЭТО ИНФЕКЦИОННЫЕ ОТДЕЛЕНИЯ И ПСИХИАТРИЧЕСКИЕ.

Высокий забор охраняет и тех, кто внутри, и тех, кто снаружи, – пациенты надежно закрыты от внешнего мира, а местные жители защищены от пациентов. Если не знать, что перед нами больница, то можно подумать, что это тюрьма. Каждый день я принимаю по пятнадцать пациентов, лежащих здесь в стационаре. У десяти из них шизофрения, у двоих – биполярное расстройство, а у остальных – смешанный набор нарушений: сложности при обучении, расстройство аутистического спектра, черепно-мозговые травмы или неврологические заболевания. У многих в анамнезе имеется злоупотребление психоактивными веществами – алкоголем, кокаином, крэком, амфетамином или героином, – и у большинства какое-либо расстройство личности. В целом пациенты молоды и содержатся под стражей в соответствии с Законом о психическом здоровье (англ. Mental Health Act, MHA).

Снова раздаются шаги, на этот раз в коридоре. Я знаю, как ходят все мои коллеги, и поэтому готов увидеть в дверях лицо Элейн. Она главная медсестра и моя самая любимая сотрудница. Ее рост – всего метр пятьдесят, тело как спичка, косички, и в опасной ситуации я не хотел бы работать ни с кем, кроме нее. Однажды я видел, как она уговаривала остановиться психопата, вооруженного ножом. Он был профессиональным боксером, он весь вспотел от гнева и был готов к бою, но она превзошла его в каждом раунде.

Она пристально смотрит на меня.

– Как дела, Бен?

Я пытаюсь безразлично пожать плечами.

– Все хорошо. А у тебя?

Она не отвечает. Она никогда не отвечает.

– Ты уже был в отделении?

– Нет. Я пришел пораньше, чтобы забрать записи.

– Значит, сегодня последний день?

– Завтра, – поправляю я ее. – Я попрощаюсь завтра.

Она стоит там одно мгновение, вероятно раздумывая, что сказать. Оглядывает мой кабинет, рассматривая наполовину упакованные коробки, и ее взгляд останавливается на пробковой доске. В верхнем левом углу, рядом с несколькими фотографиями, прикреплен старый желтый конверт от письма, адресованного доктору Бену Кейву, судебному психиатру-консультанту, буквы написаны выцветшими синими чернилами. Вокруг моего имени случайным образом расположены десять или более отверстий от булавок, каждое из которых сделано при переезде из кабинета в кабинет. Единственное, что неизменно путешествовало со мной на протяжении многих лет, – это письмо и моя коллекция медико-юридических отчетов, с каждым разом растущая, а также собственные заметки о разных случаях и резюме.

– Это мой почерк… – озадаченная Элейн указывает на конверт.

– Ты написала мне приветственное письмо, когда я только начинал работать. Это было первое письмо, которое я получил как новый консультант.

– И ты сохранил его. Как давно это было?

– Очень давно. Лет семнадцать назад.

Я не стал говорить ей, что вообще-то это одно из самых пассивно-агрессивных приветственных писем в моей жизни, если вообще не в истории человечества: «Я просто хочу, чтобы вы знали, что ваш предшественник был лучшим психиатром, с которым я работала. Очень надеюсь, что вы будете соответствовать заданным им высоким стандартам. С нетерпением жду возможности поработать с вами. Элейн».

Тем не менее это было приветствие, и, что еще важнее, в нем значилась моя новая должность. Моя милая, новая, блестящая должность: судебный психиатр-консультант. В больнице Святого Иуды. Я, черт возьми, сделал это.

Мой предшественник был всеобщим любимцем. Он был умен, разумно тратил свое время, во многих вещах был первопроходцем, а потом отменил лекарство у пациента. И у того случился рецидив. В результате он зарезал человека.

– Послушайте, в отделении довольно тихо, – говорит Элейн. – Я послала кое-кого из своей команды помочь с новоприбывшими. Он заступил на смену прошлой ночью. Почему бы тебе не попросить врача сделать обход? – Она посмотрела на груды заметок, лежащих на полу и столе. – Похоже, тебе нужно собрать свои вещи.

– Спасибо. – Я киваю и указываю на ее плечо и руку. – Становится лучше? Извини, я забыл спросить.

В палате, где осматривают пациентов, занавески натянуты на металлические стержни, каждый длиной около 40 сантиметров и диаметром 3 миллиметра. Они были скрыты от посторонних глаз обернутым вокруг них материалом. Но пациент, который напал на Элейн, схватил один стержень и пустил его в ход.

Она вынимает руку из перевязи и поднимает ее.

– Мне больно, когда я так делаю.

Она улыбается, ожидая моей реакции.

– Тогда не делай. – Я слабо улыбаюсь ей. – Серьезно, ты в порядке?

Она кивает, уходя, но не отвечает. Я закрываю дверь, сажусь и машинально подкладываю Оксфордский учебник по психиатрии под стул, вместо отсутствующего колесика. Жаль, что в нем нет раздела о том, что происходит, когда все идет не так, как надо. Там нет главы под названием «Расследование убийств и как изящно уйти в отставку». После того как расследование выявило критику действий моего предшественника, он уволился одним днем, а потом заболел раком поджелудочной железы и через шесть месяцев умер.

НЕСМОТРЯ НА НЕКОТОРУЮ НЕПОЛНОЦЕННОСТЬ, ОКСФОРДСКИЙ УЧЕБНИК ПО ПСИХИАТРИИ КАК РАЗ ПОДХОДЯЩЕЙ ТОЛЩИНЫ И ОТЛИЧНО ЗАМЕНЯЕТ НЕДОСТАЮЩЕЕ КОЛЕСИКО.

Книга «Принципы и практика судебной психиатрии» немного толстовата, а мой последний учебник по криминологии слишком тонкий. Тома Фрейда еще более тонкие и потому совершенно бесполезны, а руководство Джонса по Закону о психическом здоровье постоянно используется по назначению.

Я кручусь на стуле и решаю, что если я, как только стул остановится, окажусь лицом к картотечным шкафам, то разберусь со своими заметками, а если столкнусь с чем-то другим, то выпью чашку чая. Это похоже на русскую рулетку, но без фатальных неприятностей. В любом случае мне не хочется принимать никаких решений, по крайней мере сегодня. В итоге я отворачиваюсь от шкафов и обнаруживаю, что снова смотрю на стол и желтый конверт. Рядом с ним моя фотография, где мне лет десять и я оканчивал начальную школу. У меня в руках куча спортивных трофеев. Я смотрю на себя тогдашнего, наклоняюсь и ставлю чайник. Неужели это правда я?

Письмо в желтом конверте адресовано доктору Бену Кейву, главврачу – теперь это мой новый титул. Я ухожу из Национальной службы здравоохранения и собираюсь управлять сетью психиатрических больниц. Я прочитал записку внутри.

«Я помню, что писала тебе много лет назад. Возможно, тебе будет интересно узнать, что я и твоему преемнику отправлю то же письмо, что и тебе».

В записке есть постскриптум. Она говорит, что не думает об уходе на пенсию из-за того, что произошло. Но подозреваю, что она лжет, и я, вероятно, единственный человек, который это знает.

Я сажусь и открываю iTunes на своем телефоне. Прокручиваю до Шуберта. Но Шуберт не поможет, по крайней мере сегодня. Я продолжаю листать, пока не добираюсь до рок-группы Talking Heads. Песня Once in a Lifetime, кажется, соответствует всем необходимым в данный момент требованиям.

Я улыбаюсь, закрываю дверь, делаю глоток чая, прибавляю громкость и кладу перед собой следующую папку заметок. Чай и громкая музыка. Никаких решений, не сегодня. У меня ощущение, что я прогуливаю занятия.

Сегодня – время размышлений. Завтра – время прощаний.

Необходимость рефлексии

Работая в психиатрии, я знаю, что все может пойти не по плану. Я знаю, что совершал ошибки и что у меня всегда были высокие стандарты. Мой внутренний перфекционист требует, чтобы я все сделал правильно, и я ругаю себя, если так не получается. Я хочу, чтобы все было идеально, хотя, к сожалению, так никогда не бывает.

За все время работы в психиатрии я узнал, что особый стресс возникает из-за несоответствия идеала реальности. Ну то есть неспособность правильно подобрать лекарство, неспособность убедить невежественного пациента принять его. Подозреваю, что другие люди переживают нечто подобное.

ТРОЕ МОИХ КОЛЛЕГ ПОКОНЧИЛИ С СОБОЙ ИЗ-ЗА ПСИХИЧЕСКОГО ЗАБОЛЕВАНИЯ.

Жизнь многих других людей была сформирована и затронута их собственным опытом болезни или трудностями, связанными с ее преодолением. Развод, депрессия и зависимость – обычное дело в моей профессии. Это напряженная работа, и требования к ней весьма высоки.

Общая и судебная психиатрия – мои специализации, и я скажу вам, что эта профессия далека от мирного созерцательного занятия. Людей привозят в больницу часто против их желания, буквально с криками. Пациенты причиняют боль и себе, и другим – врачам и ухаживающему персоналу.

БОЛЕЕ ТОГО, РАНО ИЛИ ПОЗДНО БОЛЬШИНСТВО ВРАЧЕЙ ХОТЬ РАЗ ПОДВЕРГАЮТСЯ НАПАДЕНИЮ СО СТОРОНЫ ПАЦИЕНТА. И В ЭТОТ МОМЕНТ В ИХ ПОЛЕ ЗРЕНИЯ НЕТ ДАЖЕ КУШЕТКИ, ЧТОБЫ СПРЯТАТЬСЯ.

Я постоянно вижу медсестер и коллег-медиков, которые «выгорают» на работе. Достигают точки, когда понимаешь: все, с меня хватит. Стремительно теряется интерес ко всему, словно в баке не остается топлива – немного похоже на то, как бегун на длинные дистанции выдыхается и падает навзничь.

Честно говоря, я тоже не так давно почувствовал, что после стольких лет работы судебным психиатром-консультантом момент выгорания все ближе. Я потерял искру. Бывали дни, когда мне просто не хотелось идти на работу. Я поговорил с одним из друзей, он терпеливо выслушал меня и сказал, что ему до пенсии осталось четыреста двадцать шесть дней. Другой предложил антидепрессанты. «Мне они помогли», – признался он.

Но мне не нужны ни отставка, ни антидепрессанты. Мною всегда двигало чувство цели и самореализации, которым я наслаждался на протяжении большей части своей карьеры.

И я хочу вернуть это ощущение.

Психоанализ, по мере сокращения бюджетов, становится все более маргинальной отраслью психиатрии. С помощью психоанализа можно исследовать наши бессознательные побуждения, выяснять, почему мы действуем так или иначе. С этой точки зрения психоанализ – это высшая форма рефлексивной практики. И если где-то в современной практике еще можно найти знаменитую кушетку, то это именно здесь, в психоанализе.

– Где ваши отчеты о делах и бланк по самооценке? – спросила Клэр, психиатр и психоаналитик, которая оценивала меня перед моей последней аттестацией[3]. Она просмотрела документы, которые я отправил еще до того, как мы познакомились.

– У меня есть отчеты по делу. На самом деле я не слишком много занимался самооценкой, – сказал я. – Позвольте мне показать вам мою внешнюю оценку.

Время от времени мы спрашиваем коллег, что они думают о нас: мы опрашиваем людей, которые отвечают за нас, сотрудников, коллег, пациентов и всех остальных, кто играет важную роль в нашей работе. Это внешняя оценка, потому что она фиксирует мнение окружающих.

Я набрал очень высокие баллы почти во всех областях. Я был доступен, я принимал ясные и очевидные решения, я был чутким, я был хорошим начальником, и мои пациенты любили меня и чувствовали, что их слушают. Единственным неприятным замечанием было то, что я не очень хорошо воспринимал критику.

Она улыбнулась.

– Это очень впечатляющие результаты.

Я почувствовал удовлетворение.

– Нужно очень усердно работать, чтобы получить такие баллы.

Я нетерпеливо кивнул. Она полностью права.

– Чувствуете ли вы потребность в одобрении других?

Да.

– Нет, дело не в этом. Я просто подумал, что вам захочется взглянуть на результаты внешней оценки.

– Это очень показательно.

– Почему же?

– Должно быть, трудно так много помогать другим.

Я почувствовал, что краснею.

– Вы не любите критику.

– А разве кто-то любит?

Я сидел там и думал, как она превратила то, чем я гордился, в то, что заставило меня смутиться? Я знаю, что на самом деле все было не так, но именно так я себя чувствовал, а она сидела тут, вся такая «психоаналитическая».

Я просто молчал.

Слушал, как тикают часы. Выглянул в окно. Посмотрел на свои ногти и подумал обо всей той работе, которую мне нужно сделать. И тогда я задумался.

– Я думаю, мне нужно все контролировать, – сказал я в конце концов. – Мне не нравится, когда я не владею ситуацией и что-то идет не по плану. Мне важна обратная связь, чтобы получалось удовлетворять потребности других людей, а потребности эти часто противоречивы. Так, в отделении должны быть жесткие правила, чтобы снизить уровень тревоги и пациентов, и персонала, но при этом пациенту нужна определенная свобода. – Я попытался поискать другие примеры того, как справлялся со сложными ситуациями, но обнаружил, что мои мысли блуждают. – Как будто взрослый становится ребенком в отношениях, а ребенок превращается в отцовскую фигуру. Все, что я делаю, – контролирую. У меня это хорошо получается. Я не знаю почему, но это так.

Клэр посмотрела на меня.

– Когда мы договаривались о встрече, вы сказали, что ваша мать больна, возможно, умирает.

Я почувствовал комок в горле.

– Так и есть. Я хочу увидеться с ней завтра.

– Что случилось?

– Сейчас у нее деменция. В течение многих лет, даже когда я был еще очень молодым, мне нужно было поддерживать ее эмоционально. Она страдала повышенной тревожностью и часто впадала в депрессию.

Я вдруг понял, что больше не могу говорить.

– Дайте мне подумать.

Я контролирую ситуацию не больше, чем кто-либо другой. Теперь я это понимаю. Я сам придумал, что обладаю какими-то сверхспособностями, и это стало утешительным заблуждением. Но пришла пора преодолеть свои страхи по поводу рефлексии и начать открыто говорить о том, что я делаю и что думаю.

Это мой антидепрессант. Я хочу наверстать упущенное время. Чтобы защитить частную жизнь своих пациентов и знакомых, я изменил имена, даты, хронологию и ключевые детали. Если кто-то узнаёт себя, он, скорее всего, ошибается. Некоторые истории взаимосвязаны. В других мужчина может превратиться в женщину, а пожилой человек стать молодым.

Есть некоторые исключения, когда случаи являются общественным достоянием и к ним нельзя применить критерий анонимности без потери смысла.

ЕЩЕ Я ОБСУЖДАЮ САМОУБИЙСТВО КОЛЛЕГИ, НО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО С РАЗРЕШЕНИЯ ЕЕ МУЖА.

Я работал во многих тюрьмах и более чем в двадцати больницах. Все больницы я объединил в больницу Святого Иуды, тюрьмы называю Крэмпсмуром, а учреждения повышенной безопасности – это Брэмворт.

Любое сходство с реальными людьми является случайным. В остальном все описанное – правда. Все это произошло на самом деле. Ищите и наслаждайтесь моментами света, потому что бóльшая часть данной книги пронизана тьмой. Настоящей чернотой.

Нахожу свое призвание: славные и ужасные силы

Я не всегда хотел быть врачом. В детстве я смотрел на пролетающие над головой самолеты и страстно желал оказаться на борту. Я никогда никуда не летал на самолете, поэтому решил, что для этого надо обязательно быть пилотом – логичный вывод. Всю начальную школу я собирался стать именно им. Но вдруг обнаружил, что страдаю дальтонизмом.

В моей школе учился мальчик постарше, его надежды на вступление в Королевские ВВС тоже рухнули по той же причине – лет в восемнадцать он понял, что не может отличить красное от зеленого. Все знали, что я хочу быть пилотом, и поэтому родители отправили меня к окулисту в центре Стокпорта. Я думаю, он был еще одним ротарианцем[4] – моя мать, кажется, знала его. Он достал таблицы Ишихары для проверки цветового зрения и поставил их передо мной. Профессор Ишихара разработал этот тест в 1917 году в Токио. По сути, это цветные капли – те, у кого нормальное цветовое зрение, видят, что эти капли составляют число; для тех же, кто не различает цветов, они выглядят как полотна Джексона Поллока.

В начале теста вам подсовывают нормальные картинки, но потом становится все труднее и труднее. Как будто ты снова сдаешь математику и убежден, что сдашь ее непременно на пять с плюсом. Но твоя уверенность разбивается о реальность, ты чувствуешь себя обманутым, и все вокруг подлецы. Тебе дают табличку, все нормальные люди видят на ней число 74, а такие дальтоники, как я, видят просто кучку зеленых точек на фоне красных пятен. Иногда кажется, что ты видишь что-то вроде числа 21, но даже тогда нельзя сказать наверняка. Думаю, что тот, кто способен различать цвета, посмотрит косо на сидящего рядом: какой-то странный – как можно не суметь прочитать число «74»? Нелепо же! Но именно в такой ситуации я и оказался.

Сначала все было легко.

– Четырнадцать, – уверенно сказал я.

Моя мама улыбнулась, и окулист перешла к следующему изображению.

– Шестьдесят восемь, – нерешительно сказал я и посмотрел на мать.

– Просто прочитай число, Бен.

– М-м-м, не уверен, это немного похоже на…

– Бен, просто назови число, – сказала моя мать довольно настойчиво.

– Я не уверен. Я думаю, что первое число – это два…

– Бен, не валяй дурака.

– Мам, я и не валяю.

Я снова посмотрел на таблицу.

– Двадцать один, – сказал я почти извиняющимся тоном.

Именно тогда я почувствовал, как мать стукнула меня по затылку.

– Бен, не будь таким глупым.

Она извинилась перед окулистом и взяла свою сумочку, собираясь уходить.

– Миссис Кейв, – сказала врач, – Бен – дальтоник. Он не может как следует разглядеть цифры.

Мать села, явно потрясенная.

– Так вот почему он купил зеленые брюки для школы? Он сказал, что купил серые.

Врач кивнула, и я посмотрел на нее с вновь обретенным уважением. На ней был белый халат.

– Мне жаль, Бен, – сказала мама. Я думаю, это она извинилась за то, что ударила меня, и она действительно больше никогда так не делала. Но все же, процентов на двадцать, мама расстроилась из-за того, что пилотом мне не стать. И мы оба это знали.

* * *

На выбор моей карьеры повлиял еще и ранний интерес к гольфу, хотя это не так очевидно. Играя в гольф, я получил травму, про которую мне ничего не удалось найти в медицинской литературе.

Дело было так: дом, где я жил, примыкал к школьному игровому полю, и мы с братом решили, что оно достаточно большое, чтобы использовать его как наше собственное поле для гольфа. Это было немного странно, ведь никто в нашей семье не играл в гольф: папа рос в относительной бедности в Бирмингеме во время Второй мировой войны и, похоже, бóльшую часть детства провел в приюте Андерсона. Не только в семье, но и среди наших знакомых никто не играл в гольф, этот вид спорта никогда не был частью нашей жизни.

У нас не было необходимого снаряжения, и мы взяли деньги, подаренные нам на Рождество. Пошли в местный спортивный магазин и купили каждому по клюшке и несколько мячей Penfold. Мы тренировались бесконечно и в конце концов научились попадать по мячам и запускать их на разумное расстояние. Брат был старше, у него получалось пускать мяч по прямой. Я же вечно бил наискосок, и любой, кто находился в пределах сорока пяти градусов от намеченной мной цели, рисковал получить мячом, подвергаясь смертельной опасности.

Наступило лето. Мы уже достаточно натренировались, но все еще соревновались друг с другом на поле позади нашего дома, притворяясь Джеком Никлаусом, Томом Уотсоном или кем-то еще из великих игроков в гольф. Мы разыгрывали целые турниры, имея в арсенале две клюшки и цветочный горшок вместо лунки. Мы соревновались на равных. Мы ничего особенно не понимали в тонкостях гольфа (нам вообще больше нравился футбол или регби), оценить собственные недочеты мы не могли, на мой возраст брат поправок не делал, да я и не хотел этого.

И вот как-то в августовский вечер, когда уже спустились сумерки, Том Уотсон (мой брат Фил) превзошел меня в серии ударов, воспользовавшись приемом из регби. И, хотя Джек Никлаус (то есть я) стал негодовать по поводу того, что Том пнул мяч вперед, как на футбольном поле, судья (тоже мой брат Фил) отменил решение рассмотреть претензию. Просто потому, что он был старше.

Мне пришлось признать поражение. Некоторое время я злился, но потом оттаял, и мы стали болтать обо всем на свете – а, как известно, ничегонеделание часто рождает великие идеи.

– Интересно, а что внутри мяча для гольфа, в самой середине? – лениво спросил я. Наш диалог напоминал беседу Винни Пуха и Пятачка.

– Я не знаю, – сказал брат. – Давай выясним?

Внезапно открылось второе дыхание. В нас проснулся азарт настоящих ученых, тяга к открытиям и острым ощущениям. Мы зашли в гараж и осмотрели папин верстак, за которым он часто проводил свободные вечера.

Для начала мы атаковали мячик большим металлическим напильником, но получалось не очень хорошо. Я держал мяч, а Фил орудовал напильником, который всякий раз соскакивал с кожистой поверхности мяча и резал мне пальцы.

Затем мы решили сделать по-другому, что и привело в результате к травме. Теперь, благодаря тренингу по анализу первопричин, который я прошел, чтобы изучать и предотвращать медицинские неудачи, я знаю, почему тогда все так вышло. Мой брат, который спустя годы защитил докторскую диссертацию по управлению рисками, без сомнения, подтвердил бы мою версию.

Первой причиной случившейся травмы был тот факт, что Фил вставил мяч для гольфа в тиски рядом с верстаком. Следующей причиной стал я, который посмотрел на папины инструменты, аккуратно разложенные на стене. Мой взгляд тогда упал на штуку, которая, как я впоследствии узнал, оказалась рубанком-рашпилем. Это такой очень прочный на вид инструмент, что-то вроде терки для сыра, которую придумал и сделал плотник.

Я взял рубанок, мы немного подрались, потому что брат решил тут же его у меня отобрать, и со всей дури налег на мяч.

Работа закипела, но после трех или четырех движений рашпиля мяч в тисках начал двигаться. На этом нам следовало бы остановиться, но мы достали мяч, осмотрели скрученные резиновые ленты, которые теперь обнажились и составляли его оболочку, и решили, что эксперимент невероятно интересный и его обязательно надо завершить.

Нужно было во что бы то ни стало добраться до ядра, которым, как мы полагали, был легендарный шар из латекса. Мы засунули мяч обратно в тиски и сжали так сильно, как только могли. Мы изо всех сил потянули и надавили на рычаг, потом молотком ударили по ручке, чтобы сжать мяч еще сильнее. Можно только догадываться, какого уровня давление мы создали и как отчаянно резиновая начинка пыталась найти выход. Это был прямой путь к катастрофе.

Брат выхватил у меня рашпиль и стал строгать вместо меня. Я попытался отобрать рашпиль. Но Фил был сильнее и оттолкнул меня. Сначала я возмутился, а потом разозлился. Я ощущал, как неприятное чувство растет внутри меня. Это чувство было знакомо, хотя я не уверен, что тогда смог бы дать ему название.

Я снова попытался выхватить рашпиль, но Фил отмахнулся от меня как от мухи. Доведенный до бессильной ярости, я просто встал позади брата и злобно уставился ему в спину. Каждая клеточка моего тела ненавидела его в ту минуту.

Мы были уже на миллиметр от катастрофы. Мяч под огромным давлением удерживают тиски, лицо Фила нависло всего в нескольких сантиметрах над ним, а мои скрытые способности причинять вред не знают границ.

Надо сказать, что я всегда мыслил довольно здраво, даже когда был совсем маленьким, и во всякие сказки про телекинез и сверхчеловеческие способности не очень-то верил, хотя частенько притворялся, что обладаю ими. На этот раз я и правда задумался, не я ли устроил это происшествие? Мой гнев был настолько силен, что мне казалось, я могу пробить взглядом стену, а уж сдвинуть мяч от гольфа тем более!

Сперва я услышал шипение, как будто мяч очень быстро сбросил давление, а затем, почти сразу же, последовал звук мягкого глухого удара, словно кувалдой ударили по влажной почве. Знаете, бывают моменты, когда просто знаешь, что случилось что-то плохое. Вот это как раз и был такой момент. Фил будто замер, затем медленно отвернулся от верстака и описывая дугу, как в замедленной съемке, опустился на пол. Мяч для гольфа, точнее то, что от него осталось, продолжил лететь вверх, как обычный мяч для гольфа, который отбил Джек Никлаус, защищаясь от Тома Уотсона. Потом мяч с оглушительным треском ударился о жестяную крышу, отскочил обратно на пол, и некоторое время казалось, больше ничего не происходит. Все было как в кино, медленными отдельными кадрами: вот все замерло, а вот, спустя мгновение, застывшая картинка ожила, и мой брат продолжил падать на пол, пикируя как немецкий «Мессершмитт».

Дальше тишина.

О боже! Я убил его.

Но он это заслужил. Получается, я обладал волшебной и в то же время ужасной силой… Мне надо научиться использовать ее ответственно.

Но тут Фил начал кричать. Мне потребовалось некоторое время, чтобы воспринять этот новый звук, понять что брат жив, сделать вывод, что у меня все-таки нет сверхчеловеческих способностей, и сообразить, что ситуация достигла той точки, когда необходимо срочно бежать за помощью к Кристоферу Робину (в нашей истории эту роль играл отец).

Я взглянул на кроваво-бордовое лицо Фила, отметил припухлость и то, как странно он смотрел – одновременно и на меня, и на другую стену гаража. Все это очень сбивало с толку.

– Папа, – крикнул я, – и завопил сильнее: – ПА-А-А-АП!

К счастью, мне не нужно было бежать за отцом. Услышав, как мяч ударился о крышу гаража, и зная, что двое его сыновей играли где-то там снаружи, он сам мгновенно прибежал в гараж. Он увидел Фила, который весь в крови сидел на полу. Я стоял рядом и испуганно произнес: «Мяч для гольфа попал ему в глаз»… Пыль, сбитая ударом мяча, падала с потолка, как грязный снег, и мягко опускалась на нас обоих, делая пепельно-серыми.

Я МНОГО ХОРОШЕГО МОГУ СКАЗАТЬ О СВОЕМ ОТЦЕ, НО ТОТ СЛУЧАЙ Я ЗАПОМНИЛ ОСОБЕННО. ЭТО БЫЛ МАСТЕР-КЛАСС НА ТЕМУ, КАК СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ В КРИЗИСНОЙ СИТУАЦИИ.

Он мгновенно сориентировался, задал мне несколько кратких и очень четких вопросов. Одновременно он осматривал лицо брата и проверял, нет ли других травм. Спустя годы, когда мне впервые пришлось столкнуться с крупным инцидентом в отделении неотложной помощи, я вспомнил тот папин урок.

Он велел позвать маму, рассказать ей, что случилось, и сообщить, что мы едем в больницу. Ему наверняка хотелось первым делом наорать на нас и потребовать объяснить, как так вышло, что мяч для гольфа почти выбил глаз моему брату, но он сдержал эмоции, ни о чем не спрашивал, а только действовал. Случившееся мы обсуждали позже, и, надо сказать, не один раз. Я до сих пор помню, как в августе того лета меня запирали в комнате и строго наказывали подумать о своем поведении и осознать наконец, какая это глупость – зажимать мяч для гольфа в тиски! И да, я дам вам хороший совет: никогда не пытайтесь разрезать мяч для гольфа рубанком-рашпилем. В крайнем случае наденьте хотя бы защитные очки.

Воспоминания о той поездке в травмпункт остались размытыми, но я помню, что мне разрешили наблюдать, как врач аккуратно и тщательно осматривает рану моего брата.

– Нам понадобится глазной хирург, – наконец произнес доктор.

Папа просто кивнул, а мама… Ну, я должен отдать ей должное, она держала себя в руках, несмотря на весь ужас происходящего. Я знал, что она страшно переживала.

Я не могу представить, чтобы в наши дни ребенку разрешили присутствовать на осмотре. Все изменилось, и я вот думаю, к лучшему ли это?

Когда я первый раз летел на самолете, помню, как зашел в кабину вместе с пилотом, и мне разрешили осмотреться. Когда мне было семнадцать, я устроился на работу в травмпункт, желая поступить в медицинскую школу. Я наблюдал, как дежурный врач делал пересадку кожи на изъязвленной ноге бездомного мужчины. Врач был другом моего брата, служил в армии и наверняка был знаком с техникой ведения боя. Затем он проинструктировал старшего ординатора, как использовать инструмент под названием «дерматом»[5], чтобы взять немного кожи с бедра пациента. Врач объяснил все правильно (даже я мог понять, что и как делать), но сам несколько раз пробормотал себе под нос: «Черт возьми». Инструмент очень напоминал маленький рубанок. Мой отец брал такой для тонкой работы и меня научил им пользоваться.

– Я мог бы это сделать, – вдруг услышал я свой собственный голос.

Армейский врач недоверчиво посмотрел на меня и указал на пациента.

– Хорошо, тогда сделай. Подойди сюда и надень перчатки.

Именно тогда, в больнице Северного Манчестера, в возрасте семнадцати лет, я провел свою первую операцию. И я неплохо справился, определенно лучше, чем старший ординатор.

Наблюдая за обследованием моего брата, я впервые увидел, что такое медицина. В конце концов меня прогнали из кабинета, но я успел впечатлиться, и это было настоящим откровением.

Через некоторое время вместе с родителями слушал врача – брату сняли повязки, и консультант-офтальмолог пришел поговорить с нами. Мама и папа ловили каждое его слово.

– С ним все в порядке. Зрение удалось сохранить. Все не так плохо, как мы опасались.

Я наблюдал, как мои родители обдумывают сказанное, ищут любое скрытое сообщение, проверяют слова доктора на предмет каких-либо сомнений, а затем выражают облегчение. Врач был великолепен. Новость, которую он им сообщил, была ясной и вселяла уверенность. Все было идеально. Он улыбнулся маме и папе, принял их благодарность от имени своей команды, а затем ушел, его белый халат героически развевался за ним, как плащ Супермена. Все это заняло меньше минуты.

Я больше не хотел стать пилотом. В то время я этого не осознавал, но оказалось, что в тот момент я нашел свое призвание.

* * *

Много лет спустя после того злополучного эксперимента с мячом для гольфа я снова оказался в офтальмологическом отделении. Я проходил мимо пациентов, лежащих на койках. Лица были забинтованы после операции, а родственники сидели рядом и держали своих близких за руки.

Одна из медсестер поздоровалась со мной.

– Спасибо, что пришли, – сказала она.

Я пришел повидаться с молодым человеком по имени Сэм и спросил:

– Удастся ли ему сохранить зрение?

Это звучало так знакомо.

– Врачи говорят, что да. – Она повела меня в конец отделения, где он ждал встречи со своими родителями. – Его оперировали вчера. В данный момент он все еще в бинтах.

– Каково ему находиться под наблюдением?

– Он кажется расстерянным, как будто это происходит не с ним.

– Он сам нанес себе эти травмы?

Она выразительно кивнула. Я последовал за ней к сестринскому посту и наблюдал, как она полезла в картотеку.

– Есть фотография, которую сделал его отец. Вам нужно ее увидеть.

Я смотрю на фотографию куска дерева, похожего на маленькую половицу, оторванную от стропил, с гвоздем на одном конце.

– Вот что он использовал. Он схватил эту деревяшку, чтобы забить гвоздь себе в глаз. Вокруг глазницы было несколько ран, но один удар угодил в само глазное яблоко. Полицейские привезли его сюда, точнее, они приехали с ним в машине скорой помощи. Потом он попытался уйти и начал цитировать нам Библию. Его сразу забрали на операцию, и мы позвонили вам.

Я кивнул.

– Хорошо. Почему была задействована полиция?

– Прежде чем нанести себе увечья, он напал на соседей. Он думал, что они пытаются убить его. – Медсестра открыла дверь в палату и сказала: – Я пригласила психиатра осмотреть вас. Это доктор Кейв.

Родители Сэма сидели по обе стороны от него, а у миссис Нельсон на коленях устроилась девочка. Я думаю, ей было около шести.

– Он что, ослепнет? – спросила девочка, как только я сел, и я увидел, как мать легонько похлопала ее по ноге в знак предостережения. Я предполагаю, что ей велели ничего не говорить и особенно не спрашивать, ослепнет ли ее старший брат.

– Не знаю, – ответил я. – Я пришел, чтобы выяснить, как и почему это произошло. А на твой вопрос ответят хирурги.

Сестра пациента задумчиво кивнула. Она была умной маленькой девочкой.

– Он что, сумасшедший?

Это замечательно! Ее родителям потребовалась бы не одна неделя, чтобы задать тот же вопрос вслух, а девочка сделала это сразу. Они, очевидно, обсуждали его поведение между собой. Мать не стала ее отчитывать, она просто слегка наклонилась вперед, и тогда я увидела, что мистер Нельсон тоже посмотрел на меня. Они были похожи на моих родителей, ловивших каждое слово врача, но пока у меня не было для них слов утешения.

Кто такой психиатр?

Можем ли мы доверять вам?

Будет ли Сэм в порядке?

Наш сын сошел с ума?

Вы ему поможете?

Что с ним будет?

Его привлекут к ответственности?

Даже Сэм на мгновение повернулся ко мне, но затем его внимание рассеялось, и я увидел, что он что-то бормочет себе под нос.

Куда я дел свой плащ?

Я посмотрел на девочку и почувствовал, как три пары глаз впились в меня. Он сумасшедший? Вот в чем был главный вопрос.

– Это зависит от того, что подразумевать под безумием, – обратился я к девочке. – В твоем возрасте я пытался разрезать мяч для гольфа пополам. Я хотел знать, что там внутри. Но мы так сильно сдавили его, что он выскочил из тисков и попал прямо в глаз моему брату. Папа сказал, что мы сошли с ума, но это было не безумие, а просто глупый поступок. – Я посмотрел на родителей Сэма. – Вопрос в том, почему он поранился, есть ли у него болезнь и как мы можем ему помочь? – Я снова повернулся к девочке. – Нам нужно выяснить, почему Сэм повредил себе глаз.

– А ваш брат потерял глаз? – сразу же спросила она.

– Нет, с ним все было в порядке.

Она выслушала мой ответ, повернулась обратно к матери и прижалась к ней головой.

– Хотите, я отведу ее погулять? – спросила миссис Нельсон, баюкая дочь.

– Я не возражаю против ее присутствия. Я буду рад, если она останется здесь с вами. Только вы периодически напоминайте ей, что она ни в чем не виновата, а то детям порой приходят в голову очень странные мысли.

Я наблюдал за Сэмом, пока мы обменивались репликами с его матерью.

У него были активные галлюцинации: он был настолько поглощен голосами в своей голове, что едва мог сосредоточиться на происходящем вокруг. Время от времени он протягивал руку и теребил что-то перед собой – скорее всего, у него были еще и зрительные галлюцинации. Он так сильно сам себе повредил глаз, что мог ослепнуть, и, вероятно, он сделал это в состоянии религиозного бреда.

Сэм не хотел, чтобы его родители уходили, поэтому пришлось разговаривать с ним в их присутствии (его младшая сестра мирно спала в это время, прижавшись к груди матери).

– Как вы себя чувствуете, Сэм?

– Я… Я… Я не знаю. Он во мне. Грех находится во мне. Он у меня в глазу. Я вижу, как он кипит. Я вижу разные вещи. – Он замолчал, сжал кулак и несколько раз ударил себя по голове. – Я не могу думать. Мысли побуждают к действиям. Что сделали с моим глазом?

Миссис Нельсон сидела неподвижно, и слезы текли по ее щекам. Я попытался задать Сэму еще несколько вопросов, но все это утомило его, и он вернулся к бормотанию. Я повернулся к его родителям.

– Когда он в последний раз вел себя нормально?

Они переглянулись, и мистер Нельсон ответил:

– Около года назад. Когда ему исполнилось восемнадцать, сразу после получения аттестата. Я знал, что он употреблял иногда немного марихуаны, но не волновался по этому поводу. Потом он стал религиозным. Я думал, что это просто временный этап. Мы сами верим в Бога, но он дошел до того, что проводил в своей комнате все свободное время и изучал Библию. Потом, примерно месяц назад, он перестал даже следить за собой, мыться и все такое.

– Он не хотел с нами разговаривать, – добавила миссис Нельсон.

– Были ли у него какие-либо необычные симптомы, например голоса или паранойя?

Они снова обменялись тревожными взглядами, словно задаваясь вопросом, почему они не сделали что-то раньше.

– Я слышала, как он разговаривал в своей спальне, – сказала миссис Нельсон. – Он уверял, что говорил по телефону, но я знала, что это не так. А иногда он спускался ночью и ел в одиночестве. Он не хотел есть с нами. Говорил, что еда странная на вкус. – Она прижала руку ко рту, чтобы подавить рыдания. – Он думал, что я пытаюсь его отравить.

– А какие-либо наркотики он употреблял, кроме упомянутой вами марихуаны?

– Он никуда не выходил. Ни с кем не виделся. Он думает, что кто-то приходит и передвигает его вещи по ночам. Пару раз мы вызывали психиатрическую бригаду, но он сказал, что с ним все в порядке. Сказал, что не хочет видеть никаких врачей. И знаете, он в этот момент выглядел вполне нормальным, у него хорошо получалось притворяться здоровым.

– Послушайте, – сказал я, поворачиваясь к пациенту. – Сэм, я думаю, вас нужно перевести ко мне в психиатрическое отделение в другом крыле больнице. Я беспокоюсь за вас и хочу убедиться, что с вами все в порядке и вы будете в безопасности.

– Слава богу, – услышал я вздох мистера Нельсона.

– Я должен быть уверен, что он снова не навредит себе, а если честно, что он опять не взбесится. Я приглашу медсестру из моего отделения, чтобы она посидела с ним, пока он восстанавливается после операции.

У Сэма было психическое заболевание, и я заметил достаточно острых проявлений, чтобы понять, что это, скорее всего, шизофрения.

Я знал, что должен перевести его в свое отделение. Учитывая историю болезни, риски и неспособность согласиться на госпитализацию, его нужно было содержать под стражей в соответствии с Законом о психическом здоровье.

Ведь рано или поздно полиция будет расследовать это дело, и Сэму могут предъявить уголовное обвинение – возможно, даже что-то типа нанесения тяжких телесных повреждений. Поэтому судьи хотят знать, годен ли он для того, чтобы предстать перед судом и признать себя виновным. Если да, то суду надо знать, был ли он с юридической точки зрения невменяемым[6] в момент совершения преступления. Если нет, то необходимо понять, нужно ли его лечить в соответствии с разделом 37 Закона о психическом здоровье. И что еще более важно, я знаю точно, что не избежать очередного разговора с мистером и миссис Нельсон. И они непременно спросят меня, есть ли у Сэма шизофрения, а я посмотрю на них и скажу:

– Да, у Сэма шизофрения.

Тогда они мрачно кивнут и скажут мне, что я подтвердил их подозрения, сбылись их худшие опасения, в которые они не хотели поверить, пока не услышали новости от меня.

«У вашего сына шизофрения». Плохие новости. Но ясно и недвусмысленно. Это часть работы врачей – сообщать плохие новости.

«Ваш сын потерял слух. У вашего сына рак. У вашего сына лейкемия. У вашего сына опухоль головного мозга. У вашего сына диабет. Ваш сын умирает»… Быть может, тогда, много лет назад, весть о том, что с глазом моего брата все будет в порядке, была единственной хорошей новостью за весь день. Быть может, тот доктор за пять минут до этого сообщил другому пациенту, что тот ослепнет и с этим ничего нельзя поделать. Такая профессия…

Моя встреча с Сэмом и его родителями заняла двадцать минут, и я пообещал, что вернусь на следующий день. Когда я уходил, оба родителя поблагодарили меня. На самом деле я ничего не сделал, но полагаю, что, с точки зрения родителей Сэма, я бросил их сыну спасательный круг. И, хотя радости во всем этом мало, у них теперь есть хотя бы основания надеяться.

Успокоить же их мне удалось только три недели спустя, когда Сэма поместили в палату с низким уровнем безопасности в больнице Святого Иуды и начали вводить внутримышечные антипсихотические препараты. Бинты сняли, и удалось сохранить ему зрение. Психотические симптомы все еще присутствовали, и сестринский персонал по-прежнему очень внимательно наблюдал за ним.

ОН ДО СИХ ПОР БЫЛ УБЕЖДЕН, ЧТО ЕМУ НЕОБХОДИМО ОСЛЕПИТЬ СЕБЯ, И ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ ПЫТАЛСЯ ВЫКОЛОТЬ ПОВРЕЖДЕННЫЙ ГЛАЗ.

Не то чтобы он хотел намеренно причинить себе боль, нет – он просто чувствовал, что это его долг, даже необходимость. Его болезни был свойственен альтруизм, который требовал самопожертвования ради других. Иногда он сравнивал себя с Иисусом. Хотя до выздоровления было еще очень далеко, Сэм уже мог говорить о своих симптомах более связно. Однажды он сказал мне, что слышит голос в голове.

– Это я, это мой голос, – сказал он мне. – О, кажется, он знает, о чем я думаю, и я слышу слова, так же как слышу вас.

Это четкая, прямо-таки хрестоматийная иллюстрация того, что называется симптомом первого ранга шизофрении. Немцы называют это явление gedankenlautwerden – это разновидность галлюцинации, один из группы симптомов, которые психиатр Курт Шнайдер считал характерными для шизофрении. Он написал об этом еще в 1939 году, но только в 1950-х годах его статью оценила британская аудитории. Теперь мы знаем, что симптомы могут проявляться и при других состояниях, но они все равно влияют на клиническое суждение[7] человека.

Сэм продолжал отказываться пить таблетки.

– Со мной все в порядке, – неоднократно повторял он, и мне в конце концов пришлось прописать ему инъекции нейролептика длительного действия.

Он будет нуждаться в лекарстве примерно раз в месяц, возможно, до конца своей жизни. Его родители навестили его в тот же вечер, как раз когда я выходил из его палаты. Они хотели узнать, как у него дела. Я предложил им пройти на улицу, и мы сели на скамеечки около кафе. Стоял теплый, приятный вечер, немного похожий на тот самый, из детства, когда мы с братом решили препарировать мяч для гольфа.

– Доктор, спасибо за все, что вы сделали для Сэма. Ему намного лучше, чем раньше.

– Это не только моя заслуга, это командная работа.

Не считая команды, занимавшейся непосредственно глазом, с Сэмом работали шесть медсестер, двадцать медицинских работников, психолог, психолог-интерн, специалист по трудотерапии, два других врача и социальный работник. И каждый из них сыграл важную роль в его лечении.

– Нам было интересно, не могли бы вы… ну, вы знаете… объяснить, что происходит, – сказали родители, запинаясь и с трудом подбирая слова.

Даже при положительной динамике лечения спрашивать обо всем этом почти невозможно.

– Вы готовы услышать мое мнение и узнать, что на самом деле произошло? – спросил я. Они оба кивнули.

– У Сэма шизофрения. У него все еще бывают галлюцинации и по-прежнему сохраняется религиозный бред, который является частью его болезни. Я собираюсь оставить его в больнице до тех пор, пока он не будет представлять ни для кого опасности. Только тогда он сможет выйти отсюда, а пока поживет в отделении. Мы даем ему лекарство путем инъекций, и я надеюсь увидеть значительное улучшение в течение следующих нескольких недель.

Не знаю, как долго мы так сидели. Я обратил внимание на старика, который прошел мимо нас к одной из скамеек, толкая подставку для капельницы. Он сел неподалеку, достал пачку сигарет, закурил и глубоко затянулся. Он посмотрел на меня, и я понял, что пялюсь на него. Я снова повернулся к мистеру Нельсону.

– Во всем виноват каннабис? – спросил он.

– Нет, – сказал я, хотя не был до конца уверен, но на тот момент мой ответ был достаточно правдив. Употребление марихуаны могло создать почву для более яркого проявления шизофрении, но не было основной причиной. Это как обвинять мяч для гольфа в травме моего брата.

– Это мы что-то такое сделали? – спросила миссис Нельсон. – Или, наоборот, что-то не сделали?

– Нет. Вы не виноваты. У него психическое заболевание. Он просто заболел, как если бы заболел чем-то другим. Сейчас существует множество теорий, почему люди заболевают шизофренией, но никто не знает наверняка. Вы же не стали бы винить себя, если бы у него развился диабет, правда?

Они покачали головами.

– Ему станет лучше?

– Да. Я оптимистично настроен. Уверен, что он хорошо восстановится, но это долгий процесс. Помогут лекарства и работа с психологом. А когда ему станет лучше, ему понадобятся лекарства, которые надо будет принимать довольно долгое время.

– Значит, он не вылечится полностью?

– Нет. Но ведь врачи на самом деле никого не исцеляют. Мы всего лишь лечим болезнь, будь то ревматоидный артрит, или высокое артериальное давление, или астма, но мы не избавляем от нее – пациент может нуждаться в лекарствах всю оставшуюся жизнь. Психиатрические болезни ничем не отличаются от физических. Кстати, как поживает его сестра?

Я посмотрел на того мужчину, что прошел мимо нас с подставкой для капельниц, и заметил, что у него запавшие глаза и выступающие скулы. У него была кахексия[8] – болезнь съедала его изнутри.

– С ней все в порядке, спасибо. Мы уделяем ей много времени и поддерживаем. Она и правда, как вы и говорили, стала спрашивать, не виновата ли она в болезни брата. Она очень скучает по нему. Спасибо вам, доктор, что все нам сказали. Мы догадывались, что услышим что-то такое…

Я кивнул.

– Люди часто знают заранее.

Родители Сэма ушли, а я остался – сидел и прислушивался к звукам больницы. Студенты-медики рассказывали друг другу о дне в отделении, в небе низко гудел самолет, направляющийся в Хитроу… Я смотрел на птиц, которые копошились в деревьях прямо надо мной, и вспоминал бесконечные летние вечера детства.

– Я слышал, что вы им сказали, – раздался голос человека с острыми скулами, его подставка для капельниц приближалась ко мне.

– Да, это тяжелая новость для родителей.

– У моего сына была шизофрения. – Человек вытащил еще одну сигарету и предложил мне.

– Я бросил.

– А мне бросать уже поздно.

Я посмотрел на его шрам от торакотомии[9].

– Рак?

Он кивнул.

– Я сам виноват. Курил с тех пор, как был еще мальчишкой. Стоило прислушаться к врачам.

Мы погрузились в уютную тишину летнего вечера.

– То, что вы сказали там… – с трудом произнес он наконец. – Вы были неправы.

Я поднял глаза и увидел огонек в его глазах.

– Вы сказали, что люди всегда знают, что скажут им врачи. Нет. Мне никто не рассказал о моем сыне и его болезни. И я винил себя и винил его.

– Ему стало лучше? – спросил я.

– На некоторое время, – устало сказал мужчина. – Но потом он, казалось, просто сдался. Он лежал в больнице и периодически выписывался в течение долгих лет. – Мужчина потер лицо. – Да уж, – сказал он, бросая сигарету и раздавливая окурок тапком. – Вы должны давать людям надежду. Что такое жизнь без надежды?

Он ушел довольно скоро – за ним пришла медсестра из отделения и отругала: «Вы же знаете, что я говорила о курении». И я остался наедине с нежными звуками вечера.

* * *

Я беру со стола справку о выписке Сэма и кладу ее в коробку «на хранение». Он хороший пример для обсуждения со студентами и ординаторами. В любом случае я гордился Сэмом. Он пробыл в больнице около четырех месяцев. Его симптомы удалось купировать с помощью лекарств, и он хорошо взаимодействовал с психологами. Мы оставили его на попечение местной психиатрической бригады.

Пару лет спустя я узнал, что он сдал экзамены на бухгалтера. Ему не предъявили никаких обвинений, он не совершил никакого преступления. Я составил полный отчет для его адвокатов, и в суде решили, что судебное преследование этого человека не отвечает общественным интересам. Никаких дальнейших действий не последует, сказали они. К счастью, пострадавший тоже согласился. Какой толк его наказывать, чем бы это помогло?

Он был болен, он был не в себе, но он не был плохим.

Утешительные конфеты

Я люблю бывать в домах других людей. Всегда любил. Мне нравится смотреть, как люди живут, какой мебелью себя окружают и вообще какое гнездо вьют.

Будучи психиатром, я побывал в домах сотен своих пациентов, и это лучше, чем быть агентом по недвижимости.

Я был подростком, когда наша семейная фирма, наш чугунолитейный завод, разорилась. Разумеется, мои родители были этим жутко огорчены. Они старались, держались вместе, но все же выставили наш дом на продажу. До окончания школы мне оставалось еще четыре года, и нужно было платить за обучение, хотя в то время я этого не понимал. Нужно было сократить расходы и переехать в дом поменьше. Наш дом не назовешь дворцом, у нас было всего три спальни. И честно говоря, мои родители не умели создавать уют. Не поймите меня неверно. Они очень старались, но у них не получалось.

Правда, мой отец установил новую кухню, просто прекрасную. Но тоже как-то неаккуратно: в некоторых местах все было отлично подогнано, но в других между блоками были промежутки и таинственные щели, которые со временем заполнились кухонным жиром, собачьей шерстью (у нас был золотистый лабрадор по кличке Буффало) и кучей оберток от конфет, которые мы съедали каждое Рождество. Стол был похож на нечто, что породил чей-то нездоровый разум.

Мне было четырнадцать, у меня было обсессивно-компульсивное и тревожное расстройства. Мать страдала депрессией, отец остался без работы, а мой брат в это самое время, поступая в университет, проваливал экзамены. Можно сказать, что мы потеряли практически все, и это не будет преувеличением. Так что неудивительно, что наш дом не попал в журнал Homes & Gardens.

Я помню, что как-то заметил выпуклость на потолке над лестничной площадкой. Рельефные обои, которые покрывали все внутренние стены и потолки, начали провисать. Поначалу это было почти незаметно, но потом стало бросаться в глаза. Я целый месяц каждую неделю твердил об этом папе, но он просто игнорировал меня. Знаете, как люди игнорируют подозрительную шишку на теле, пока не становится слишком поздно, – но ведь она ничем особо не беспокоила…

В конце концов мне надоело, и я решил разобраться с этим сам – так, как будто это опухоль, а я начинающий врач, – я осмотрел это новообразование.

К тому моменту «опухоль» достигла полуметра в поперечнике. Я притащил из гаража стремянку, осторожно постучал по упругой плоти вздувшегося потолка и в ответ почувствовал легкую рябь. Именно так я представлял себе женскую грудь, если я когда-нибудь прикоснусь к ней. А в возрасте четырнадцати лет я часто об этом мечтал.

Если бы я сейчас осматривал пациента, я бы осторожно надавил на опухоль ладонью, чтобы посмотреть, вскрикнет ли он или только поморщится от боли. Но тогда, как делает большинство студентов, я просто ткнул в нее пальцем. Я не увидел, как «пациент» вздрогнул, зато мой палец вошел прямо внутрь, пузырь проглотил его целиком. И, как только я выдернул его обратно, на меня, словно из перевернутого вулкана, вылилось около четырех литров холодной грязно-коричневой воды.

Как ни грустно, но мне потребовалось несколько лет, чтобы усвоить тот урок. А поначалу чего только не было: когда я осматривал пациентку с реактивной диареей в больнице Святого Иуды, мне следовало бы помнить, что бывает, если вынуть палец.

В течение следующего месяца из протекающей трубы на чердаке вода медленно капала, постепенно наполняя ведро за ведром. В конце концов отец все-таки поднялся туда и все починил.

Год спустя после этого случая я пошел в гости к школьному другу. Не думаю, что до этого момента я действительно знал, кто такие дизайнер и декоратор. Я считал, что именно папы делали все по дому: чинили вещи или заменяли отвалившуюся черепицу на крыше, устанавливали новый радиатор – и не делали этого только тогда, когда им нездоровилось.

В доме моего друга был бассейн. Я никогда не видел такой роскоши. Еще у них было два телевизора, а в одной из спален – отдельная ванная комната. Когда я увидел мужчину, стоящего на лестнице и красящего окна наверху, я, естественно, подумал, что это отец моего друга. Я окликнул его и представился.

– Здравствуйте, рад с вами познакомиться. Меня зовут Бен.

Мужчина опустил глаза и кивнул без всякого энтузиазма. Мой товарищ потащил меня к парадной двери.

– Что ты делаешь? – прохрипел он, давая понять, что я смутил его.

Мы переоделись и пошли купаться. Не желая повторять ту же ошибку снова, я старательно игнорировал довольно толстого мужчину средних лет, лежащего у бортика бассейна. Он попытался завести со мной какой-то разговор, но я понятия не имел, кто он такой и что тут делает, и я действительно не хотел вызывать еще большее смущение, поэтому не сказал ни слова. Этот человек ничего не делал, вообще ничего – я не понимал, в чем смысл такого вот поведения.

На выходе я попрощался и поблагодарил человека на лестнице. К этому моменту он перешел к следующему окну и снова просто молча посмотрел на меня.

Мой друг фыркнул и исчез – когда я повернулся, чтобы помахать ему на прощание, его уже и след простыл. Я посмотрел на дом. Краска везде была одинакового цвета. Она не только защищала древесину, но и выглядела красиво. Водосточные желоба шли горизонтально, а водосточные трубы – вертикально. Дом выглядел солидным и аккуратным, и нигде не было толстых рельефных обоев.

Я вернулся домой, достал щетку из-под раковины и провел остаток дня, убирая кухню, а затем пропылесосил и обмотал изолентой протекающий стык на радиаторе, под которым прогнил ковер. Мама в это время, скорее всего, отдыхала в спальне наверху, а папа возился в гараже со своим очередным «не совсем законченным» проектом. Мы собирались поехать в соседний поселок, чтобы посмотреть дом, который мои родители видели в рекламном буклете.

– Не думаем, что он нам подойдет, – сказали они. – Но взглянуть все же стоит.

Интересно, какими забавными могут быть воспоминания. То купание в бассейне у школьного друга ждало своего часа на периферии моего сознания, идеальное и незапятнанное, почти двадцать лет, пока однажды на Рождество оно вдруг не возникло в моем уме с удивительной ясностью.

Дон, социальная работница, стояла позади меня, а психиатр пока не пришел. Мы ждали его у дома с террасой и смотрели, как мимо проезжает пара мальчишек на новых велосипедах. Дома́ по обе стороны выглядели ухоженными, палисадники – аккуратными. В доме, что посередине, куда мы и направлялись, окна были грязные, а у входной двери валялись черные мешки для мусора, наполовину съеденные лисами. На крыше не хватало пары черепиц.

– Ее отец оставил ключи у соседей, – сказала Дон.

Я кивнул.

– Что случилось?

Она сказала мне, что Веронике сорок два года и у нее шизофрения. Она прекратила прием лекарств, и где-то в середине декабря семья начала беспокоиться. Вероника находилась под присмотром общественной службы судебной психиатрии, потому что несколько лет назад подожгла общежитие. Сперва было неясно, намеренно ли она это сделала, как говорили улики, или все произошло в результате небрежно выброшенной сигареты, как она утверждала на протяжении всего судебного процесса. Ее все же признали виновной в поджоге. Но Вероника продолжала утверждать, что это был несчастный случай. Она твердила об этом и до госпитализации, и во время пребывания в специализированном общежитии, и потом здесь, в доме, где она впервые жила одна.

– Так что же все-таки случилось в рождественские праздники? – спросил я довольно раздраженно.

Дон просмотрела досье Вероники.

– Ее родители приходили вчера, хотели передать подарки, но она не открыла дверь. Они вернулись домой за своими ключами. Вероника лежала в постели и ничего не делала. Она не отвечала. Тогда родители вызвали ей врача.

– Можно взглянуть? – спросил я.

Дон передала мне медицинскую карту. Если бы мы забрали ее в больницу, а похоже, что это необходимо, это была бы уже пятая ее госпитализация.

Закон о психическом здоровье[10] позволяет задерживать людей, если их психическое расстройство настолько серьезное, что им необходимо находиться в больнице ради их собственного здоровья и безопасности, а также для защиты других.

Людей, ожидающих госпитализации, всегда больше, чем коек, поэтому чем раньше мы выпишем пациента, тем скорее освободится место. В целом такая ситуация дает четкую картину положения пациентов в психиатрических отделениях, даже если это не в их интересах. Они не хотят там находиться, отчасти потому, что не считают это необходимым, а отчасти потому, что знают, какими ужасными могут быть эти психиатрические отделения. Поэтому большинство оттягивает госпитализацию, и очень немногие протестуют по поводу преждевременной выписки.

А раз все молчат, то неудивительно, что хроническое недофинансирование психиатрии не попадает на первые страницы газет. Вряд ли кто-то жалуется, а если и жалуется, то часто не имеет возможности влиять на общественное мнение. В заголовках газет фигурируют не психиатрические заболевания, а дети с лейкемией. У Вероники была шизофрения, и было похоже, что она сильно нуждается в специализированной помощи и в госпитализации.

ЕЕ РОДСТВЕННИКИ, В ОБЩЕМ-ТО, ОТРЕКЛИСЬ ОТ НЕЕ, ПОТОМУ ЧТО ПСИХИЧЕСКОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ СЧИТАЛОСЬ В ИХ КУЛЬТУРЕ ЧЕМ-ТО ВРОДЕ ПРОКЛЯТИЯ.

Даже сама Вероника была уверена, что ее проблемы вызваны одержимостью демонами. В карте было множество заметок с подробным описанием попыток сделать ей укол с лекарством. Одна из местных медсестер написала: «Разговаривала с Вероникой больше часа, и она поняла, почему я чувствовала, что так важно, чтобы она продолжала принимать лекарства, но она потеряла веру в фармацевтическое лечение и решила довериться силе молитвы».

Мы с Дон постучали в симпатичную дверь слева от дома Вероники, и две маленькие девочки побежали открывать, крича на ходу: «Это Дед Мороз».

Я улыбнулся им. Мои дочери, примерно того же возраста, были со своей матерью в местной больнице, обе оделись как маленькие зеленые эльфы и помогали «настоящему» Деду Морозу доставлять подарки детям в педиатрических отделениях, слишком больным, чтобы встретить праздник дома.

Девочки взглянули на нас, но быстро потеряли интерес и крикнули своей матери, чтобы она подошла к двери.

– Я рада, что вы пришли, – сказала она, передавая ключи Дон. – Она уже несколько дней никуда не выходила. Я зашла вчера, и это… ну… Я так волновалась всю ночь.

Мы вошли в дом к пациентке, и я крикнул:

– Вероника, это врач и социальный работник.

В доме по-прежнему царила тишина. Было холодно, пахло сыростью и грязью. Я открыл дверь в комнату, которую принял за спальню, и увидел аккуратную стопку все еще не развернутых подарков у стены, без сомнения оставленных там ее родственниками. Признаюсь, я немного разозлился.

Девушка лежала на кровати, уставившись в потолок.

– Вероника, – сказал я, – я доктор Кейв. Я психиатр, и со мной Дон. Она социальный работник.

Я прошел через всю спальню, чтобы встать рядом с Вероникой, остановившись только для того, чтобы наклониться и поднять валявшуюся на полу ярко-зеленую обертку от конфеты Quality Street. Треугольник шоколада и ириска – мой абсолютный фаворит. Я повертел бумажку в руках и убрал в карман.

«Мам, ты как?» – почему-то хотелось сказать мне.

– Вероника, – произнес я, – как вы себя чувствуете?

Она молчала. Кожа ее была очень сухой.

– Это подарки от вашей семьи? Они выглядят прелестно. Хотите открыть один из них?

Она не ответила, и я посмотрел на чашку холодного чая у ее кровати. Молоко образовало пятнистую пленку, засохнув на поверхности чая. Как и ее кожа на лице – застыла тонкой корочкой. Очень похоже. Я приблизился к ней, запах стал сильнее. Я понял, что она лежит грязная, в собственных фекалиях. Я потратил несколько минут, пытаясь поговорить с ней, но она не отвечала. Я пощупал ее пульс, он был быстрым и едва различимым. Поднял ее руку, сказал, что она может расслабить ее, а затем отпустил. Рука оставалась поднятой. Я сказал, что собираюсь осмотреть ее дом.

Мы с Дон поменялись ролями, теперь она попыталась вовлечь Веронику в разговор. Я слышал, как она спрашивала, в какую церковь ходит Вероника, но ответа не последовало. В холодильнике я нашел заплесневелый кусок сыра, полбанки «Гиннесса» и больше ничего. Почта, собранная родственниками, лежала на столике в прихожей. Все письма выглядели как счета или предложения беспроцентного кредита. Я посмотрел на капающий кран в ванной и потеребил обертку от конфет в кармане. Вернулся обратно в спальню. Рука Вероники все еще была поднята, и тогда я сам опустил ее. Я никогда раньше не видел случая кататонической шизофрении.

ПАЦИЕНТКА ВПАЛА В СОСТОЯНИЕ, НАЗЫВАЕМОЕ «СТУПОР С ЯВЛЕНИЯМИ ВОСКОВОЙ ГИБКОСТИ», – ВОТ ПОЧЕМУ ЕЕ РУКА ОСТАВАЛАСЬ В ВЕРТИКАЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ. ВЕРОНИКА БЫЛА В СТУПОРЕ И МОЛЧАЛА.

– Ей нужно в больницу, – сказал я.

Дон кивнула и достала мобильный.

– Я вызову скорую.

Существует множество теорий о том, почему возникает кататония, но, по сути, шизофрения Вероники поражала двигательный центр мозга – ту часть, которая контролирует мышцы и, следовательно, движения.

Мы доставили пациентку в больницу, а затем дали ей большую дозу бензодиазепинов (валиум) и антипсихотических препаратов.

Мне прямо в палате пришлось сопротивляться намерению ее отца изгнать из нее бесов. Я разговаривал с ним довольно решительно.

– Это неуместно, – сказал я, думая о нетронутых подарках у ее кровати.

Лечение подействовало замечательно, и через две недели Вероника уже ходила, разговаривала и, что самое важное, снова пила и сама ходила в туалет.

Некоторое время спустя я отпустил ее домой в семью, и они пошли в свою церковь, где провели обряд экзорцизма. Вероника, похоже, не возражала, и процесс не причинил ей никакого вреда. Зато семья была в восторге.

– Демонов изгнали, – сказали родственники. Теперь можно праздновать Рождество. Вероника рассказала мне, что очень удивилась, увидев свою семью в канун Рождества. Еще больше она изумилась социальному работнику и мне в день праздника, потому что она думала, что мертва.

Я встретил ее родителей в отделении перед тем, как они забрали ее домой, и они спросили меня об экзорцизме.

– Почему это не работало раньше, но работает сейчас? – искренне удивлялись они.

Иногда воспоминания могут быть ненадежными, податливыми и уступчивыми, и это был один из таких моментов.

– Мне кажется, я помню, что читал какое-то исследование, – начал я не очень уверенно, – в котором говорилось, что изгнание нечистой силы в таком состоянии, как у Вероники, более эффективно, если оно сочетается с ежемесячными инъекциями.

Отец девушки поднял глаза и медленно улыбнулся. Я думаю, мы оба поняли, что в этот момент произошло примирение наших диаметрально противоположных мнений.

– Значит, инъекции и изгнание нечистой силы пошли бы ей на пользу?

Он подталкивал меня к продолжению разговора, чего мне совсем не хотелось. Поскольку выбора у меня, похоже, не было, я немного поколебался и ответил.

– Да. Определенно.

Я вернулся домой как раз к позднему рождественскому ужину. Девочки, все еще в костюмах эльфов, показали мне свои фотографии из больницы и сказали, что один из родителей детей дал им немного сладостей. Они достали большую банку конфет Quality Street, и я схватил зеленый треугольник и ириску, склеил их вместе и бросил в рот.

– Фу-у-у, нельзя так делать, – сказали они. – Нельзя есть их вместе.

– Все знают, что это лучшее сочетание в мире, – пробормотал я сквозь слипшиеся ирисочные зубы.

– Мама сказала, что нам дали их, потому что Томми слишком болен, чтобы есть их.

– Томми? – спросил я.

– Томми. Мальчик из больницы. У него лейкемия. Его мама дала нам эти конфеты. А куда ты ходил сегодня утром?

Я посмотрел на жену, и она кивнула.

– Ну, я ходил проведать человека, немного похожего на Томми, только взрослого. Она слишком больна, чтобы есть или пить.

– У нее лейкемия? – спросил Большой Эльф.

– Нет, – сказал я. – У нее шизофрения.

– Ей станет лучше?

– Я надеюсь на это. Я так думаю. А Томми станет лучше?

– Надеюсь. – Большой Эльф выглядел встревоженным и посмотрел на маму.

– Я думаю, да, – сказала Джо.

Наши взгляды встретились.

– Счастливого Рождества, – отважился я.

В течение всего этого года или даже больше у нас были сложные отношения.

– Счастливого Рождества, – ответила она.

Я бросил ей конфету.

Класс «Б»: черный – это не цвет

– Бен, это Майк, – говорит голос в трубке.

Я только что выложил на стол очередную пачку заметок из серого картотечного шкафа, и мои мысли витали где-то далеко.

– Майк?

– Твой друг Майк.

– Ах, это ты. Как дела?

– Извини, что звоню тебе в рабочее время, но у меня новый пациент с маниакально-депрессивным расстройством, и он просто принимает антидепрессанты. Разве ему не нужно принимать еще стабилизатор настроения?

– Да, есть риск, что он может впасть в манию. Лучше всего принимать антипсихотики, стабилизирующие настроение, или собственно стабилизаторы настроения. Возможно, на самом деле ему не нужны антидепрессанты.

– Спасибо, Бен. Сегодня у тебя последний день, да?

– Завтра, – сказал я. – Сегодня я собираю вещи, но все время отвлекаюсь на чтение заметок. Перебираю все дела, которые я вел.

– Что ж, наслаждайся. Тебе не терпится с этим покончить?

– Ты очень хорошо знаешь, что я не заканчиваю – я просто ухожу подальше от судебной психиатрии: собираюсь стать чертовым менеджером.

«Покончить с этим», – подумал я. Майк и я начинали работать вместе. В любом случае я не заканчивал, нет.

Мы с Майком объявили о решении изучать медицину нашему учителю биологии мистеру Томкинсу, когда нам обоим было лет по пятнадцать. Нам как раз надо было решить, экзамены по каким предметам сдавать.

Я С ГОЛОВОЙ УШЕЛ В УЧЕБУ И ЧИТАЛ ВСЕ, ЧТО УДАВАЛОСЬ НАЙТИ О ПСИХИАТРИИ (ТАКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ БЫЛО ОЧЕНЬ МАЛО) И ПСИХОЛОГИИ (ЕЕ БЫЛО ЧУТЬ БОЛЬШЕ).

Может, это и не так, но я думаю, что Майк принял решение стать врачом, будучи значительно меньше одержимым данной идеей, нежели я. Хотя он сам обосновал свое решение, тщательно все обдумал и даже поговорил с настоящими врачами об их работе. Все это было достойно восхищения, но, на мой взгляд, значительно уступало тому, что подтолкнуло меня к выбору профессии: я скромно называл это призванием. На самом деле теперь я знаю, что мое решение было вызвано состоянием ума, которое я бы описал как твердое убеждение, которое не изменится ни при каких обстоятельствах. Это была не навязчивая идея, но нечто большее, чем навязчивая идея; она была, как я теперь понимаю, бредовой по своей природе.

К моменту, как я рассказал мистеру Томкинсу о своем призвании, я провел более четырех лет в классе «Б». В «1Б» я начал ходить, когда мне было одиннадцать (сейчас это называется седьмым классом), и, следовательно, я был уже в «5Б» и брился по крайней мере два раза в неделю. В классе с литерой «А» учились будущие профессионалы, а вот попадание в класс «Б» предвещало карьеру в местном правительстве или в сфере очистки сточных вод. Был еще класс «Х» – попадание в него означало, что вы будете заниматься мелким воровством или, возможно, станете агентом по недвижимости, если у вас хватит ума научиться писать.

Меня распределили в класс «Б», но я не отчаялся и всячески старался сохранять внутреннее достоинство. Для этого я постоянно напоминал себе разные случаи, когда я оказывался на высоте: так, я пришел в школу (мне едва исполнилось 12 лет), и мне сообщили, что «экзамены начинаются сегодня». А я совершенно забыл о них, не выполнил домашнее задание и все же сдал – занял двадцать шестое место в классе из тридцати человек. Я помню это потому, что как-то нашел свои школьные дневники в доме моей матери. Забавно, сколько всего можно найти в коробках из-под обуви в дальней части шкафов.

В целом я не виню школу за отсутствие веры в меня. Помню, как однажды учитель попросил меня остаться после занятий.

– Ричардсон и Кейв, мне нужно с вами поговорить, – сказал мистер Томкинс, закончив делиться с нами своими знаниями о жизненных циклах грибов. Тема эта не входила в учебную программу, но, честно говоря, преподавалась нам лучше, чем в медицинской школе.

Все оглянулись на нас, в воздухе повис немой вопрос: что мы натворили? Мы с Майком смотрели на учителя, пока он неторопливо спускался к нам с кафедры, проходил мимо клетки с хомячком Беатрис, мимо настенной карты, по которой мы изучали флору и фауну скального бассейна в заливе Треддур. Должно быть, все серьезно, если он сам подошел к нам. Обычно он никогда не заходил в эту часть лаборатории – это была наша территория.

– Послушайте, ребята… – Было видно, что ему неловко. Я посмотрел мимо него на Беатрис – хомячиха глядела на меня и внимательно слушала через решетку клетки. – Я слышал, что вы хотите быть врачами, но… как вы думаете, вы действительно созданы для этого?

Мы с Майком переглянулись и снова уставились на мистера Томкинса.

– Есть несколько очень хороших специальностей в области биологии, которые могли бы вас заинтересовать.

Я уверен, он хотел как лучше и не собирался обесценивать наши мечты, но, как только мы вышли из класса и убедились, что Томкинс нас не слышит, мы оба воскликнули: «Пошел он!» Теперь уж не вспомню, кто сказал это первым.

И вот теперь в телефонной трубке я снова слышу голос Майка:

– Ну что, с нетерпением ждешь окончания работы?

– Майк, – сказал я, – я же не на пенсию ухожу.

Потом я взглянул на стопку заметок, которые еще предстояло просмотреть, и на еще не открытый шкаф справа от окна и понял, что все же прошел долгий путь с тех пор, как научился рассматривать синяки в приемном покое.

Я никогда особенно не задумывался и не анализировал, что я чувствовал по мере приближения окончания учебы в школе. Помню, что моя мама в тот период страдала депрессией сильнее, чем когда-либо, отец едва держал себя в руках и нашел новую работу – стал работать на друга, а мой брат только что бросил университет и ушел в армию.

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛО, – ЭТО МОИ АМБИЦИИ. И КОГДА МНЕ СКАЗАЛИ, ЧТО ОНИ ПРЕВЫШАЮТ МОИ ВОЗМОЖНОСТИ, Я ОЧЕНЬ РАЗОЗЛИЛСЯ.

Мне казалось, что меня дискриминируют, судят по моим оценкам, которые далеко не идеальны, и совершенно не замечают моего настоящего потенциала.

Дискриминация – это, конечно, громко сказано, я не хочу сравнивать свой опыт школьной дискриминации с ужасной несправедливостью, которую мы наблюдаем в других сферах жизни. Но ведь корень любой дискриминации в мелочах – она может возникнуть только потому, что у вас глаза не того цвета. Тогда, в школе, я как раз прочитал об этом.

Мартин Лютер Кинг был убит 4 апреля 1968 года в Мемфисе, штат Теннесси. На следующий день в Райсвилле, штат Айова, в 1100 километрах севернее от места убийства, школьная учительница по имени Джейн Эллиот подвергла дискриминации некоторых детей в своем классе только на основании цвета их глаз.

Не зная контекста, большинство людей возмутились бы в ответ на ее действия, но Джейн Эллиот была глубоко опечалена смертью Мартина Лютера Кинга, потрясена расизмом и полна решимости преподать своим белым ученикам-христианам урок о дискриминации, который они не забудут никогда. В первый день она сказала своему классу, что дети с карими глазами не такие умные и одаренные, как голубоглазые, и запретила им пользоваться фонтанчиком для питья. А еще сказала кареглазым детям, что они больше не могут играть с голубоглазыми одноклассниками. Она создала схему положительного и отрицательного подкрепления, зависящую исключительно от цвета глаз детей, и продолжала укреплять ложный стереотип. Голубоглазые дети первыми отправлялись на обед, и только им доставалась добавка.

К вечеру слово «кареглазый» стало ругательством, и все знали, что это означает «глупый». Дети, которые еще недавно были лучшими друзьями, начали беспощадно ссориться и драться. «Они всегда нас так называют», – пожаловалась кареглазая девочка, а мальчик сказал: «Ну, у нее ведь и правда карие глаза», просто раньше это ничего не значило.

Позже, когда у Джейн Эллиот брали интервью, она рассказала, как ее замечательные, отзывчивые третьеклассники очень быстро превратились в противных, порочных и склонных к дискриминации ребят.

На следующий день, продемонстрировав настоящую силу и власть, она просто отменила прежние правила, и дети приняли это с такой же готовностью, с какой принимали всю «полученную ранее мудрость». По мере того как менялись правила, менялись и дети. Угнетенные процветали, новой насмешкой стало слово «голубоглазый», а избранная группа справлялась на уроках лучше и быстрее.

Когда годы спустя у детей брали интервью, они говорили о своем опыте и вспоминали чувство беспомощности и унижения, вызванное физическими особенностями, которые они не выбирали и не контролировали. Я полагаю, что та школа не отличалась от моей.

Там не было чернокожих детей и не было чернокожих учителей. Когда я поступил в медицинскую школу, на моем курсе тоже не было чернокожих студентов, не было чернокожих лекторов или профессоров. На самом деле я не помню, чтобы меня учил хоть один чернокожий врач, пока я не устроился на работу в Южном Лондоне в 1980-х годах.

И вдруг я, молодой стажер-психиатр, вошел в отделение, и двенадцать из шестнадцати пациентов там были чернокожими. Стивен Лоренс[11] был все еще жив, об институциональном расизме еще не говорили, и если жизни чернокожих имели значение, то, похоже, доказательств этому было немного.

– Вы меня не поймете, – сказал первый пациент, которого я встретил, тридцатилетний мужчина по имени Лео. У него была поразительная внешность.

– Возможно, вы правы, – ответил я.

Он подозрительно посмотрел на меня.

– Какой в этом смысл? Дежурный врач так и не осмотрел никого из нас. Он просто пришел и сказал продолжать принимать те же лекарства.

– Это ужасно, – согласился я. – Почему вы здесь?

– Это недоразумение. Со мной все в порядке.

– Можете ли вы сказать мне, почему вас определили в психиатрическую больницу?

Это все, что я знал о нем.

– Меня забрала полиция. Я только что вышел. Они замечают меня. И всегда останавливают.

– Вас трудно не заметить. Вы, должно быть, метра два ростом…

Лео посмотрел на меня и рассмеялся.

– Нет, дело не в этом. Во всем виноват цвет моей кожи.

– Я вижу черного человека.

Лео кивнул, как будто я прошел какой-то тест.

– Когда вы выходите на улицу?

– В основном в ночное время.

– Вас уже отправляли в психиатрическую больницу?

– Да, три-четыре раза. Всегда отправляют в психушку, когда я на взводе.

– Из-за наркотиков?

– В маниакальном состоянии, – поправил он меня.

Я заметил свое собственное предубеждение.

– Когда у вас впервые проявилось биполярное расстройство?

– В колледже. Это все стресс из-за учебы. Мне было трудно справиться. Надо мной издевались.

Трудно представить, что такой крупный мужчина, как Лео, стал жертвой издевательств, но это случается чаще, чем мы думаем.

Я встречал не одного «крупного мужчину» в больнице, на которого нападал кто-то поменьше. Все дело в том, что важно быть «альфачом».

– Не только издевались, – продолжил он, – я никогда не знал, как вписаться. Знаете, ты просто родом из черной семьи, и тебя не принимают. Вот это случилось и со мной.

Он закатал рукава рубашки, обнажив предплечья. На них виднелись глубокие старые шрамы.

– Раньше я резал себя, потому что не мог справиться со стрессом,[12] – на самом деле это было глупо, но я притворился, что получил шрамы в драке. Хотя это не так.

– Семья отвергла вас?

– В колледже у меня был хороший учитель, который рассказывал всякие вещи, ну, вы знаете, о жизни. Он взял меня под свое крыло. Но потом он ушел. У мамы были проблемы с алкоголем, а папы у меня не было. Видите, я же говорил, что вы меня не поймете.

– Однажды учитель сказал мне, что я недостаточно умен, чтобы стать врачом, – ответил я. – Я думаю, это заставило меня работать усерднее, но также вижу, что это могло разрушить мою мечту. А кем вы хотели стать?

– Мне нравилось что-то строить. Искусство, что-то в этом роде.

– Вы хотели стать строителем? Архитектором?

– Нет, я не был настолько умным. Я работал на стройке, но меня уволили, потому что я заболел – начальство не хотело, чтобы я возвращался, и, честно говоря, мне было неприятно находиться на улице в таком состоянии.

– Что происходит, когда вы на взводе?

– Я раздеваюсь. Бегаю повсюду. Много говорю. Чувствую себя великолепно. Я полон энергии. Как будто я на наркоте.

– Когда полицейские вас замечают, они проверяют, все ли в порядке?

Лео поморщился.

– Можно и так сказать, но я ударил парочку из них, когда меня впервые арестовали. Я был болен – а тогда бушевали общественные беспорядки, – они этого не забыли.

– Расскажите мне о своем альбинизме. Как это влияет на вас?

Людям с альбинизмом не хватает фермента тирозиназы, который необходим организму для выработки меланина – пигмента, окрашивающего кожу, глаза и волосы. Кожа Лео была бледной, глаза – голубыми, а волосы – оранжево-русыми.

– Когда я был маленьким, маму постоянно спрашивали, ее ли я ребенок. Раз или два, когда я стал немного старше, какие-то белые дети спрашивали, что я делаю, ну, с моей мамой.

Лео подвергнул цензуре слово, которое они явно использовали, чтобы обозвать его мать. Он опустил жалюзи в рабочей комнате для заключенных и подошел ко мне, чтобы снова сесть.

– Я никогда по-настоящему не знал, кто я такой, но потом понял, что должен быть черным, более черным, чем кто-либо другой.

– Как это? – спросил я.

– Я читал о Черном самосознании, Черной силе, Малкольме Икс[13], «Нации ислама»[14], «Черных Пантерах»[15].

– Вы бы предпочли черного психиатра?

– А вы таких знаете? – спросил Лео с насмешкой. – Как вы попали в психиатрию?

Я рассказал ему. Я рассказал ему о том, как мой брат повредил глаз, и о том, как мистер Томкинс затеял тот разговор с Майком и мной. Он рассмеялся.

– Подобные вещи случались со мной постоянно.

– Но был и другой учитель, – сказал я ему. – Звучит банально, но он присудил мне приз, прежде чем я перешел в следующий класс. Он помог мне снова поверить в себя.

– Мой учитель… – Лео колебался. – Тот, о ком я упоминал, он выдал мне диплом, удостоверяющий, что я изучал технологию проектирования.

– Вы выглядите лучше после последнего маниакального состояния. Как вы себя сейчас чувствуете?

Он казался задумчивым.

– Гораздо лучше. Расскажете мне о литии? Прошлый консультант рекомендовал его мне. Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о нем.

– Хорошо, – кивнул я. – Как насчет сделки? Я расскажу вам о стабилизаторах настроения, а вы расскажете мне о том, каково это – быть черным, и о своем опыте. У вас уникальный опыт.

Мне не пришлось ждать. Лео устроил мне часовой мастер-класс о том, как быть черным, от рабства до Манделы и далее.

– Кругом так много расизма, – заключил он. – Он повсюду. На днях я сел в лифт в «Джоне Льюисе», и какая-то мамочка поспешно вытолкала свою маленькую девочку прочь оттуда. Я знал, что это не их этаж: они вышли в отделе мужской одежды.

Через неделю после этого разговора я пошел ужинать со своим другом Фейсалом. Я рассказал ему о переживаниях Лео.

– Меня останавливают раз в месяц, – сказал Фейсал.

– Какая у тебя машина? – спросил я.

– BMW седьмой серии.

– Так тебе и надо, – сказал я.

Мой Fiat вообще не останавливали.

На прошлой неделе, два десятилетия тому назад, нигерийский врач, замечательная, умная, добрая женщина, сидела со своим мужем на скамейке возле их церкви.

– Идите домой, – сказала симпатичная белая пара, проходившая мимо.

На следующий день за ее сыном медленно ехала машина с тонированными стеклами, пока он совершал пробежку – все шесть километров. Я думаю, что всегда недооценивал пагубную силу расизма. Я знал о его существовании в теории, и мне не хотелось признавать, что я сам тоже являюсь частью институционально расистского общества. Изучая криминологию, я просмотрел статистику арестов молодых чернокожих мужчин. Позже я работал в тюрьме и в общих отделениях в Лондоне, а затем попал в службу судебной психиатрии, тоже в Лондоне. И, честно говоря, везде я встречал гораздо больше чернокожих людей, чем предполагал[16]. Я не говорю, что сознательно ставил чернокожим людям неправильные диагнозы. Просто в некоторых областях психиатрии не нужен статистик, чтобы увидеть, что в этой сфере чернокожих пациентов явно значительно больше. Нужно задавать сложные вопросы о неравенстве возможностей, об образовании, жилье и полицейской деятельности. А потом разобраться, почему люди заболевают.

Вопрос о том, голубые у вас глаза или карие, никогда не был таким важным, как сейчас.

Я взял у Лео кровь на анализы, и на следующей неделе он начал принимать литий. В следующий раз я увидел его в амбулаторном отделении, и он снова связался со своим старым учителем и сказал мне, что у него новые отношения.

– Она совсем не похожа на меня, – взволнованно сказал он.

«То есть она не черный общественный активист с биполярным расстройством?» – хотел пошутить я, но вместо этого спросил:

– Что вы имеете в виду?

– В ней всего сто пятьдесят пять сантиметров роста.

Я не видел своих учителей с тех пор, как окончил школу. Я вернулся домой и пошел по дорожке к подъезду. Папа стоял перед гаражом, мама – у задней двери, и они оба выглядели обеспокоенными.

– Ну?.. – начал папа. Мама зажала рот руками. Я мог бы сам просто сказать ему, что у меня хорошие оценки, но вместо этого протянул ему листок бумаги. Я никогда не видел отца таким неподвижным.

– Ты станешь врачом, – сказал он наконец.

И он протянул ко мне руки. Сначала я не понял, что он делает, потом до меня дошло: он приглашает меня обняться. Я шагнул вперед, и он заключил меня в объятия.

ЭТО БЫЛ ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, КОГДА Я ОБНИМАЛ СВОЕГО ОТЦА. Я ВСЕГДА БУДУ ЭТО ПОМНИТЬ.

Поступление на медицинский факультет и объятия папы было лучшим, что случилось со мной. Ну разве что кроме того, что произошло в биологической лаборатории вскоре после того, как в мой класс пришли новые симпатичные девчонки. Впрочем, пусть то, что случилось в биологической лаборатории, так и остается там.

Мама положила руку мне на плечо, и я видел, что она плачет, но на этот раз не возражал. Она была счастлива. Я уехал из дома вскоре после того, как сдал на отлично все экзамены.

ТЕПЕРЬ Я МОГ НАЧАТЬ ИЗУЧАТЬ ПСИХИАТРИЮ ПО-НАСТОЯЩЕМУ, А НЕ ТОЛЬКО НА ПРИМЕРЕ ЖИЗНИ НАШЕЙ СЕМЬИ.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что в семьях у всех есть какие-либо сложности. Что моя семья не исключение, а «нормальность», что бы это ни было, действительно встречается очень редко.

Единственным человеком в школе, который, возможно, не осознавал, что тоже влияет на меня, был Питер Ди Томас. Он учил меня английскому языку, который, без сомнения, был моим самым нелюбимым предметом. Спасибо вам, мистер Томас, за ваши многочисленные своевременные тычки.

Медицинский факультет

Не думаю, что я был очень хорошим студентом-медиком. Мне нравилась теория, но я быстро понял, что есть люди намного умнее меня и вот они как раз и станут ведущими специалистами и будут продвигать науку вперед.

Мне нравился послеоперационный период в хирургии, когда надо вести пациента, долечивать его терапевтически, но сама хирургия меня не сильно прельщала. Моим первым опытом стало оказание помощи хирургу-ординатору при вскрытии брюшной полости пожилой женщины с перитонитом[17]. Как только мы осмотрели двенадцатиперстную кишку, нам стало совершенно ясно, что вызвало у больной это состояние. Причина была в той части кишечника, что сразу за желудком. Мы увидели большую дыру в стенке кишечника, на месте которой когда-то была язва, и я наблюдал, как из этой дырки выпала горошина, а потом нарезанная кубиками морковь…

В общем, мы обнаружили бóльшую часть остатков воскресного обеда, которые плавали прямо у нее в животе. Мы достали отсасывающую машину, немного похожую на ту, которой пользуются стоматологи, чтобы удалять лишнюю слюну, когда ставят пломбу, и просушили внутренности пациентки.

Она была маленькой сухонькой старушкой, но, боже мой, как же она любила поесть!

– Хочешь чего-нибудь? – спросила хирург. – Или ты уже поел?

Было видно, что она наслаждалась моим замешательством. Я вышел на улицу, стянул маску, меня вырвало… Я умылся и пошел помогать зашивать пациентку.

БОЛЬШИНСТВО МОИХ ДРУЗЕЙ ОБОЖАЛИ ПРОВОДИТЬ ДЕНЬ В ХИРУРГИЧЕСКОМ ОТДЕЛЕНИИ, АССИСТИРОВАТЬ НА ОПЕРАЦИЯХ. А МНЕ БОЛЬШЕ НРАВИЛОСЬ БОЛТАТЬ С ПАЦИЕНТАМИ ДО И ПОСЛЕ ОПЕРАЦИИ.

Я не любил педиатрию и терпеть не мог акушерство и гинекологию. До сих пор не понимаю и удивляюсь, как это мне удалось помочь родиться двенадцати здоровеньким младенцам, когда я работал в больнице Святого Иуды.

Что мне действительно нравилось, так это мой стетоскоп. Я вообще обнаружил, что меня интересуют органы грудной клетки. У них приятная четкая физиология, замечательный встроенный насосный механизм, с которым можно поиграть, и, что самое приятное, в грудной клетке нет кишечника, точнее, его содержимого. Малейший интерес к области живота у меня отбил тот опыт взрывной диареи у Марты Уорд и «овощи-мясо» там, где их по определению быть не должно. Стоит отметить, что кишечник иногда вторгается (совершенно нежелательно) в грудную полость – в виде грыжи пищеводного отверстия диафрагмы[18]. Но в целом это безопасная территория, ограниченная ребрами и диафрагмой, что весьма надежно и приятно. И, как известно любому пациенту, грудную клетку исследуют с помощью стетоскопа. Все мы с детства помним доктора, «который послушает» – так делает терапевт. Глубокий вдох… не дыши…

На самом деле осмотр грудной клетки с помощью стетоскопа – это навык, и его надо осваивать. Сначала доктор просто осматривает грудную клетку, наблюдая за дыханием пациента, отслеживая частоту и ритм биения сердца, любую асимметрию или межреберную ретракцию[19]. Затем врач пальпирует грудную клетку – считает пульс, проверяет кровяное давление, прощупывает сонные артерии на шее и смотрит, находится ли трахея там, где она должна быть, или смещена из-за коллапса легкого или напряженного пневмоторакса[20].

Все это требует времени. Я помню, как впервые обследовал грудную клетку у пожилого мужчины. Я старался следовать совету моего наставника, доктора Скотта, – наблюдать за дыханием пациента, сидя на краю кровати в течение целой минуты. Судя по всему, я переусердствовал, потому что пациент в конце концов не выдержал, повернулся к моему наставнику и довольно грубо спросил:

– Он вообще, мать вашу, собирается слушать мои легкие или как?

Наставник даже не посмотрел в его сторону. Он всего лишь предостерегающе поднял палец.

– Мистер Хиггинс, вы пациент больницы Святого Иуды. Больница Святого Иуды – это учебная больница, и я тут преподаю. Пожалуйста, не мешайте.

Думаю, что в наши дни пациент тут же начал бы жаловаться на такое обхождение, указывать на патерналистский характер медицины, эмоциональную травму и, без сомнения, финансовые потери, понесенные из-за ненужной дополнительной минуты, которую я потратил на его обследование. Но тогда было все наоборот: это мистер Хиггинс выглядел нарушителем правил и получил замечание, после которого затих и вел себя спокойно на протяжении всего осмотра.

Как нам было не любить доктора Скотта? Ему нравилось учить нас, и, более того, его действительно волновало все, что происходит в больнице.

После тщательного осмотра студентам разрешается провести перкуссию легких. Это то самое, когда врач прижимает одну руку к груди пациента и постукивает по ней тыльной стороной пальцев другой руки. Если легкие здоровы и полны воздуха, то слышно приятную резонансную ноту, похожую на постукивание в маленький барабан.

Если легкое заполнено жидкостью или затвердело от инфекции, звук будет напоминать глухой удар. И вот наконец можно достать стетоскоп. Мне не терпелось это сделать.

К этому моменту моего обучения я уже достаточно хорошо натренировал свои уши различать «тук-тук» двух сердечных тонов, прочитал кое-что о заболеваниях клапанов сердца и о том, какой тип шума они вызывают.

Но в реальной жизни я еще никогда не слышал этих самых тонов. Я знал, что некоторые шумы в сердце звучат как «ПШ-Ш-Ш», когда кровь поступает обратно в верхнюю камеру; знал, что есть такие, которые звучат как «луп-де-ду-у-у-у-у», когда старый изношенный митральный клапан открывается под внешним давлением. Но до сих пор все это было только теоретически. Слушая с помощью своего почти новенького стетоскопа сердце мистера Хиггинса, я находился под пристальным вниманием наставника, Великого Старого врача.

– Кейв, ты слышишь щелчок?

Великий Старый врач знал все. Он излучал уверенность и творил свое искусство с уравновешенностью и изяществом. Я не хотел его разочаровывать. Никто не хотел разочаровывать его, даже пациенты. Они так его уважали и боялись, что им, похоже, становилось лучше – лишь бы только не расстроить доктора. Я посмотрел на него и почувствовал себя ужасно, потому что я слышал только какой-то влажный, хлюпающий звук, который, скорее всего, исходил из кишечника пациента, а не из его сердца.

– Ну, ты слышишь? – Он немного повысил голос, как будто разговаривал с иностранным официантом.

Я ни черта не слышал. Но я решил все же сказать «да», тем более это было не совсем ложью. Поэтому, пока его вопрос все еще звенел у меня в ушах, я выпалил:

– Определенно.

Понятия не имею, почему я выбрал именно это слово. Наверное, оно показалось мне более убедительным.

Секунду мне казалось, что мое вранье сошло мне с рук. Но потом я поднял глаза. Обычно светлое, покрытое морщинами лицо моего учителя, казалось, поникло. Он… о боже, я чувствовал себя ужасно.

– Кейв, я рассказывал тебе свой второй закон?

Я покачал головой… Я и про первый-то ничего не знал и был так напуган, что спросить побоялся.

– Если человек говорит «определенно», то, скорее всего, он совсем не уверен в том, о чем говорит.

Я покрутил эти слова в голове, пытаясь разобраться в них, а вдруг как будто что-то щелкнуло. Конечно, он прав. Ведь если вы в чем-то уверены, вам не нужно говорить, что вы «определенно уверены». Достаточно простого «да».

Я был потрясен. Попробуйте, распознайте ложь в ответе на вопрос. Например, я часто задавал своим пациентам в клинике наркозависимости такой:

– Вы все еще употребляете героин?

Тут есть два возможных ответа: либо «нет», либо «нет, я определенно перестал употреблять героин».

Замечаете, что второй ответ является ложью? На самом деле его можно перевести так: «Давайте быстрее выпишите мне этот чертов рецепт на метадон, потому что иначе я разминусь со своим барыгой, и тогда мне и в самом деле придется принимать это ваше зеленое дерьмо». Метадон используется для лечения героиновой зависимости. Он выпускается в виде густой зеленой жидкости, которая очень привлекательна для детей, поэтому каждый год множатся случаи попадания этого лекарства в детские организмы.

Мой старый-престарый врач сжалился надо мной. Он жестом вернул меня к пациенту и попросил послушать еще раз.

– Тебе нужно предвидеть то, что ты услышишь, – сказал он величественным и бесконечно мудрым голосом.

Он заставил меня тихо произнести «люп-де-ду-у-у-у», чтобы отрепетировать это в уме.

– То, что мы слышим, – это проекция того, что мы ожидаем услышать.

Это было все равно что слушать шаолиньского монаха. Этому человеку следовало бы стать психиатром. Он был прав по всем пунктам. После того как соберешь историю болезни пациента и проведешь тщательное обследование, к моменту, когда надо будет слушать его грудную клетку, нужно знать, что ты услышишь.

Это правило верно и для психиатрии. Все дело в истории. Итак, я снова послушал сердце мистера Хиггинса и опять ничего не услышал. А затем мой Великий врач наклонился вперед, положил свою руку поверх моей, обхватил стетоскоп и мягко, но твердо прижал его к грудной клетке пациента. И я слушал, слушал, казалось, целую вечность, и звуки медленно звучали и прояснялись.

– Вот оно! – Я был в восторге. Те мерзкие звуки отступили, и я смог услышать безошибочно узнаваемый и совершенно чудесный звук «люп-де-ду-у-у-у». – Я слышу, – сказал я, возможно, слишком громко. Я встал и снял стетоскоп.

МНОГОЕ ИЗ ТОГО, КАК МЫ ПОНИМАЕМ МИР, ЯВЛЯЕТСЯ ПРОЕКЦИЕЙ ТОГО, ЧТО ВНУТРИ НАС.

Оказалось, что выслушивание тонов сердца с помощью стетоскопа ничем не отличается от выслушивания пациентов с психическими заболеваниями.

И психиатрия стала моим следующим увлечением в медицинской школе.

Несмотря на мой короткий роман со стетоскопом, в глубине души я всегда знал, что буду верен своей первой любви. К тому времени сильнее моего почти бредового намерения стать врачом было только желание быть психиатром, и притом хорошим.

К сожалению, все началось не слишком гладко. Начало было довольно странное.

У меня есть привычка вести дневники, писать заметки о случаях пациентов. Я потом пересматриваю их в учебных целях. И сейчас мне в руки попали записи о случае миссис Кэмпбелл – первой пациентки из отделения психиатрии, с которой я встретился будучи еще студентом. Передо мной записи с собеседования, когда только изучаешь проблему пациента и начинаешь лечение.

Вот думаю теперь – куда положить эти записки? В коробку для хранения или в кучу на выброс? Это не судебно-медицинское дело, хоть миссис Кэмпбелл и доставила в больницу полиция.

Миссис Кэмпбелл, высокую крупную женщину, доставили в больницу Святого Иуды с криками и воплями. Дежурный психиатр, старший ординатор, велел мне поместить ее в палату. Он дал мне в напарники одного из самых опытных ночных медбратьев – это был парень из Ганы, я его видел.

– Присмотри за ним, – крикнул он нам вслед, однако на окрик оглянулся и кивнул я, а не медбрат. Мы шли в отделение неотложной помощи, ориентируясь на крики.

– Он мой сосед. Это его нужно арестовать.

Я представился ей. Мой коллега-медбрат из Ганы Мозес тоже.

– Они издеваются, что ли!? Ты же совсем сопляк! – начала она.

У нее был сильный акцент кокни, она была родом «с севера», и я мог уловить и разобрать в ее словах далеко не все.

– Иди позови настоящего доктора. Он отправит меня домой.

– Миссис Кэмпбелл, мне нужно выяснить, почему вы здесь, и тогда настоящий доктор сможет прийти и осмотреть вас.

Было больно говорить «настоящий доктор», но она, вероятно, была права. Я был парнем двадцати одного года, а выглядел еще младше, хоть и отрастил усы, чтобы казаться старше.

Она стиснула зубы и зацокала языком, из чего я сделал вывод, что она на меня рассердилась.

– Это не я, док, это мой сосед. Он меня насилует.

Уверенность, что человека насилуют, – довольно неспецифический симптом в психиатрии, и сам по себе он может означать что угодно, но заставляет задуматься, не страдает ли пациент манией преследования. Мне нужно было узнать больше.

– Где вы живете? – спросил я.

– В Бермондси.

– А человек, с которым у вас проблемы, живет по соседству?

– Да, черт возьми.

– Как давно он вас насилует?

– Он не просто насилует меня, он чертовски часто меня насилует.

Она еще немного поругалась. Признаюсь, я тоже стал раздражаться.

– Да, – сказал я, слегка повысив голос, чтобы перекричать ее. – Я услышал вас. Итак, как давно и долго он занимается тем, о чем вы только что сказали?

– Неделями. Целыми чертовыми неделями.

Довольно скоро я заметил, что всякий раз, как я упоминал, что ее насилуют, она сердилась на меня. «Все просто», – подумал я. Отреагируй на ее очевидное огорчение и не используй это слово.

Я был хорош.

К концу я почти закончил опрос, не употребляя больше слово «насилует». «Неплохое достижение», – подумал я про себя.

Короче говоря, я узнал, что ее сосед-мужчина приставал к ней. Это началось несколькими неделями ранее, происходило через стену, хотя она не была полностью уверена в этом. И это случалось в основном ночью, когда она спала.

– Я чувствую это, – попыталась она уточнить.

И тогда я понял, что что-то упускаю.

– А как вы узнаете, что вас насилуют, если вы спите? – спросил я, пытаясь выказать заботу и сопереживание.

К этому моменту она, похоже, была сбита с толку еще больше, чем я.

– Ну, доктор, я, черт возьми, чувствую это. И просыпаюсь.

– Но как вы можете чувствовать, что вас насилуют? – настаивал я.

Она указала на Мозеса, который носил на шее маленький крестик. Она посмотрела мне в глаза и произнесла фразу более четко, чем раньше.

– Доктор, если бы этот чертов медбрат насиловал вас всю ночь, уверяю вас, вам было бы что сказать по этому поводу.

Затем она снова издала какой-то ворчливый звук, но на этот раз для того, чтобы поставить точку в разговоре. Я покраснел, как свекла, и Мозес изо всех сил пытался не смеяться надо мной.

Я был так поглощен попытками донести свое мнение о мании преследования, что совершенно упустил из виду главную особенность ее рассказа. Возможно, она и бредила, но это было связано с ощущением, что ее насилуют по ночам, которое она ложно связывала со своим соседом. На самом деле она описывала тип соматической галлюцинации – галлюцинации, воздействующей на тело.

ГАЛЛЮЦИНАЦИЯМ МОГУТ ПОДВЕРГНУТЬСЯ ЛЮБЫЕ ИЗ ОРГАНОВ ЧУВСТВ; ЭТО КАСАЕТСЯ И ТАКТИЛЬНЫХ ОЩУЩЕНИЙ.

Ощущение, что вы подверглись сексуальному насилию, когда этого не произошло, не является чем-то необычным – это есть даже в фольклоре и мифологии: нападающий мужчина-демон – это инкуб, а если женщина, то это суккуб.

Да даже меня обвиняли в том, что я инкуб. Как-то я лечил пациента в Лейквью-Хаус в отделении средней безопасности, и он жаловался, что я насиловал его каждую ночь до бесчувствия бóльшую часть недели.

Несмотря на записи, свидетельствующие о том, что в то время меня даже не было в больнице, он также утверждал, что насилие совершалось по заказу королевы и под руководством нескольких офицеров МИ5. Но я помню очень странную встречу с моим руководителем на следующий день после того, как пациент впервые пожаловался на меня.

– Бен, я просто хочу проверить, ты не приходил на работу прошлой ночью, правда?

К счастью для меня, я не приходил в отделение, но, к несчастью для пациента, моя невиновность доказала, что у него галлюцинации, и в конечном счете подтвердила диагноз – шизофрения.

НАДО СКАЗАТЬ, ЧТО ЗА ГОДЫ МОЕЙ ПРАКТИКИ ПАЦИЕНТЫ ОБВИНЯЛИ МЕНЯ И В ИЗНАСИЛОВАНИИ, И В СГОВОРЕ С ОГРОМНЫМ КОЛИЧЕСТВОМ СЕКРЕТНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ – ЯКОБЫ МОЯ ЦЕЛЬ ПОДЧИНИТЬ И КОНТРОЛИРОВАТЬ ИХ.

Несколько человек обвинили меня в убийстве их родственников, а в одном случае пациент сказал, что я убил его самого. Он даже позвонил в полицию – честно, в тот момент, когда офицер принял вызов, мне было не до смеха, я бы предпочел превратиться в муху на стене.

«Итак, мистер Смит, если я правильно понял, вы мертвы, и ваш врач убил вас. Хм-м-м… похоже, это задание для сержанта».

Ну тут уж ничего не поделаешь – издержки профессии. О каждом из таких случаев сообщалось в соответствующие инстанции, все это внимательно рассматривалось и анализировалось. И, кстати, бывает и хуже. Доктор Ян Фальковски, мой коллега, был арестован и обвинен в изнасиловании до того, как выяснилось, что заявительница страдала манией преследования и все выдумала, но весьма натурально – она даже умудрилась найти в каком-то мусорном ведре использованный презерватив и испачкала спермой свои трусики. Ее отправили в тюрьму.

Но возвратимся к миссис Кэмпбелл. У нее был совсем другой тип симптомов. Я объяснил свое замешательство, извинился и начал снова. После этого она, казалось, смягчилась, и я даже оказался «милым молодым человеком», когда мы расстались.

Я зашел в кабинет с документами и достал ее карту. В ней описывалось четыре инцидента, и в каждом случае она говорила, что один из ее соседей подвергал ее сексуальному насилию. Диагноз – шизофрения.

Ее госпитализировали, лечили антипсихотическими препаратами и примерно через три недели отправили ее домой. Пациентка отрицала, что больна, но по крайней мере больше не беспокоилась о том, что ее насилует сосед.

Мое первое дело. Мой первый урок.

Нужно слушать. Люди не всегда говорят именно то, что имеют в виду, но это хорошая отправная точка.

«Луп-де-ду-у-у-у».

Бред: не верьте всему, что думаете

– Когда вы отрезали себе пенис? – спросил я.

Необычный разговор за игрой в шашки, правда? Даже для студента-медика. Мы разговаривали около часа и, казалось, достаточно хорошо ладили, возможно, потому, что Грэм выигрывал партию. Он был пациентом отделения общей психиатрии больницы Святого Иуды. Я часто оставался, чтобы посмотреть, что представляет собой отделение после того, как врачи уходят домой.

Все казалось спокойнее, пациенты были более «живыми» – большинство из них скорее совы, чем жаворонки. В общем, я стал этакой неотъемлемой частью отделения, чем-то вроде доски с расписанием работы спортзала на стене.

Все было так, как я хотел.

Я ЕЛ ВМЕСТЕ С ПАЦИЕНТАМИ, Я ДАЖЕ СПАЛ ТАМ, ЕСЛИ ИМЕЛАСЬ СВОБОДНАЯ КОЙКА.

В общем, еще чуть-чуть, и меня можно было бы назвать «почетным пациентом отделения», даже несмотря на то, что на груди у меня висел бейджик с моим именем и статусом студента.

– Около двух лет назад, – сказал Грэм в ответ на мой вопрос о пенисе. – Тогда мне было плохо. Я могу рассказать вам, если хотите. Я все еще вижу, как врачи читают об этом в моей карте, а потом смотрят на меня, но больше ничего не спрашивают.

Я кивнул и передвинул свою фишку, которую он тут же «съел».

– Мне было около двадцати, когда все началось. Я только что расстался со своей девушкой, примерно за месяц до того, как я сделал это с собой. Потом я подумал, что у меня венерическое заболевание. Я не знаю почему, но я был уверен. Поэтому я пошел в местную клинику, врачи не смогли ничего найти, но все равно дали мне немного пенициллина и сказали, чтобы я возвращался, если буду волноваться. Ну, я и волновался. Вот почему я вернулся на следующий день и сказал, что беспокоюсь, что они что-то пропустили. Они снова были очень милы со мной, но опять ничего не смогли найти.

– А о чем вы беспокоились?

– О сифилисе, – сказал Грэм. – Я не столько беспокоился, что заразился, я просто вроде как знал, что заразился. Это трудно объяснить. Мне говорили, что я брежу.

– У вас были какие-нибудь симптомы?

– Нет. Я прочитал все о сифилисе. Я думаю, что, возможно, испытывал дискомфорт при мочеиспускании, но ничего серьезного.

– И что вы сделали?

– Я опять вернулся в больницу. И продолжал возвращаться снова и снова. В конце концов мне там сказали, что я им надоел и чтобы я уходил.

– Вы обращались куда-нибудь еще?

Грэм, казалось, на мгновение замер, затем сделал еще один ход.

– Обратиться куда-нибудь еще? – повторил он так, как будто такая идея никогда не приходила ему в голову. – Нет, я никуда не ходил. – В его голосе звучало беспокойство. – Наверное, мне следовало бы это сделать. Другие врачи могли бы его найти.

– Найти сифилис?

– Да. Они так ничего и не нашли. Я писал на них жалобы, но все было бесполезно. В конце концов я решил продезинфицировать себя сам.

– Продезинфицировать?

– У меня было немного отбеливателя, я думал, он убьет инфекцию. Это безумие, конечно.

– Да, – сказал я. То, что он расценивал это как безумие, вселяло надежду.

– Но мне следовало лучше подумать. Отбеливатель не избавит от него.

– О… И что вы сделали?

– Вот тогда я и решил взять дело в свои руки.

Он сделал паузу и тревожно спросил меня:

– Бен, вы в порядке?

Я, должно быть, побледнел или позеленел в этот момент, поэтому он заволновался.

– Хотите чаю? – спросил он.

– Нет, спасибо. Ничего не надо. Что вы сделали, Грэм?

– Ну, в клинике же мне сказали, чтобы я больше не приходил туда.

– Почему?

– Они сказали, все потому, что я угрожал врачу, но на самом деле это было потому, что врачи не обращались со мной должным образом. Они что-то от меня скрывали.

– И что потом?

– Остальное вы и так знаете. Я пошел в гараж и нашел стамеску.

– Да.

– И я положил свой пенис на верстак.

– М-м-м.

– И отрезал конец своего пениса. Ту часть, в которой была инфекция. – Он пристально посмотрел на меня. – Уверены, что не хотите чаю?

– Спасибо. Хочу.

Я оглядел настенную доску, пока Грэм ходил на кухню. Черное и белое. Правила и порядок. Ясность.

Он вернулся, и я положил немного сахара в чай и тщательно его размешал.

– Почему вы сейчас здесь?

– Из-за моего врача. На прошлой неделе я был у него в клинике, и он сказал, что мне не помешало бы лечь в больницу, чтобы разобраться с моим лечением.

– Почему?

– Не знаю. Он сказал, что беспокоится обо мне.

– И что вы ему ответили?

– Я сказал, что беспокоюсь, что сифилис распространился. Вы знаете, это может произойти в любом месте тела. – Он указал на свой висок. – Он может проникнуть даже в мозг.

– Ах. У вас психическое заболевание?

– Нет, не совсем. Мой врач говорит, что да. Все началось как депрессия, но теперь это бредовое расстройство. Что-то вроде шизофрении, но без голосов в голове. По большому счету мы ведь все немного сумасшедшие, не так ли, Бен?

На некоторое время мы погрузились в молчание, сосредоточившись на очередной партии шашек. Я играл немного лучше, чем в первый раз, но Грэм все равно победил. Потом он рассказал мне про ордер от венерологической клиники, согласно которому Грэм не имел права даже приближаться к ней.

– Почему они это сделали? – спросил я.

– Я пошел туда как-то вечером, когда все уже разошлись по домам. И бросил несколько спичек в почтовый ящик.

– Зачем?

Он пожал плечами.

– Я правда не знаю… Преподать им урок, что ли?

Он выглядел усталым, и я поспешил поблагодарить его за то, что поговорил со мной. Я вернулся в дежурку и стал размышлять над нашим разговором, параллельно читая карту пациента. Оказывается, его отношения с девушкой закончились потому, что он отказывался заниматься с ней сексом. Он не хотел заразить ее сифилисом – он так и сказал об этом врачу на первом приеме. Затем он настолько внушил себе, что болен, что начал угрожать людям, пытался совершить поджог, получил судебный запрет, окунул свой пенис в отбеливатель и в итоге отрезал его. Он отрезал свой собственный пенис[21]. И теперь думал, что у него нейросифилис, хотя тому не было ни малейших доказательств.

У него был ипохондрический бред. Я убедился на его примере, что между «нормальными» ипохондриками и людьми вроде Грэма есть четкая разница. Его заблуждения были не просто гиперреалистичны, они поглощали его самого и почти поглотили окружающих.

МНЕ ИНОГДА ВСТРЕЧАЮТСЯ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ НЕ ВЕРЯТ, ЧТО ПСИХИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ СУЩЕСТВУЮТ НА САМОМ ДЕЛЕ.

– Просто мы все живем в безумном мире, – рассуждают они за ужином.

Затем мне сообщают (обычно у того, кто это говорит, взгляд немного безумный и глаза остекленевшие), что любой психиатрический диагноз субъективен…

Боже, неужели уже так поздно?

…и что пациент уязвим и бесправен, а любая форма принудительного лечения – это варварство.

Такси!…

У меня были другие, противоположные выводы. Мне, молодому человеку, было совершенно очевидно, что макать собственный член в «Доместос», а потом вообще отрезать от него кусок – это не что иное, как безумный поступок. Сюда же относится и попытка сжечь клинику.

В ту ночь мои убеждения окончательно сформировались.

Психическое заболевание – это несоциальная конструкция, и нельзя говорить, что мы все немного «сумасшедшие» – что бы это ни значило. Ведь мы же не скажем, что Грэм немного болен сифилисом или кто-то с нормальным уровнем сахара в крови немного болен диабетом. А психическое заболевание, точнее, психоз – это болезнь, подобная сифилису и диабету. Так я решил.

На следующей неделе я снова навестил Грэма. Но его уже не было в палате. Медсестры сказали мне, что его перевели в недавно открытое отделение средней безопасности, где мне позже предстоит работать. Спустя день после нашей с ним встречи он угрожал медсестре, которая усомнилась в его убеждениях. Он сказал также, что студент-медик согласился с тем, что у него сифилис и от него нужно лечиться.

Для вас это заблуждение и бред.

То, во что мы верим, не всегда верно, и это, вероятно, все, что нужно знать среднестатистическому студенту-медику.

Галлюцинации: не верьте всему, что слышите

Помимо бреда, другой «важный феномен», с которым студентам-медикам нужно разобраться, – это галлюцинации. В основном речь идет о случаях, когда человек слышит голоса, но это не всегда так. Я наблюдал психотерапевта, у которого были музыкальные галлюцинации: он слышал «Марсельезу».

Позвольте мне ввести вас в курс дела. До появления в конце XIX века психиатра Эмиля Крепелина классификация психических расстройств была несколько запутанной. Его гениальность заключалась в том, что он упростил все это дело. Он сказал, что существует всего два типа психоза. Первый – маниакально-депрессивная болезнь (которая включает в себя и то, что мы сейчас считаем депрессией), а второй – нечто, называемое dementia praecox или «раннее слабоумие», то, что мы сейчас называем шизофренией. Итак, по сути, он провел важнейшее различие между шизофренией и аффективными расстройствами (другими словами, расстройствами настроения), и именно такой классификацией мы и пользуемся до сих пор.

На самом деле больше ничего и не надо. Говоря о психозе, я подразумеваю бред, галлюцинации и расстройство мышления, а в совокупности эти симптомы могут вызвать действительно странное поведение, вплоть до членовредительства в прямом смысле слова – вот как Грэм ударил сам себя долотом по пенису.

Если вы знаете про эту классификацию состояний, еще будучи студентом, то вы молодец. А если еще и слышали о статье Дэвида Розенхана в журнале Science 1973 года, то вы молодец в квадрате. Я упоминаю об этой статье просто потому, что ее очень любят и по-прежнему публикуют противники психиатрии. Признаюсь, я тоже поначалу был склонен считать, что «каждый сходит с ума по-своему» и «все мы немного того», и очень мне нравился эксперимент Розенхана, но, встретившись с Грэмом, я начал сомневаться в правоте этой теории.

Розенхан исследовал, как психиатрические службы реагировали на нормальное поведение людей в отделениях, где все ожидали увидеть ненормальное поведение. Эксперимент Розенхана заключался в том, что он заставил нормальных людей ходить на прием в места, подобные больнице Святого Иуды, на том основании, что они слышали голоса. Он хотел знать, как на них отреагируют психиатры и что будут делать с ними. Люди выдумывали симптомы, симулировали – ничего особенного, они просто говорили, что слышали такие слова, как «пусто» или «полая», когда вокруг никого не было, фактически заставляя врача, проводившего опрос, сделать вывод, что у них галлюцинации.

В настоящее время врачи в приемном покое выслушают опасения пациента и отправят его обратно к его терапевту или в общественную группу психического здоровья. Но тогда, в Америке 1970-х годов, таких пациентов сразу госпитализировали. Однажды госпитализированные люди больше никогда не жаловались на то, что слышат голоса. Они вели себя нормально, были дружелюбны и готовы к сотрудничеству.

Впрочем, недавно серьезно усомнились в достоверности этого исследования. Угадайте почему. На выписку мнимых «пациентов» Розенхана уходило в среднем девятнадцать дней. Оскароносный фильм «Пролетая над гнездом кукушки» вышел на экраны в 1975 году, всего через два года после этого исследования. Можно было ожидать, что те самые добровольцы-экспериментаторы проведут в заключении много лет и в конечном счете подвергнутся лоботомии[22]. Но этого не произошло.

Также интересно отметить, что следующий фильм, получивший премию американской киноакадемии, также увековечил на экране негативный стереотип психиатрии. «Молчание ягнят» 1991 года представляет нам не только Ганнибала Лектера, психиатра и психопата-каннибала, серийного убийцу, но и доктора Фредерика Чилтона, развратного, ревнивого и мстительного психиатра, который следит за Лектером. При этом он – лицо институциональной психиатрии. Любопытно, что злобный и опасный пациент вызывает больше сочувствия, чем неадекватный врач, который его лечит.

Так что выписывать «больных» всего через девятнадцать дней, экспертно заявляя, что у них ремиссия, ведь галлюцинаций больше нет, – это не самый плохой вариант.

Критики статьи про эксперимент Розенхана отмечали тогда, что, если бы вы пошли в то время в отделение неотложной помощи и солгали хирургу, что вас только что вырвало пинтой крови, вас бы тут же госпитализировали. И в операционной вы оказались бы раньше, чем успели сосчитать до пяти. И врачи ломали бы потом головы, когда разрезали бы вас и не смогли бы найти никаких признаков кровоточащей язвы. И вы бы не стали критиковать их за это – они ведь просто повели себя как хорошие врачи.

НАС ВСЕХ УЧАТ ВЕРИТЬ ТОМУ, ЧТО ГОВОРЯТ ПАЦИЕНТЫ, И НИКОГДА НЕ ИСХОДИТЬ ИЗ ПОЗИЦИИ НЕДОВЕРИЯ.

Итак, если пациент говорит, что слышит голоса, к этому нужно отнестись серьезно. Психическое заболевание нельзя выявить с помощью анализа крови или рентгеновского снимка, и прооперировать пациента, чтобы решить проблему, мы не можем. Мы относимся к жалобам больных действительно очень серьезно, осматриваем пациента, ищем, нет ли каких-то других признаков психического заболевания, проверяем на предмет нездорового интереса к отбеливателю или зубилам и только потом выписываем из больницы. И, по моему опыту, это как раз и занимает около девятнадцати дней.

В общем, закончим с исследованием Розенхана, вернемся к больнице Святого Иуды и обратимся к пациентке по имени Рэйчел. Она сказала, что слышит голоса. Для нее это было реально и ужасно неприятно – так же как если бы вам звонила налоговая и требовала оплатить налоги. Голоса звучали у нее в голове в течение многих лет, и к моменту, когда я впервые встретил ее, они буквально стали ее частью. Рэйчел заболела, когда ей было чуть за двадцать. Это типичный возраст для начала шизофрении. Впрочем, Рэйчел уверяет, что до постановки диагноза испытывала симптомы уже около двух лет. Это обычная история, так называемый продром – время до того момента, как симптомы станут более навязчивыми или ярче выраженными.

Рэйчел тогда довольно хорошо справилась с экзаменами и поступила в университет. Постепенно ей все сложнее и сложнее было концентрировать внимание на учебе.

– Как будто мой разум работал неправильно; я не могла сосредоточиться. Мне стало все равно, что я делаю, я перестала заботиться о себе.

Она бросила изучение химии и поссорилась со своей семьей.

– Возьми себя в руки, – сказали они ей, что тоже довольно типично, но она не смогла. Болезнь сделала ее параноиком. Она стала с подозрением относиться к окружающим, ей не нравилось, как на нее смотрят на улицах.

– Все думают, что я ничтожество.

Постепенно параноидальные мысли стали преследовать ее и дома, ей казалось, что мать подслушивает ее личные разговоры.

– Я слышала щелчки в телефоне. Было очевидно, что это делает мама, но потом стало еще хуже.

Подозрения стали для Рэйчел новой реальностью. Навязчивая идея превратилась в бред.

– Я просто знала, что мать пыталась убить меня, – сказала она. – Люди следили за мной на улице, и именно тогда я начала слышать, как они говорят обо мне, что я выгляжу задумчивой. – С тех пор это никогда не прекращалось.

Во время своего рассказа она иногда отвлекалась и смотрела налево. Она заметила, что я проследил за ее взглядом.

– Это они. Сейчас они говорят о вас.

Она сказала это с такой убежденностью, что я тоже почувствовал, что ее голоса говорили обо мне.

Что именно они говорили?

Она сказала мне, что с годами эти голоса становились все более и более жестокими.

«Бесполезная сука, ты жалкая», – оскорбляли они ее. Они командовали: «Надень синюю юбку», а иногда вдруг поддерживали: «Давай! Ты сдашь экзамены на отлично!» Иногда они говорили о ней друг с другом, а временами комментировали то, что она делала: «Она читает книгу».

Это было типичное, классическое описание шизофренических галлюцинаций, какое только можно представить. Находка для студента-медика. Идеальная пациентка для заключительного медицинского экзамена.

Да, у нее слуховые галлюцинации, уничижительные по своей природе, командные галлюцинации и комментарии от третьего лица. Она употребляла марихуану, чтобы проверить, вдруг поможет, но, увы, не помогло. У нее вторичный бред относительно своей матери и разумная степень самосознания. Как правило, такая болезнь поддается лечению.

К сожалению, симптомы большинства пациентов не описаны в учебных пособиях, но симптомы Рэйчел были прямо как по учебнику, вплоть до медленного угасания творческой искры и употребления марихуаны, усугубляющей параноидальные убеждения. У нее в голове звучали два главных голоса и множество второстепенных. Она знала, что они ненастоящие, и даже использовала слово «галлюцинация», чтобы описать их мне. Но в то же время дала им имена Траляля и Труляля, которые сократила до Тра и Тру.

Она стала замыкаться в себе, избегать общения, однако продолжала помогать в благотворительном магазине, когда была в состоянии это делать. Пациентка сказала мне, что в последнее время наблюдает некоторые улучшения, и теперь, когда ей чуть за тридцать, она впервые за много лет увидела свою мать.

– Тру сказал, что время пришло.

Я поднял глаза, на мгновение сбитый с толку.

– Ах, Тру, да. А что сказал Тра?

– Он согласился, – ответила Рэйчел и посмотрела мимо меня в окно. Я наблюдал, как она улыбнулась, а затем нахмурилась, а потом снова повернулась ко мне. Она отвечала им.

– Им не нравится эта идея, доктор, но я все же думаю, что пришло время попробовать какое-нибудь новое лекарство.

– Я пока только студент-медик, но я поговорю об этом с врачом. А почему вы хотите сменить лекарство?

До сих пор она в течение нескольких лет принимала депиксол – антипсихотический препарат, который в ее случае вводили в виде инъекции каждые четыре недели. Ей начали колоть его внутримышечно, когда ей было двадцать пять лет, после третьей госпитализации – тогда выяснилось, что она не принимает таблетки. И каждый раз, когда Рэйчел прекращала прием препарата, болезнь усугублялась.

Когда ей стало плохо, она пошла в дом своей матери, оскорбила ее, а однажды взяла кухонный нож и попыталась напасть на нее.

– Я хотела ударить ее ножом в живот, – сказала она мне. – Меня достало, что она пыталась убить меня.

Я посмотрел на нее с некоторым удивлением. Она не выглядела опасной.

– Я думала, что она намеренно испортила газовую колонку и пыталась отравить меня угарным газом, пока я спала. Я слышала в новостях, что несколько детей погибло из-за неисправного бойлера. Здесь не было никакой связи, но я была уверена, что это она.

– Вы говорили с матерью об изменении лечения?

– Это ее идея, – подтвердила она.

Я уточнил это у врача-консультанта, а Рэйчел попросила привести ее мать на следующей неделе, чтобы мы могли обсудить варианты.

Они пришли, как и планировалось, и я встретился с миссис Литтлвуд. Рэйчел просидела молча большую часть встречи, и миссис Литтлвуд рассказала мне, какой потерей было то, что дочь бросила университет, и что, когда ей станет лучше, она сможет вернуться к учебе, получить степень и начать работать.

Затем мать миссис Литтлвуд стала рассказывать об успехе сына, и глаза Рэйчел тут же потухли и стали пустыми, едва она это услышала. Ее брат работал в Сити и хорошо зарабатывал. Рэйчел же много лет не могла работать, она не была такой сообразительной, какой была подростком, и у нее не осталось прежнего напора или стремлений. Она всего лишь работала в благотворительном магазине два дня в неделю.

Я отправил ее мать обратно в комнату ожидания и повернулся к Рэйчел.

– Вы точно хотите попробовать новое лекарство?

Она кивнула.

– У меня не такая уж классная жизнь, не так ли? Я все время чувствую себя такой опустошенной. Как будто внутри ничего нет.

В этот момент я вызвал консультанта, и он перевел ее на другой класс лекарств, а заодно воспользовался моментом и увеличил дозу.

– На самом деле у нас не так много доказательств того, что один препарат действует лучше другого, – сказал он мне. – Выбор часто определяется наличием и количеством побочных эффектов.

Рэйчел вернулась ко мне на консультацию через несколько недель, чтобы рассказать, как ей новое лекарство, подходит ли оно ей. И она сказала, что чувствует себя более бодрой, более живой. У меня были все основания верить ей – она даже выглядела лучше.

– Что-нибудь еще? – спросил я ее.

– Все еще немного мучит паранойя, что меня отравят, но она не стала хуже, чем раньше. Я могу с этим смириться, хотя это довольно тяжело.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, это довольно трудная работа – самой принимать решения.

Я немного помолчал. Я рассчитывал, что мое профессиональное молчание в сочетании с полунаклоном головы и дружелюбной улыбкой побудит ее открыться. Но теперь я понимаю, что как раз такой взгляд наоборот заставляет напрячься (матери при таком обычно крепче сжимают руку своего ребенка).

– С вами все в порядке, доктор?

– Да, спасибо. Я в порядке. Что вы имеете в виду, говоря, что это тяжело – самой принимать решения?

– Тру и Тра теперь почти не разговаривают со мной. Как будто я сделала что-то не так.

Я попытался показать ей ситуацию под другим углом.

– Похоже, новое лекарство заставляет галлюцинации отступать.

– Но они мои друзья. – Она с несчастным видом выглянула в окно. – Я их больше не слышу. Я скучаю по ним. – Она посмотрела на меня вся в слезах и встала, чтобы уйти.

– Я запишу вас к врачу-консультанту на следующей неделе, – крикнул я ей вслед. – Это моя последняя неделя тут. Дальше меня ждет практика в офтальмологии.

Я предполагал, что голоса, галлюцинации – это плохо и их надо убирать. Однако для Рэйчел эти голоса были вполне реальны. И пусть у нее оставалось достаточно самосознания, чтобы признать, что они – часть болезни, она привыкла к ним за эти годы и использовала их как тех, кто берет на себя ответственность. Она привязалась к Тра и Тру. Я думаю, она даже любила их: они были вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии. Она пришла ко мне потом еще один раз. Это было три года спустя, и в тот момент я уже обучался психиатрии. Я работал в амбулаторной клинике при больнице Святого Иуды и столкнулся с ней в комнате ожидания.

– Здравствуйте, доктор, – начала она. – Вы помните меня?

Подобные приветствия вселяют в меня настоящий ужас. Так было всегда. Я бы, наверное, не узнал своего собственного брата, если бы он подошел ко мне с таким вопросом. Женщина снова обратилась ко мне:

– Вы не узнаете меня?

Моя вторая нелюбимая фраза.

– Какие симптомы у вас были?

Она рассмеялась.

– Тру и Тра.

И тут она нашлась в моей голове.

– Рэйчел! – вспомнил я. – Как ваши дела? Подействовало ли новое лекарство? Как поживает ваша мать?

– У меня все хорошо, спасибо. Я вышла замуж и теперь игнорирую своего мужа с тем же мастерством, с каким научилась игнорировать голоса в голове.

Она хихикнула. Передо мной стоял совершенно другой человек. Она была радостной и красноречивой. Она была забавной.

Я улыбнулся ей в ответ, и она сказала, что с матерью у нее хорошие отношения.

– Вы спасли мне жизнь, – произнесла она на прощание.

Я не находил слов.

Вот какими бывают галлюцинации. Дальше начинается расстройство мышления, а потом мы ставим диагноз.

Расстройство мышления

Иногда со мной случается какое-нибудь озарение, которое серьезно влияет на понимание медицины.

Первый раз такое было, когда меня научили пользоваться стетоскопом. Второй – это была игра в шашки с Грэмом. А третье озарение случилось со мной в отделении больницы Святого Иуды, где лечили органы грудной клетки.

НИКОГДА НЕ ЗНАЕШЬ, КОГДА БОЛЕЗНЬ НАНЕСЕТ УДАР.

Здешние пациенты были пожилыми, они курили, и почти у всех был бронхит. Они поступали с легочными инфекциями, которые критически влияли на способность дышать. И, потушив свои собственные сигареты, мы осматривали пациентов и затем начинали внутривенно вводить им антибиотики.

Проработав всю ночь, мы осматривали всех поступивших пациентов, чтобы оценить их состояние. Во время одного из таких утренних обходов больничных палат один из старших интернов подал мне картонный поднос с двумя предварительно заполненными шприцами и сказал, чтобы я вколол их «вон тому пациенту».

Он указал на пожилого мужчину с одышкой в другом конце комнаты и последовал за мной, чтобы посмотреть, что я делаю. Я смутно припоминал, что это задание было уже примерно пятым за тот вечер.

Для простого студента-медика старший интерн – фигура далекая и недосягаемая. Он уже сдал все экзамены и целый год продержался в отделении. У него есть боевые шрамы, и он знает, где спрятать скелеты. Если консультант – это полковник, то старший интерн – главный сержант. Если он говорит, что надо что-то сделать, то вы просто берете и делаете это.

Я взял картонный поднос и направился к указанной цели. Сказал пациенту, кто я такой и что я пришел сделать ему укол. Было слышно, как булькает у него в груди. Он посмотрел на мой белый халат и кивнул. В его положении ему не оставалось ничего другого.

Старший интерн наблюдал, как я впрыскиваю внутривенную инъекцию. Я знал, что это что-то вроде экзамена, и хотел сделать все правильно – мне важно было угодить интерну. Я тщательно следовал утвержденной технике, сделал все точно так, как меня учили, а затем поднял голову и взглянул на него, ожидая его одобрения.

– Что ты ему только что дал? – спросил он.

Я застыл с открытым ртом. Я ведь не спросил и не посмотрел. А просто вколол ему то, что мне дали.

– Кому ты только что дал лекарство? – Он попал точно в цель. Я дал его «вон тому пациенту», парню, которого я едва знал, который выглядел так же, как и все остальные больные с бронхитом в этом отделении.

Я опустил взгляд и посмотрел на мужчину, лежащего в кровати. И увидел именной браслет у него на запястье. До этого момента я вообще на него не смотрел. У пациента было имя. И я его не знал.

Я заметил, как он обменялся взглядом со старшим интерном, а тот подмигнул ему в ответ. А потом я посмотрел на пустые шприцы на картонном подносе.

– Извините, – промямлил я, совершенно обескураженный.

А ведь это мог быть хоть цианид! Я доверился человеку в белом халате, а пациент доверился глупому студенту-медику. Я знал об этом исследовании. Я даже изучал его, но никак не применил урок в реальной жизни.

Как тебе не стыдно, Бен! Это же вынужденное подчинение авторитетной фигуре в правильной униформе. И тут на меня нашло озарение.

Я пошел домой, взял учебник и открыл его на эксперименте, проведенном Стэнли Милгрэмом в Йельском университете. Он поручил добровольцам подвергать подопытного все более серьезным ударам электрическим током всякий раз, когда он не справлялся с простым заданием на запоминание. Градации на циферблате менялись от очень слабых 15 вольт до очень сильных 450.

На самом деле испытуемого не били током, и человек только притворялся, что испытывает боль. Единственным человеком, не знавшим этого, был тот, кто наносил удары. И если он по какой-либо причине колебался, ему давали простые инструкции, начиная от «Пожалуйста, продолжайте» и заканчивая «У вас нет выбора, кроме как продолжать».

Все испытуемые дошли до 300 вольт, а две трети прошли даже весь путь до максимальных 450 вольт, несмотря на хоть и притворные, но все же громкие крики жертвы.

А все потому, что кто-то авторитетный приказал им это сделать.

У вас нет выбора…

Несколько лет спустя в отделении я познакомился с пациентом с шизофренией. Он был примерно моего возраста, также происходил из среднего класса, получил хорошее образование и университетский диплом. Мы могли бы быть братьями. При поступлении в больницу с ним беседовал другой врач, который дежурил накануне вечером, поэтому мне пришлось опросить его впервые. Я спросил его, когда он заметил проблему. Теперь я понимаю, что такой вопрос был моей первой ошибкой. Если вы еще не поняли, большинство людей, поступающих в психиатрическую больницу, вообще не думают, что у них есть проблема, так что это был неправильный вопрос.

– Это было видение диплопии, которое зажгло последовательные разрывы. У меня не было представления о ветхости или избытке неадекватности, которым противостоит расчлененная совместная борьба за свободу. Я не думаю, что мы можем быть использованы нашим непоследовательным подходом для решения неизбежного парадоксального вызова.(Это была бредовая речь пациента, который придумывает новые слова и использует странные конструкции.) Он продолжал в том же духе около минуты, прежде чем остановился и посмотрел на меня. Я смог дословно записать только первые пару предложений.

– У меня с собой есть вся диссертация.

Он полез в сумку и вытащил большой сверток, поверх которого лежала газета пятилетней давности, второй страницей вверх. «Местный парень, Пол Кэррингтон, поступил в Оксфорд», – гласил заголовок.

– Мы так гордимся им, – сказал директор школы. – Он наш первый ученик, попавший в Оксбридж[23].

Пол выглядел на фотографии молодым и взволнованным, чисто выбритым, полным надежд и оптимизма, непохожим на бородатого и истощенного человека, который сидел передо мной.

– Это был заговор высшего уровня. Они придумали и стремились создать подобие солиптического очарования.

Я сделал еще несколько пометок. Конечно, это полная бессмыслица, но сказано это было так бегло и с такой убежденностью, что потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он совершенно не в себе. Это один из ключевых признаков психоза. Некоторые слова были просто неправильно использованы, но некоторые являлись неологизмами. Использование выдуманных слов не редкость при шизофрении.

Полу пришлось заново пройти обучение на последнем курсе, потому что он пропустил бóльшую часть года из-за неустановленной болезни. Он выкарабкался, но затем впал в психотический упадок. В конце концов друг пришел навестить его и застал дома одного, подозрительно выглядящего и испуганного. Окна в доме были заклеены фольгой, а в отключенном холодильнике было только двадцать бутылок минеральной воды. Телевизор повернут к стене, и на любом свободном месте в комнате виднелись приколотые газетные вырезки с теориями заговора. Его друг позвонил врачу, а тот вызвал общественную психиатрическую бригаду.

Они забрали его и положили в больницу. Он и не думал, что с ним что-то не так.

С чего бы ему так думать?

В том мыслительном хаосе, что был у него в голове, ему было трудно сформулировать природу заговора против него, но заговор этот для него был реален. Пациент изначально не хотел пускать к себе психиатрическую бригаду, поэтому им пришлось обратиться в суд, чтобы получить постановление, разрешающее проникать в частное жилище. И только после этого он был задержан и доставлен в больницу.

Мы потратили несколько дней на оценку его состояния. Физически он был в порядке, несмотря на недостаточный вес. Анализы на наркотики ничего не показали, а его пламенные речи намекали нам, что, скорее всего, это шизофрения. Я подошел к нему после обхода и сообщил, что необходимо начать курс лекарственной терапии – надо принимать антипсихотические препараты, чтобы попытаться уменьшить паранойю и нормализовать мышление.

– Вы пытаетесь избавиться от отравленного имущества, – сказал он сердито, что я понял как отказ.

Мы решили дать ему несколько дней на размышления, и я виделся с ним каждый день, чтобы попытаться объяснить, почему он так остро нуждается в лечении. С собой у него ничего не было. И во время одной из встреч он попросил разрешения сходить домой за какой-нибудь одеждой. Был, конечно, риск, что он не вернется, но его уже однажды госпитализировали, так что, если он сбежит, мы всегда можем вызвать полицию, которая вернет его обратно.

Я пошел вместе с ним к нему домой. Обычно это делает ассистент, но я сам хотел посмотреть, как он живет. И я получил очередной урок – увидел, как может выглядеть шизофрения.

НА ВХОДНОЙ ДВЕРИ БЫЛО ПЯТЬ ЗАМКОВ И ДВЕ ВИДЕОКАМЕРЫ. Я МЫСЛЕННО ОТМЕТИЛ ТОПОР В КОРИДОРЕ, И ПАЦИЕНТ ЗАМЕТИЛ, ЧТО Я СМОТРЮ НА НЕГО.

– Это для незваных гостей, – объяснил он.

Мне следовало уйти в тот момент, но я был молод и любопытен, а об оценке рисков тогда почти не говорили. О том, что он угрожал соседям топором, я узнал позже.

В коридоре валялся мусор: грязная разорванная одежда, обертки от еды и коробки с остатками недоеденной и оставленной гнить еды. Повсюду были разбросаны газеты, журналы и бутылки с водой.

Ковер исчез под горами мусора, его уже практически не было видно. Я заправил брюки в носки и постарался не вдыхать слишком глубоко. Тусклый свет голой лампочки отражался от фольги, аккуратно наклеенной на оконные стекла. В фольге я разглядел маленькие отверстия на уровне глаз – через них он, должно быть, выглядывал наружу из своей добровольной тюрьмы.

Он пояснил, что фольга для того, чтобы помешать секретным службам следить за ним. Машины, которые они использовали, могли изменить мысли и заставить думать, что существует заговор с целью контролировать и убить его. Пациент уже давно перестал смотреть телевизор, потому что в нем было излучение и через него можно было видеть и комментировать все, что он делал. Камеры ему были нужны, чтобы собрать доказательства заговора и передать их полиции. Оказывается, спецслужбы знали о нашем пациенте уже год, потому что он еженедельно приходил в местное отделение полиции, чтобы пожаловаться на заговор против него.

Я спросил его о недоеденной еде.

– Яд. Другое. Улики, – ответил он.

Мы обнаружили, что из-за полного беспорядка в голове ему удавалось лучше передавать смысл сказанного, используя просто отдельные слова. То, что он смог распознать, что другие его не понимают, и адаптировать свои слова, свидетельствовало о высоком уровне его интеллекта. Вскоре я обнаружил, что он ходил за едой по всему городу, никогда не брал одно и то же дважды, чтобы снизить риск отравления. Он ел примерно один раз в три дня или около того (этим объяснялась потеря веса).

ЕСТЬ ОН ХОТЕЛ, НО КАЖДЫЙ РАЗ ЖУТКО БОЯЛСЯ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ, ПОЭТОМУ СЪЕДАЛ ПОЛОВИНУ ТОГО, ЧТО КУПИЛ, ЧТОБЫ, ЕСЛИ ЕМУ СТАНЕТ ПЛОХО, ИСПОЛЬЗОВАТЬ ОСТАВШУЮСЯ ЕДУ В КАЧЕСТВЕ УЛИКИ ДЛЯ ПОЛИЦИИ.

Яд. Другое. Улики…

Он показал мне то, что описал как остальную часть своей диссертации: три огромные папки, полные параноидальных теорий заговора о секретных службах и крупной фармацевтической компании – бредни гениального сумасшедшего.

– Мне просто нужно больше думать над этим, – сказал он мне.

Мы без проблем вернулись в больницу, и я позаботился о том, чтобы одежду, которую он подобрал, хорошо постирали. Мои беседы с ним продолжались. Разговаривать было очень легко и интересно, но мы, похоже, так ни к чему и не пришли. С его точки зрения, с ним все было отлично. Его бред был последовательным и переплетался с переживаниями и галлюцинациями из телевизора.

На следующей неделе я снова обратился к своему наставнику.

– Он все еще отказывается от лекарств.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Я продолжу работать с ним.

– Сколько времени тебе нужно?

– Может, еще несколько дней, может, пару недель. – Ответ прозвучал как утверждение, но на самом деле был вопросом.

– А если он все равно будет отказываться?

Я не знал, что сказать.

– Еще несколько месяцев или год? – продолжала она. – Бен, он потерял связь с реальностью. Он тебе нравится, и ты отождествляешь себя с ним, потому что он напоминает тебе тебя самого.

Я посмотрел на нее и улыбнулся этому ее наблюдению.

– Вы правы. Я скажу ему, что ему нужно принять лекарство. Дайте мне двадцать четыре часа.

Она кивнула и улыбнулась в ответ. Одобрила этот план. Я пошел навестить Пола в отделении, используя новый подход.

Я был одет в халат и галстук и говорил более откровенно, чем обычно. Перестал притворяться его другом. Решил стать авторитетной фигурой. После короткой преамбулы я продолжил.

– Пол, мне нужно, чтобы вы начали принимать лекарства.

Я был непреклонен и напорист. Я был человеком в белом халате. Раньше я ходил без него, и вот я снова здесь, теперь в халате.

Он поднял руки вверх, ладонями ко мне.

– Это беспокойный ритм, который создает фармацевтическое отрицание. Я не могу принимать эти лекарства. Они убьют меня.

– Пол, я выписываю вам таблетки под названием «клопиксол». Если вы их не примете, нам придется сделать вам укол.

– Это незаконно. Я подам жалобу властям.

– Пол, у вас нет выбора. Вам нужно начать лечение.

Получилось!

Он посмотрел на меня и сдался. Он стал очень тихим, и за пять минут никто из нас не проронил ни слова. А это очень долго, если вы сидите с кем-то один на один в маленькой комнате. Все это походило на игру в гляделки, в которой нужно было победить во что бы то ни стало.

– Сегодня? – спросил он в конце концов.

Я кивнул.

– Я сейчас принесу таблетки.

Я пошел в кабинет сестер и взял его карту с назначениями. Внимательно наблюдал, как медсестра достала таблетку из пузырька и положила ее в маленький стаканчик. Я наполнил другой стакан водой и вернулся к Полу. Он сидел, обхватив голову руками. Я дал ему лекарство и воду.

Он пристально посмотрел на меня, когда брал таблетку, молча встал и вернулся в свою комнату.

Следующие несколько дней я почти не виделся с Полом. Он сидел в своей комнате и не хотел общаться. Согласившись на лекарство, пусть и неохотно, я думаю, он признал, что проблема существует и что последние несколько лет его жизни стали такими в результате его болезни.

Когда к нему стало возвращаться некоторое понимание ситуации, его настроение заметно ухудшилось. Он быстро впал в депрессию и подумывал о самоубийстве, поэтому ему понадобились антидепрессанты.

Я помню, как несколько недель спустя мы обедали с ним в столовой. Ему становилось лучше, мы строили планы относительно его возвращения домой.

– Бен, могу я спросить вас кое о чем?

– Конечно, – сказал я, пытаясь откопать мясо в моем рагу, высматривая кусочек помягче без жил и жира.

– Я видел, как много людей поступает в отделение. Большинство из них получают лекарства через пару дней. Их колют насильно. Почему вы и со мной не поступили так же?

Я решил говорить честно.

– Из-за неопытности. А потом мой наставник сказал мне, что вы напоминаете мне меня самого.

Пол улыбнулся, посмотрел на свою тарелку и отодвинул ее. Я подумал, не остаточный ли это симптом его болезни, но он прочитал мои мысли.

– Я ужасно растолстел – все это чертово лекарство. – А потом он сказал еще кое-что, и это глубоко запало мне в душу. – Спасибо вам за вашу неопытность.

Пол выписался из больницы примерно через месяц. Он продолжал принимать лекарства, и, когда я в последний раз слышал о нем, он читал лекции по философии в университете.

Экзамены: мыло в глазах

Если бы вы учились на последнем курсе медицинского факультета и вдруг поняли, что сейчас середина марта, а выпускные экзамены уже в июне, вы бы поняли пациентов с тревожными расстройствами или депрессией. Они почти как эти студенты-медики накануне выпускных экзаменов. Тревога не обходится обычно без легкой депрессии, и депрессия, даже самая незначительная, сдобрена, как правило, щедрой порцией тревоги.

Мне по-прежнему было всего двадцать два. Несмотря на то что навязчивые идеи утихли еще в позднем подростковом возрасте, тревога и склонность к депрессии никуда не делись. Я был таким всю жизнь. Вероятно, мне даже не следует использовать термин «депрессия» – ведь у меня и правда все было не так плохо, как у моих пациентов. Я имею в виду всего лишь постоянное самокопание, чувство потери и дурные предчувствия как эффект хронической усталости. Самое плохое, что со мной бывает, – пару дней в год я не могу смотреть в лицо этому миру, не хочу даже вылезать из постели. Читать или работать в такие периоды я тоже не могу – мой мозг велит мне остановиться. Сосредоточиться не получается. У меня нет сил.

Я ОТНОШУСЬ КО ВСЕМУ НЕГАТИВНО. ВСЕ, ЧТО Я МОГУ ДЕЛАТЬ, – СМОТРЕТЬ ТЕЛЕВИЗОР, НО ЭТО УГНЕТАЕТ МЕНЯ ЕЩЕ БОЛЬШЕ. ТАК ЧТО Я СПЛЮ. ВО СНЕ МОЕ СПАСЕНИЕ И ЛЕКАРСТВО.

Я называю это время «дни зеленой тоски». Даже у Уинстона Черчилля они случались, так что мне даже нравится: можно смело ставить себя в один ряд с великими людьми.

Однажды я разговорился об этом со своим коллегой, даже скорее другом, Милтоном. Я встречаюсь с ним, когда я счастлив и когда мне грустно, так что в этом смысле он идеальный товарищ. Я рассказал ему о некоторых недавних происшествиях на работе. Сказал, что у меня проблемы со сном и я чувствую себя разбитым. Он выслушал спокойно и внимательно, а потом просто пожал плечами. Но это не было равнодушным пожатием плечами. Это был жест, выражающий надежду и интерес: «Может быть, все не так плохо, как тебе кажется». Если бы наша беседа была консультацией частного психолога, то один только этот жест стоил бы гонорара за весь сеанс терапии.

– Что ты делаешь, когда просыпаешься?

– Я пытаюсь заснуть.

– А что делаешь, если не можешь?

– Я поставил перед своим домом деревянную скамейку из дома родителей. Я сижу там и смотрю, как встает солнце.

Милтон улыбнулся.

– Звучит мило.

Я вздохнул.

– Так и есть.

Когда у меня хорошее настроение, разные разговоры не доставляют мне стресса. Я люблю общаться и никогда не терял контакта с реальностью. Но бывают моменты, когда я чувствую себя как в эйфории, почти до предела заряженным. Синапсы в моих нейронных связях вспыхивают и сверкают, как молнии, я становлюсь чересчур общительным, либидо растет, а мышление ускоряется. Кстати, скорость, с которой синапсы общаются друг с другом в мозгу, – это главное. В такие моменты скорость обработки данных в моей голове, которая и так вполне высокая, увеличивается раз в десять.

Я могу быстро схватывать информацию, обрабатывать факты, устанавливать связи, у меня появляется множество идей. Не все из них умные и крутые, есть откровенно глупые, но в таком потоке иногда рождаются классные проекты и планы, над которыми я могу поработать позже, когда эйфория спадет и настроение придет в норму. Обычно я быстро прихожу в себя, иногда даже слишком скоро.

В наши дни все говорят о психическом здоровье, и в этом нет ничего плохого, но разговоры о легкой депрессии в кафе с друзьями далеки от того, чем занимаюсь я. Я стараюсь не брать в терапию людей с не совсем явными биполярными расстройствами, с тревогой, легкой депрессией или ОКР. И, наверное, я не случайно выбрал область именно судебной психиатрии, потому что там я могу полностью абстрагироваться от пациента, могу сосредоточиться на внешних правилах, законах, установленных обществом, судах и тюрьмах и судить о том, что нормально, а что нет, что является приемлемым поведением.

КОГДА МЫ ИМЕЕМ ДЕЛО С ПРЕСТУПНИКАМИ, НЕКОТОРЫЕ ИЗ НИХ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРОСТО ПЛОХИЕ ЛЮДИ – ОТПРАВИТЬ ИХ В ТЮРЬМУ И ВЫБРОСИТЬ КЛЮЧ!

Но иногда перед вами человек, который настолько нездоров, настолько поглощен психозом, что даже самый хладнокровный наблюдатель не может возлагать на него вину за содеянное им.

Как-то я делал доклад, в котором утверждал, что человек, убивший незнакомца в универмаге, настолько нездоров, что юридически его следует считать невменяемым[24]. Суд согласился. Дело было так. Человек убил кого-то, потому что инопланетяне вылезли из кассового аппарата, пробрались в его мозг, и тогда он понял, что мужчина, обслуживающий его, на самом деле не кассир, а предводитель инопланетян, намеревающихся уничтожить Землю. И… убив его, он сел в электромобиль и перерезал себе горло. В этом случае наказание за содеянное уходит далеко на второй план.

Вот еще похожий случай. Человек убил своего горячо любимого отца вскоре после перехода на новый препарат инсулина, который лишил его способности распознавать надвигающуюся гипогликемию. А затем по рассеянности сделал себе еще одну инъекцию инсулина и отправился сидеть в гостиную, имея необычайно низкий уровень сахара в крови. Потом он пришел в себя, но потерял память – его головной мозг хоть и незначительно, но был поврежден. Так как сознание человека было явно нарушено, вопрос о виновности или невиновности решается довольно просто.

Но, как говорится, легкие случаи – это просто; остальные 99 % – трудные.

И до сих пор я рассказывал в основном о психозе. Как правило, легче понять людей, совершающих плохие поступки, если они бредят или слышат голоса, чем если просто страдают депрессией. Отчасти это происходит потому, что мы не сразу ассоциируем депрессию с угрозой.

На женщину напали на пустыре всего в нескольких метрах от ее дома. Полиция разыскивает мужчину, страдающего легкой депрессией. Это просто не имеет смысла.

Но такое и правда случается.

ЛЮДИ МОГУТ СОВЕРШАТЬ ПЛОХИЕ ПОСТУПКИ, БУДУЧИ В ДЕПРЕССИВНОМ СОСТОЯНИИ.

Однажды я опрашивал восьмидесятилетнего мужчину, который задушил свою здоровую шестидесятилетнюю жену. У него незадолго до преступления диагностировали болезнь Паркинсона, что, по его словам, явилось отчасти причиной, по которой он задумался о самоубийстве. Его дети не поверили в эту версию. А он принял десять таблеток парацетамола, думая, что этого достаточно, чтобы умереть. Конечно же, он не умер. Через неделю после поступления в больницу он подошел к окну, открыл его и выпрыгнул. Он умер.

Депрессия – это не просто плохое настроение, во всяком случае с точки зрения психиатра. Плохое настроение – это всего лишь один из симптомов депрессии, которая может быть легкой, умеренной или тяжелой. И на самом дальнем конце спектра вы можете увидеть бред и галлюцинации. Раньше это состояние называлось психотической депрессией, что отличало ее от так называемой невротической депрессии, которой «нормальным» людям позволено страдать просто по причине превратностей судьбы.

За три месяца до экзаменов и окончания обучения произошло много всего.

К тому времени я жил с Джо, моей будущей женой, в квартире на юге Лондона. Мы оба усердно работали, и она, вероятно, была права в том, что я волновался больше, чем следовало.

Каков инкубационный период ветряной оспы? Как снять боль во время родов? Что делать при кровотечении? Как диагностировать врожденную миотоническую дистрофию? Кто съел весь хлеб?

Я встаю, когда еще нет и 6 утра, работаю до 11 утра, потом перекусываю и устраиваю сиесту, днем немного читаю, а к 5 часам вечера пора заканчивать работу. В 8 вечера я уже с нетерпением жду, когда лягу спать, а к 9 часам вечера требуется мое присутствие, поскольку «это особый случай» или кому-то понадобилась неотложная медицинская помощь… И тут уже непонятно, кто кому должен помочь, потому что я лично к этому времени уже падаю.

Джо, наоборот, начинает оживать лишь в полдень. Обычно она до 4 часов вечера бродит по квартире, постоянно отвлекаясь, и только к 7 часам вечера начинает всерьез работать. Когда именно она заканчивала, я так и не узнал, но порой она приходила спать ровно в тот момент, как я собирался вставать. В общем, в нашей кровати всегда спал только кто-то один.

– Почему ты встаешь так рано? Как будто у тебя депрессия или что-то в этом роде.

Обвинение в тот момент было несправедливым, и да, я не просто бросаюсь словами. Это было именно обвинение. Однажды, несколько лет спустя, я предположил, что она, возможно, немного подавлена, на что ее реакция была весьма бурной: я еще никогда не видел ее такой сердитой! Как будто я обвинил ее в каком-то смертном грехе.

Однако Джо была права, когда указала на возможность депрессии, основываясь на раннем пробуждении по утрам. Нарушение сна – это один из симптомов, а все они связаны с настроением. Конечно, в этом вопросе нельзя быть категоричным, но все же люди с тяжелой депрессией часто просыпаются рано по утрам.

Получается, что мы с Джо почти не видели друг друга первые пятнадцать лет наших отношений. И я не преувеличиваю и с годами все чаще задаюсь вопросом: почему так вышло? Мы работали младшими врачами, и нам надо было в семь раз больше времени, чтобы построить такие же «отношения», что и нормальным людям (как у собаки – год за семь). Получается так. В общем, видимо, только то, что мы оба работали в одной сфере, помогло нам сохранить нашу связь.

ИТАК, ПОМИМО НАРУШЕНИЙ СНА, ЛЮДИ, СТРАДАЮЩИЕ ДЕПРЕССИЕЙ, ПЕРЕСТАЮТ ПОЛУЧАТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ ВСЕГО, ЧТО ВОКРУГ, И ОТ ЖИЗНИ ВООБЩЕ.

Это называется ангедония, и это состояние ужасно. Неудивительно, что многие начинают думать о «поездке в Швейцарию в один конец»[25]. Человек перестает делать то, что ему обычно нравится: перестает есть, постоянно ощущает усталость, чувствует себя никчемным, виноватым и не может сосредоточиться. Если вы находите у себя все эти симптомы, неудивительно, что вас могут начать посещать мысли о самоубийстве.

ПЕРЕД ВАМИ БУКВАЛЬНО ВСТАЕТ ВОПРОС: «БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?» ЭТО И ЕСТЬ ДЕПРЕССИЯ.

Впрочем, названные симптомы – это далеко не полный список. Но я бы поставил диагноз «депрессия», основываясь даже на некоторых из них: плохое настроение, грусть, даже слабовыраженная, ощущение безнадежности и опустошенности, как в дождливые выходные в Женеве, – этого достаточно.

Наши дни и недели проходили в квартире на юге Лондона, а вся наша жизнь вращалась вокруг предстоящих экзаменов. Зная о психиатрии столько, сколько мог знать любой студент-медик, я, естественно, надеялся, что на выпускных экзаменах по медицине мне достанется случай из психиатрии. Мы с женой подсчитали: у меня был для этого 25-процентный шанс. Но это очень мало (если только вы не участвуете в лотерее), и надежда на успех была весьма призрачной. С такой же вероятностью можно было получить для разбора на экзамене случай из педиатрии. А я действительно не разбирался в педиатрии.

Наконец, был 50-процентный шанс вытянуть случай из общей практики, что было прекрасно, потому что тогда я мог бы поиграть со своим стетоскопом.

Я отправился на выпускные экзамены в Кингз, прямо напротив Модсли. Пока я шел, я думал, буду ли я там когда-нибудь работать. Я остановился, чтобы оглядеть здание, и вдруг почувствовал острую боль в глазу. Я начал тереть его и почувствовал на лбу что-то похожее на мыло. И не только на лбу.

Я нашел ближайший туалет и направился прямиком к зеркалу. Возможно, всему виной волнение, возможно, кратковременная потеря внимания – со мной такого никогда не случалось ни до, ни после, – но оказалось, что я не смыл шампунь с волос.

Я могу вспотеть даже морозным утром, а тут обещали жару – ту самую влажную лондонскую, когда абсолютно все мечтают отползти в тенек и устроить какой-нибудь пикничок. В общем, мое волнение и духота в поезде сделали свое дело.

Я был весь в пене. Причем буквально!

Довольно много пены стекло с волос и просочилось за воротник рубашки и пиджака. Мне пришлось снять и прополоскать одежду и сунуть голову под кран. Короче говоря, я принял душ второй раз за день.

Я как раз одевался, как в туалет вошел мужчина, чтобы воспользоваться писсуаром.

– Тяжелая ночь? – спросил он, глядя, как я натягиваю промокшую рубашку. У него был бейдж с именем, впрочем, я его так и не рассмотрел. Помню, я увидел только, что мужчина был педиатром-консультантом.

– Нет, я в порядке, спасибо. У меня сегодня выпускные экзамены.

Он посмотрел на меня так, как будто я говорю что-то странное, – теперь я понимаю, что я так же иногда смотрю на своих пациентов, когда они рассказывают мне что-то диковинное о себе.

«У меня во влагалище живет маленький человечек».

«Это не микроволновая печь, это космический транспортер».

– Удачи, – весело сказал он, и я отметил, что он прошел мимо кранов и не остановился, чтобы вымыть руки.

Я направился в экзаменационный центр и назвал свое имя старшему ординатору, которая отвечала за организацию экзаменов в тот день.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Да.

– Просто ты выглядишь немного… мокрым. Ладно, твой пациент только что поступил, так что, если ты сейчас пойдешь в шестую палату, у тебя будет сорок пять минут.

Я открыл дверь в шестую палату и увидел женщину лет тридцати с ребенком, сидящим у нее на коленях. Ни один из них не выглядел счастливым.

– Доброе утро, – сказал я, представившись.

– Здравствуйте, – сказала она. – Меня зовут Джейн.

Ровный, монотонный голос, без психомоторной заторможенности, без улыбки, без дрожи, хороший зрительный контакт.

– Кто мой пациент? – с надеждой спросил я.

Она пожала плечами, а затем указала на ребенка.

– Джонни.

Вот черт. Педиатрия. Я вытянул короткую соломинку. Жизнь кончена. Меня ждет пересдача в ноябре.

– Что с ним такое? – спросил я.

Я подумал, что на данном этапе буду задавать абстрактные вопросы.

– Я не должна вам говорить.

Дважды черт.

Это правда. Когда пациенты участвуют в экзамене для врачей, особенно вредные старшие ординаторы советуют больным не говорить, что именно с ними. Некоторые особенно старательные пациенты принимают все всерьез и не дают начинающему врачу вообще никаких подсказок…

– Итак, какие у вас симптомы?

– Я не могу сказать.

…в общем, оказалось, что я попал именно в такую ситуацию.

Я проявил настойчивость и поговорил с Джонни. Ему было пять, и он мало что мог мне рассказать, кроме того, что не может нормально стоять. Я позволил ему поиграть с медведем-коалой на моем стетоскопе, позаимствованном у Джо тем утром.

– Я часто падаю, – сказал он. – Я не могу подняться по лестнице.

К этому моменту ему стало скучно (это то, что я часто замечал в педиатрии), и он ушел играть с игрушками в углу палаты.

Джейн просто смотрела, как он уходит, и в ее глазах стояли слезы.

– Как вы? – спросил я.

Она обхватила голову руками и разрыдалась. Она плакала, казалось, целую вечность. Я уже потерял все шансы сдать экзамен, поэтому просто позволил ей выплакаться.

В конце концов она остановилась, подняла глаза и, казалось, впервые увидела меня.

– Почему вы весь мокрый?

Я рассказал ей, и она сперва слегка улыбнулась, а потом изо всех сил старалась сдержать смех. Это была не эмоциональная нестабильность, ей просто нужно было избавиться от болезненной озабоченности по поводу своего сына. Ей нужен был тонизирующий напиток, праздник, смешной фильм, желательно еще антидепрессанты, а получила она мокрого, встревоженного студента-медика, сдающего выпускные экзамены.

– Вам сейчас очень плохо? – спросил я.

– Да, – сказала она, постепенно успокаиваясь. – Я все время плачу. Я устала и не думаю, что смогу так жить дальше. Я буду жить, но только для него.

– А как со сном?

Она покачала головой.

– Постоянно не могу уснуть. Напиваюсь, чтобы заснуть. Просыпаюсь в ужасном настроении в четыре утра.

– Осталось пять минут, – раздался крик старшего ординатора. Я почти забыл о Джонни и даже не осмотрел его.

– Могу я сказать экзаменаторам, как плохо вы себя чувствуете? Вам нужна помощь.

Она кивнула.

– Помощь мне не помешает. Я хочу, чтобы они знали, как все сложно.

Я посмотрел на свой пустой лист бумаги, и она положила свою ладонь на мою руку.

– Позвольте мне рассказать вам о Джонни, – сказала она. – Я мать-одиночка. Мне тридцать два – это мой первый и единственный ребенок. У него мышечная дистрофия Дюшенна. Это сцепленное с Х-хромосомой нервно-мышечное заболевание. Но врачи думают, что происходит много новых мутаций, поэтому часто в семейном анамнезе нет ничего похожего. Я пыталась найти отца, но он уехал из страны. Джонни рассказал вам о слабости, и это типично – проявляется в три года или около того, диагностируется с помощью анализа ДНК и биопсии. Если вы посмотрите на его ноги, то увидите заметную псевдогипертрофию. Прогноз ужасный. – Она понизила голос до шепота. – Сегодня днем ему снимают мерку для наложения шин на ногу. Врачи считают, что к десяти годам он окажется в инвалидном кресле. Вот почему я согласилась сделать это. Его ждут прогрессирующая слабость, проблемы с позвоночником. И сердечно-сосудистые осложнения, тогда…

А потом она замолчала и позвала Джонни. Он посмотрел на нее снизу вверх и с трудом приподнялся из положения на коленях.

– Посмотрите, как он передвигается. Это потому, что у него слабые ноги.

Вошел старший ординатор.

– Время вышло.

Я взял Джейн за руку.

– Спасибо.

И она подмигнула мне.

– Я ничего ему не говорила, – крикнула она старшему ординатору, которая как-то криво и зло улыбнулась и сказала мне идти прямо в экзаменационную комнату.

В помещении сидели мужчина лет пятидесяти и женщина помоложе.

Трижды черт.

Это оказался тот самый мужчина из туалета, и сразу стало ясно, что он тоже меня узнал.

– Вы не захватили с собой полотенце, – сардонически заметил он.

– Я не Форд Префект[26], – сказал я. Я был большим поклонником книги «Автостопом по галактике», и носить с собой полотенце считаю важным, но я потерял его.

– Расскажите нам о пациенте.

У экзаменатора был важный вид господина. Как будто женщина рядом с ним сидела здесь только для того, чтобы заполнять бумажки. За следующие тридцать минут она заговорила только один раз.

Я кладу перед собой свои наспех нацарапанные заметки. Одна страница о Джейн и вторая о Джонни. Теперь я удивляюсь, что на меня нашло, но в тот момент мне казалось, что это того стоило. Я нажал кнопку «Играть» и взял записи о Джейн.

– Я осмотрел тридцатидвухлетнюю женщину с годичной историей плохого настроения, нарушением сна, ангедонией и чувством беспомощности.

– Стоп, стоп, стоп.

Педиатр помахал рукой, а затем посмотрел на лежащие перед ним записи. Он повернулся к женщине справа от него, но она смотрела на меня.

– Почему вы весь мокрый? – спросила она.

– Гипергидроз, – солгал я.

Она наклонилась вперед.

– Чрезмерное потоотделение.

Мужчина-экзаменатор сердито посмотрел на нее и снова взял инициативу в свои руки. Возможно, женщина тоже была педиатром, но я так и не узнал этого.

– Вас послали осмотреть Джонни, пятилетнего ребенка.

– Да, он был со своей матерью. Но я опрашивал тридцатидвухлетнюю женщину, страдающую депрессией.

Они вызвали старшего ординатора, ту, что со злой улыбкой, и спросили ее, сказала ли она кандидату номер 1656, что это педиатрический случай.

Она посмотрела на меня, а потом снова на консультанта.

– Нет, – призналась она.

Педиатр с каждым мгновением становился все краснее и злее, и я, будучи начинающим психиатром, конечно же, это заметил.

– Позвольте мне рассказать вам о матери, – предложил я. – А потом я расскажу о Джонни.

Вероятно, потому, что он не нашел ничего, что могло бы помешать мне сделать это, он коротко кивнул в ответ. Женщина справа от него улыбалась, казалось, сама себе.

– Как я уже говорил, Джейн тридцать два года…

Я продолжал утверждать, и, как мне казалось, успешно, что у нее было депрессивное расстройство, вызванное отсутствием социальной поддержки при уходе за Джонни.

– Вы врач Джонни? – спросил я наконец.

– Нет.

У него было каменное лицо.

– Пожалуйста, не могли бы вы связаться с его лечащим врачом и провести обследование его матери? Ей необходимы антидепрессанты, и она нуждается в социальной поддержке.

Он не столько ответил, сколько слегка зарычал, что я воспринял как «да».

Женщина справа от него прикрыла рот рукой и отвернулась.

Затем настала его очередь. Я, возможно, и выиграл первый раунд, но теперь настал его черед, и мы играли на его поле.

– Итак, вы сказали, что расскажете нам о Джонни, – усмехнулся он. – Пожалуйста, будьте так любезны, изложите нам его случай.

Зритель справа от него выглядел обеспокоенным.

– Джонни, – нерешительно начал я, – пятилетний мальчик с мышечной слабостью, начавшейся в три года. Его состояние, по-видимому, прогрессирует. – Я продолжил перечислять его проблемы с подвижностью. – Я бы хотел сделать биопсию мышц, но очевидно, что у него мышечная дистрофия. У него уже проявился знак Гауэрса[27]. Он подталкивал себя вверх, используя руки. – Это я и сам знал. – Я рассматривал детскую миотоническую дистрофию в качестве основного отличия, но, учитывая отсутствие лицевой или периферической слабости, это, скорее всего, болезнь Дюшенна.

Я остановился, чтобы дать им осознать это, и увидел, что члены комиссии сверяют то, что я сказал, с записями перед ними. Женщина радостно кивнула, а педиатр сердито посмотрел на меня.

– А что насчет прогноза? – спросил он.

– К сожалению, – сказал я с самым лучшим выражением лица, на которое я был способен и которое годится для «плохих новостей» (по сути, я скопировал его у Джейн), – его мышечная сила будет уменьшаться, и подозреваю, что годам к десяти он станет инвалидом. После этого, ну, почти наверняка его ждут инвалидное кресло, прогрессирующая слабость и все связанные с этим респираторные и сердечно-сосудистые осложнения.

– Хорошо, – сказал педиатр, готовясь к бою. – Расскажите мне о наследственном факторе болезни Дюшенна.

Я изобразил задумчивый взгляд, как бы желая показать, что вспоминаю информацию, полученную несколько лет назад.

– Это наследственное рецессивное, сцепленное с Х-хромосомой нервно-мышечное заболевание, я, кажется, припоминаю. Однако высока частота новых мутаций. К сожалению, отца нет рядом, и с ним невозможно связаться.

– Спасибо, – сказал педиатр, у которого закончились боеприпасы, но он все еще искал, за что зацепиться. – Скажите мне, почему вы мылись в туалете сегодня утром?

Я сказал ему правду.

– На самом деле это очень глупый случай, смешное недоразумение. Я так волновался из-за сегодняшнего экзамена, что забыл смыть шампунь с волос.

Прошло около десяти секунд, но я увидел, как его поза стала более расслабленной.

– Какую специальность вы хотите получить? – спросил он.

– Психиатра, – гордо сказал я.

– Спасибо, черт возьми, за это, – ответил он.

Работа в больнице: врач в белом халате

Истина в том, что к концу смены белоснежный халат врача покрывается пятнами мокроты, мочи, кала, рвоты и крови.

Я познал эту истину, проведя пятьдесят шесть часов длинных выходных, после которых меня вызвали взять кровь в одну из палат больницы Святого Иуды. Обычно я там не работал, поэтому пациента видел впервые.

Он был госпитализирован после кровавой рвоты и ждал операции. Прежде чем пойти к нему, я ознакомился с картой. Там было не так много подробностей – о семье, о детях, о том, кем он работал. Только то, что он переболел желтухой, слишком много пил и в прошлом страдал депрессией. Я загрузил свой картонный поднос всем, что мне было нужно, и подошел к койке. На пациенте была ярко-желтая пижама, и невозможно было сказать, где она заканчивалась и начинался он сам. Я прозвал его «Желтым человеком». Один из анализов был очевиден: нужно было проверить, достаточно ли его печень вырабатывает вещества, необходимого для нормальной свертываемости крови. Из его носа текла тонкая струйка свежей крови.

После многих лет пьянства печень превращается в твердый кусок мяса, утрачивает свою жизненно важную функцию и нарушает работу соседних органов. Это случается со многими алкоголиками. Печень могла бы сказать: «Кому вообще нужна поджелудочная железа? Все, что она делает, – это вырабатывает инсулин. А я сортирую холестерин, произвожу гормоны и желчь, вывожу токсины из организма, запасаю энергию, слежу за свертываемостью крови – ладно, согласна, в последнее время я немного сдала позиции, не буду спорить. Но даже не упоминайте о желчном пузыре! Что такого чертовски сложного в хранении желчи? И он только смотрит, как мимо него проходит еда. И вы называете это работой?»

К сожалению, годы жестокого обращения с собственным телом привели к тому, что вены в пищеводе превратились в варикозные шишки, похожие на геморрой, а мы все знаем, что геморрой может кровоточить. Варикозные расширения вен кровоточат еще сильнее, и довольно трудно заклеить эти пробоины пластырем.

Печень моего пациента не всегда была такой бедной и печальной. Когда-то она была нормальным, счастливым органом, полным надежд, но после пары тысяч рюмок она опустилась и в конце концов совсем потеряла уважение к себе. Затем ее хозяин разозлился и оттолкнул окружающих.

Мне он напомнил женщину с хронической шизофренией, которую я наблюдал. Термин «хронический» на языке врача – это антоним острому или внезапному. Само по себе данное слово не означает ничего плохого, но, когда вы теряете инициативу, напористость и индивидуальность, это далеко не хорошо.

Та женщина с шизофренией работала в кондитерской компании и выполняла контроль качества. Я наблюдал ее в амбулаторных условиях примерно через тридцать лет после первого проявления шизофрении, и с тех пор ее жизнь медленно шла на спад.

Я спросил ее, в чем заключается ее работа. Она сказала мне, что наблюдает, как продукты проходят мимо производственной линии, и, если что-то из них было испорчено, она выбрасывает их в мусорное ведро.

– И это все? – спросил я.

Она кивнула.

– Разве это не скучно?

Не знаю, почему я это сказал, мне до сих пор стыдно.

– Нет. – Она вдруг оживилась. – Иногда мы меняемся местами, и я смотрю, как мимо проплывают шоколадные пирожные.

Если подумать, то эта история действительно подходит для описываемого случая.

Все дело в потере достоинства.

Я погуглил ту бисквитную фабрику. Она закрылась еще до того, как я встретил мою пациентку.

После всех этих лет самым теплым и гордым воспоминанием, которое у нее осталось, было наблюдение за проносящимися мимо пирожными.

Но ведь могло бы быть еще хуже! Я не думаю, что в наши дни она вообще устроилась бы на работу. Когда я спрашиваю пациентов, чего они хотят, они не говорят о том, что хотят исцелиться или перестать принимать лекарства. Все без исключения заявляют мне, что хотят достойную работу – что-то делать, где-то жить и кого-то любить.

Вот она, главная неудовлетворенная человеческая потребность.

Когда я вернулся в отделение, мой «Желтый человек» вел себя со мной очень мило, и, поскольку меня больше никуда не вызывали, мы немного поговорили, но в основном я просто сидел и слушал. Пациент потерял всех. Его брак распался много лет назад, и он перестал общаться со своими детьми. Он был бездомным и давно остался без работы.

Как я теперь понимаю, я думаю, он знал, что умирает, и потратил несколько минут своей уходящей жизни, чтобы поговорить со мной о тех немногих вещах, которыми гордился. О том, что пытался все исправить, и о том, что ему невыносимо жаль, что жизнь так сложилась.

Потом он посмотрел на меня и попытался что-то сказать, но из него вырвался только литр крови.

Я знаю, о чем вы думаете. Как мы так резко пришли к целому литру крови? И вы правы. Но когда варикозное расширение вен пищевода кровоточит, оно делает это очень сильно. И если нет возможности ввести в пищевод трубку Сенгстакена – Блейкмора[28], чтобы надавить на варикозные вены, то дело плохо. Кровь просто продолжает идти. И вообще не сворачивается.

Я увидел, что медсестра вызывает реанимационную бригаду. Пациент резко подался вперед, я подхватил его. Вокруг нас стоял шум, и, хоть шторы были задернуты, все это видели. Все пациенты пристально наблюдали за происходящим, их лица оставались бесстрастны, но при этом умоляли меня что-нибудь сделать.

Пожалуйста, доктор. Спасите его. Спасите меня.

Я все еще держал его. Мне казалось, что я смотрю на него издалека. Я словно смотрел на фотографию и видел, как держу пациента на руках, а его рвало кровью куда-то мне за спину.

Я ПОЛОЖИЛ МУЖЧИНУ ПЛАШМЯ НА КРОВАТЬ И НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ДЕРЖАЛ, ОБНИМАЛ, УТЕШАЛ И УДЕРЖИВАЛ ЕГО, ПОКА ОН УМИРАЛ. ЭТО БЫЛО САМОЕ БОЛЬШЕЕ, ЧТО Я МОГ ДЛЯ НЕГО СДЕЛАТЬ В ТОТ МОМЕНТ.

На короткое мгновение мы остались только вдвоем, больше вокруг никого не было, затем к нам подбежала реанимационная бригада, чтобы оторвать нас друг от друга и начать свою бесполезную уже работу… Все было как в замедленной съемке.

А кровь продолжала литься. Поскольку я был медиком, мои знания все же взяли верх над чувствами. Я встал и начал пропихивать в умирающего трубку. У него все еще прощупывался пульс, и, когда его не рвало, он пытался дышать. Реанимационная бригада взялась за дело, а я отступил назад, пока не почувствовал штору позади себя. Следующие тридцать минут я просто наблюдал за ними.

После того как они ушли, я заполнил карту и записал в конце время смерти. Я вернулся и сел на край его кровати. У коек всех остальных пациентов шторы были задернуты, так что казалось, что палата пуста.

Медсестра принесла мне чая.

– Ты в порядке? – спросила она.

Я молча кивнул.

Передавая мне кружку, она поскользнулась на окровавленном полу, схватилась за окровавленные простыни, и они съехали с кровати. Она соскользнула на пол и упала на колени прямо в кровавое месиво. Я помог ей подняться, и мы сели рядом. Она смотрела, как я пью чай, а я глядел на нее, а потом мы встали и вышли. Я никогда не знал ее имени. Мы оба были сломлены, хромы и окровавлены.

Я помню, как позже смывал его кровь. Я подставил туфли под кран, чтобы сполоснуть их, и смотрел, как вода образует маленькие ручейки на полированной коже.

Каждый раз, размышляя об этом случае, я понимаю, что плачу…

Прошли годы с тех пор, как «Желтый человек» умер у меня на руках. Это было время наполненной профессиональной жизни. А я все не переставал и не перестаю думать о нем. Конечно, не с такой тревогой, как раньше, и эти мысли меня сейчас уже так сильно не расстраивают, но тот случай навсегда со мной.

«Желтый человек» покончил с собой. Это не было самоубийством в прямом смысле слова, но вполне могло бы им быть. Он не заколол себя, не поджег свое тело и не прыгнул с моста, но он мог бы это сделать. Просто он совершал самоубийство медленно, используя алкоголь.

Он не оставил записки, но это не важно, потому что так вообще мало кто из нас делает.

Обучение на психиатра

– Кстати, почему ты стал психиатром? – спрашивает Элейн, когда приносит мне на подпись несколько рецептурных бланков.

– По правде сказать, не знаю. В то время это казалось хорошей идеей. А почему ты стала медсестрой?

– Все началось с того, что нужно было чем-то заняться. Я поссорилась со своими родителями. Знаешь, я была довольно непокорной.

– Ты шутишь?

– Правда. Но потом у меня внутри просто что-то щелкнуло. Мне нравится разбираться с проблемами людей. Собственно, поэтому мы все этим и занимаемся, правда же?

– Как твоя дочка? – спрашиваю я.

У дочери Элейн расстройство пищевого поведения, и она недавно снова начала ходить в школу.

– Ей намного лучше. Она делает уроки. Школа действительно помогает ей.

Элейн берет пачку заметок с моего стола и пролистывает их.

– Эй, это личное.

– Кто такой Рой? – спрашивает она, игнорируя меня.

Я отбираю у нее заметки и снова кладу их на свой стол.

– Рой был первым человеком, с которым я общался как психиатр. В мой самый первый день.

– И ты вылечил его? – спрашивает она, широко раскрыв глаза от напускного удивления, и это совсем на нее не похоже.

– Ну хватит шуток. Пообедаем позже?

– Конечно. В час дня. Ты сможешь рассказать мне все о Рое.

– Только не в столовой, – кричу я ей вслед. – Мы пойдем на обед в ресторан.

Но она уже не отвечает.

Прежде чем отправить заметки о случае Роя в «ящик для хранения», я прочитал их. То был первый день работы психиатром в больнице Святого Иуды. Пациент пришел, жалуясь на то, что его слишком сильно трясло, и медсестры вызвали меня осмотреть его.

Было 11:15 утра. К этому времени я проработал в области психиатрии ровно два часа пятнадцать минут. Я сделал несколько анализов крови, осмотрел пару человек в отделении и обнаружил беспорядок во врачебных делах.

Больница Святого Иуды, надо сказать, находится не в лучшей части города. Это неблагополучный район, и какое-то время в нем был зафиксирован самый высокий в стране уровень квартирных краж со взломом. Высокая безработица, низкие доходы, наркотики – вот общая картина.

У Роя была шизофрения. Это заболевание встречается у одного человека из ста. Он принимал антипсихотические препараты и говорил, что его все время трясет. Я расспросил его о болезни, и он рассказал мне, что стал страдать паранойей, когда ему было около двадцати. Он верил, что духи говорили о нем и контролировали его действия. В хорошие времена к этому его глубоко личному ощущению добавлялись симптомы, когда ему было плохо, он кричал на людей на улице. Он винил в своей агрессии лекарства, но при этом употреблял все больше сканка (разновидность каннабиса). Со временем уровень тетрагидроканнабинола (ТГК) в коммерчески доступном каннабисе возрос с 2 % до целых 28 %, что порождало еще больше причин для возникновении психоза и зависимости. Ни в коем случае не желая выказать осуждение, я все-таки придерживаюсь мнения, что марихуана – это плохо, особенно если у вас уже диагностирована шизофрения. А у Роя была шизофрения, и он курил сканк, в котором много ТГК.

– Голоса, – сказал он, – они управляют мной; заставляют меня действовать.

Ощущение, что ваши действия контролируются, является хорошо узнаваемым симптомом психоза. Это своего рода феномен пассивности, и он может быть ужасно навязчивым. Больные чувствуют, что должны подчиняться какой-то внешней силе, как если бы они были марионетками. У них отнимают свободу определять свои действия. Они пассивны в принятии решений о том, что им делать, или даже в том, что они думают. Я не могу представить себе ничего хуже, чем чувствовать, что тобой вот так управляют.

Когда я встретил Роя и он рассказал мне о своей болезни, нельзя было не посочувствовать ему. К счастью, он хорошо понимал происходящее. Было видно, что он принимает лекарства: он не кричал на меня, и у него наблюдалась действительно сильная скованность, его руки ужасно дрожали. Его лекарство, антипсихотик, вводили внутривенно каждые несколько недель. После инъекции препарат постепенно высвобождается в кровоток. Одним из побочных эффектов данного лекарства является тремор, как при болезни Паркинсона. К счастью, существует группа препаратов, которые могут достаточно успешно устранять эти неприятные явления. Мне нравится говорить, что я много лет назад прочитал об этом в учебнике – том самом, который сейчас подпирает мой стул. И моим первым порывом в качестве младшего психиатра было страстное желание дать Рою рецепт на месячный запас проциклидина. Пациент, казалось, был вполне доволен моим подходом к лечению, поблагодарил меня и ушел. Быть психиатром было приятно – уметь исцелять больных, даже если причина их недуга была ятрогенной – как в данном конкретном случае, то есть мы, врачи, сами и вызвали проблему.

Впоследствии, фактически в тот же вечер, я обнаружил, что проциклидин способен дарить легкий психоактивный «кайф», который нравится некоторым людям и за который они готовы платить.

После окончания первого рабочего дня я отправился с коллегой в паб, что располагался в конце улицы. Я собирался выпить вполне заслуженную пинту пива, так мне, по крайней мере, казалось. Мы сидели и говорили о пациентах, и я упомянул рецепт, который дал Рою. Мой коллега неловко поерзал на стуле, он выглядел немного встревоженным, но ничего не сказал.

Затем я заметил, что в бар вошел Рой. Я помахал ему, но он меня не заметил, а направился к первому столику у двери. Благодаря своей наблюдательности я заметил, что выбранный мною подход к лечению сработал хорошо. У Роя не было никаких признаков дрожи – вообще ни единого.

Ух ты! Я исцелял больных!

Один из людей, с которыми разговаривал Рой, дал ему пятерку, и он перешел к следующему столику. Его походка казалась нормальной, скованности не было никакой – внешне точно ничего не было видно. Он двигался свободно и демонстрировал отличную ловкость рук, раздавая маленькие пластиковые пакетики с чем-то похожим на марихуану и таблетками… Да, это было мое лекарство!

Пройдя по залу, он подошел к нашему столику. Я поднял на него глаза, и он улыбнулся, узнав меня.

– Эй, док, спасибо, – сказал он, протягивая мне кулак для удара.

Я подчинился, поднял свой бокал за него, отклонил предложение купить марихуаны, мысленно отметил, что он продает мое лекарство, и пошел домой читать о побочных эффектах различных препаратов, в основном для того, чтобы определить, какие из них являются наркотиками.

Это был не самый лучший первый день на работе.

И пусть это происшествие без жертв, это кажущаяся безобидность. С годами я пришел к пониманию, что любое насилие, по крайней мере то, которое я видел, как правило вызвано алкоголем или наркотиками – часто и тем и другим[29]. Из-за наркотиков люди либо обходятся жестоко с другими людьми, либо совершают кражи, когда им не дают дозу.

Но бывает – и так делают по-настоящему умные люди, такие как Рой, – пациенты заставляют своих врачей выписывать им наркотики совершенно бесплатно.

Горькая красная таблетка

Незадолго до вступительных экзаменов я пошел на обзорную лекцию о «внутренней картине болезни», то есть о том, как сам пациент понимает свой недуг. Как правило, пациент с фобией или компульсивным расстройством знает о наличии проблемы и хочет, чтобы ему помогли с ней разобраться. У него есть четкая внутренняя картина болезни, и он примет обоснованное решение насчет предлагаемого вами лечения.

Но если перед вами человек, который считает себя лордом-первосвященником Англии и близлежащих территорий, или утверждает, что он миллиардер, виконт Милтон-Кейнс (я так и не докопался до сути того случая), или щеголяет голый в боа из перьев на станции Лондон-Бридж, я с достаточной степенью уверенности сказал бы, что он не имеет ни малейшего представления о своем состоянии.

ПСИХОТИЧЕСКИЕ РАССТРОЙСТВА ТРАДИЦИОННО ХАРАКТЕРИЗУЮТСЯ НИЗКИМ УРОВНЕМ ПОНИМАНИЯ, И ДО ТЕХ ПОР, ПОКА СОСТОЯНИЕ ПАЦИЕНТА НЕ УЛУЧШИТСЯ, ГОЛОСА В ЕГО ГОЛОВЕ СОВЕРШЕННО РЕАЛЬНЫ, А БРЕДОВЫЕ ИДЕИ ВЫЗЫВАЮТ БЕСПОКОЙСТВО.

Но как только пациент начинает говорить о том, что голоса – это часть его болезни, когда он способен подвергнуть сомнению свои бредовые заблуждения, внутренняя картина болезни проясняется, и вот тогда психиатры могут приступить к работе.

– В заключение, – поведал лектор скучающей аудитории, по-настоящему заинтересованной только в сдаче экзаменов, – это способность маркировать патологические переживания как часть болезни. Точнее, – добавил он, пытаясь вернуть наше внимание, – это то, согласен ли пациент с вами и делает ли он то, что ему говорят.

Студенты вежливо заулыбались, а затем последовала лекция о послеродовом психозе. Эта тема оказалась одним из экзаменационных вопросов и, без сомнения, послужила причиной того, что я стал квалифицированным психиатром.

Я не уверен, что до конца понимаю внутреннюю картину болезни даже сейчас, но два случая за годы моего обучения заставили меня глубоко задуматься.

Я был еще совсем неопытен, когда встретил Алана. Он научил меня, что осознание внутренней картины болезни может быть неприятным процессом. В то время он находился в одной из общих палат больницы Святого Иуды. Врач-консультант попросил меня обсудить с ним его лечение, чтобы узнать, не попробует ли он что-нибудь новое.

– Итак, – заключил я, поговорив с Аланом о смене лекарства, – что вы думаете?

Он выглядел озадаченным.

– Скажите, как новое лекарство вылечит меня, если со мной все в порядке? Я приму его, но Салли оно не вернет, правда? Она все еще у них, в МИ6.

Я даже не знал, что сказать. Салли, его дочь, погибла вместе со своим бойфрендом Навином в результате ДТП шестью месяцами ранее.

– Навин знает, что произошло, – продолжал он. – Вот почему его тоже забрали. Теперь меня все время прослушивают, чтобы убедиться, что я не выдаю их секретов. Вы в опасности просто потому, что находитесь рядом со мной.

И он попросил меня уйти ради моей собственной безопасности.

Алан несколько лет лежал в больнице и периодически выписывался из нее. Получив степень по математике, он работал в области электроники, а затем основал ряд высокорентабельных бизнес-предприятий. Иногда у меня проскакивала мысль, а не работал ли он сам на разведывательные службы. Время шло, и по мере того, как болезнь усугублялась, его деловые отношения становились все более и более неустойчивыми. В итоге он остался ни с чем. У него была шизофрения, и его лечение шло с переменным успехом. Благодаря лекарствам ему становилось лучше, но как только он прекращал их принимать, случался рецидив, и его снова клали в больницу. И так снова и снова.

Когда ему было плохо, он проводил дни читая о британских службах безопасности и разведки и составляя письма правительству, в частности министру иностранных дел, которого обвинял в «исчезновении» своей дочери. Когда стало совсем плохо, он отправился на Даунинг-стрит, чтобы опротестовать свое дело. На этот раз лекарство не оказывало своего обычного действия. Алану не становилось лучше. Казалось, он все больше и больше погружался в собственные иллюзии. Вот почему врач-консультант очень хотел попробовать новый подход в лечении. Мы не знали, сработает ли он, но, честно говоря, попробовать стоило.

Я навестил Алана через неделю после того, как он перешел на новое лекарство.

– Ну, побочных эффектов у меня нет, что, безусловно, приятно, но в целом я не увидел разницы, – сказал он мне.

Я спросил медсестер, как он себя чувствует.

– Он ведет себя спокойнее, чем обычно. За последние пару дней написал не так уж много писем.

На следующей неделе он казался немного подавленным.

– Я беспокоюсь о Салли, – сказал он мне. – Я волнуюсь, что с ней случилось что-то плохое.

– Как вы думаете, что могло произойти?

Он пожал плечами.

– Я не знаю.

Его ответ удивил меня. Обычно он указывал пальцем на службы безопасности, но сейчас его беспокойство было более взвешенным, более тонким.

Три дня спустя я пришел навестить его.

– Он безутешен, – сказали мне медсестры. – Он продолжает говорить о Салли.

Его трясло от волнения. Он раскачивался взад-вперед.

– Я знаю, что произошло, – сказал он.

– Что случилось, Алан?

– Она не вернется. Она мертва.

– Как она умерла, Алан?

– Она погибла в автокатастрофе. Она была с Навином.

– Соболезную, – сказал я.

Мне было жаль его.

Он наклонился вперед и опустился на пол. Подтянул колени к груди и горько безутешно зарыдал. Через несколько минут он успокоился и посмотрел на меня.

– Бен, мне больше не нужно новое лекарство. Я не могу справься с этой реальностью.

Несколько лет спустя я посмотрел фильм «Матрица». В нем показано будущее, в котором люди буквально стали батарейками для машин, их держат в специальных капсулах, как зародыш в утробе матери, и транслируют в их мозг компьютерную реальность, называемую Матрицей. Все иллюзорно, но вы не знаете, что это нереально. Несколько бойцов сопротивления выживают в реальном мире за пределами Матрицы, и их лидер Морфеус (Лоуренс Фишберн) посещает Нео (Киану Ривз), чтобы завербовать его для борьбы с машинами. При этом он предлагает ему выбор: красная таблетка, которая вернет его к реальности со всеми ее ужасами, или синяя, которая позволит остаться в выдуманном мире. Выражение «принять красную таблетку» стало популярной метафорой в современном обществе, но я использую ее еще и в буквальном медицинском смысле: принять таблетку и открыть глаза на реальность, независимо от того, насколько она плоха и тяжела на самом деле.

Я мысленно вернулся к Алану. Смерть дочери игнорировалась его нездоровым сознанием[30]. Таким образом, ему не пришлось горевать по ней. Ее просто «похитили», ее «удерживало правительство» – так для Алана было проще. Для выздоровления, а он действительно выздоровел, потребовалось три курса «красных таблеток».

Каждый раз Алан мог немного больше горевать по своей потере. Это было отчаянное и медленное восстановление, длившееся много месяцев.

Ему действительно стало лучше.

– Селия – интересный случай, – сказала Вики, мой консультант, – она перестала принимать лекарства. Я беспокоюсь о ней.

– Она задушила своего собственного ребенка, не так ли? – Я читал медицинские карты пациентов в палате и думал о собственной новорожденной дочери. – Осуждена за детоубийство, да?

Вики кивнула и внимательно посмотрела на меня. Она кое-что уловила. Может быть, я колебался, или это прозвучало как осуждение.

– Да. Но, Бен, вопрос, который ты должен задать себе, таков: убила бы она свою собственную дочь, если бы в то время не была психически больна?[31]

Тогда я впервые понял, насколько Вики проницательна. Я уверен, что всегда был склонен к морализму, но я вырос в Стокпорте в тени «Болотных убийц», Иэна Брэди и Майры Хиндли, и мое предубеждение по отношению к детоубийцам сформировалось в очень раннем возрасте. Я всегда знал, что мне будет трудно лечить людей, которые причиняют вред детям, не говоря уже о том, чтобы относиться к ним беспристрастно и справедливо.

Оглядываясь назад, я должен поблагодарить Вики за то, что она заставила задуматься над этим и проработать данный вопрос. Если Алан научил меня тому, как трудно бывает восстановить внутреннюю картину болезни и вернуться к реальности, то Селия подтвердила, что людям иногда нужна передышка, по крайней мере на некоторое время. Иногда люди просто не готовы к переменам, и лучшее, что может сделать психиатр, – это позволить им остаться на месте. Все, что мы делаем, – это помогаем пациентам оставаться на плаву, пока они не будут готовы доплыть до берега. В этом разница между психиатрией и остальными областями медицины.

Иногда я боюсь, что слишком поспешил прописать красную таблетку и это была ошибка. Я думаю, все потому, что мое медицинское образование иногда брало верх надо мной настоящим, с моими ненасытными требованиями к лечению, прогрессу и измеримым результатам. Селия все это изменила. Она выбила из меня мое предубеждение. Селия превратила меня из обычного врача в настоящего психиатра. И ей недостаточно было просто снять с меня белый халат, она собиралась его сжечь.

Прежде чем пойти к ней, я вернулся к записям. Стало ясно, что Вики неутомимо продолжала предпринимать попытки уберечь Селию от тюрьмы и хотела поместить ее в больницу на лечение. Когда Селия впервые поступила в больницу, примерно восемнадцать месяцев назад, у нее был явный психоз с галлюцинациями и манией одержимости. Она была раздражительной, и у нее наблюдалось подавленное, но переменчивое настроение. Ее состояние улучшилось благодаря лекарствам, но затем, находясь в городе в сопровождении нашего сотрудника, она вдруг совершенно неожиданно прыгнула под быстро движущийся автобус.

Теперь, спустя шесть месяцев, Селия только что перестала принимать лекарства.

Первым я заметил то, как она держалась в своем инвалидном кресле. Она сидела прямо. Никогда не сутулилась. Казалась какой-то одеревеневшей, и я не мог винить в этом лекарства.

– Это помогает моей спине, – сказала она мне. – Она все время болит с тех пор, как я застряла в этой чертовой штуке.

– Что случилось? – спросила я, указывая на инвалидное кресло.

– Я упала на дорогу. Это было в прошлом году. На меня наехал автобус.

Я кивнул, осознавая сказанное. Она посмотрела вниз на свои ноги. Левая заканчивалась чуть ниже колена, из легинсов торчала культя. Такое впечатление, что она демонстрировала ее специально – как зримое напоминание самой себе.

– Я пролежала в больнице около трех месяцев, но врачи не смогли спасти мою ногу. Они ампутировали ее. Я бы хотела, чтобы они позволили мне умереть.

– Я вижу, что у вас назначена встреча по поводу протеза на следующей неделе.

Она посмотрела на меня и пожала плечами.

– Неважно. Я не ходила на последнюю встречу.

– Селия, почему вы перестали принимать лекарства?

– Не знаю, – сказала она. – Они мне не нравятся. Это слишком.

– Вас беспокоят какие-то побочные эффекты? – спросил я.

– Можно и так сказать. Мне не нравится, что они делают со мной здесь. – Она указала на свою голову. Ее светлые волосы были сальными. Лицо больше ничего не выражало. Угадать ее мысли не получалось.

– Вы можете спросить меня о том, что я сделала, – сказала она. – Вы должны это знать, как и все остальные.

– Спасибо, – сказал я автоматически.

«Как вы могли убить ее?!»

Но вместо этого попросил:

– Расскажите мне, что случилось.

Я хотел понять, как кто-то мог совершить такую ужасную вещь. Я знал, что в то время она была больна, – я читал ее карту, – но даже в этом случае, конечно, она могла бы проявить некоторую силу воли. Мне нужно было знать, что она не монстр.

– Что случилось? – повторила она. – Я задушила Рози. – У нее был отсутствующий взгляд. – Она была такой маленькой, такой беспомощной, но в моем сознании я как будто знала, что она одержима злом. Доктор Вики сначала называла это послеродовым психозом, но теперь говорит, что это шизофрения.

– Чем она была одержима?

– Она забирала негативную энергию у тех, кто ее окружал. Она росла в ней. Сейчас все это звучит так безумно, но я думала, что она была антихристом. А я ведь даже неверующая.

– Что вы сделали после того, как задушили ее?

– Я правда не помню. Все как в тумане.

Она рассеянно выглянула из комнаты для опросов и посмотрела на открытое пространство в центре отделения. Пациенты обычно сидели по краям. Селии нравилось скользить в своем инвалидном кресле по гладкому деревянному полу посередине. Это было что-то вроде танцпола, иногда используемого для настольного тенниса или зарядки.

– И теперь мне лучше, – добавила она. – Ваши таблетки настолько меня вылечили, что я хочу покончить с собой. Я знал, что она еще не закончила, поэтому ждал. – Теперь я понимаю, что произошло. Это хорошо, не так ли? – Она улыбнулась сама себе, довольная своей иронией.

– Так вот почему вы прыгнули под автобус?

Она пристально посмотрела на меня.

– Да, вы читали мою карту. Я думаю, это было бы оправданное самоубийство, не так ли, доктор?

Я не знал, что сказать.

– Знаете, я любила ее, – сказала она, как будто читала мои мысли. – Тот поступок не был продиктован моим выбором. Но теперь у меня действительно есть выбор в отношении лекарств.

Я ничего не говорил и ждал.

– Пожалуйста, Боже, позвольте мне отказаться от лекарств. Боже, дайте мне спасение. Я пожертвовала Рози. Я должна пожертвовать собой, чтобы все было правильно.

Каждое предложение звучало как отрывистый выстрел.

– Этого я и заслуживаю. И вы это знаете. Я должна понести наказание. Я хочу снова быть с ней. Позвольте мне на этот раз сделать все как следует.

Я уже использовал аналогию с пациентом, которому нужно дать передышку, прежде чем он сможет доплыть до берега. Селия просила меня позволить ей утонуть. Я вспомнил Алана и его всепоглощающее отчаяние, когда он понял, что произошло. У Селии все было так же, но в ее случае чувство вины за то, что она убила Рози, оказалось совершенно невыносимо. Представьте на мгновение, что вы приняли красную таблетку, очнулись от успокаивающего безумия и поняли, что убили своего ребенка.

Вы бы с этим справились?

Обычно мы ассоциируем озарение с улучшением состояния пациента. Вот тогда мы можем применять менее покровительственный подход и вернуть пациенту бразды правления, чтобы он снова мог сам контролировать свою жизнь. Тогда люди выздоравливают.

Но Селия не была готова. Возможно, она и смогла бы справиться с тяжелой утратой, но не смогла справиться с чувством вины и стыда. Ей пришлось бы признать свою роль в произошедшем, даже если это была не ее вина, – теперь я это видел. Озарение было слишком ужасным, чтобы его вынести. Чем лучше она справлялась со своим психозом, тем больше склонялась к самоубийству. Ее собственное изломанное тело после того, как она попала под автобус, стало явным свидетельством этого.

Я понял, что мы проходим следующий цикл выздоровления – от психоза до повторного появления суицидальных мыслей. Это произошло в том же самом месте, где ранее она убежала от сопровождавшей ее медсестры и выпрыгнула на дорогу.

В этом состояла моя работа – не допустить повторения того же самого инцидента.

Перед ней стоял выбор. Продолжать принимать красные таблетки и научиться смиряться с невыносимым пониманием того, что произошло, или принять синюю таблетку, которая вовсе не была таблеткой, и вернуться обратно в состояние утешительного бреда, где убийство Рози казалось правильным поступком.

Я не знаю наверняка, что сам сделал бы в такой ситуации.

Я решил на некоторое время намеренно увильнуть от принятия решения и не заставлять Селию пить лекарства. Иногда это самое трудное, что приходится делать врачу.

В течение следующих недель мы с ней часто разговаривали и лучше узнали друг друга. Я старался не говорить о Рози и ее смерти, но эта тема неизбежно всплывала. Я видел, что Селия боролась с точно таким же предубеждением, которое затронуло и меня самого.

– Как я могла убить ее? – иногда спрашивала она меня. – Я монстр. Я не заслуживаю помощи.

– Вам действительно следует снова начать принимать лекарства, Селия. Вы снова почувствуете недомогание и потеряете связь с реальностью, если не сделаете этого. Мы могли бы настоять на лечении.

Она улыбнулась.

– Делайте то, что должны, но, когда я была больна, до того, как вы дали мне лекарства, я чувствовала, что поступила правильно. А теперь я просто убийца. Я должна понести наказание.

– Селия, я должен кое в чем признаться. Впервые увидев вас, я возмущался, как вы могли убить Рози. Я думаю, что злился на вас. Но то, что вы сделали, было продиктовано вашей болезнью. Это какая-то биохимическая аномалия в мозгу. Это не ваша вина.

– Но вы понимаете, почему мне нужно отказаться от лекарств?

– Да, понимаю. Я обсудил это с Вики, и я не могу позволить вашему состоянию снова ухудшиться. Это не жизнь.

– Бен, а ваше лечение может стать моим наказанием?

Я кивнул.

– Хорошо, я снова начну принимать лекарства, – сказала Селия. Она выглядела побежденной и грустной.

Женщина выпила таблетки и продолжила принимать их – даже с некоторым воодушевлением. Ее болезнь не вернулась, и достаточно скоро она смогла приступить к более длительной терапии у психолога.

Впервые за целую вечность она, казалось, делала успехи. Ей установили протез, правда, она не носила его постоянно. Она даже снова собиралась пойти в город в сопровождении. Но, несмотря на все это, она, казалось, все больше отдалялась от меня. Иногда она просто не хотела меня видеть или говорила, что слишком устала. Когда мы все-таки встретились, она выглядела замкнутой и неприступной. Я поговорил об этом с ее психологом.

– Она очень сердита на вас, – сказал он мне. – Вы – символ ее выздоровления и всей боли, которая с этим связана.

Подобный символизм поразил меня. Впоследствии я никогда не спрашивал Селию, почему она это сделала. Вероятно, мы оба пришли каждый к своим выводам. Произошедшее даже не было чем-то серьезным по большому счету. Я думаю, ей просто нужно было проявить гнев. Ей нужен был катарсис.

В тот день, когда это случилось, я стоял к ней спиной, болтая с несколькими пациентами. Позже они и рассказали мне, что произошло. Селия находилась на другой стороне комнаты для отдыха. Мгновение она сидела, наблюдая за мной, а затем наклонилась вперед и опустила подножки своего инвалидного кресла. Она поставила здоровую ногу позади и подвинула кресло так, чтобы оно было направлено на меня.

Потом она с силой оттолкнулась вперед. Кресло набирало скорость и отлично разогналось на деревянной поверхности пола. Селия с остервенением крутила колеса руками. Она двигалась все быстрее и быстрее, а я все еще не понимал, что сейчас что-то произойдет.

Она перестала отталкиваться, села, вернувшись в свое жесткое вертикальное положение, и на огромной скорости подъезжала ко мне. Она умело вращала колеса, чтобы не сойти с пути. Именно в тот момент одна из пациенток, с которой я разговаривал, вдруг посмотрела мимо меня, и ее глаза округлились от ужаса. Она ничего не успела сказать, но я уже и сам обернулся, следуя за ее испуганным взглядом.

Селия была почти рядом со мной.

Наши вгляды встретились. Ей было плохо. Она была в ярости. Она была подавлена. Я никогда не видел человека, настолько переполненного гневом. Ей некуда было деваться, кроме как пойти на таран и отчаянно атаковать виновника ее страданий. Затем я почувствовал, как кто-то из пациентов попытался оттолкнуть меня, я полуобернулся, но было слишком поздно.

Подножка инвалидной коляски отлично справлялась со своей задачей. Селия использовала свои эмоции и стала оружием в собственных руках.

Я рухнул вниз, как мешок с картошкой. Основная тяжесть удара пришлась на мою лодыжку, на правое ахиллово сухожилие.

Я же говорил вам, что это символично.

Затем случилась самая странная вещь. Я знал, что не был серьезно ранен. Лодыжка болела, но я знал, что, даже если не смогу встать, если нога не выдержит моего веса, я все равно в состоянии отползти, если понадобится. Но я просто сидел и все. Мне кажется, мы ни на секунду не переставали смотреть друг на друга. Между нами существовала непостижимая и непоколебимая связь, которая только что, в этот момент, оборвалась. Селия должна была сделать то, что сделала, а я должен был сидеть там и терпеть.

В том, что она сделала дальше, не было никаких эмоций. Все еще глядя на меня, она начала давать задний ход, ее спина оставалась при этом прямой и напряженной, руки легли на верхнюю часть колес. Затем она просто застыла. Я знал, что будет дальше. Я протянул руку медсестре, которая спешила на помощь.

– Все в порядке, – сказал я. – Не трогай ее.

«Это моя вина».

Селия снова подалась вперед. Я увидел, как глаза ее наполнились слезами, когда она подъехала ко мне. Она ненавидела меня. Она любила меня.

Я выставил вперед здоровую ногу, чтобы смягчить удар, и все равно почувствовал, как меня отбросило назад на деревянном полу, обратно к краю ковра к другим пациентам, за пределы ее владений.

Затем она оттолкнулась во второй раз. Теперь я сел прямо. Я плакал, но не от боли, а от переполнявших меня чувств. Ее катарсис позволил и мне испытать высвобождение.

Но она еще не закончила.

В детстве (мы жили с семьей в Стокпорте) мой старший брат решил, что мы должны научиться боксировать. К тому моменту мы уже отошли от того случая с мячом для гольфа. Мы убедили папу купить нам боксерскую грушу и повесили ее в гараже. Мы быстро отбили костяшки пальцев и поняли, что нам нужны перчатки для спарринга. Пока нам приходилось пользоваться сумкой. Эта сумка была одним из самых удачных подарков, что нам подарили. Иногда она была просто сумкой и использовалась по своему прямому назначению, но иногда мы назначали ее русским десантником или инопланетным захватчиком. Бывало даже, что она изображала брата или отца. В детстве я часто сильно на что-нибудь сердился.

И Я ХОРОШО ПОМНЮ, НАСКОЛЬКО ЛУЧШЕ МНЕ СТАНОВИЛОСЬ, КОГДА Я ВЫПУСКАЛ ПАР, МИНУТ ДВАДЦАТЬ КРЯДУ МОЛОТЯ ПО ЭТОЙ ПЛОТНО НАБИТОЙ СУМКЕ.

Я снова взглянул на Селию. Она вернулась в центр своих владений на «танцполе», по которому она кружилась на своей коляске. У нее осталось не так много сил, но она еще раз крутанула колеса. Теперь я был ее грушей для битья. Медленно, очень медленно она скользнула в мою сторону. Я ждал, когда она доберется до меня. Я не шевелился. Я просто позволил этому случиться. Я был словно зачарован. Я был в восторге. Это было нечто интимное. И нечто злое.

Мы потерялись в безмолвных слезах друг друга, наши глаза встретились, когда она ударила меня в третий и последний раз.

Она прикоснулась ко мне так легко, что я пошатнулся совсем чуть-чуть. Мы были похожи на двух обнимающих друг друга боксеров, силы которых иссякли к концу боя.

Так мы и сидели. Я на полу, она в кресле, теперь наклонившись вперед – вся ее жесткость исчезла. Я подумал, а получала ли она когда-нибудь подзатыльник от отца и имело ли это значение.

– Простите, мне очень жаль, – тихо сказала она.

– Мне тоже жаль. Я сочувствую вашей боли.

Через некоторое время, не знаю, сколько прошло – несколько секунд или минут, – я встал и наступил на ногу. Мы кивнули друг другу, и я, прихрамывая, направился в сестринский кабинет, чтобы собраться с мыслями.

Я сел, снял ботинок и увидел, что моя лодыжка покраснела и распухла. Но все было не так уж плохо. Я начал делать записи, а медсестра пошла за ибупрофеном.

– Четыреста миллиграммов, – сказала медсестра, протягивая мне красную таблетку. Она посмотрела на меня. – Чему ты улыбаешься?

Я покачал головой.

– Да так, – сказал я. – Все в порядке.

Есть замечательное и мало используемое английское слово: respair. Сьюзи Дент написала об этом в блоге на пике пандемии. Слово означает возвращение надежды после периода отчаяния. К сожалению, оно вышло из употребления, и это плохо, потому что оно всем нам нужно.

Селия снова обрела надежду и выписалась из больницы почти через шесть лет после смерти Рози.

Столько же времени требуется, чтобы стать врачом.

В тот день я потерял свой образ неприступного и непоколебимого врача, но так тому и быть. Селия научила меня, что психиатры лечат прежде всего людей, а не болезни. Она для меня, как для формирующегося психиатра, сделала больше, чем кто-либо другой. Но кое-что она у меня отняла. И за это я хотел бы поблагодарить ее.

Она отняла у меня предубеждение.

Жужжание

Электросудорожная терапия (ЭСТ) существует с 1930-х годов, когда еще не было никаких безопасных и эффективных лекарств от депрессии. Этот метод терапии быстро завоевал популярность, и, как это часто бывает, ЭСТ стали назначать при любой возможности, даже в случаях, когда ее эффективность была более чем сомнительной. В наши дни уже существуют конкретные указания и очень четкие юридические меры контроля, регулирующие использование электросудорожной терапии. За свою карьеру я назначал такое лечение десять раз, и только в семи случаях это действительно помогло. Один из тех десяти пациентов чуть не умер от легочной эмболии, а в состоянии еще двоих ЭСТ мало что изменила. Но это хороший результат, учитывая, что применяется данный метод для изменения очень серьезных состояний, в которых велик риск смертельного исхода.

Например, если бы я страдал резистентной к лечению депрессией, я хотел бы попробовать ЭСТ. Или если бы у меня была кататония или мания настолько сильная, что я мог умереть от обезвоживания, я бы хотел попробовать ЭСТ.

Это основной принцип, с которым я разобрался.

Но не всегда все так просто. Тема была весьма болезненной, но часто обсуждалась в моем детстве, потому что моему дяде назначили ЭСТ в 1960-х годах. Моя мать считала, что как раз этот метод лечения и довел его до самоубийства. Когда электричество проходит через мозг, оно вызывает припадок, подобный тонико-клоническим приступам, которые можно наблюдать при эпилепсии. Разряд из мозга поступает в мышцы, и они сокращаются, но не попеременно, а все сразу. Так, например, в руке мышцы будут пытаться одновременно сгибать и разгибать локоть, и подобное происходит во всем теле. После этой «тонизирующей» фазы наступает клонус, возникают повторяющиеся подергивающие движения, которые со стороны воспринимаются как «припадок». Пациент находится без сознания и не знает, что происходит, но это выглядит очень неприятно, а неконтролируемое сокращение мышц и судорожные толчки могут привести к перелому костей. Вот почему ЭCT в наши дни проводится только в модернизированном виде. Пациентам сначала вводят наркоз, чтобы они заснули, и дают лекарства, которые на короткое время парализуют мышцы.

ПАРАЛИЗУЮЩИЕ ПРЕПАРАТЫ, КОТОРЫЕ МЫ СЕЙЧАС ИСПОЛЬЗУЕМ, ИЗВЕСТНЫЕ КАК «МИОРЕЛАКСАНТЫ» (ТО ЕСТЬ МЫШЕЧНЫЕ РЕЛАКСАНТЫ), ДЕЛАЮТСЯ НА ОСНОВЕ НЕСКОЛЬКИХ РАЗНОВИДНОСТЕЙ КУРАРЕ – ЯДОВИТОГО РАСТИТЕЛЬНОГО ВЕЩЕСТВА, КОТОРЫМ КОРЕННЫЕ ЖИТЕЛИ ЮЖНОЙ АМЕРИКИ СМАЗЫВАЛИ ДРОТИКИ ДЛЯ СТРЕЛЬБЫ.

Эти вещества парализуют не только маленьких животных, когда подстрелишь их на охоте, но и больших животных. И таких, как мы, – тоже. В наши дни данный яд используют не только охотники, но еще и люди со стетоскопами, так что все в порядке. И именно это я пытался донести до своей матери, но она мне не поверила и, честно говоря, была права. Она видела, как ее брату Джорджу провели ЭСТ по старому образцу, и знала, что это было ужасно, а люди со стетоскопами иногда ни черта не понимают.

Но то было давно, и данному лирическому отступлению пора положить конец.

Итак, пока я обучался в отделении острой психиатрии больницы Святого Иуды, у нас был четкий график ЭСТ. Я заметил, что приближается моя очередь. А я никогда не делал этого раньше.

Нерисса Джонсон была женщиной лет сорока с сильной депрессией. Впервые недуг проявился, когда ей было за двадцать. Она тогда пролежала в постели три недели. Она училась на медсестру, но бросила учебу. У нее случилась передозировка амитриптилина – антидепрессанта, который широко применялся до изобретения «Прозака». В целом амитриптилин – хороший препарат, но в избытке он может быть чрезвычайно опасен. Передозировка способна привести к остановке сердца, и это особенно опасно, потому что люди, страдающие депрессией, склонны принимать слишком большие дозы лекарств.

Нерисса выздоровела и вернулась к учебе, но потом, непосредственно перед экзаменами, снова потеряла контакт с реальностью: она ударила пациента, находящегося под ее присмотром. Ей не предъявили обвинений и не привлекли к ответственности, но фактически тот случай положил конец ее карьере медсестры.

После этого она впала в тяжелую депрессию, которая уложила ее в больницу почти на четверть года. Пациентка была слишком подавленной, чтобы передвигаться и самостоятельно питаться. Четверть года она ходила по дому в халате, а полгода писала детские книжки, вероятно гадая, когда снова наступят черные деньки. Ей не понравилось лекарство, которое ей предложили, и, возможно, поэтому ее консультант посоветовал ЭСТ. Она согласилась с некоторой долей неуверенности и опасения, но оказалось, что это средство действительно хорошо работает.

Недостатками были потеря памяти – Нерисса не помнила дни, когда ей проводили процедуру, – и сильные головные боли, которые стали мучать ее сразу после ЭСТ. Обе проблемы являются довольно распространенными побочными эффектами данной процедуры. Обычно женщина проходила две процедуры в неделю, примерно в течение месяца. Затем она отправлялась домой, и у нее было целых одиннадцать месяцев на то, чтобы заниматься любимыми делами. В целом она прошла семь курсов ЭСТ, каждый из которых состоял из восьми отдельных процедур. Так что Нерисса не была в этом деле новичком и знала все о побочных эффектах.

Пока я работал в отделении, мне очень нравилась Джемма, одна из студенток-медсестер. Она была красива и умна, и единственное, что заставило бы вас усомниться в ее разумности, – это то, что я, кажется, ей тоже нравился. Она раньше не видела, как проводится сеанс ЭСТ, поэтому я предложил ей прийти и посмотреть. Ничто так не стимулирует служебный роман медиков, как ЭСТ, скажу я вам. Она привела с собой пару коллег, которые тоже никогда не видели, но хотели побывать на процедуре.

Я прочитал все книги на эту тему, которые только можно было прочесть. Я знал теорию на зубок; знал о влиянии терапии и мог найти правильное место для размещения электродов на обоих висках ровно лежащей головы пациента. Ведь я практиковался на Джемме.

После нажатия соответствующей кнопки машина, которую я использовал, должна была подать ток через три секунды. Сейчас, когда я пишу это, я понимаю, насколько странно и смешно все звучит. С тех пор технологии действительно ушли далеко вперед. Миссис Джонсон лежала на кровати. Джемма и ее коллеги стояли рядом. Анестезиолог сделал свое дело и занял место у ног пациентки.

– Она готова, доктор Кейв.

Я встал около головы и потянулся к электродам. Щелкнул выключателем и начал накладывать электроды на голову миссис Джонсон.

– Возможно, вам стоит воспользоваться раствором электролитов, – пробормотал анестезиолог.

«Черт», – подумал я. Я чуть не сжег ее кожу. Три пары глаз студенток-медсестер уставились на меня и увидели, что я самозванец, я им и был.

– Да, – пробормотал я, так усердно погружая конец электрода глубоко в розовый раствор, что рисковал испачкать и ручку прибора, и собственный кулак, и манжету рубашки, и весь рукав по локоть.

МОЙ ОТЕЦ ВСЕГДА СКЕПТИЧЕСКИ ОТНОСИЛСЯ К ИДЕЕ, ЧТО Я СТАНУ ПСИХИАТРОМ.

Он был учителем, а потом, когда он женился на моей матери, он стал участником семейного бизнеса. Он был практичным человеком, который научил меня включать вилку в розетку и менять лампочку. В школе я изучал физику, математику, химию, биологию и прочие общие дисциплины. Я знал, что запускать воздушного змея в грозу – плохая идея, и рад, что привил своим детям базовые знания о свойствах электричества. Как-то младшая дочь, гуляя со мной в Альпах, указала своей металлической палкой на сердитое облако, которое в ту же минуту разрядилось энергией на миллиард джоулей. Молния в нее, слава богу, не попала, но теперь она точно никогда не будет пользоваться палками.

В общем, электричество известно своей привычкой следовать по пути наименьшего сопротивления. Это то, чему меня научил папа, чему я научился в школе, и моя дочь подтвердит это. Но весь запас мудрости ускользнул от меня в тот момент, когда я поспешил приложить электроды к вискам пациентки и большим пальцем правой руки нажал кнопку на пульте.

Я обнаружил, что сжимаю электроды гораздо крепче, чем думал. Мои руки раскинуло в стороны, а тело подлетело к потолку. И я стоял там, как Иисус на кресте, а четыре пары глаз студенток-медсестер и анестезиолога уставились на меня в безмолвном изумлении.

Хуже всего было понимание того, что меня так будут распинать целых три секунды. Еще одним, пожалуй худшим, моментом было то, что выражение лица анестезиолога изменилось: удивление уступило место веселью. А тут еще подруга Джеммы поворачивается к ней с выражением сочувствия – не ко мне, а к ней!

Это были очень, очень, очень долгие три секунды.

Когда меня в конце концов отпустило, я плюхнулся на стул позади себя и попытался выровнять дыхание. У меня болела голова, а руки странно покалывало. К чести анестезиолога, он сохранил хладнокровие и не заулыбался. Он подошел к пациентке, чтобы дать ей немного кислорода.

Затем он снова повернулся ко мне.

– Она все еще под наркозом. Хотите повторить процедуру?

Анестезиологи действительно хорошие врачи, и расхожее мнение, что им не хватает заметных социальных навыков, – абсолютная ложь. Определенно.

Когда лекторы спрашивают: «Кто самый важный человек в операционной?» – они надеются, что ответ будет «хирург». Тогда они сделают серьезное лицо и скажут, что нет, на самом деле это пациент. Но и это неправда. Просто спросите любого, кому предстоит наркоз, не боится ли он перспективы проснуться парализованным во время операции.

Я отклонил любезное предложение анестезиолога повторить мою ошибку, извинился и ушел.

Позже в тот же день я вернулся в палату, когда почти очухался, если не считать сильной головной боли и странных провалов в памяти, и увидел миссис Джонсон. Я планировал прийти и сообщить ей, что произошло. Обязанность быть откровенным еще не придумали, но мы, похоже, делали это без всяких инструкций. Рассказать пациенту, что пошло не так и почему, казалось единственно правильным решением.

Но я даже рот открыть не успел. Миссис Джонсон сама подскочила ко мне.

– Доктор Кейв, не могли бы вы сделать мне ЭСТ в следующий четверг? – По сравнению со мной она выглядела помешанной. – Я прошла более пятидесяти процедур у разных врачей, и только после вас у меня не болит голова.

Я говорил тихо, потому что эхо моих собственных слов высверливало мне виски.

– Миссис Джонсон, нам нужно поговорить…

Вы, полагаю, уже поняли, что ко мне на эту процедуру очередь не выстроилась. А Джемма, после того как я так нелепо сделал ЭСТ сам себе, со мной больше почти не общалась. Оказалось, очень трудно поддерживать нормальные отношения, если подруги твоей пассии каждый раз, как ты проходишь мимо, вытягивают руки и издают жужжащие звуки.

Только спустя несколько лет я рассказал отцу о том, что произошло.

– Ну ты и дурак.

Он тихо рассмеялся про себя и сделал еще один глоток вина.

Ту же историю я рассказал матери, еще до того, как у нее началось слабоумие. В тот момент она пока просто страдала депрессией. И она поинтересовалась, стало ли миссис Джонсон лучше. Я не хотел отвечать, но она настаивала.

– Да, мам, ей стало лучше, – солгал я.

Ну, на самом деле не совсем солгал. Ей действительно сначала стало лучше, но, когда я рассказывал о ней матери, я уже знал конец этой истории. Моя мама была проницательным человеком и поняла, что узнала не всю правду, но больше не требовала откровений. Она сделала паузу и выглядела совершенно серьезной.

– ЭСТ – это не повод для смеха, Бен.

Мама умерла всего две недели назад. Я начал писать эту книгу в ночь перед похоронами.

Вероятно, это просто совпадение.

Я никогда не спрашивал маму, читала ли она предсмертную записку ее брата, которого тоже лечили ЭСТ, или даже написал ли он ее вообще. Я должен был это сделать. Это была тяжелая травма в ее жизни – и в жизни моей семьи тоже.

Страшная участь психиатра

Предсмертные записки бывают самых разных форм и размеров. Какие-то наспех нацарапаны, другие тщательно продуманы. Многие решившие покончить жизнь самоубийством объясняют, почему они это делают, – часто обвиняют кого-то или самих себя. Но вот видеть письменное повествование, тщательно описывающее психическое состояние человека перед самоубийством, – это весьма необычно.

А ЭТА ПРЕДСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА ИМЕННО ТАКАЯ. ИМЕНА НАСТОЯЩИЕ, ЛЮДИ РЕАЛЬНЫ. ОНА БЫЛА БОЛЬНА, И Я ХОРОШО ЕЕ ЗНАЛ.

«Все время чувствую себя вялой – хуже всего по утрам. Пытаюсь быть веселой, но чувствую, что меня ЗАСТАВЛЯЮТ. Как будто я за стеклянным экраном, я теряю связь с другими людьми – нет связи, речь вынужденная, улыбки натянуты, слова пусты – все это через огромное усилие. Никакого драйва или мотивации.

Я все время усталая, мысли постоянно крутятся, я все забываю, со мной каждую минуту может произойти все что угодно, любой несчастный случай. Я натягиваю одежду, принимаю ванну, готовлю еду, ежедневно хлопочу по дому – все это требует невероятных усилий, как будто я каждый день взбираюсь на гору. Я звоню разным людям, чтобы выполнять разные поручения и задачи. Таким образом, что-то постоянно происходит и как будто бы есть надежда на перемены.

Все становится все более и более запутанным.

Удовольствия от прежних интересов больше нет, психиатрия тоже теряет свое очарование.

Смотреть телевизор, передачи, которыми я раньше наслаждалась, я не хочу – они для меня ничего не значат больше. Мне нравилось слушать компакт-диски, но теперь музыка мне больше не доставляет удовольствия.

Чувствую себя бесполезной как мать, как жена, как женщина. Не вижу никакой надежды на будущее.

Отчаянно пытаюсь увидеть надежду на будущее, но это становится все более и более трудным.

Сон не помогает, я не высыпаюсь.

Ем через силу, только потому, что мой ребенок нуждается во мне, я должна его кормить. Сосредоточила все свое внимание на моей драгоценной малышке Фрейе. Она все для меня, я отчаянно хочу быть ей хорошей матерью, но начинаю чувствовать, что сильно подвожу ее. Чувствую, что все видят, что я бесполезная мать и никуда не гожусь.

Мне трудно воспринимать позитивные вещи, о которых кто-то говорит, не могу долго за это цепляться. По утрам мои мысли крутятся в голове словно по кругу. Начинаю думать, что Дейв ненавидит меня, хочет убрать с дороги, хочет, чтобы я совсем сошла с ума. И тогда он сможет найти другую жену, которая ему больше подходит.

Мне трудно цепляться за реальность – я плохая, порочная?

Я не заслуживаю ничего хорошего, кого я обманываю? Это все дурной сон или происходит на самом деле?

Есть ли и правда надежда на будущее?

Я пыталась изобразить улыбку, передать позитив, но становится все труднее понять, что реально. Теряю рассудок? Теряю разум?

Фрейя нуждается во мне, я не могу ее подвести. Нужно привести себя в порядок ради нее. Она и Дейв значат для меня очень много – мне нужно разобраться в себе ради них. Боюсь, я схожу с ума. Нет смысла связываться ни с когнитивной терапией, ни с какой бы то ни было еще. Я все равно не смогу ее проходить, и она мне не поможет – мысли слишком путаются, внимание долго не удерживается на чем-то одном, нигде нет ясности, нет воли, нет сил. Я уже проходила этот путь раньше, не хочу срываться или оказаться в психиатрическом отделении, чтобы мне делали ЭСТ. Хочу избежать этого любой ценой – мне нужно думать о своем ребенке. Я должна продолжать жить ради нее, она для меня все, больше, чем сама жизнь. Я нужна ей. Я буду рядом с ней, чего бы мне это ни стоило».

Семьи самоубийц, как правило, озадачены и сбиты с толку. Рациональное самоубийство действительно случается, но обычно причиной, по которой кто-то неожиданно сводит счеты с жизнью, является психическое заболевание[32].

Записка, которую вы только что прочитали, написана Дакшей. Мы видим тут чувство полной безнадежности, которое пронизывает человека, находящегося в состоянии тяжелой депрессии. Можно подумать, что она отстраняется от реальности и что осознала свою неспособность извлечь выгоду из терапии, поскольку впала в психоз.

Я познакомился с Дакшей, когда учился на психиатра. Она уже была выпускницей и преуспела в выбранной ею области, несмотря на то, что у нее было существенное препятствие в виде серьезного психического заболевания – биполярное расстройство, которое ей впервые диагностировали после сильной передозировки (когда она еще училась в университете). Впоследствии она пять раз попадала в больницу и трижды проходила ЭСТ.

Она была родом из небогатой семьи, никогда не кичилась своими достижениями и вообще была очень скромной девушкой. В маниакальном состоянии она становилась игривой, тратила налево и направо деньги, была очень щедрой ко всем. В депрессивной фазе она жаловалась на рассеянность и испытывала трудности со сном. Она пыталась свести подавленность к минимуму, и у нее развивались суицидальные мысли и параноидальные идеи.

Какое-то время мы встречались каждую неделю, и я хорошо ее узнал. Мы нравились друг другу, и она не скрывала свою болезнь. Но в конце концов наши встречи прекратились, и связь с ней я потерял. Так бывает, особенно когда много и напряженно работаешь. Впрочем, иногда я узнавал от коллег, как у нее дела, и радовался ее успехам. Потом я узнал, что она перестала принимать лекарства, чтобы завести ребенка. Фрейя родилась 4 июля.

Три месяца спустя, 9 октября, Дакша пыталась зарезать Фрейю и себя, потом она облила тело дочки и свое горючим веществом и подожгла. Фрейя скончалась от вдыхания дыма, а Дакша прожила еще три недели, прежде чем умерла от полученных травм. Возможно, к счастью, она так и не пришла в сознание…

В день, когда случилось это несчастье, она спросила мужа, который уходил работу, действуют ли против них «злые силы»? Дейв обнаружил их тела, когда вернулся домой. Он знал о болезни Дакши и о переменах в настроении, но не знал о ее паранойе, которая была частью психоза, сопровождавшего рецидивы. В записке паранойя налицо: девушка беспокоилась, что муж ненавидит ее и что ищет себе другую жену. Она знала, что теряет связь с реальностью, и это пугало ее. Она также знала, что ей не поможет психотерапия или еще какое-то лечение – болезнь слишком усугубилась.

Следователь, ведущий это дело, сказал, что Дакша покончила с собой, когда нарушилось ее душевное равновесие, а смерть Фрейи счел продолжением самоубийства.

Было проведено тщательное расследование произошедшего, выясняли, почему так случилось. Впоследствии разработали далеко идущие рекомендации, в частности насчет выявления психических заболеваний у самих представителей системы здравоохранения, о важности их культурного и религиозного происхождения, о стигматизации и о том, как обращаются со специалистами в области здоровья, когда им самим становится плохо. В рекомендациях также говорилось, что команда, оказывающая помощь врачу, должна в большей степени привлекать семью пациента. Если бы Дейв знал больше о признаках рецидива у Дакши, включая паранойю, тогда, возможно, он распознал бы тревожные сигналы.

Может быть. Я не знаю.

Но что действительно так – это то, что пациенты, как правило, идут по одному и тому же пути. Тот, кто в первый раз попадает в плен навязчивых идей перед депрессией, вполне вероятно, и в следующий пойдет по тому же пути.

Случай Дакши для меня очень трудный и тревожный, потому что я знал ее. А контролировать пациента, когда между вами есть какие-то личные отношения, когда вы не можете скрыть свои эмоции за маской профессионализма, очень трудно. Как минимум.

Вы, наверное, подумали, что она была моей пациенткой, но она была моей коллегой, она сама была психиатром. Мы работали в одних и тех же местах и иногда даже оказывались на вызове вместе. Она была моим напарником и другом. Она планировала заступить на должность в качестве врача-консультанта, когда произошла та чудовищная трагедия.

Цель поделиться этим случаем проста: объяснить, что за газетными заголовками типа «Женщина убивает своего собственного ребенка» стоит психическое заболевание[33].

Я вспоминаю Дакшу и не могу сопоставить образ того человека, которого я знал, с тем, что она сделала. Очевидно, что ее действия вызваны психическим заболеванием. Но позвольте мне заявить об этом громко, хотя бы ради ее мужа Дейва и других семей, оказавшихся в подобной ситуации.

Не тот человек, которого вы знали и любили, виноват в случившемся! Всему виной психическое заболевание.

На похоронах Дакши и Фрейи я наблюдал за Дейвом, который распростерся перед их гробами. Он буквально обезумел от горя. Это было самое сильное проявление человеческого горя, какое я когда-либо видел. Оно было грубо и безудержно, и смотреть, как он страдает, было чем-то почти кощунственным. Я поймал себя на том, что невольно отвожу взгляд. Я оглядел своих коллег – всех наших коллег. Пришли все. Мы разделяли потерю Дакши и Фрейи с их близкими, и наши сердца были с ними.

Кто-то открыто плакал. Кто-то пытался держаться. Но всех нас связывало одно: ужасное осознание того, что одного из нас не стало. И на ее месте мог бы оказаться любой из нас.

Я подошел к психиатру, который лечил Дакшу. Я хорошо знал и любил его. Я обнял его. Он вздрогнул, словно очнувшись, его руки безвольно повисли вдоль тела.

Я будто снова держал в объятиях того своего пациента – «Желтого человека» – в тот момент, когда жизнь покидала его.

Я обнимал коллегу у гроба Дакши и видел лица тех других пациентов в той палате, где погиб «Желтый человек».

«Спасите его, – казалось, говорили они. – Спасите меня. И исцелите себя».

Мистер Куто

Я открываю нижний ящик шкафа и просматриваю все материалы дел, в которых имело место насилие по отношению к сотрудникам. Какие-то из них даже в больнице случались из-за алкоголя или наркотиков, и лишь немногих пациентов привлекали к ответственности. Некоторых даже не допрашивала полиция.

Я провожу рукой по корешкам папок – каждая посвящена одному сотруднику. Первое имя в файле – мое, а последнее – Элейн.

Мое «боевое крещение» состоялось на довольно раннем этапе карьеры. Это произошло посреди зала ожидания в клинике. Я просто позвал пациента по имени – вот и все.

Скорее всего, вы теперь можете только примерно представить себе, как выглядела тогда эта комната.

Ведь в наши дни в залах ожидания на стене висит телевизор, по которому крутят ролики про то, что вам нужно сделать прививку от гриппа, что в больнице нулевая терпимость к насилию по отношению к персоналу или что вам лучше похудеть и больше заниматься спортом, а еще предлагают курсы по уверенности в себе. А кое-где в таких залах даже есть кафе, где можно купить чипсы и пончики. Но описываемый случай произошел до всего этого, и это был зал «старой школы». Может быть, вы даже сидели в точно таком же: характерный запах туалета, смешанного с дешевым освежителем воздуха, все стулья расставлены вдоль стен так, что всем приходится сидеть напротив друг друга и взгляд никуда не спрячешь, что довольно неловко. А посреди зала – старый журнальный столик, на котором лежат еще более старые, совершенно неактуальные журналы десятилетней давности – какая-нибудь «Сельская жизнь» и «Ведение домашнего хозяйства».

Однажды я обнаружил там выпуск журнала от 1975 года – это мой личный рекорд. Сейчас я думаю: а не была ли вся эта обстановка частью непреднамеренной «терапии воспоминаниями» для пациентов с деменцией? Если так, то идея блестящая!

Так вот, я зашел в такую комнату ожидания и позвал мистера Куто. У меня было рекомендательное письмо от его терапевта, но оно оказалось совершенно бесполезным. Эти письма обычно называются «пожалуйста, посмотрите и сделайте все необходимое», потому что демонстрируют полное пренебрежение к природе проблемы, социальной истории, лечению, проводимому на данный момент, и тому, зачем вообще люди пришли к врачу на консультацию. Вот что я знал об этом пациенте:

«Дорогой мистер Кейв, пожалуйста, рассмотрите случай мистера Куто, он жалуется на социальные проблемы и хотел бы обратиться к психологу.

Ваш совет очень ценен для меня. Искренне ваш,

И т. д.»

Господи, даже имя пациента написано неправильно.

– Мистер Куто, – позвал я.

Все, кто находился в помещении, подняли глаза, но никто не встал. Я окинул каждого из них слегка растерянным взглядом и снова произнес имя. Я даже повысил голос.

– Мистер Куто! – прокричал я.

Наконец, когда я уже собрался называть следующего по списку, худощавый мужчина лет тридцати решил встать. Он взглянул в мою сторону, но, казалось, не смотрел на меня.

Я снова произнес его имя, как мне показалось, на это раз вопросительным и немного страдальческим тоном. «Мистер Куто?» – что с языка медиков переводится так: «Мистер Куто, у меня полная комната ожидания и два новых приема в палате. Пожалуйста, возьмите себя в руки и подойдите поговорите со мной». Я даже улыбнулся ему, что было явным признаком раздражения.

К сожалению, мистер Куто не успел взять себя в руки. Вместо этого он полез в сумку. Я до сих пор помню тот косой взгляд, который он бросил в мою сторону. Он торопливо двигал руками, его глаза ничего не выражали. Ничего, кроме: «Я ждал больше часа» или «Я не хочу здесь быть, но жена заставила меня прийти».

Казалось, он смотрел прямо сквозь меня. Он как будто не присутствовал в том месте.

Что-то было не так.

Мистер Куто тщательно изучил содержимое своей сумки, решительно, но немного неуклюже. Единственное, что я знал наверняка, так это то, что он не свою визитную карточку искал.

Что-то было не так, все действительно было очень серьезно. Он не назвал своего имени, разве что встал. Он не смотрел мне в глаза, во всяком случае не делал этого осмысленно, и казался взволнованным.

У меня никогда раньше не было предчувствий, но абсолютно каждая часть моего мозга в тот момент кричала «ТРЕВОГА». Надпочечники начали делать то, для чего они созданы (а именно вырабатывать адреналин), и я почувствовал, как пульс участился в два раза, а дыхание стало таким глубоким, что дело дошло почти до гипервентиляции. Через некоторое время я смог оглядеть комнату и увидеть четырех человек, двух мужчин и двух женщин, все они ждали приема. Я до сих пор помню, где я стоял и где сидели все пациенты.

МОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ СТАЛО ЕЩЕ БОЛЕЕ ОТЧЕТЛИВЫМ, Я СОВЕРШЕННО ТОЧНО ПОНЯЛ, ЧТО МИСТЕР КУТО СОБИРАЕТСЯ ДОСТАТЬ ИЗ СВОЕЙ СУМКИ ПИСТОЛЕТ И ЗАСТРЕЛИТЬ МЕНЯ.

А если он выстрелит в меня, то он, вероятно, планировал застрелить и всех остальных.

Не могу толком объяснить, как это работает, но я знал наверняка, что именно это он и собирался сделать.

Он явно нащупал на дне сумки пистолет и пытался ухватить его. По сей день я не знаю, почему я так решил. Он был нормальным, хотя и недоедающим парнем.

Мой мозг перестал работать. Вся кровь направлялась теперь к мышцам[34], и я полностью сосредоточился на происходящем. Пациент безраздельно завладел моим вниманием. Кроме него, больше ничего не существовало.

Он напомнил мне Рэтти из «Ветра в ивах»[35], а мне нравился Рэтти, так что это вообще не помогло. Отсутствие зрительного контакта с ним могло бы вызвать раздражение. В конце концов его рука перестала двигаться, и на худощавом лице появилась слабая улыбка. В этот момент я понял, что нужно что-то делать. Если он застрелит пациентов, то вряд ли это будет хорошим началом их лечения.

Такой сценарий был бы ужасным. Самым ужасным.

Пациентов было четверо, помимо мистера Куто. Если я убегу, он их застрелит. Никто из них, похоже, не замечает, что происходит, и они не смогут защитить себя.

Так что вариантов у меня не было.

Он медленно высовывал руку из сумки, хватаясь за что-то. Я бросил взгляд мимо него и через стеклянную перегородку увидел в соседней комнате секретаршу. К сожалению, я знал, что она была глуховата и не слышала звонящий телефон даже на близком расстоянии. Но болтать со своими друзьями прямо на рабочем месте она могла совершенно спокойно. Это достаточно распространенное явление, которое требует большего внимания и исследований.

Его рука теперь почти показалась из сумки, и крысиная улыбка стала чуть шире, а зубы – немного острее. Я знал, что должен мгновенно принять решение.

Что я и сделал.

Сначала я крикнул «ТРЕВОГА».

Когда я говорю, что кричал «тревога», вы должны знать, что я действительно могу быть очень громким. Женщина слева от меня сразу же упала со стула, и даже секретарша прервала свой разговор, чтобы посмотреть что случилось.

Я решил броситься на мистера Куто. Я знал, что мне нужно будет отобрать у него пистолет, и мысленно приготовился сломать ему руку, если потребуется, – честно говоря, чего бы это ни стоило. Я попробовал применить свой репертуар навыков боевых искусств, предназначенных для того, чтобы вывести из строя человека с оружием.

И потерпел неудачу.

А ведь я прошел курс контроля и сдерживания – мы все обязаны были его проходить, – но мне это не помогло, потому что Рэтти не стискивал мои плечи, не хватал сзади и не держал за волосы – а я как раз знал, что делать именно в таких случаях, тут я был тщательно подготовлен. А вот что делать при других условиях – я не знал. Я был на расстоянии прыжка от Рэтти.

Я пронесся мимо кофейного столика к своей цели.

«Уложи его. Уложи его».

Мое внимание необъяснимым образом привлекла обложка журнала Country Living, а точнее, фотография красивого фермерского стола, который хорошо смотрелся бы на моей кухне.

«Да, мне пришла в голову отличная идея на работе, любимая. Было даже время почитать журнал… Да… Тихий день, ничего особенного не произошло». Наконец я оторвал взгляд от довольно интересных столовых приборов фирмы Smeg, фотографии которых красовались в открытом журнале Homes & Gardens, и посмотрел на Рэтти.

Он достал свою руку из сумки, и на его лице появилось торжествующее выражение.

К этому моменту создалось такое впечатление, что полкомнаты оглохло от моего крика, похожего на взрыв светошумовой гранаты. Я напугал женщину, которая и без того была слишком впечатлительна, и она упала на пол позади меня. Я в это мгновение решал, какой кухонный стол выбрать, и подумал, что надо взять холодильник Smeg, из соображений стоимости. Теперь я хорошо рассмотрел руку Рэтти.

Слава богу, в ней не оказалось пистолета! Но зато был довольно внушительный нож – около 12 сантиметров длиной, похожий на один из тех, которые непонятно по каким причинам выставляют на продажу в табачных лавках по всей Франции.

«Вот 20 франков, дайте мне почтовые марки, пожалуйста. О! И охотничий нож еще». Это нож. Это, черт побери, нож! Всего лишь нож!

Слава богу.

И правду говорят, атеистов нет ни на поле боя, ни в оживленной психиатрической амбулатории. Я действительно приношу извинения за использование крепких выражений. Но трудно описать чувство облегчения, которое я испытал, когда понял, что это был «всего лишь» нож.

Я уложил на пол человека с ножом. Я знал, что нужно закрываться от пистолета и убегать от ножа. Это логично, когда вы умозрительно рассуждаете об этом. А в реальности весь мой импульс – произведение моей массы тела (большой) и моей скорости (высокой) – направился внезапно не в том направлении. Между мной и Рэтти было около метра, и я очень быстро приближался. Секретарша теперь смотрела на свой телефон и, казалось, никак не могла определить, действительно ли наличие шокированной женщины на полу и кричащего врача, бросающегося на пациента с ножом, представляет собой не что иное, как чрезвычайную ситуацию.

На самом деле для такого рода ситуаций нет протокола, но если бы она внимательно следила за выражением моего лица, то заметила бы тот момент, когда я с облегчением понял, что это был «всего лишь» нож. Правда потом я снова жутко испугался, когда мистер Куто бросился на меня.

К счастью, если я ткну кончиком среднего пальца в пол, а палец другой руки вытяну как можно выше, отметка карандашом будет на высоте 194 сантиметра. Это на 2,5 сантиметра выше моего роста. Теперь я бесконечно благодарен этому факту, потому что не сомневаюсь, что именно комбинация моей вытянутой руки, удерживаемой как дуло пушки на танковой башне, в сочетании с моей массой и скоростью сбила моего противника с ног и отбросила его к стене позади него. Он отскочил от стены, спотыкаясь, вернулся ко мне и подошел так близко, что я смог схватить его за запястье, повернуть в другом направлении и увидеть, как нож падает на пол, не причинив никому вреда.

В этот момент герой фильма может еще не успеть до конца отобрать оружие у плохого парня, тем самым предоставив ему последний шанс поквитаться. Но я всегда считал это утомительным сюжетным приемом, поэтому пнул нож в сторону одного из пациентов, наблюдавших за нами, – естественно, все с интересом глазели на нас. Все, кроме одного, точнее одной. Очевидно, она так глубоко погрузилась в свой внутренний диалог, что ее ничуть не отвлек даже этот захватывающий эпизод. Я был свидетелем такой же реакции 11 сентября 2001 года, когда самолеты врезались во Всемирный торговый центр. В то время я находился в отделении средней безопасности больницы Святого Иуды, и персонал и пациенты, толпясь, плечом к плечу, смотрели телевизор. Примерно четверо пациентов были настолько нездоровы, что не могли сосредоточиться на этих важных событиях. В конце концов Рэтти оказался безоружен, и я держал его за руку.

Наступил немного неловкий момент, когда мы оба поняли, что игра окончена, и не знали, что делать дальше. Но всплеск адреналина, который сопровождал всю эту ситуацию, дал о себе знать в полной мере, и не воспользоваться им было бы позорно. Поэтому, когда пациент попытался вырваться, я приподнял его и достаточно жестко пригвоздил обратно к полу, чтобы быть уверенным, что он не встанет, и заодно дать ему понять, что встать до появления полиции – это очень, очень и очень плохая идея.

В тот момент я вдруг понял, что мой старший брат, который поступил в университет, когда я еще ходил в коротких штанишках, сейчас, вероятно, спас мне жизнь. Учеба ему быстро наскучила, и он решил научиться убивать людей и вступил в парашютно-десантный полк. Во время своего обучения он часто отрабатывал навыки рукопашного боя на мне. Обычно все начиналось с того, что я набрасывался на него с хоккейной клюшкой или клюшкой для гольфа. А заканчивалось все неизменно тем, что я лежал лицом вниз на полу, моя рука выгибалась под неестественным углом, а запястье безжизненно свисало. Тогда я слышал его голос:

– Попробуй теперь выбраться…

И тут я услышал звук, похожий на первые капли дождя по жестяной крыше.

Затем еще несколько капель. Их было много, они звучали все громче и громче. Трое из четырех пациентов хлопали в ладоши.

Та пациентка, что еще в начале инцидента погрузилась в свои собственные переживания, не аплодировала, и я решил потратить некоторое время на разговор с ней чуть позже. Она была очень нездорова, и я положил ее в отделение.

Другие пациенты вели себя очень доброжелательно и выражали благодарность. Секретарша настолько воодушевилась, что отвела их в другую комнату и даже приготовила чай. Прибыла полиция, я дал показания и несколько месяцев спустя снова увидел Рэтти – на это раз в суде. Только теперь его зубы были не такими острыми, как я помнил, и он больше не напоминал мне крысу из книжки. Он был просто обычным мужчиной по имени мистер Куто. Он признал себя виновным в хранении оружия. После этого он попал в больницу – у него был аутизм, психоз, и все это усугублялось употреблением марихуаны. В конце концов он получил ту помощь, в которой нуждался.

На этом все. Моя смена в отделении закончилась, я выписал пациентке, которая не аплодировала, несколько успокоительных и антипсихотических препаратов и отправился домой.

В тот вечер я почувствовал себя странно взволнованным и увидел, что у меня дрожат руки.

В следующие несколько месяцев я лучше узнал секретаршу в приемной. Она несколько раз готовила мне чай. Оказывается, у нее была шизофрения, и социальное взаимодействие давалось ей с трудом. Мы слишком легко судим о людях, не имея полной картины.

Колебания свидетеля-эксперта

– Ты готова? – зову я Элейн.

– Ага.

Я беру пальто, и мы покидаем отделение. Пицца или турецкая кухня? Открылось новое местечко.

Мы почти не говорим, пока не подадут хумус, оливки и питу.

– Как твое плечо? Как думаешь, потребуется операция? – спрашиваю я.

– Я надеюсь, что нет. – Ее голос звучит неуверенно. – На тебя когда-нибудь нападали?

– Да, но не так, как на тебя.

Я не знал пациента, что, как мне кажется, облегчило задачу.

– А что случилось? – спрашивает она.

– На самом деле ничего особенного. Просто человек пришел в больницу с ножом. А я примерно через неделю после начала работы видел, как на медсестру напали.

– Как это было?

– Я шел к мужчине в отделении неотложной терапии. Он лежал в палате сто тридцать шесть. Полиция обнаружила его, когда он бродил и кричал на людей возле магазинов. Они подумали, что он ненормальный, и привезли его сюда. Для нас такие случаи были повседневной рутиной. Я опрашивал его вместе с Кэти, не думаю, что ты ее знаешь, она была заместителем заведующего отделением. В общем, когда я поднял глаза, Кэти бежала через комнату ко мне. Пациент встал и пошел за мной. – Я беру немного тарамасалаты[36], которую нам только что принесли. – Это очень вкусно. Итак, она оказывается передо мной как раз в тот момент, когда он делает выпад ногой. Она получила удар прямо в пах.

– С ней все было в порядке? – спрашивает Элейн.

– Надеюсь, да. Она согнулась пополам от удара. Тогда мы особо не говорили об этом. Это было просто частью работы.

Элейн выглядит задумчивой.

– Думаю, до сих пор так и есть. А что с пациентом случилось?

– Он убежал. Охрана оказалась бесполезна. Мы сообщили об этом в полицию, но больше не было никаких вестей. Тогда я закончил работу, пошел в местный магазинчик, где торговали спиртным без лицензии, и купил Кэти маленькую бутылочку бренди. Я засунул ее в почтовый конверт, запомни это, и положил под дворники на лобовом стекле.

– Это мило.

– Нет, в том-то и дело. На следующий день я пришел на работу, а машина все еще стояла там – она не сдвинулась с места, и бренди так и лежало там, прямо под дворниками.

– Почему?

– Ну, я встретил Кэти, когда она приехала, и спросил ее, почему она оставила свою машину на работе. Она сказала мне, что накануне вечером подошла к машине и увидела конверт. Оказывается, у нее были проблемы с парнем – он грубо и жестоко с ней обращался. Она думала, что это от него, и не решилась открыть конверт. Поэтому пошла домой пешком. Я отвел ее к машине и заставил открыть конверт вместе со мной. Я сказал ей, что это для того, чтобы она почувствовала себя лучше. А она просто стояла там и плакала. Я думаю, она долго держала себя в руках, пока не смогла выпустить чувства наружу.

Глаза Элейн наливаются слезами.

– Мне нужно в уборную, – быстро произносит она. Через некоторое время она возвращается с красными глазами.

– Ты с кем-нибудь говоришь о том, что произошло?

– Могу сходить к консультанту, если захочу, – отвечает она.

Затем официант приносит шашлыки. Я беру свою палочку и перекладываю мясо на тарелку.

– Хочешь немного? – спрашиваю я, размахивая шампуром с мясом. Элейн молча смотрит на него сверху вниз, встает. – Я просто схожу покурить.

Она выглядит немного спокойнее, когда возвращается.

– Я думала, он убьет меня. – Она ковыряет еду в своей тарелке, но ничего не ест. – Он сидел на мне сверху, у него в руках был металлический прут. Он попытался ударить меня по голове, но конец прута уперся в пол. Затем он сменил хватку и использовал прут как кинжал. – Она как будто отстраненно описывает то, что произошло. – Я думаю, он пытался пырнуть меня в грудь. Я дернулась в последний момент, и он попал мне в плечо. Именно в тот момент прибыла команда контроля и сдерживания.

– Я рад, что ты устроила его в Брэмворт.

Она пытается закончить разговор. Это не первый раз, когда она рассказывает мне, что произошло, – каждый раз она говорит немного больше, но все еще винит себя за произошедшее и не может справиться с травмой.

– То, что ты сделала, Элейн, это не твоя…

Она обрывает меня на полуслове.

– Давай заканчивать. Мне нужно спланировать расписание.

Все, она закрылась. Я оплачиваю счет и вижу, что она уже на улице, курит еще одну сигарету. Официант волнуется и спрашивает, может, что-то не так с едой.

– Нет, все хорошо, спасибо, – успокаиваю я его.

Вернувшись в Лейквью, Элейн, кажется, расслабляется. Мы проходим привычный досмотр. Этот ритуал успокаивает. Мы уже собираемся разойтись, я в свой кабинет, а она в отделение, но я поворачиваюсь к ней и говорю:

– Я немного беспокоюсь за тебя.

– Я в порядке, – отвечает она. – Сегодня, Бен, ты сказал, что на тебя напал мужчина с ножом.

– Да.

– С тобой после этого все было в порядке?

– Да, все было прекрасно, – вру я.

Она повернулась и ушла. Вернувшись в свой кабинет, я первым делом вижу записи на столе, они все еще ждут меня. Я сажусь, чувствую, что стул шатается, снова подкладываю под него учебник. Я встревожен, выбит из колеи. Потому что я не был до конца честен с Элейн.

На самом деле сразу после инцидента с мистером Куто я испытал сильнейший стресс. Это состояние постепенно стихло, но у меня возникло что-то вроде «воспоминания», которое всплывало в голове в разных ситуациях – например, когда я был в Олд-Бейли и давал показания по другому делу. Мой разум, видимо, оказался особенно восприимчив, потому что речь снова шла о нападении с ножом: в деле был замешан мужчина, который ударил своего друга ножом в грудь. Тот выжил, но еле-еле выкарабкался. Все, что мне нужно было сделать, – это прийти и ответить на несколько вопросов о его диагнозе, рисках, сказать, что нужен ордер на госпитализацию и распоряжение об особых ограничениях. Это была рутина, формальность, необходимая в суде. Не было каких-то особых разногласий: команда защиты хотела, чтобы подсудимый попал в больницу, а обвинение настаивало, чтобы он убрался с улиц, – интересы обеих сторон совпадали. После долгого ожидания меня наконец вызвали для дачи показаний. Повинуясь импульсу, я решил взять с собой свой тридцатистраничный отчет.

Мне не следовало этого делать.

Если в суде захотят расспросить о чем-то, то отчет там уже есть, он будет лежать прямо перед вами. Кроме того, для присяжных он подозрительно похож на шпаргалку и особо никогда не помогает. Но у меня в то время не было должного опыта, я волновался, и отчет был моим якорем, моим спасением. Мне была необходима эта стопка бумаг так же сильно, как плюшевый мишка-коала в мои четыре года.

Оглядываясь назад, я думаю, что лучше было бы взять коалу. У меня с собой была кожаная сумка. Это была хорошая кожаная сумка, и отчет лежал в ней. Я погрузил в сумку руку, и внезапно мне показалось, что рука больше не принадлежит мне. Она вела себя как-то по-другому… Внезапно я подумал, что она ищет что-то намного более опасное, чем бумаги. Я намеренно вытянул руку, как бы желая убедиться собственными глазами, что мои пальцы держат всего лишь лист бумаги, выронил отчет. Я видел, как он порхает вниз по крутой лестнице, разбрасывая страницы.

Я спустился по лестнице и поднял одну страницу. Это была страница под номером 20: «Мистер Аллен напал на своего друга с хлебным ножом, полагая, что тот угрожает его жизни».

Следующей была страница 24. «После нападения самого мистера Аллена мучили кошмары, навязчивые мысли, и иногда он заново переживал случившееся».

Страница 29. «Мистер Аллен страдал параноидальной шизофренией и имел постоянные симптомы, соответствующие ПТСР».

Судья посмотрел вниз.

– Они вам не понадобятся, – сказал он осуждающе.

Я оставил все бумаги на попечение работников суда и направился к свидетельскому месту. Я покрылся холодной испариной и выглядел, похоже, ужасно – если бы я мог увидеть сам себя, то поседел бы от страха.

Когда пришло время давать присягу, я начал учащенно дышать, каждая часть утверждения выплевывалась мною на выдохе.

– Клянусь Богом всемогущим и всеведающим (быстрый вдох) что я буду говорить правду (быстрый вдох и вытирание бровей), только правду и ничего, кроме правды.

Наконец я был готов к допросу.

– Вас зовут доктор Бен Кейв? – спросили меня.

Что касается вопросов в Олд-Бейли, то, вероятно, это было одно из самых легких дел, но я тогда хотел сбежать оттуда и спрятаться хотя бы на полчаса в какой-нибудь уютной темной комнате. Я чувствовал, как мое периферийное зрение ухудшается.

– Доктор, – сказал судья, глядя на меня сверху вниз, как на картину прерафаэлитов, – с вами все в порядке?

– Да, милорд.

О боже, как я его назвал?! Сэр, ваша честь, милорд?

Я повернулся к адвокату и подтвердил:

– Да, я доктор Бен Кейв.

Ничего не произошло. Это был нож. Это был всего лишь дурацкий нож.

– Являетесь ли вы квалифицированным врачом и психиатром в соответствии со статьей двенадцать Закона о психическом здоровье? – спросил адвокат, внимательно глядя на меня.

– Да, – выдавил я.

– И вы обследовали обвиняемого, чтобы представить отчет суду?

– Да.

– Вы считаете, что он нуждается в стационарном лечении?

– Да.

– Нужно выдать распоряжение об особых ограничениях?

– Да.

Я мог выдавить из себя только слово «да». Мое имя и четыре раза «да». Судья снова посмотрел вниз.

– Не хотите ли стакан воды, доктор?

Меня трясло. Дыхание жутко участилось. Я был на взводе. Я осматривал суд в поисках какой-либо угрозы.

Да, надо купить холодильник Smeg…

– Да, – сдавленным голосом ответил я судье, и он перевел взгляд на судебного пристава, который кивнул и налил мне немного воды.

Никто больше, казалось, не хотел меня ни о чем спрашивать, так что меня отпустили.

– Что ж, – в конце концов сказал судья, пристально глядя на мистера Аллена, сидевшего на скамье подсудимых, – показания врача были ясными и убедительными, и я считаю, что вы нуждаетесь в лечении, а не в наказании. Вас отвезут обратно в больницу Лейквью, и я оформлю бессрочный ордер на госпитализацию с ограничениями на передвижение.

Начало моей карьеры в качестве свидетеля-эксперта вышло не очень удачным. Тем не менее мои показания сделали свое дело. Пациента отправили на лечение, а не в тюрьму. Когда заседание закончилось, я снял галстук и сел на одну из скамеек. Я включил телефон и увидел сообщение от брата.

– Как дела? Хочешь выпить?

– Да, черт возьми, – ответил я.

Его офис находился как раз на Стрэнде. По дороге я зашел в тот самый магазин без лицензии, купил бутылку вина и поднялся на лифте на пятый этаж. Брат сидел и ждал меня с бокалом вина.

– Боже, Бен, ты выглядишь ужасно.

Я взял у него стакан, выпил и потянулся за добавкой.

– Похоже, тебе это нужно, – сказал он, охотно доливая мне.

– Привет, Фил, – наконец произнес я. – Как дела?

– Хорошо. А ты что сейчас делаешь?

– Особо ничего, – ответил я немного загадочно. Ему пришлось бы приложить немалые усилия, чтобы заставить меня открыться.

– Ладно, – сказал он.

У нас закончилось вино, и мы решили поесть карри.

– Я давал показания по делу о покушении на убийство, – сказал я, пока он делал заказ. Я не думал, что дача показаний по делу о покушении на убийство привлекает такое внимание. – Все это довольно забавно, если оглядываться назад. Я уронил все свои записи. Но мне это понравилось.

– Тебе понравилось, – повторил он. Он казался отстраненным, посмотрел на пустую бутылку «Кобры» рядом с собой и махнул официанту.

Я уже говорил, что в детстве нас очень любили, но мало обнимали, и у нас обоих разный порог эмоционального самовыражения. Я всегда думал, что Старшему Брату нужен более высокий уровень алкоголя в крови, чем мне, чтобы достичь такого же эмоционального понимания. Я уже достиг своего зенита, а он все еще был занят «Коброй» и сильно покраснел от острого карри.

– Я тебе завидую, – сказал он. – Ты во всем разобрался.

Я резко поднял глаза. Я всегда восхищался Филом и часто думал, какого он мнения обо мне. Услышать от него такой комментарий было не только необычно, но и отрезвляюще.

– Я развожусь, – сказал Фил.

Я сидел тихо, не просто удивленный, а ошеломленный.

– Сожалею, – тихо сказал я.

– У вас все в порядке, джентльмены? – спросил официант, без сомнения обеспокоенный двумя молчаливыми мужчинами, которые омрачали своим присутствием атмосферу радости в зале ресторана и глядели на свою еду сверху вниз, как статуи художников в Ковент-Гарден.

– Да, у нас все в порядке, спасибо, – сказал я. – У нас все в порядке. Все отлично.

Два дня спустя, за ужином, Джо спросила меня, где я был во вторник вечером.

– Встречался с Филом, – ответил я.

– Ты ворочался всю ночь. Ты был очень зол, когда вернулся.

– Знаю, – сказал я. – Это был трудный день.

– У меня тоже был трудный день, – сказала Джо.

– Насколько трудный? – неуверенно спросил я.

– К нам поступил ребенок с менингококковым сепсисом. Ее лечащий врач дважды отправлял ее домой, он не распознал сыпь.

По большому счету она не казалась особенно расстроенной.

– И что? – спросил я.

– У нее начался сепсис. Вчера она потеряла обе руки. Нам пришлось их ампутировать. Я думаю, что она потеряет и ноги. Мы сделали все, что могли, но было слишком поздно.

Я кладу вилку на тарелку.

– Мне очень жаль.

Не думаю, что нашел бы другие слова, и я знал, что этого недостаточно. Это походило на разговор, который у меня только что состоялся с Элейн. Я знал, что есть проблема, но не мог ее исправить. Это было все равно что пытаться сказать моей матери, что все будет хорошо, чтобы успокоить ее. Но все не будет хорошо. Пациентка Джо, маленький ребенок, только что лишилась рук. Слов сожаления и сочувствия просто нет в таких случаях. Или их в любом случае недостаточно.

Я могу только сидеть и восхищаться способностью Джо справиться с тем, с чем не смог я. На самом деле я испытываю благоговейный трепет перед педиатрами, хирургами и онкологами – список длинный, – справляющимися с бесконечными кризисами и разбитыми сердцами.

Мистер Аллен, человек, который порезал своего друга ножом для хлеба, лечился от шизофрении, а затем его лечили от ПТСР. Он действительно хорошо справился.

Я чувствую, что Элейн вряд ли воспользуется возможностью походить на психотерапию. Джо тоже никогда не ходила на консультации. Я тоже. Мы все очень хорошо относимся к людям.

МЫ СПРАВЛЯЕМСЯ СО СТРЕССОМ САМИ – ВОТ И ВСЕ. И МЫ ПРОДОЛЖАЕМ СПРАВЛЯТЬСЯ ВПЛОТЬ ДО ТОГО МОМЕНТА, КОГДА БОЛЬШЕ НЕ МОЖЕМ.

Проблема в том, что мы не замечаем, когда оказываемся в этом моменте. Врач точно так же, как пациент с психозом, теряет контакт с реальностью. Мы лжем себе о том, что чувствуем, оставляем напряженный день позади и пытаемся забыть обо всем этом, а когда такой вариант не срабатывает, мы обвиняем нашего партнера в своем плохом настроении. Я знаю, я делал именно так.

Отрицание, ссоры и вытеснение. Это то, как мы справляемся, и у нас это действительно хорошо получается.

Мне нужно продолжать собирать вещи. Я поворачиваюсь на стуле и замечаю, что учебник подо мной не совсем подходящего размера. Я подталкиваюсь к книжному шкафу, что позади, и беру первую попавшуюся книгу. Это «Дайсмен, или Человек жребия». Книга под стулом – это тонкий томик Фрейда. Я задумчиво смотрю на нее и кладу поверх другой книги. Я снова сажусь на стул, и, кажется, теперь все хорошо.

Стул не качается.

Я улыбаюсь про себя. Я смотрю на нижний ящик картотечного шкафа и понимаю, что намеренно тяну время. Надо разобрать случаи последних нескольких кварталов. Мне нужен Бетховен. Это будет неприятное чтение. И я это понимаю.

Меня ждет тюрьма.

Тюрьма

– Бен, дорогой, – сказал Энтони. – Я пришел узнать, продолжишь ли ты здесь работать?

– Добрый день, доктор Франклин, – говорю я. – К сожалению, я думаю, что мне пора уходить.

– Ни о чем не жалеешь?

Я смотрю на тюремные дела, лежащие у меня на столе.

– Не жалею, нет. Мне здесь нравилось, но пришло время что-то менять.

– Тебе это не понравится, ты же знаешь.

– Что именно? – спрашиваю я.

– Тебе не понравится быть руководителем высшего звена. В прошлом году меня спрашивали, каким было руководство, и я сказал, что оно просто блестящее.

– Почему ты сказал, что оно блестящее? – спрашиваю я. Я знаю правила игры: такой вопрос нужно задать обязательно.

– Потому что они оставляют меня одного. А ты – лучший тип медицинского менеджера. Им должны заниматься клиницисты.

– Я по-прежнему буду заниматься клинической работой.

– Ладно. Слушай, я слышал, ты ходил на ланч с Элейн. Как у нее дела?

– Ей трудно. Она винит себя. Она справляется только за счет того, что постоянно чем-то занята.

– М-м-м, я так и думал. Слышал о моем появлении в суде? Я добился вердикта о невменяемости.

Я натягиваю намеренно сдерживаемую улыбку.

– Правда, Энтони? Но я не удивлен – ты очень хороший.

Он смеется и говорит, уже уходя:

– Не забывай, ты здесь только благодаря мне.

Это правда. Он определил мой карьерный путь. Я провел кое-какие исследования, будучи ординатором, и он пару раз слышал, как я преподавал этот предмет.

– Найди работу в тюрьме, а потом пройди судебно-медицинскую подготовку, – сказал он мне.

Именно это я и сделал. В тюрьме Кэмпсмур я узнал больше, чем где-либо еще. Я был научным сотрудником. Я уже сдал экзамены в Королевском колледже психиатров, поэтому имел право осматривать заключенных, выписывать рецепты и составлять судебные отчеты. У меня даже был собственный кабинет, но из-за решеток на окнах он напоминал тюремную камеру, хотя там был и стол, и компьютер. Наверное, у архитекторов закончились идеи, или они просто предвидели, что в будущем мы будем запирать в тюрьмах все больше и больше наших сограждан.

Дверь моего кабинета выходила в тенистый атриум, по обеим сторонам которого располагалось множество окон камер, глядящих друг на друга.

КАМЕРЫ СПРАВА ОТ МЕНЯ ПРИНАДЛЕЖАЛИ МОИМ ПАЦИЕНТАМ С ДУШЕВНЫМИ ЗАБОЛЕВАНИЯМИ, КАМЕРЫ СЛЕВА – ОБЫЧНЫМ ЗАКЛЮЧЕННЫМ, А КАМЕРЫ НАПРОТИВ – УЯЗВИМЫМ ЗАКЛЮЧЕННЫМ.

«Уязвимый» в Кэмпсмуре означало «сексуальный преступник». Если вооруженные грабители были первыми среди равных, то уязвимые заключенные занимали самое низкое положениев тюремной пищевой цепочке – ниже, чем у вареного картофеля[37].

«Обычный» означало жестокий и опасный, и я пришел к выводу, что разница между ними и моими психическими больными заключалась лишь в том, что с одними я работал, а с другими – нет.

Количество тяжелых психических заболеваний в тюрьмах не перестает меня удивлять.

Вспоминать те времена немножко странно.

У меня очень хорошая зрительная память, но все, что я могу вспомнить об этом кабинете-камере, – это звук постоянных криков.

– Вы, мерзкие ничтожества, я вас убью! – кричали обычные заключенные из окон слева.

К сожалению, психически больные заключенные, те, что справа, слыша эти голоса, как правило, путались и не могли определить: голоса реальные или это им чудится?

– Заткнитесь! – кричали они. Это приводило в замешательство уже обычных заключенных, потому что те вообще-то кричали не на больных, и то, что они орали на них в ответ, им совсем не нравилось.

– Я, мать твою, не на тебя кричу!

И чем злее становились обычные заключенные, тем больше они кричали, а чем больше заключенных с психическими заболеваниями думали, что на них кричат, тем больше они беспокоились и тем громче кричали в ответ.

Сексуальные преступники почти не попадали в этот бесконечный цикл. Возможно, они изначально были другими. В детстве они не ревели, когда над ними издевались; возможно, они даже не осознавали, что над ними издеваются. Большинство из них вовсе не думали, что виновны в каком-то преступлении. В глубине души все они считали, что человек, над которым они надругались или которого изнасиловали, тайно просил их об этом, или если он не был в том возрасте, чтобы дать осознанное согласие, то он был намного более зрелым, чем среднестатистический десятилетний ребенок. Способность к отрицанию у таких людей всегда поражает меня[38].

«Дети в наши дни, доктор, такие взрослые, вам не кажется?»

Крики очень тревожили меня в течение первого месяца. Ко второму я уже привык. Они стали белым шумом на заднем плане. К третьему месяцу я скучал по ним, когда приходил домой. Это как пение птиц, которое вы замечаете только тогда, когда оно прекращается.

Я помню, как однажды вечером, вскоре после начала работы в тюрьме, я смотрел в атриум через свои решетки. Я поймал взгляд мужчины, стоявшего, словно мое отражение, в окне прямо напротив. Мы посмотрели друг на друга, мне сразу стало не по себе, и я отвернулся.

УДИВИТЕЛЬНО, НАСКОЛЬКО МЫ АДАПТИВНЫ, ЧТО ПРИВЫКАЕМ К ЛЮБОЙ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЕ, В КОТОРУЮ ПОПАДАЕМ.

К концу первого года в тюрьме я был вполне счастлив в своей маленькой комнате со столом и компьютером. Похоже, архитекторы оказались умнее, чем я думал, заставив нас всех жить в одинаковых маленьких каморках.

Две вещи делали мое пребывание там терпимым. Во-первых, у меня была связка ключей, и я мог возвращаться домой, когда захочу. Иногда, на самом деле довольно часто, я похлопывал по своей связке с ключами, просто чтобы убедиться, что они все еще на месте. Во-вторых, в кабинете висело несколько вертикальных жалюзи. Таким образом, я мог регулировать их и смотреть налево на обычных заключенных или направо – на заключенных с психическими заболеваниями. Но при этом я больше не хотел, чтобы меня видел тот человек напротив. Однако я не мог знать, что судьбоносная встреча должна была произойти достаточно скоро.

До того как я познакомился с системой, мой консультант Вики решала, какие случаи я буду рассматривать. Мы раньше работали вместе в больнице Святого Иуды, и она была для меня кем-то вроде наставницы.

– Вот, Бен, взгляни на этого парня.

Я открыл тюремное досье и просмотрел запись о регистрации заключенного. Он прибыл накануне вечером, и медсестра отправила его в медицинский центр, потому что беспокоилась о его психическом состоянии.

Информация о его здоровье, собранная при поступлении в тюрьму, оказалась довольно поверхностной. В досье фиксировалось все в том виде, в каком заключенный сам сообщил, поэтому данные часто бывали крайне неточными. Я думаю, что заключенные зачастую и не понимали, зачем они тут оказались. Затем в досье описывалась история болезни, факты употребления наркотиков и алкоголя, а также, поскольку анкета была разработана для всех тюрем, подробная информация о гинекологическом анамнезе и беременности.

Честно говоря, открывая папку, я надеялся, что это будет серийный убийца.

Пульс при поступлении – шестьдесят пять. В норме.

Если не серийный убийца, то, возможно, террорист. Здесь все-таки была тюрьма категории А.

Кровяное давление – 130/86, что, вероятно, ниже, чем у меня в тот момент. Я бы согласился просто на убийцу.

Оказалось, что у него не было месячных и он никогда не рожал.

Затем я перешел к самому важному. Обвинение. Превышение скорости.

Превышение скорости?!

– Вики, – пропищал я.

– Да, Бен, – сказала она.

– Он сидит за превышение скорости.

– Да, Бен.

– То есть меня ждет не совсем передовая судебная психиатрия, да?

– Нет, Бен, – сказала она, – ты подумай вот о чем: я, например, никогда раньше не видела, чтобы кого-то сажали в тюрьму за превышение скорости. Это что-то новенькое.

Я так и не разгадал, говорила ли Вики на полном серьезе или просто блестяще разбиралась в управлении персоналом. Но, как бы то ни было, я взял папку и начал испытывать гордость за то, что стану первым судебным психиатром, осмотревшим заключенного, задержанного за превышение скорости – конечно, в Великобритании.

А потом она дала мне еще одно дело.

– Кража со взломом, – прочитал я, полностью игнорируя сердечно-сосудистую и гинекологическую историю заключенного. Честно говоря, меня это не особо впечатлило.

Я взял два дела и заковылял прочь.

Сначала в медицинском центре я навестил человека, обвиняемого в превышении скорости. Там обслуживали разношерстную группу заключенных с проблемами как физического, так и психического здоровья.

В медцентре были кабинеты разных врачей, как и в любой современной клинике общей практики, даже стоматологический. Но имелось и несколько закрытых палат, шесть заключенных делили большую комнату, а затем несколько камер за углом, где можно было лечить более чувствительных и сложных пациентов.

Тут была небольшая комната для опросов с парой старых стульев и пластиковым столом. На нем красовалось несколько надписей и рисунков, но вскоре я понял, что если я правильно расположу свои бумаги с обеих сторон, то видно будет только нацарапанное кем-то «Сукын сын».

Больше всего меня беспокоила орфография.

На стене была большая красная кнопка с надписью «ТРЕВОГА» большими буквами. Мне сказали, что тревога – это очень громко. И если вы нажимаете на кнопку, шесть здоровенных мужчин, одетых в защитные кевларовые бронежилеты, шлемы и перчатки, защищающие от укусов, врываются в комнату, первый вытаскивает вас, а другие усмиряют заключенного.

Имелась также кнопка поменьше, зеленая, расположенная под столом, но никто никогда не говорил мне о ней. Однажды я опрашивал пациента, у которого дела шли вполне неплохо. У нас были хорошие отношения, он принимал лекарства, и общение с ним доставляло удовольствие – он действительно делал успехи.

Но как-то во время одной из наших встреч мое колено случайно коснулось той маленькой зеленой кнопочки под столом. Мы как ни в чем не бывало продолжали беседу и не замечали, что к нам приближаются шесть здоровенных мужиков в защитной экипировке. Я поднял глаза как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, и, прежде чем я успел произнести: «Извините, но у нас тут врачебный прием», меня схватили двое надзирателей в кевларовой защите и выволокли из комнаты.

– С вами все в порядке, док? – спросили они.

Я видел, что мой собеседник чувствует себя не так хорошо, как хотелось бы. С его лица не сходило выражение легкого удивления, когда его повалили на пол.

– Что он сделал? Почему вы нажали на тревожную кнопку? – послышались вопросы сквозь броню.

Мне потребовалось около минуты, чтобы объяснить, что все это ужасная ошибка и что пациент на самом деле вел себя очень хорошо. Надзиратели, хоть и несколько неохотно, позволили заключенному встать, он отряхнулся и поправил свой спортивный костюм.

Мои «спасатели», казалось, были обескуражены тем, что я не выразил им бурной благодарности, и решили прочесть мне лекцию о правильном использовании тревожной кнопки.

– Итак, если вы нажмете зеленую кнопку под столом, – объяснил мой главный мучитель, сарказм сочился из каждого его слова, – сработает тихая сигнализация, и мы придем и спасем вас.

* * *

Чоп просунул голову в дверь.

– Вы готовы, док?

– Да, спасибо.

– И вы всё знаете о системах тревоги? – спросил он.

Я посмотрел на него, за его большими усами пряталась веселая ухмылка.

– Да, – сказал я. – Я знаю.

Он привел мистера Мэтью Честера, того злодея, превысившего скорость. Я первый в мире судебный психиатр, опрашивающий водителя, который ехал со скоростью 50 километров в час там, где дозволено только 40.

– Зовите меня Мэтт, все меня так зовут. Мэтт – это имя, вымя, время и все такое прочее. Приятно познакомиться. Рад вас видеть, я сказал, рад вас видеть. Цена на бензин. Заправился в Челмсфорде, пришлось переправлять машину вброд, они нашли мою звезду, ту, что ведет меня, скользит по мне. Че-те. Ма-че-те. Не могу поверить, что они остановили меня, свиньи. У меня была миссия, которую нужно было выполнить, видение, которое нужно было осуществить, зло, которое нужно было уничтожить.

Я отложил ручку и посмотрел на Чопа. Мэтт все еще говорил без умолку, стоя за стулом, и я жестом пригласил его сесть. Он проигнорировал меня. Люди в маниакальном состоянии часто так делают. У него был сильный речевой напор, он рифмовал и каламбурил.

– Мистер Честер, – попыталась я прервать его, но ничего не получилось. К этому моменту пациент перешел на религию и говорил о покаянии в своих грехах и поражении демонов. Я поговорил с ним.

– Мистер Честер, – объяснил я, – мне нужно назначить вам кое-какие лекарства.

– Положение, поражение, вспоможение. – Затем он резко остановился. – Он все еще там, – воскликнул пациент, и в его голосе прозвучала внезапная скорбь. – Дьявол все еще там, и мне не все равно…

Чоп положил руку ему на плечо.

– Мэтт, – сказал он, – нам нужно немедленно вернуться в камеру. Мы придем через некоторое время и дадим вам немного лекарств, которые прописал доктор.

Казалось, он прислушался к нему, во всяком случае слегка кивнул.

А я пошел в свою «камеру» и ввел имя странного водителя в компьютер. В досье говорилось, что его остановили за превышение скорости, но полицейские зафиксировали, что он вел машину как попало, проехал на красный свет и чуть не сбил пешехода. Он прошел тест на алкоголь, и результат был отрицательным, но потом все стало немного подозрительно. Он не переставал говорить. Прямо какой-то словесный понос… И тогда полицейские решили обыскать его машину. То есть они думали, что он принимал наркотики. Когда пациент по требованию офицеров открыл багажник, они обнаружили там большой меч.

Довольно трогательно, что в записях офицера на этом этапе говорится, что подозреваемый «выглядел немного изворотливо».

Трудно определить, как выглядит «изворотливый» человек, и я никогда не использовал этот термин в судебном отчете. Адвокаты бы от меня не отцепились.

«Доктор Кейв, исходя из вашего опыта работы судебным психиатром, в чем именно заключается ваша подготовка по распознаванию так называемых изворотливых выражений лица?»

Естественно, офицер спросил его, для чего ему меч. Большинство людей в этот момент сказали бы, что это декоративное украшение или они направлялись в Сандхерст на костюмированную вечеринку, но мистер Честер ответил, что едет убить Дьявола.

Офицер написал в отчете: «Я был удивлен его ответом и спросил, где живет Дьявол».

Я ЛЮБЛЮ ПОЛИЦЕЙСКИЕ ЗАМЕТКИ – ОНИ ПОЛНЫ ПРЕУМЕНЬШЕННОГО ГЕРОИЗМА, НАПРИМЕР: «Я ЗАБЕСПОКОИЛСЯ ЗА СВОЮ БЕЗОПАСНОСТЬ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОН ДОСТАЛ АВТОМАТ И НАПРАВИЛ ЕГО НА МЕНЯ».

Вы почти слышите, как сержант читает первоначальный отчет в участке, говоря все еще потрясенному констеблю: «Просто измените фразу о том, что вы обосрались, Стэнли, и скажите, что вы волновались. Суду не обязательно знать о ваших какашках».

Хорошо составленный полицейский отчет сильно облегчает работу судебного психиатра. Я продолжил читать. «У подозреваемого был записан адрес на клочке бумаги. Он сказал, что собирается постучать в дверь и обезглавить человека, который откроет ее. Затем он продолжил небольшую проповедь и пригласил меня покаяться в моих грехах».

Я видел мистера Честера во время ежедневных обходов, и, начав принимать лекарства, он довольно быстро пришел в себя. Он стал лучше спать и не вел себя так навязчиво по отношению к окружающим, так что смог выйти из одиночной камеры и поселиться в одной из шестиместных палат.

К концу недели я снова опросил его. Он все еще был немного возбужден, суетился и постоянно вставал и садился, но мог поддерживать связную беседу.

– Как поживаете, мистер Честер? – спросил я.

– Никогда не чувствовал себя лучше. На сто десять процентов, – ухмыльнулся он.

– Так как же вы оказались в тюрьме? Что случилось?

Он подмигнул мне.

– Я не в тюрьме. Я работаю на правительство. Я служу в тюремной инспекции. В тайном отделении.

– Понимаю. А другая работа у вас есть?

– Ну, я учитель. Учитель английского языка.

– А вы когда-нибудь раньше обращались к психиатру?

– Психиатры бесполезны. Они давали мне литий, и я становился овощем. У меня было так много дел, и вот тогда все это и началось. Психиатры делают дьявольскую работу, и они пытались помешать мне выполнить мою миссию. Они хотели одурманить меня, сделать тупым, вы можете в это поверить?

– Когда вы в последний раз принимали литий?

– Около четырех месяцев назад. Сейчас я чувствую себя таким живым.

– Вы принимаете лекарство под названием «оланзапин». Вы бы стали снова принимать литий, если бы я вам его прописал?

– Нет, я принимаю оланзапин только потому, что вы бы сделали мне укол, если бы я не согласился съесть таблетку.

Я не сказал ему, что Закон о психическом здоровье не применяется в тюрьмах. Он находился в тюремном медицинском центре, а не в больнице, поэтому я просто сказал «да», как можно более уклончиво, а затем добавил «определенно» для пущей убедительности.

– Где вы живете?

– В Челмсфорде.

– Как получилось, что в багажнике вашей машины оказался меч?

– Я с этим покончил. Вы психиатр?

– В полицейских отчетах говорится, что вы собирались убить Дьявола.

– Вы часть этого, не так ли?

Я изобразил бесстрастное выражение лица, которое обычно неплохо работало в тюрьме.

– Что вы можете рассказать мне о Дьяволе?

– Ну, это очевидно, правда? – взволнованно сказал он. – Они плетут заговор с целью помешать моей божественной миссии. Я – избранный. Я убью Дьявола.

– В заметках, которые я прочитал, говорится, что у вас есть адрес Дьявола.

Он гордо кивнул.

– Он мне приснился. Дом шестьдесят шесть по Деверилл Клоуз.

В названии улицы две буквы «Л»?

– Видите, не так ли, в нем зашифровано слово «Дьявол»[39].

– Да, – кивнул я. Я думаю, что это очевидно. – Итак, что вы собирались сделать, когда доберетесь туда?

Он посмотрел на меня так, как будто я немного глуповат.

– Избавить мир от зла.

– Да, но как?

– Я хотел убить Дьявола.

– Что, если вы ошибались? Что, если этот человек был бухгалтером или агентом по недвижимости? – сказал я, сразу же пожалев о сказанном.

– Вы часть этого, не так ли? Я прекращаю разговор.

Так он и сделал. Пациент встал, вышел в коридор и подождал, пока один из надзирателей впустит его обратно в палату на шесть коек.

– Посадите его в проклятую одиночку, – крикнул кто-то из заключенных.

Я увидел Чопа возле комнаты для опросов и поманил его внутрь.

– На самом деле ему не намного лучше. Я думаю, мы должны вернуть его в одиночную камеру. Я беспокоюсь, что он посреди ночи решит, что один из других заключенных – Дьявол.

– Хорошо, – согласился Чоп. – Будешь переводить его?

– Думаю, что да. Пациент не совершил преступления, но совершенно потерял связь с реальностью. Низкий уровень безопасности ему подойдет, я полагаю. Есть ли у нас какие-нибудь сведения о ближайших родственниках?

– Конечно.

Чоп принес распечатку и отдал ее мне.

– Это его жена из Челмсфорда – Шэрон Честер.

Я сразу же набрал ее номер.

– Спасибо, что позвонили, – сказала она. – Я ужасно волновалась.

Я попросил ее подробно рассказать о его прошлом.

– Ну, я не знала, что он прекратил прием лития. Он плохо спал, и обычно так все и начинается, потом он накуривается, и ему приходят в голову все эти безумные идеи. Что он сейчас рассказывает – что он на секретном задании?

– Что-то в этом роде, – подтвердил я, помня, что он просил, чтобы я не делился с ней никакими подробностями. Но это не помешает ей поделиться подробностями со мной, рассуждал я.

– В общем, – продолжала она, – однажды он вернулся из школы и сказал мне, что уволился. Но нам же нужны деньги, а Энди, нашему сыну, всего три года.

– Как долго длятся такие эпизоды?

– Очень долго – обычно он не работает около трех месяцев. Знаете, он действительно гениален. Но всегда думает, что люди унижают его. Он рассказывал вам о голосах?

– Нет. Что он слышит?

– Ну, зависит от настроения. Но его психиатр в больнице считает, что ему нужно колоть лекарства. Он не принимает таблетки так, как нужно. Консультант сказал, что, по его мнению, это, скорее всего, шизоаффективное расстройство.

– Может быть. Послушайте, я собираюсь попытаться вытащить его из тюрьмы. Это неподходящее место для него. Могу я предложить вам связаться со школой и сказать им, что он был нездоров, когда уволился, – посмотрим, сохранят ли для него его место.

В течение следующих нескольких дней Мэтт отказался от оланзапина, хотя именно благодаря лекарству ему стало лучше. Без таблеток его состояние снова ухудшилось, но он не имел представления об изменениях в своем психическом состоянии.

Я связался с его психиатром из Челмсфорда, и он сразу же согласился, что пациенту нужно вернуться в больницу, и пообещал, что ему найдут койку к концу следующей недели. К этому моменту Мэтт уже буквально бредил. Он говорил всем, кто находился на расстоянии крика, то есть почти всем в здании, что ему нужно еще раз попытаться убить Дьявола.

Обычно, как только заключенного переводят в больницу, мое общение с ним заканчивается. В этом случае было по-другому: две недели спустя я вдруг понял, что проезжаю через Челмсфорд. Я посещал там одного бойца, который начал ввязываться в большее количество боев, чем обычно. Боксер был к тому же расторможен – но не потому, что находился в маниакальном состоянии, а потому, вероятно, что его лобная доля была слишком сильно повреждена[40].

Я вспомнил про Мэтта и, поддавшись импульсу, позвонил в больницу. Консультант очень обрадовался моему звонку – я думаю, он втайне надеялся нанять меня на вакантную должность.

– Итак, мы ввели ему оланзапин внутримышечно, когда он поступил к нам, – сказал он мне. – Он все еще отказывается от лития. Дайте мне знать, если вы считаете, что ему лучше, чем было в тюрьме.

Он открыл дверь в хорошо оборудованную комнату для опросов, где меня ждал Мэтт.

– Привет, Мэтт.

Я сел напротив него, и он медленно поднял глаза, чтобы установить зрительный контакт.

– Вы порочны. Вы – зло.

Он встал, оперся руками на стол между нами и плюнул мне в лицо. Мэтт вышел, а консультант поспешил вернуться.

– Мне так жаль, я видел, что произошло.

– Все в порядке, – сказал я, доставая носовой платок, чтобы вытереть лицо. – Вы говорили с его женой? Она беспокоилась о его работе.

– Да. Школа была очень рада принять его заявление об увольнении. Это не первый раз, когда у него возникают проблемы. Если читать между строк, это звучит так, будто он демонстрировал расторможенное половое поведение.

– Вы примените раздел тридцать семь?

Раздел 37 – это постановление о лечении, используемое судом после вынесения обвинительного приговора. Фактически это то же самое, что и раздел 3, но в этом случае заключение длится до шести месяцев и используется за пределами судебной практики.

– Да, если его осудят. Я подозреваю, что это дело могут прекратить. Мы попробуем прибегнуть к разделу 3, если так случится.

Мэтью был законопослушным семьянином – жена, ребенок. Он был учителем, хорошим учителем, у него были хорошая жизнь и хорошая карьера. И теперь, не по его вине, у него развилось тяжелое психическое заболевание, он потерял работу, и работодатель не хотел, чтобы он возвращался к преподаванию с такими симптомами. Когда ему стало плохо, он чуть не убил кого-то, сидя за рулем, потерял права, его принудительно лечили, а ему становилось хуже, а не лучше. Возможно, его осудят по уголовному делу, и он совсем потерял связь с реальностью.

Я вышел из отделения с консультантом, который спрашивал меня о моих карьерных планах, а потом я ехал домой и слушал комика по радио. Он описал себя как «немного биполярного». То, как он про это рассказывал, больше было похоже на описание взлетов и падений настроения у обычного человека. Затем он пошутил о людях, страдающих манией. Я почувствовал возмущение и выключил радио, чтобы поразмыслить в тишине. Комик сказал, что у него биполярное расстройство, чтобы просто пошутить. Может быть, у него действительно биполярное расстройство – я не знаю, но очевидно, что у него был ключ от его маленькой камеры, как и у меня.

Я заметил, что похлопываю себя по поясу, где обычно ношу ключи. Их там, конечно, не было – их выдают, когда вы попадаете в тюрьму, и, когда выходите, связку надо вернуть. Это ирония судьбы. Когда человек психически болен и ему больше всего нужны ключи, их у него нет. У мистера Честера не было ключей. Либо его болезнь, либо его работодатели, либо общество в целом позаботились об этом. Он был психически неуравновешенным преступником. Он был опасен, и я задавался вопросом, стал я частью проблемы или частью лечения.

Он пробудет в своей маленькой камере очень долго.

А я просто приходил в гости.

Мужчина с самурайским мечом

Обычно очень трудно работать, если результат неочевиден. Например, если хирург оперирует раковую опухоль и пациент излечивается, это очевидный и положительный результат. Пациент говорит «спасибо» и покупает несколько пачек шоколадных конфет для медсестер.

ЕСЛИ ПСИХИАТР ЛЕЧИТ КОГО-ТО ОТ ТЯЖЕЛОЙ ДЕПРЕССИИ И В РЕЗУЛЬТАТЕ ПАЦИЕНТ НЕ УБИВАЕТ СЕБЯ, ЭТО ХОРОШИЙ РЕЗУЛЬТАТ, НО НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, ЧТО ЛЕЧЕНИЕ ОСТАНОВИЛО САМОУБИЙСТВО.

Результат положительный, но скрытый. И чаще всего пациент благодарит команду врачей.

Если судебный психиатр лечит кого-то, кто представляет опасность для других, и хорошо делает свою работу, то никто не погибает. Но никто не замечает, что кого-то не убивают. Никто не говорит психиатру «спасибо». Напротив, люди жалуются на то, как дорого стоит услуга, а пациент жалуется на то, что его задержание вообще-то было неоправданным. И если уж вам покупают шоколад, то лучше подарить его кому-нибудь, кто вам не нравится, и больше никогда с ним не встречаться.

Таким образом, иногда важно увидеть скрытый положительный результат и посмотреть, как работает система.

Мистер Честер – хороший пример. Ему повезло, что сотрудники дорожной полиции остановили его. Представьте, что было бы, если бы он добрался до 66-го дома по Деверилл Клоуз и исполнил задуманное. Но фанфар празднования так и не прозвучало, хотя катастрофическое событие было предотвращено.

Следующий случай, которым я занялся, очень походил на предыдущий. Никто не умер, и это действительно здорово, и именно поэтому я хочу рассказать вам об этом.

Я ждал мистера Поттса в той же маленькой комнате для опросов, которой пользовался ранее.

Его привез Чоп. Он оказался тридцатилетним мужчиной в инвалидном кресле – обе ноги в гипсе и торчат прямо перед ним.

Он улыбнулся мне и поздоровался – я тут же услышал безошибочно узнаваемый акцент брумми[41]. Этот симпатичный парень выглядел бы вполне уместно в сериале «Острые козырьки». У него были судимости за мошенничество, кражу со взломом, наркотики и насилие, и мимолетный интерес к оружию, в частности к самурайскому мечу, найденному у него при аресте, был, прямо скажем, самым безобидным. Любопытно, что его собственный дом и дом, в который он, как утверждалось, вломился, находились по соседству.

Честно говоря, меня можно уличить в некоторой предвзятости, когда речь заходит о мистере Кейране Поттсе. 1990-е годы – это время, когда самурайский меч, казалось, висел у каждого в доме. Они широко рекламировались в газетах, и не совсем адекватные мужчины могли демонстративно вешать их над газовым камином и рассказывать своим друзьям, что они увлекаются боевыми искусствами. Я подозреваю, что большинство из них не слишком преуспели в искусстве супружеской любви.

– Мистер Поттс. Приятно с вами познакомиться, – сказал я.

– Мне не нужен психиатр. Со мной все в порядке. Вы меня в больничке не запрете.

«Запереть в больничке» – это термин, используемый для описания перевода из тюрьмы в психиатрическую больницу. Заключенный говорил о переводе в медицинский центр в крыле F в тюрьме Брикстнон во Фрагл Рок.

– Я рад, что с вами все в порядке. Можно называть вас Кейран? – спросил я любезно. – Возможно, вы могли бы сообщить мне, почему вы оказались в тюрьме.

– За кражу со взломом.

– Вы пытались украсть что-то у своего ближайшего соседа?

Он то ли кивнул, то ли пожал плечами.

– Давайте начнем с ваших ног. Как вы повредили ноги?

– Упал, не видно, что ли?

– Вам нужно обезболивающее?

Он вдруг показался мне более заинтересованным в нашем разговоре.

– Ночью мне действительно плохо, – сказал он. – Кодеин мог бы немного помочь.

– Я прослежу, чтобы вам выписали какие-нибудь таблетки. Вы употребляли какие-нибудь наркотики до того, как попали сюда?

– Немного кокаина.

– Немного?

Он выглядел смущенным.

– Очень много. Я тратил на него около двухсот фунтов стерлингов в день, иногда больше.

Это было больше, чем я зарабатывал.

– И как долго вы столько употребляли?

– Месяца три.

– Так почему же у вас был самурайский меч, когда вас задержали?

– Я обязан отвечать?

– Нет.

– Я взял меч для того, чтобы заставить его признаться в том, что он делал.

– А что он делал? – спросил я.

– У него роман с моей женой. – Он говорил об этом, как будто это что-то совершенно обыденное, его лицо было непроницаемо. – Она накачивала меня наркотиками. Я просыпался, а ее нигде не было. Она была по соседству и трахалась с ним.

– Вы спрашивали ее об этом?

– Я был на чердаке, собирал доказательства. С фотоаппаратом.

– С фотоаппаратом?

– Ну, она всегда все отрицала. Говорила, что я сумасшедший. Поэтому я спрятался на чердаке.

– С самурайским мечом?

– Да.

– И фотоаппаратом? – спросил я.

– Да.

– Чтобы доказать, что у вашей жены роман с соседом?

– Да.

Помимо того что при употреблении кокаина у вас отваливается нос, он еще и на мозг воздействует. Вот почему его называют «психоактивным» веществом. Эйфория, чувство благополучия и прилив энергии, которые вызывает это вещество, идут рука об руку с бредом, и вот вам уже кажется, что ваша жена трахается с соседом или со всей футбольной командой «Астон Вилла», если уж на то пошло. Кокаин может кого угодно заставить ревновать. Однако никогда недостаточно быть уверенным в чем-то самому. Другие тоже должны в это верить.

– Почему вы вломились к соседу? – спросил я его.

– На самом деле я этого не делал. Я переполз со своего чердака к нему, а потом проделал маленькую дырочку, чтобы заглянуть в его спальню. Таким образом, когда они будут трахаться, я смог бы сфотографировать их через дыру. Вот и доказательство.

– А самурайский меч? – спросил я.

– Если бы сосед все отрицал, я бы заставил его сказать мне правду. – Мистер Поттс, казалось, относился к тому, о чем рассказывал, совершенно буднично.

– Как долго вы собирались там ждать?

– День или два. У меня с собой был KitKat.

– Что вы собирались делать, если бы они признались во всем?

– Я решу это в свое время, – сказал он.

Использование в разговоре будущего времени обеспокоило меня, и я решил разрядить обстановку.

– А как вы все это время ходили в туалет?

Он засмущался, но ничего мне не ответил. Месяцы дефицита дофамина сказались на его способности рассуждать.

– Итак, что же случилось? – спросил я.

– Потолок обвалился. Я упал на пол.

Я указал на его ноги, и он кивнул.

– Мне сказали, что это перелом Потта[42], но я думаю, что это врачи просто смеются надо мной.

– Нет, – сказал я, – это действительно перелом Потта. Так иногда называют переломы лодыжек.

Он подозрительно посмотрел на меня.

– Почему вас обвиняют в краже со взломом? – спросил я. – Что вы украли?

Казалось, он расслабился.

– Я взял с прикроватного столика его часы. А потом спустился вниз, но боль была такой сильной, что я вызвал скорую.

– Ясно.

У всех нас есть своеобразные убеждения, которые могут выглядеть немного странными. Получается, что бред – это, собственно, наши непоколебимые убеждения, которые кажутся странными другим, но никакие доказательства, сколько бы их ни было, не заставят нас изменить свое мнение. А если его можно изменить, то это уже не бред, а просто прочно укоренившиеся убеждения, и нам всем позволено немного заблуждаться.

ДИАПАЗОН ВЕЩЕЙ, ОТНОСИТЕЛЬНО КОТОРЫХ ВЫ МОЖЕТЕ ЗАБЛУЖДАТЬСЯ, БЕСКОНЕЧНО РАЗНООБРАЗЕН.

Если один во что-то верит, то другой всегда может считать, что он заблуждается. Это может быть убеждение о любви или религии, о бедности или величии, о ревности или правильном примере, о преследовании или о чем-то еще.

Если принц Чарльз посылает вам тайные любовные послания, когда вы смотрите «Жителей Ист-Энда», значит, у вас эротоманический бред. Если вы думаете, что вы сам принц Чарльз, когда на самом деле работаете в кафе Asda, то это мания величия. Если ведущий новостей «Би-би-си» упоминает что-то о вас, освещая последний кризис, это тоже бред, если только вы случайно не премьер-министр.

Все виды бреда связывает воедино тот факт, что убеждения не меняются, как ни пытайся урезонить пациента.

БРЕДОВЫЕ МЫСЛИ ПОЧТИ НЕИЗМЕННЫ, И ЛЮДИ СКЛОННЫ ДЕЙСТВОВАТЬ В СООТВЕТСТВИИ С НИМИ.

Человек, который думает, что принц Чарльз любит его, идет в Букингемский дворец и требует аудиенции. Все идут в Букингемский дворец. Человек, который считает себя принцем Чарльзом, меняет свое имя на «Чарльз» и пытается взимать арендную плату с герцогства Корнуолл. Человек, про которого говорят на «Би-би-си», пишет гневные письма в адрес телекомпании.

«Уважаемая „Би-би-си“, я хотел бы пожаловаться на постоянные ссылки Амола Раджана на размер моих ног…»

Вы, должно быть, поняли, что мания преследования – это самый распространенный тип бреда, с которым имеют дело психиатры. Самый опасный тип – это бред ревности. Профессор Пол Маллен, судебный психиатр, великолепно описывает этот феномен. Он предлагает представить, что вы прогуливаетесь по прекрасному пляжу теплым вечером. Вдалеке наблюдаете пару, сидящую в лучшем ресторане, им подают шампанское. Подойдя ближе, вы видите, что они расслабленны, счастливы и близки друг с другом, и вспоминаете свой двухзвездочный гостиничный номер с видом на железную дорогу.

Эмоция, которую вы испытываете, – это зависть.

По мере того как вы приближаетесь к этим двум влюбленным, у вас появляется чувство, будто вы знаете эту женщину. Вы ускоряете шаг, и в конце концов вам становится безошибочно ясно, что эта женщина – ваша жена, несмотря на то, что обычно она не носит таких откровенных платьев. А потом она наклоняется вперед и нежно целует мужчину в губы.

Эмоция, которую вы испытываете в этот момент, – это ревность.

Она превосходит зависть и связывает воедино любовь, потерю и гнев. Из всех эмоций именно ревность заставляет убивать близких людей.

Следующее соображение заключается в том, почему человек придерживается бреда, и это более, чем что-либо другое, помогает проникнуть в суть вещей.

Например, если я думаю, что у моей жены роман, это может быть правдой, а может и не быть. Если я верю, что у нее роман, потому что я нашел в ее телефоне сообщения о сексе с другим мужчиной, а под ее подушкой – чужие трусы, которые я поспешно засунул обратно, когда неожиданно вернулся с работы пораньше, это вполне может быть правдой. Так что это не бред.

Но если я прихожу домой специально раньше в поисках доказательств ее неверности, основываясь лишь на слове из кроссворда в Telegraph, которое, кажется, имеет особое значение (5 букв, «женщина легкого поведения»), а незнакомец, сидящий напротив меня в автобусе, использует телепатию, чтобы сказать мне, что моя жена – наглая шлюха, то это бред, даже если моя жена и впрямь каждый вторник проводит с кем-то время в парке.

Кстати, если вам интересно, 5 букв вниз – это «шлюха», а она нет. Я проверял. У нашей дочери тренировка в парке по вторникам во второй половине дня.

Я возобновил общение с Кейраном на следующий день. К этому моменту я уже поговорил с его женой.

– Есть еще кое-что, о чем я хотел спросить, Кейран. Как вы думаете, почему ваша жена накачивала вас наркотиками?

Кейран пристально посмотрел на меня.

– Знаете, она очень умная. Она никогда не оставляет следов, она делает мне укол, когда я сплю.

– Ладно, хорошо, – сказал я.

Я думаю, он чувствовал, что теряет меня.

– Видите ли, – сказал он, – я думаю, она узнала, что у меня был роман, и теперь пытается отомстить.

– Ладно, – повторил я.

Его жена Оливия при разговоре по телефону показалась очень милой. Она не походила на неразборчивую в связях отравительницу, но, честно говоря, я ведь никогда не встречал ее лично. Я пойду дальше – ее голос звучал действительно мило, и, хотя она явно заботилась о Кейране, она не могла выносить его бесконечных угроз и обвинений.

– Это из-за наркотиков, которые он принимает, доктор. Он всегда был ревнивым, но после кокаина просто съезжает с катушек. Однажды, – сказала она мне, – он схватил меня за шею и придавил к стене, пытаясь заставить меня сказать ему правду. Я потеряла сознание.

Мне вспомнилось цветное приложение к воскресной газете с миниатюрными фотографиями примерно ста женщин на обложке. Все они были убиты своими партнерами. Становится все более очевидным, что женщины могут быть столь же склонны к насилию в отношениях, как и мужчины. Но мужчины, как правило, физически сильнее и могут причинить больше вреда. И часто именно тогда, когда женщина наконец «признает», что она неверна, просто чтобы успокоить своего обвинителя, в нее вонзается нож. Никогда не стоит выходить с повинной только для того, чтобы заставить партнера прекратить издевательства: на самом деле это действительно опасно.

– Никогда не признавайтесь в том, в чем он вас обвиняет, – посоветовал я ей.

Потом она спросила меня, что с ним будет. Я сказал ей, что попрошу местную психиатрическую службу прийти к нему. У него был бред ревности, и ему нужно находиться в больнице с запертой дверью и за высоким забором. Пока мы не выяснили, в чем причина психоза. Это могут быть наркотики. Это может быть связано с его личностью и глубинными проблемами, а может быть началом шизофрении или бредового расстройства. Меня всегда учили, что бред ревности является сильным предиктором насилия – это и «командные галлюцинации», когда голоса говорят вам что-то делать. Иногда они звучат безобидно – «Причешись», а иногда опасно – «Убей его».

Нас правильно учили. Я видел много случаев насилия, совершаемого ревнивыми мужьями. Ревнивые мужчины никуда не годятся, и я должен был сказать ей, чтобы она ушла от него – вот как я бы поступил сейчас.

– Бен, как все прошло с двумя пациентами, которых я тебе дала?

– Отлично, спасибо, Вики.

– Что с человеком, который превысил скорость?

– Он хотел убить Дьявола. Я отправил его в больницу. Биполярное или шизоаффективное расстройство. Он представлял угрозу и нуждался в лечении.

– А что насчет другого парня; это кража со взломом, не так ли?

– Бред ревности. Он собирался убить свою жену. И, возможно, и соседа тоже.

– О! У них был роман?

– Я не знаю. На самом деле это не имеет значения. Я тоже перевел его в больницу. Возможно, он переборщил с кокаином, но ему нужно стационарное обследование. Он тоже представлял угрозу и нуждался в лечении.

Я ЛЮБИЛ СЛУЧАИ, КОГДА ЛЮДИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НУЖДАЛИСЬ В ЛЕЧЕНИИ И ИХ МОЖНО БЫЛО ОТПРАВИТЬ В БОЛЬНИЦУ ВМЕСТО ТЮРЬМЫ. ВОТ ПОЧЕМУ Я ВЫПОЛНЯЮ ЭТУ РАБОТУ.

Так что всем повезло, что я так и не стал пилотом. Близкое попадание для пилота – это плохо.

Капитан Кейв, вы говорите, что, когда вы приземлялись в Лас-Вегасе, главный бульвар выглядел как посадочная полоса?

Психиатрия – это другое дело. Для нас событие, близкое к провалу, может быть самым хорошим исходом, на который мы можем надеяться. Я не могу сказать, что эти двое мужчин пошли бы на убийство, но оба выглядели так, будто именно это и случится.

Не было никакого недостатка в уходе. Никто их не подводил. Все решения принимались правильно. Система, от дорожных инспекторов до сотрудников тюрем, от процесса приема в тюрьме до службы судебной экспертизы в пределах досягаемости, – все это работало. И все это сработало без проблем, создав скрытый результат. Никаких фанфар. Никаких заголовков.

Убийства не произошло.

Но, к сожалению, никто этого не знает. И у меня на столе нет шоколадных конфет.

– Ясно, – сказала Вики. – Тебе здесь нравится?

– Да. Да, нравится. Эта работа больше связана с тем, как общество реагирует на преступление, чем собственно с психиатрией. Что дальше?

– Ты уже беседовал с кем-нибудь из сексуальных преступников?

– Нет, – сказал я. – Звучит интересно.

Сексуальные преступники: человек-спичка

Существует связь между тем, что я оказался весь в моче, фильмом «Большой побег» и педофилом с деменцией, обвиненным в изнасиловании.

Ну, я думаю, нужно все объяснить по порядку.

Будучи молодым врачом, я присоединился к своему консультанту во время визита домой к пожилой растерянной женщине. Он стоял и задавал ей всевозможные вопросы насчет ее памяти. Я не люблю стоять, поэтому я сел и откинулся на спинку ее викторианского кресла с богатой обивкой.

Консультант только что поставил ей диагнозы «деменция» и «инфекция мочевыводящих путей» (ИМП), что объясняло как ее замешательство, так и недержание мочи: она постоянно писалась на кресло, в которое я сел. Должно быть, ей действительно оно нравилось.

Когда я вышел, консультант посмеялся надо мной.

– Ошибка новичка, – крикнул он в окно своего нового BMW, отъезжая и оставляя меня стоять на тротуаре. – Больница в миле отсюда, в том направлении.

Далее нужно вспомнить сцену из «Большого побега». В фильме рассказывается о военнопленных, пытавшихся сбежать из немецкого лагеря во время Второй мировой войны. В решающий момент актеры Гордон Джексон и Ричард Аттенборо пытаются сесть в автобус, и подозрительный агент гестапо проверяет их документы. Документы в порядке, но, когда они садятся в автобус, агент говорит «Удачи!» по-английски, на что Гордон Джексон отвечает: «Спасибо». К несчастью для него, он сказал это тоже по-английски.

Итак, доставая дело сумасшедшего педофила из своего серого картотечного шкафа, я уже знаю, что собираюсь с ним делать. Оно попадет в «коробку для хранения».

После разговора с Вики в понедельник утром, со мной первым делом связалась адвокатская контора и попросила встретиться с шестидесятилетним мужчиной, который уже находился в Кэмпсмуре. От него пытались получить информацию, но чувствовали, что он очень сбит с толку. Проблема была в том, сказали мне, что в среду состоится судебное заседание, на котором он должен был заявить о своей вине или невиновности.

– Похоже, он даже не осознает, что ему предъявлено обвинение по шести пунктам по статье о нападении на сексуальной почве и изнасиловании, – сказали мне. – Он кажется очень ранимым, и мы хотели бы, чтобы вы прокомментировали его способность предстать перед судом и пригодность для дачи показаний.

Способность «к даче показаний» занимает центральное место в работе судов. На самом деле все не так просто – важно ответить виновны вы или невиновны, когда судья спрашивает: «Вы признаете себя виновным?» Ведь без ответа суды не знают, что делать дальше.

ВПЛОТЬ ДО 1772 ГОДА, ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛ, КОГДА СУД ПРОСИЛ ПРИЗНАТЬ ВИНУ, ЕГО ОТВОДИЛИ В КАМЕРУ, ПРИКОВЫВАЛИ К ПОЛУ, НАДЕВАЛИ НА ГРУДЬ И ЖИВОТ ДОСКУ.

А потом наваливали на доску тяжелые камни, которые быстренько раздавливали подсудимого. И вот так человек и лежал. Было всего два возможных исхода. Либо подсудимыйумирал, либо наконец говорил, виновен он или нет.

И если он действительно заявлял о своей вине, я полагаю, что его развязывали, поили чашкой хорошего чая, а затем отводили обратно в зал суда для продолжения судебного разбирательства.

Я упоминаю об этом только потому, что в наши дни камни на животе, задавливающие человека до смерти, заменил психиатр. Теперь наша обязанность сообщать суду, годен ли человек для дачи показаний. И это важно, потому что, что бы ни случилось, если вы не в состоянии осознать свою вину, то не попадете в тюрьму.

Я поискал педофила с деменцией в компьютерной системе и увидел, что он находится в одном блоке с другими сексуальными преступниками, что заставило меня задуматься, что происходит. Если у человека есть такие когнитивные нарушения, как предполагали заявители, я ожидал, что тюремные чиновники должны были направить его ко мне для оценки.

Я позвонил им.

– Да, мы знаем Уоррена… Нет, он не часто выходит из своей камеры, но с ним все в порядке… Нет, он говорит, что ничего не может вспомнить… Док, я не хочу вас перебивать, но он точно притворяется. С ним все в порядке.

Я встретил его на следующий день, во вторник, в блоке для заключенных. Меня отвели в его камеру, и я представился ему.

– Я доктор Кейв, психиатр, – повторил я три раза, прежде чем до него дошло.

– Почему я здесь? – слабо спросил он.

– Где мы, по-вашему, находимся? – спросил я.

– Это отель? – спросил он. – Как долго я здесь нахожусь?

Это начинало звучать как та игра, где можно только задавать вопросы.

– Как вы думаете, сколько вы здесь пробыли? – спросил я, пытаясь чего-нибудь добиться.

Одна из тюремных надзирательниц подошла к двери.

– Вы в порядке, док?

– Это моя жена? – спросил мистер Уоррен.

– Я похожа на твою жену? – Это был вопрос, но звучал он как утверждение.

Уоррен повернулся ко мне.

– Могу я сходить в туалет, пожалуйста? У меня постоянно случаются неприятные неожиданности.

Я кивнул и внимательно смотрел, как он выходит из камеры и поворачивает налево. Не было никаких сомнений. Он прошел по центральному коридору и повернул направо к туалетам.

– Похоже, он нашел путь без проблем, – пробормотал я себе под нос.

Я вернулся и сел на стул Уоррена. Я проверял свою гипотезу.

Стул был сухой.

Вернувшись, он кивнул мне, когда я встал, чтобы уступить ему стул, но не спросил меня, кто я такой.

Я провел полное обследование на деменцию, и результаты показали, что у него деменция средней или тяжелой степени. Проблема заключалась в том, что в этом не было никакого смысла. Он набрал очень низкие баллы в тех областях, где я этого не ожидал. Когда у моей матери началась деменция, у нее не возникало проблем с повторением имени и адреса человека, пока они были свежи в ее памяти, но через пять минут, когда вы спрашивали ее адрес, она выглядела слегка обеспокоенной и спрашивала, что вы имеете в виду.

Уоррен не понимал тонкостей ухудшения памяти при деменции и, что еще хуже, держал меня за дурака.

– Ну, я закончил, мистер Уоррен.

– Закончили что? – спросил он.

– Закончил делать тесты на память.

– Я прошел?

– Нет, вы не справились ни с одним заданием. У вас слабоумие. Все довольно плохо. Я напишу вашим адвокатам.

Я встал, чтобы уйти, и как раз подошел к двери камеры. Я остановился, полуобернулся и выпустил своего внутреннего Коломбо и агента гестапо из «Большого побега».

– Я приду в суд в эту пятницу, чтобы дать показания, мистер Уоррен.

– Суд завтра, доктор, – поправил он меня. Я думаю, он понял свою ошибку, пока говорил. – Слушание назначено на среду…

Я повернулся к нему, и мы довольно долго смотрели друг на друга.

– Я надеюсь, что правосудие восторжествует в среду, мистер Уоррен. Удачи.

По смежному вопросу я также хотел бы поблагодарить мужчину с сильной «деменцией», который недавно переехал в общежитие для условно осужденных недалеко от Гилфорда. Ваши инструкции о том, как мне вернуться на дорогу A3, были точны, и с учетом того, что мой навигатор сломался, они оказались очень полезны.

* * *

К сожалению, мочой я пачкался далеко не один раз.

Я катался на лыжах с Майком, несколькими другими друзьями и нашими партнерами. Стоял солнечный весенний день, и с повышением температуры снег к середине дня стал подтаявшим и мокрым. Мы пришли на склон рано, и, как только все стало больше похоже на катание на водных лыжах, мы решили сделать перерыв и нашли ресторан с хорошим видом.

После третьего или четвертого изотонического напитка, который кто-то осмеливается называть пивом, мои почки вновь вспомнили о своем предназначении, и мне захотелось пописать. Поняв, что туалеты не работают, я поплелся к блоку наверху станции горнолыжного подъемника.

Обходя ресторан с задней стороны, я увидел большой снежный сугроб у стены, блестевший в лучах послеполуденного солнца. Я снял солнцезащитные очки и увидел, что в сугробе есть маленькие ямки, каждая с характерными желтыми следами. В общем, я нашел свой личный писсуар, и слава богу, ведь он мне был очень нужен.

Я приступил к трудоемкому процессу расстегивания лыжной экипировки. Я испытал огромное облегчение, и в этот момент не было ничего прекрасней в мире! Ну, кроме попытки пробить струей в снегу свою собственную маленькую дырочку, что я и делал с совершенно детским удовольствием. Я оглядел дырочки своих соперников, точно прицелился и заметил, что дыры были повсюду. Слева от меня, справа от меня, фактически прямо подо мной, и в некоторых местах виднелось больше ямок, чем снега.

Я стоял на гигантском решете, пропитанном мочей.

Я не шевелился. Я подсчитал, что мне нужно еще тридцать секунд, а затем я съеду с холма назад, чтобы избежать ненужного удара о тонкую корку снега, на которой я стоял.

Некоторые лыжники, попавшие под лавину, рассказывают, что слышали, как срывается снег. Мне оставалось секунд пять, я почти закончил, когда услышал «треск» и увидел, как корка расползается вокруг меня, соединяя дыру с дырой. А затем я упал вниз на целых два метра в то, что теперь оказалось скорее катакомбами, чем решетом.

Черт побери!

Я пытался выбраться, но застрял. Я хотел встать на ноги, но мне казалось, что они застыли в бетоне. Я немного помахал руками, но все, что мне удалось сделать, – это жутко извозиться в собственной моче.

Затем мимо прошла очень веселая компания, направлявшаяся от подъемника к ресторану. Мне захотелось сквозь землю провалиться от стыда, но я собрался с духом и задрал голову так высоко, как только мог.

– Помогите. На помощь.

Вот и все на самом деле. Они подошли, оказались французами, немного посмеялись надо мной и вытащили оттуда.

Как вы помните, я весь измазался мочой – и воняло от меня ой-ой-ой. В общем, не то забавное воспоминание, не то кошмарный сон. И если когда-то и был случай, который заставил меня осознать, что преступники часто сначала становятся жертвами, то это следующее дело, и я сразу положил его в «коробку для хранения».

ГЭРИ БЫЛО СОРОК ЛЕТ, КОГДА Я ВСТРЕТИЛ ЕГО В КЭМПСМУРЕ, ГДЕ ОН ОТБЫВАЛ ПОЖИЗНЕННОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЗА СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ НАД ДВУМЯ ДЕСЯТИЛЕТНИМИ ДЕВОЧКАМИ.

Сара и Софи были близнецами. Когда в его доме произвели обыск, на компьютере обнаружили тысячи изображений детей. С 2014 года они называются «изображения категории А» – такие, которые включают пенетрацию или сексуальную активность с животным или садизм. Ему нравилось все в таком роде.

Он жил рядом с родителями девочек и часто помогал им, когда нужно было сходить в магазин или подвести их из супермаркета. Он казался «честным человеком» и часто бывал в их доме[43]. Похоже, что родители девочек считали его простым парнем и, положа руку на сердце, просто банально эксплуатировали добродушного соседа.

На Рождество няня не смогла присмотреть за девочками, и тогда родители позвонили Гэри. Все было хорошо, и вскоре он стал регулярно оставаться наедине с детьми. Шесть месяцев спустя одна из девочек нарисовала как-то в школе картинку – и тут зазвенели первые тревожные звоночки. Изображение человека на рисунке было со всеми анатомическими подробностями. Десятилетний ребенок просто не может еще знать такое. Выяснилось, что Гэри неоднократно насиловал обеих сестер.

Все это случилось пять лет назад, и меня попросили увидеться с ним, потому что он пытался покончить с собой во время отбывания наказания.

– Я знаю, кто вы, – сказал он, но я все равно представился.

– Я понимаю, что вы пытались покончить с собой, Гэри. Я пришел, чтобы решить, как вам помочь.

Я мог разглядеть остаточный синяк на его шее – там, где нейлоновый шнур глубоко вонзился в кожу, все еще виднелась отметина.

Гэри сидел напротив меня в отдельной комнате для свиданий недалеко от основной зоны с примерно тридцатью столами и стульями, где жены и партнеры встречались со своими близкими. Он отказался прийти в медицинский центр, чтобы повидаться со мной. В комнате было чисто и по-спартански пусто, и за нами следили две камеры видеонаблюдения.

– Меня не привели бы сюда в часы посещений, – сказал Гэри, разглядывая большую комнату. – Дети приходят сюда повидать своих отцов.

Я огляделся и увидел пластиковые игрушки и даже маленький трактор с педалями. У меня был точно такой же, когда я был ребенком.

– Вы хотели бы поговорить со мной, Гэри?

Он пожал плечами.

– Мне все равно больше нечем заняться, вы же знаете.

– С чего бы вы хотели начать?

Некоторое время он ничего не говорил, но затем, казалось, принял решение установить со мной контакт.

– Это не девочки. Дело было не в них. Они были хорошими детьми. С ними все в порядке?

– Я не знаю, – честно сказал я.

– Можно написать им, чтобы сказать, как мне жаль?

– Нет, вы не должны иметь с ними никаких контактов.

– Вы знаете, я любил их, как если бы они были моими собственными дочерьми.

Я подумал о двух моих девочках.

– Расскажите мне о себе, Гэри.

– Сказать особо нечего.

Я подождал, и он продолжил:

– На самом деле у меня было нормальное детство. Я не привык говорить о прошлом.

– Вы отказались от всех тюремных курсов. Вы отказались от психолога. До сих пор вы отказывались и от психиатрической экспертизы.

– Да.

– Почему?

Он снова пожал плечами.

– На самом деле в этом нет смысла. Я сделал то, что сделал. На этом все и закончится.

– Вы когда-нибудь интересовались, почему вы это сделали?

– Я знаю, почему я это сделал.

– Почему?

– Из-за любви.

– Как так?

– Я любил их. Они были чистыми. Они были хорошими.

– А вас любили?

– Мой отец, мой отчим, он сказал, что очень сильно любит меня. Он так сильно любил меня, что сказал, что покажет, как сильно меня любит. – Теперь Гэри смотрел на стол сверху вниз. Думал он совсем не обо мне. – Раньше он заставлял меня сосать у него[44]. И если он не кончал, то бил меня. Я смирился с побоями, но мне не нравилось сосать у него. На самом деле это было только началом. Он заставил меня смотреть, как он трахал маму. После я должен был сходить и купить ему сигареты. Я никогда не вел себя так ужасно с девочками. – Он сделал паузу и быстро посмотрел мне в глаза. – Я был дома и не знал, что он в ванной. Я вошел, а он сидел на унитазе. Он очень разозлился, что я побеспокоил его. Я никогда не видел его таким злым; он швырнул меня в ванну, взял свой ремень и…

Он раскачивался взад-вперед, пытаясь успокоиться, он был похож на румынских сирот при Чаушеску… Это прямо врезалось в мою память.

Я не хотел, чтобы он рассказывал мне это. Он сам был достоин отвращения. Он был тем человеком, которого следовало избегать на улице. Монстром, злым насильником, который был достоин только осуждения. А оказывается, что все это время он был просто сломленным, несчастным ребенком в теле мужчины.

– …он взял свой ремень и бил меня, пока я не перестал плакать.

– Сколько вам было лет?

– Мне было десять. Потом он вынул свой член, и я подумал, что мне сейчас придется отсосать, и я начал это делать, но он помочился мне на лицо. Он обоссал меня с ног до головы.

Я слышал, как захлопнулись двери и раздались приглушенные крики.

– Мне стало стыдно. Я как будто перестал существовать, – сказал Гэри. – От меня воняло мочой. Мне никогда не было так стыдно.

Последовало долгое молчание.

– Итак, док, что дальше? Отправите меня в больницу. Дадите мне антидепрессанты. Я и так провел на них полжизни. Скажете мне, чтобы я пошел на курсы для насильников.

– Вы хотите разобраться с тем, что сделали?

Он колебался.

– Это я и пытался сделать. – Он указал на свою шею.

С той нашей встречи я ушел вымотанным, чувствуя себя не в своей тарелке. Признаюсь, мне всегда было нелегко иметь дело с педофилами, но история Гэри особенно тронула меня. Он не должен был стать педофилом[45]. Если бы не то ужасное насилие над ним со стороны отчима, он никогда бы им не стал.

Несколько лет спустя я приехал на конференцию по детской и подростковой психиатрии в Бирмингеме. Я пытался нанять консультанта для новой услуги и пригласил пару потенциальных кандидатов поужинать. Один из них рассказал мне о девочке, которую лечил, она оказалась одной из тех близняшек. Они подверглись насилию, когда им было по десять лет.

– Сара и Софи, – выпалил я.

Я сам удивился, что запомнил их имена.

– Да, вы их знаете?

– Нет, но я обследовал мужчину, который их изнасиловал. Как у них дела?

– Не особо. Софи хорошо справляется, я сам не лечил ее. Но вот Сара, моя пациентка, покончила с собой, когда ей было восемнадцать – она как раз обратилась в службу поддержки взрослых, но не смогла справиться.

– Господи.

– Она хотела поговорить с насильником – хотела знать, почему он это сделал.

– Правда?

– Да. Жаль, что она не смогла.

– Почему она не смогла?

– Разве вы не знаете? Он покончил с собой в тюрьме. Хотите еще пива?

Обучаясь психиатрии, я довольно тесно сотрудничал с Джеки Крейссати. В то время она была многообещающим судебным психологом и выступала за лечение педофилов. Я видел ее на дневном телевизионном ток-шоу, и она говорила о том, как эта группа правонарушителей нуждается в поддержке и лечении, чтобы снизить уровень повторных преступлений[46].

Ее освистали. Вот это уже безумие.

Мой третий неудачный опыт с мочой произошел в Таиланде. Я путешествовал с Джо, которая в то время была пока моей девушкой. Мы сделали остановку, возвращаясь после учебы в Мельбурне, где я сломал ногу. Стоя на костылях в очереди на таможню, я понял, что мы отстали от двух других медиков из больницы Святого Иуды. Они подшутили над моей ногой, но уговорили нас встретиться для «ночной прогулки». Они обещали нам вечер «местной культуры и танцев».

Так вот, костыли плохо совместимы с мокрой плиткой – это элементарная физика. На самом деле небольшое количество воды между плиткой и резиновой штукой на конце костыля заставляет их скользить, и ты пляшешь как Джереми Кларксон на смазанной маслом беговой дорожке.

Следующие мои наблюдения в области поведенческой психологии особенно оценят женщины. Если мужчина не любит делать ямки в снегу или не целится в окурок в писсуаре, значит, у него не очень хороший прицел, и это объясняет, почему пол в большинстве мужских туалетов постоянно мокрый.

Выпив больше пива, чем обычно, и устав от «местной культуры и танцев», которая, судя по всему, состояла исключительно из секс-шоу, я заковылял на костылях в туалет – туда, где настоящий «театр».

Я осторожно добрался по мокрому кафельному полу до писсуара, похожего на треногу, и балансировал у него на одной ноге с двумя костылями, зажатыми под мышками.

Затем, весьма неожиданно и, разумеется, без приглашения, молодой человек подошел ко мне сзади и обнял за талию. Либо, подумал я, он хотел помочь попавшему в беду путешественнику, либо пытался украсть мои костыли, либо собирался предложить мне облегчение совершенно иного, но вполне определенного толка (поскольку дело было в Таиланде, то удивляться не стоит. В стране распространена мужская проституция).

Какова бы ни была правда, я от неожиданности и изумления, что пара чьих-то рук обхватила меня за талию, перенес весь свой вес на костыли. Левый сразу же решил сбежать от меня, я наступил на сломанную ногу, чтобы восстановить равновесие, и сильная боль заставила меня вскрикнуть. Я рухнул навзничь, но мое падение смягчил тот самый молодой человек, который, я все же надеюсь, пришел помочь мне.

Я подумал, как бы не задавить его насмерть, и поэтому скатился с него так быстро, как только мог, вымазавшись при этом во всем, что было на туалетном полу. К счастью, мой спаситель, похоже, не пострадал. Он вскочил на ноги, помог мне подняться и подал мне костыли.

Обычно за хорошее обслуживание я даю чаевые только персоналу в ресторанах и еще таксистам. Я не слишком щедр, но, поскольку в Таиланде все дешево и мне стало жаль этого парня, я полез в кошелек. Как раз в тот момент, как я извлек из недр кошелька толстую пачку банкнот, на которые можно было купить пару приличных обедов, и протянул деньги юноше, в туалет вбежал мой приятель. Он услышал, как я вскрикнул от боли, и поспешил мне на помощь, совсем не ожидая, конечно, увидеть, как я передаю пачку наличных вспотевшему парню с едва пробивающимися усами.

– Я упал, и он помог мне подняться, – объяснил я.

– Твоя ширинка все еще расстегнута, – сказал мой приятель, уставившись на нас.

Если и есть мораль в этих трех историях, в которых я оказался весь в моче, то вот она: во время визита на дом к пациенту никогда ни на что не садись; французы в целом порядочные люди; ты действительно невиновен, пока твоя вина не доказана.

Боюсь, что я слишком часто признавал вину других, основываясь исключительно на выдвинутых против них обвинениях, а любое отрицание воспринимал как подтверждение вины.

Давайте я объясню.

В ОДНОМ ИЗ РЕАБИЛИТАЦИОННЫХ ОТДЕЛЕНИЙ БОЛЬНИЦЫ СВЯТОГО ИУДЫ БЫЛ АКВАРИУМ С ТРОПИЧЕСКИМИ РЫБКАМИ. ЗАВЕДУЮЩИЙ ОТДЕЛЕНИЕМ СЧИТАЛ, ЧТО ОНИ ХОРОШО ВЛИЯЮТ НА ПАЦИЕНТОВ.

К сожалению, мы регулярно, одну за другой, находили рыб лежащими на дне аквариума раздавленными большим камнем. Единственное, что я знал наверняка, – это не было самоубийством. Мы расследовали это дело, опросили персонал и пациентов и даже думали вызвать полицию. Конечно, у меня имелись свои версии, и я кое-кого подозревал. В то время я лечил мужчину с хронической шизофренией, который изнасиловал женщину. Всякий раз, когда я пытался поговорить с ним, он говорил мне «отвали».

Это вообще единственное, что он сказал мне за последние три года. Два раза в неделю я обходил отделение, и я спрашивал его, как у него дела, а он отвечал: «Отвали».

Он подал заявление в суд, и я написал негативный отчет, в котором говорилось о скудности его мышления, социальном упадке и потребности в лечении. Медсестры же, которых поощряли говорить в отчетах о пациентах что-то положительное, писали: «Он регулярно встречается с консультантом, он последователен в своих взглядах, четко формулирует мысли и обладает хорошим чувством юмора».

Очевидно, что именно он был убийцей рыб.

Однако примерно год спустя, оказавшись в другом отделении, я узнал одного из пациентов.

– Я вас знаю, – сказал я.

Вообще это было просто дружеское приветствие, но он неправильно его понял.

– Мне действительно жаль рыб, – выпалил он, – просто они продолжали смотреть на меня.

Есть еще один случай, когда я сделал ложное предположение. И мне от этого все еще не по себе.

МУЖЧИНУ, С КОТОРЫМ МЕНЯ ПОПРОСИЛИ ВСТРЕТИТЬСЯ, ЗАКЛЮЧИЛИ ПОД СТРАЖУ И ОБВИНИЛИ В ИЗНАСИЛОВАНИИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕЙ. В ОТЧЕТЕ ГОВОРИЛОСЬ, ЧТО СОВСЕМ НЕДАВНО ОН ПЫТАЛСЯ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ.

Накануне он отказался от предложения поместить его в другое отделение к заключенным с уязвимой психикой, и это оказалось ошибкой – в его отделении его избили. Ему наступали на руки, били ногами по голове, а затем группа мужчин встала вокруг, и все помочились на него.

Спотыкаясь, он вернулся в свою камеру и пытался там повеситься. Все решили, что он совершил то преступление, в котором его обвиняли. Жена от него ушла, дети с ним не разговаривали, и он потерял работу.

К счастью, тюремные надзиратели вовремя решили навестить его, нашли полумертвым, успели срезать веревку и позвали меня побеседовать с ним.

От него воняло мочой. Он дрожал от страха и был настолько травмирован, что не мог даже плакать.

«Отправьте их в тюрьму. Выбросьте ключ».

Я должен был бы сопереживать ему, этому «невиновному» мужчине, облитому мочой. Но я видел в нем просто очередного преступника, совершившего преступление на сексуальной почве и утверждавшего, что он не делал этого.

Я помню разговор с ним. Я вел себя профессионально, но эмоционально холодно. Я относился к нему хорошо, но говорил по-деловому отстраненно. Я давал разумные и объективные советы, но без каких-либо душевных затрат с моей стороны. Короче говоря, разговор был официальным и сугубо деловым – никаких эмоций и чувств. Вот когда я понял, что врач, в моем случае психиатр, так же важен, как и лекарства, которые назначаются.

ПСИХИАТРИЯ – ЭТО НЕ ПРОСТО НАУКА, ЭТО ИСКУССТВО. МЫ РИСУЕМ КАРТИНУ САМИХ СЕБЯ, ЗАТЕМ РИСУЕМ КАРТИНУ НАДЕЖДЫ И ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ, А ПОТОМ, ЕСЛИ МЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОРОШИЕ ВРАЧИ, УЧИМ ПАЦИЕНТА, КАК НАРИСОВАТЬ СВОЮ КАРТИНУ ДЛЯ СЕБЯ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ТАК НУЖНО ДЕЛАТЬ.

Каюсь, что позже, когда суд признал его невиновным, моей первой реакцией была мысль «вот же везучий ублюдок». Я думал, что ему все просто сошло с рук. Примерно год спустя появились новые доказательства на основе анализа ДНК, и вот они-то и указывали на настоящего преступника.

Теперь не только суд заявил, что обвиняемый невиновен, но и ученый в белом халате подтвердил это. Мои предубеждения оказались ошибочными. Жена и дети «преступника» тоже ошиблись. То же самое сделали газеты и общество. Я полагаю, что этот человек будет носить ярлык насильника до конца своей жизни.

Вероятно, это правда, что большинство пациентов, которых я встречаю, все же виновны в том преступлении, в котором их обвиняют. Будучи людьми, мы склонны приспосабливаться к окружению, в котором оказываемся, будь то наша собственная камера или та, в которую помещен пациент. Я не уверен, что мы когда-нибудь узнаем наверняка, кто в какой камере сидит.

Поэтому в тот день я пообещал себе, что буду относиться ко всем одинаково, какими бы плохими они ни были, какими бы бездарными или бесчеловечными ни казались, я буду вкладывать в них свои ресурсы. Буду относиться к ним с уважением и не умалять их достоинства. Постараюсь убедиться, что мысленно поставил компьютер на их стол, дал им набор ключей и повесил на стену фотографию светлого будущего. В этом есть свой прагматизм. Только так я могу со всем справиться.

* * *

Я хочу завершить эту главу упоминанием человека по имени Джастин, который находится в тюрьме и пробудет там еще много лет. Тот инцидент запомнился мне потому, что это было живое воспроизведение одной из любимых шуток моего отца о психиатре, показывающем пациенту чернильные кляксы Роршаха – симметричные пятна, которые люди описывают, а затем психиатр интерпретирует их ответы.

МУЖЧИНА ГОВОРИТ, ЧТО ПЕРВОЕ ЧЕРНИЛЬНОЕ ПЯТНО ВЫГЛЯДИТ КАК ОБНАЖЕННАЯ ЖЕНЩИНА, СЛЕДУЮЩЕЕ – КАК ПАРА ГРУДЕЙ, А ПОСЛЕДНЕЕ – КАК ЖЕНЩИНА, ВЫЗЫВАЮЩЕ СМОТРЯЩАЯ НА НЕГО.

Психиатр замечает, что мужчина, по-видимому, озабочен сексом, на что тот возражает, что это психиатр озабочен, потому что показывает ему непристойные картинки.

Этот анекдот подчеркивает, что психиатрия во многом субъективна. Но есть одна вещь, которая вполне объективна, и она основана на простом наблюдении – можно легко определить, возбужден ли мужчина сексуально. Когда человек, осужденный за изнасилование ребенка, пятнадцать лет спустя говорит вам, что он стал «лучше» и его больше не возбуждают педофильские образы, а это именно то, что говорил Джастин, есть способ выяснить, действительно ли он говорит правду.

Мы используем метод, называемый плетизмография полового члена. Проще говоря, на мужской член надевается подпружиненный зажим, а затем испытуемому демонстрируются тщательно отобранные картинки, которые могут вызвать сексуальное возбуждение. Возбуждение приводит к расширению зажима, и это расширение измеряется электронным способом и отображается на экране в соседней комнате, где сидит человек в белом халате. В это трудно поверить, но плетизмография разработана со вкусом.

Я рассматривал этого человека как сторонний эксперт. Мне рассказали его историю, и я не мог не принимать во внимание тот факт, что он сам стал жертвой. Он подвергся насилию незадолго до своего десятого дня рождения. А в сорок лет он изнасиловал семилетнего ребенка.

Отчет был подготовлен для слушания по его условно-досрочному освобождению, поэтому не будет преувеличением сказать, что свобода преступника напрямую зависела от моего вывода и согласия с ним комиссии по условно-досрочному освобождению.

Он рассказал мне все, что нужно.

– Я могу честно сказать, что сейчас мне лучше. В тюрьме я так много узнал о себе и о том, почему я совершил это ужасное преступление, о котором сожалею…

Вы поняли идею.

Вопрос заключался в том, говорил ли он правду. Я написал его адвокатам и предложил провести плетизмографию.

Адвокат, казалось, был совершенно убежден, что его клиент – исправившийся преступник.

– У него не было неприятностей больше пятнадцати лет, – сказал он мне.

Я не решался указать на то, что он все эти пятнадцать лет провел в тюрьме и не имел никакого доступа к семилетним мальчикам.

После того как этому заключенному сделали плетизмографию, я пошел к нему, чтобы ознакомить преступника с результатами.

Я объяснил, что тесты показали, что его возбуждали изображения на картинках, и, судя по всему, практически все. Даже человека, проводившего тест, удивили результаты. Они были из ряда вон выходящими.

Он выглядел немного смущенным, а затем признался, что его все еще посещают сильные педофильские фантазии и он постоянно мастурбирует.

– Док, я такой с десяти лет. А ваши фантазии изменились с детства?

Я не ответил ему, но если бы я был честен, я бы, вероятно, сказал: «Не очень». И тогда мне показалось довольно поверхностным думать, что любая фантазия внезапно перепишет себя, если другие люди скажут, что это неправильно, незаконно, аморально или патологично.

Я посмотрел на его схему возбуждения в отчете и решил подтвердить эти выводы для себя.

– Я собираюсь нарисовать вам картинку, – сказал я. Я нарисовал ему человечка с руками и ногами-палочками – круглая голова, одна линия для тела и линия для каждой руки и ноги.

Вот и все.

Он посмотрел на нацарапанный рисунок, поднес его ближе, сглотнул и заговорщически наклонился вперед.

– Сколько ему лет? – спросил он.

Как я уже говорил, этому типу придется состариться в тюрьме. Однажды, в один прекрасный день, его выпустят. Но это будет тогда, когда от него будет пахнуть мочой и он станет слишком немощным или дряхлым, чтобы встать со стула.

Самоповреждение: бордовый стул

Я привык к тому, что люди причиняют себе боль, – это часть моей работы. И нужно сказать, что они делают это по самым разным, непростым, причинам.

Эмоционально нестабильный способ борьбы со стрессом работает следующим образом: я чувствую обиду и теряю контроль, поэтому причиняю боль самому себе.

Другой видит, как я расстроен, и заботится обо мне. Я благодарен за заботу и боготворю его. Другой человек замечательный, и он обязательно мне поможет. Но что, если он не сможет меня исцелить? Что, если он такой же, как все остальные? Он отвергнет меня, поэтому я сначала отвергну его или заставлю его отвергнуть меня. Он не заботится обо мне. Он меня ненавидит. Я чувствую обиду и теряю контроль, поэтому причиняю боль самому себе…

Из этого замкнутого круга почти невозможно выбраться. Все повторяется снова и снова.

Самоповреждение при депрессии – это совсем другое: я причиняю себе боль, потому что хочу умереть. Мне безразлична чужая помощь. Я безразличен ко всем. Я приму лекарство, но оно, вероятно, не поможет. Я чувствую себя немного лучше. Сейчас я не хочу причинять себе боль. Я возвращаюсь домой.

В тюрьме это часто происходит совсем по-другому. Я причинил себе боль. Я не забочусь о себе. Мне плевать на окружающих. Мне все равно, помогут ли мне. Сейчас пути назад нет.

Самоповреждение, которое я наблюдал в больнице, совсем не похоже на то, что я видел в тюрьме. Конечно, тюрьмы – это не больницы, и заключенных там не лечат, но я думаю, что дело не только в этом.

НЕКОТОРЫЕ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ ИСПЫТЫВАЮТ ГЛУБОКОЕ ЧУВСТВО НЕНАВИСТИ, ОТВРАЩЕНИЯ И БРЕЗГЛИВОСТИ К СЕБЕ, ЧЕГО Я НЕ ВИЖУ У ЛЮДЕЙ ВНЕ ТЮРЬМЫ.

Самоповреждением занимаются не для того, чтобы манипулировать окружающими, и не всегда для того, чтобы покончить с собой, хотя такая возможность есть. Самоповреждение стало самоцелью, это делается для того, чтобы избавиться от чувства стыда, которое многие заключенные испытывают, но не могут признать и принять.

Тайлер жил в тюрьме и консультировался с Меган – одной из специалистов по охране психического здоровья. Он занимался самоповреждением до того, как попал в тюрьму. Это был эмоционально нестабильный тип, и он переходил из одной больницы в другую. В конце концов он пристрастился к наркотикам, а затем совершил серию краж со взломом – ему надо было добывать деньги на героин. Ему нравился героин. Наркотик притуплял его чувства и ускорял течение времени. Затем он перешел к ограблениям, был пойман, обвинен, осужден, заключен в тюрьму и пытался повеситься.

К этому моменту он перешел к депрессивному типу самоповреждения и некоторое время находился в медицинском центре. Он начал принимать антидепрессанты, а затем его отправили обратно в обычную камеру.

Меган поддерживала с ним связь каждую неделю, так, как это делает любая медсестра, но потом она забеспокоилась настолько, что вернула его в медицинское учреждение. Его осмотрел один из тюремных врачей, и ему увеличили дозу антидепрессанта. Все это было довольно обыденно и, к сожалению, предсказуемо.

Однажды вечером, как раз когда я уходил на целый день, Меган попросила меня осмотреть его.

– Что случилось, Меган?

– С ним что-то не так. Он кажется очень отстраненным и последние пару недель неважно выглядит. Я думаю, у него анемия.

Она протянула мне копию его медицинской карты, и я просмотрел ее. Я видел, что у него ранее была железодефицитная анемия, которая, вероятно, вызвана неоднократной потерей крови из-за случаев самоповреждения. Он был постоянным посетителем местного травмпункта, там ему накладывали швы и отправляли домой, даже уже больше не беспокоя дежурного психиатра.

– Он отбыл за ограбление пять лет из шести, – сказал я. Я подумал, не может ли это быть «мандраж перед выходом» – психическое состояние заключенных довольно часто ухудшается ближе к концу срока. В глубине души они знают, что не смогут справиться со свободой. – Я могу встретиться с ним завтра утром. Но он действительно бледный.

Меган скорчила гримасу, что на языке опытной медсестры означало «вы только что ответили неправильно».

Я знал, что потерпел поражение. Поэтому снял пальто и повесил его на спинку стула в кабинете медсестер.

– Ладно, отведи меня к нему, – сказал я усталым голосом.

Если вы поищете в интернете белую краску, то найдете множество разновидностей и полутонов на выбор. Есть «кружево Шантильи», «облачно-белая» и «ярко-белая». Если вам это не подходит, вы можете попробовать цвета «бумажно-белый», «ванильный молочный коктейль» или даже «лунное сияние». Ну, вы поняли идею – есть много видов и оттенков белого. Но ни один из этих цветов не соответствовал цвету Тайлера, лежащего передо мной в постели.

Если вы хотите увидеть, как выглядит белый цвет, попробуйте встретиться с человеком с уровнем гемоглобина 40. Чтобы вы могли яснее себе это представить, я дам вам немного медицинских подробностей. Уровень гемоглобина у здорового молодого человека должен быть между 130 и 180. Так что 40 – это не просто низкий, а очень низкий уровень, настолько низкий, что два маленьких угольно-черных глаза блестели на его лице, словно у снеговика, а простыни на фоне алебастрового подбородка казались серыми.

Но в этом деле была одна улика, и я наткнулся на нее почти сразу, как только подошел к постели. Я хотел бы, чтобы то, что я расскажу, выглядело бы как наличие у меня большой мудрости, но на самом деле я просто случайно пнул ногой кружку, которую он поставил под кровать. Я, кстати, точно так же ставлю каждый вечер под кровать свою чашку чая, а моя жена потом вечно задевает ее ногой.

Я наклонился, чтобы поднять кружку, точно так же, как это делает каждое утро моя жена, и даже сказал «Черт!» точно так же, как она. Но меня удивили и обеспокоили не остатки чая, расплесканные по ковру, а свернувшаяся кровь, которая вытекла из этой кружки на кафельный пол. Я быстро встал и попытался незаметно вытереть палец о простыню, чтобы пощупать пульс пациента. Я поднял его руку, мой палец скользнул по запястью в поисках лучевой артерии, и я почувствовал, что кожа там немного более скользкая, чем я ожидал. Я осторожно перевернул его руку. Обычно, когда нащупываешь пульс, под пальцами немного мешает что-то твердое, но тут ничего такого не было. Он перерезал себе сухожилие, длинную ладонную мышцу – ту, которую вы можете почувствовать под пряжкой ремешка для часов, – а затем прошелся по всему предплечью. Картина была пугающей, похоже было на вскрытие предплечья при аутопсии, которое я делал много лет назад, будучи студентом-медиком.

«О, смотрите, вот срединный нерв…»

Я опустил его руку и вымыл ладони в тазу у кровати. Ослепительно-белый? Не совсем. Арктический белый? Все еще не дотягивает до цели. Нет, это был цвет под названием «вашу мать, у него такая анемия, что ему нужно ехать в больницу прямо сейчас – вот такой, черт побери, белый».

– Но я не хочу ехать в вашу дурацкую больницу, – сказал Тайлер, когда я объяснил ему его ближайшее будущее.

Мы с Меган посмотрели друг на друга, а затем снова взглянули на Тайлера и заговорили в унисон.

– Ты отправишься в эту дурацкую больницу, черт тебя подери!

Он действительно поехал в больницу, ему сделали шесть переливаний крови и операцию по восстановлению предплечья. Я побеседовал с ним, когда он вернулся в тюрьму.

– Я потерял все, когда оказался здесь, – сказал он мне. – Это все равно что просить милостыню на улицах. В этот момент всякое достоинство потеряно.

– Тот порез, который я видел, отличался ли он от других ран?

– Да, – сказал Тайлер. – Раньше я не хотел умирать, мне просто нужно было привлечь внимание окружающих. Потом я попал сюда, я употреблял наркотики и влез в страшные долги. И я не мог заплатить, так что мне пришлось оказывать кое-какие услуги, и я действительно ненавидел себя. Думаю, что я впал в настоящую депрессию. Вот почему я пытался повеситься.

– Услуги? Что за услуги?

– Вы знаете, о чем я.

– Ах да.

– А зачем вы порезали себе руку? Вы ведь и правда могли перерезать себе сухожилие.

– Мне было уже все равно. – Он пожал плечами, не в силах выразить свои мысли.

Я не думаю, что когда-либо видел, чтобы кто-то выглядел более безнадежным, чем Тайлер в тот момент.

– Разве это не больно?

– Я думаю, что испытал что-то вроде диссоциации, – сказал он. – Позже стало больно, но потом я и к этому привык.

Тайлер был хорошим учителем. Он прояснил мне суть самоповреждения – обеспечил переход от теории к реальному опыту.

Я вижу много случаев диссоциации, и описание Тайлера было довольно точным.

ВЫ КОГДА-НИБУДЬ «ПРИХОДИЛИ В СЕБЯ», КОГДА, СИДЯ ЗА РУЛЕМ, ВДРУГ ПОНИМАЛИ, ЧТО ПОСЛЕДНИЕ ДЕСЯТЬ КИЛОМЕТРОВ ЕХАЛИ НА АВТОПИЛОТЕ?

Вы думали в тот момент о доме или о том, что сказала ваша жена или муж, или какой-то голос из прошлого вернулся к вам, и вы погрузились в размышления – вот это и есть диссоциация. Вы все еще за рулем, но не осознаете сложных двигательных действий или решений, которые принимаете. Ваш мозг делает две вещи одновременно (вообще наш мозг – довольно впечатляющая штука).

Некоторые люди могут диссоциироваться по требованию. Другие пользуются этим как способом справиться с горем. Они диссоциируются, чтобы как-то пережить потерю. Некоторые доходят до крайности и конструируют целые личности в диссоциированной форме.

Большинство из нас, вероятно, делают это время от времени, и это довольно полезный способ справиться со сложной ситуацией, хотя бы в краткосрочной перспективе. Тайлер справился неплохо. Я перевел его в тюрьму, которая специализировалась на групповой терапии, и он стал вредить себе намного реже и не так сильно. Его освободили раньше срока, чтобы он мог подлечиться.

Оказалось, что истории, подобные случаю Тайлера, не были такой уж редкостью. Начальник тюрьмы всегда отправлял людей на срочное лечение того или иного рода. Честно говоря, я перестал записывать все подобные случаи, потому что они стали рутиной.

* * *

«Рутина» – именно этим словом я описал бы случай мистера Ланго. Я смотрю на заметки на моем столе в Лейквью и выглядываю в окно. Я встаю из-за серого стола и осматриваю коридор, но вокруг нет никого, с кем можно поговорить; отвлечься не на что.

Я возвращаюсь и стараюсь не смотреть на темно-бордовое кресло. Оно заставляет меня чувствовать себя неуверенно, неловко. Я не хочу сидеть в нем. Я сажусь на край стола и снова беру записи о мистере Ланго. В задней части медицинского центра в Кэмпсмуре была специальная комната для содержания наиболее проблемных заключенных. Ей особо не пользовались – я видел там только одного человека.

Ланго, как мне сказали, пытался убить другого заключенного. Сотрудники тюрьмы вмешались, и, пока они его связывали, сдерживали и доставляли в изолятор, один из них получил перелом руки. Ланго поместили в карцер, но он и там не успокоился. Он оставался агрессивным и кричал всю ночь. В конце концов персоналу это надоело, и они подумали, что у него, возможно, «нервный срыв», и перевели его в специальную камеру. Ланго сидел в тюрьме за насилие, и тот заключенный, на которого он напал, на допросе рассказал, что Ланго обвинил его в попытках отравления.

Я прочитал карту Ланго. В детстве он подвергался физическому насилию со стороны обоих родителей – как можно доверять кому-то после такого? Его взяли под опеку, но он так и не смог наладить отношения с приемными родителями, которые хорошо о нем заботились. Он выбрал жизнь, полную преступлений, насилия и самоповреждения. И эта жизнь поглотила его.

Он неоднократно ломал руку, потому что пытался пробить стены, или просто бился о них головой. Он делал это так часто и с такой яростью, что дважды нуждался в лечении и был переведен в больницу.

Постепенно он, должно быть, понял, что ему нравится причинять боль другим людям гораздо больше, чем самому себе. Он бил и ломал других людей и все больше входил во вкус[47]. Это переросло в садизм и в конце концов зашло так далеко, как только могло: он замучил человека до смерти ради сексуального удовлетворения.

ОН БЫЛ ПЕРВЫМ НАСТОЯЩИМ САДИСТОМ В МОЕЙ ПРАКТИКЕ, И Я ГОВОРЮ НЕ О «ПЯТИДЕСЯТИ ОТТЕНКАХ СЕРОГО», А О ПЯТИДЕСЯТИ ГОДАХ ТЮРЬМЫ.

Когда я впервые увидел его, он лежал на полу. Несколькими минутами ранее его привезли из изолятора и поместили в специальную камеру. Шесть высококвалифицированных надзирателей все еще счищали его слюни со своего защитного снаряжения.

Он проявлял жестокость, и его насилие казалось одинаково естественным, независимо от того, было ли оно направлено на него самого или на других. Он страдал паранойей, но на данный момент не имело значения, было ли это вызвано болезнью или какими-то его личными наклонностями. Когда чье-то поведение настолько ненормально, я склонен думать, что традиционные концепции, разделяющие эмоции, депрессию и психоз, перестают работать.

Я подошел к нему и услышал, как за мной закрылась дверь. Я взглянул вверх и увидел две пары глаз, наблюдавших за мной через смотровой люк.

Стены вокруг были сделаны из мягкой резины. Пол тоже был упругим, как деревенский луг. Вся комната была розовой, и в ней было необычно тепло, поскольку большинство заключенных в этой обитой мягкими материалами камере сидели почти голыми. Ланго не стал исключением. На нем были парусиновые сверхпрочные шорты и пояс с манжетами спереди, предназначенный для того, чтобы он не смог причинить вред себе или покалечить кого-то другого.

Я подозреваю, что пробыл в камере всего секунд тридцать, но по ощущениям это заняло гораздо больше времени. Я так и не узнал этого человека по-настоящему. То взаимодействие с ним было единственным и состояло лишь в обмене парой реплик: я стоял, а он лежал у моих ног.

– Здравствуйте, мистер Ланго. Меня зовут доктор Бен Кейв.

Я подумал, что это было одно из моих лучших приветствий, но его, похоже, оно совсем не впечатлило.

– Если ты еще раз заговоришь со мной, – сказал он, – я откушу себе язык.

После этого он больше ничего не сказал. Совсем ничего. Вот и все.

К счастью, я знал, что откусить самому себе язык нельзя. Вообще-то нам в медицинской школе не читали лекций о том, какую часть своего тела можно откусить, а какую нет. Это знание – просто одно из немногих, которое можно отнести к врожденной мудрости: вы просто знаете это, и все, основываясь на каком-то своем внутреннем ощущении.

Однако мне следовало бы усвоить один из своих уроков – ведь я уже разговаривал с человеком, который отрезал свой собственный пенис.

ЕСЛИ ВЫ ПСИХОПАТ, ВСЕ ПРАВИЛА О ТОМ, ЧТО МОЖНО ИЛИ НЕЛЬЗЯ С СОБОЙ СДЕЛАТЬ, ИДУТ К ЧЕРТУ.

Это оказалось верным и в случае с Ланго. Я совершил ошибку, рассматривая его через призму моей собственной реальности.

Однажды я видел, как молодой человек обнял раскаленную трубу с горячим паром, которую ему удалось найти в старой палате. Когда я позже беседовал с ним, он не мог вспомнить, почему он это сделал.

– Это трудно объяснить, – сказал он мне. – Я знал, что это больно, но я тогда как будто отрубился от боли.

Понимаю, что все это напоминает фильм ужасов, но я хочу донести до вас мысль о том, что к тому времени, когда вы дойдете до психоза, а затем выйдете за его пределы, вы не сможете прийти в норму. Это не поддается ни разуму, ни логике, ни заверениям, ни какой-либо форме психотерапии. К сожалению, в данном конкретном случае заблуждался я. Я пришел к выводу, что нельзя откусить свой собственный язык, и доказательство моего высокомерия не заставило себя ждать – оно поразило меня мгновением позже.

Каждая секунда тогда превратилась в минуту. Я наблюдал за ним, видел как он высунул язык, а затем прикусил его зубами. Заключенный смотрел на меня. Я думаю, что именно в тот момент он и откусил свой язык.

Он откусил кончик языка своими собственными резцами, а затем выплюнул его в меня.

Это было похоже на полет мяча для гольфа над розовой резиновой дорожкой: кровь, брызги, распыленные клюшкой, язык взлетает к высшей точке, а затем падает… Мой брат кричал, а я прирос к месту, слегка покачиваясь на жаре, зрители пристально наблюдали, как язык коснулся моей голени и медленно скользнул вниз по штанине к ботинку. Мгновение он покачивался на моем отполированном ботинке, как мяч, танцующий вокруг лунки, и наконец остановился на полу.

Я перевел взгляд с куска мышцы, которая когда-то была языком, на рот Ланго. Он уже лежал на боку, и ярко-красная кровь свободно стекала на розовый пол под ним.

Большинство заботливых врачей, без сомнения, подумали бы о тяжелом положении пациента в этот момент. Многие сделали бы что-нибудь умное, что-нибудь, чтобы взять ситуацию под контроль и, безусловно, проявили бы героизм.

Но я потерпел неудачу на всех фронтах, и мне грустно сообщать об этом. Я словно застыл, отстранился от реальности и потерялся в воспоминаниях о человеке, извергавшем свою теплую кровь мне на спину.

В обычной ситуации я бы, вероятно, потребовал бинты и попытался бы остановить поток крови из его рта. Но, увидев, как именно это все произошло, я точно знал, что мои пальцы не должны приближаться ко рту Ланго, по крайней мере до тех пор, пока он в сознании.

Все, что я мог сделать, – это смотреть на лужу крови и подсчитывать, сколько времени пройдет, пока она расползется прямо до моего ботинка. В конце концов мне удалось оторвать взгляд от багрового цунами и поднять голову к смотровому люку.

– Ему понадобится скорая помощь с мигалками.

Я увидел, как люди на той стороне кивнули, и, пока они делали соответствующие приготовления, я покинул розово-красную комнату и позвонил в ближайшую больницу, способную справиться с такой чрезвычайной ситуацией. Я нашел одну клинику с дежурным лор-хирургом. Наконец нас соединили напрямую, и он стал читать мне лекцию о невозможности того, о чем я ему рассказывал. Я внимательно слушал, и каждый раз, когда мне хотелось кивнуть, я сосредоточивался на содержимом пластикового пакета, лежащего передо мной.

Некоторые из моих более просвещенных друзей говорили, что моя ментальная отстраненность была защитным механизмом.

Они ошибаются.

Правда в том, что на самый краткий миг я почувствовал, что кровь действительно попадает на мои ботинки, и это было единственное, о чем я мог думать. Кровь пока не коснулась меня, и я хотел, чтобы этого ни за что не произошло. Мои друзья не знали о ярких образах «Желтого человека», которые я храню в своей памяти.

Кровь не должна была снова попасть на меня. Пожалуйста, только не это.

Я вернулся к комнате, как только Ланго отправили в больницу в сопровождении большого количества полицейских и тюремных служащих.

Некоторые из свидетелей произошедшего засыпали меня вопросами.

– Вы не переведете его, док?

– Я не знаю. Мне так и не удалось с ним толком поговорить.

– Ему нужно поехать в Брэмворт, вот туда. Он из Апминстера.

– Из Апминстера? – Я нахмурился.

– Из Апминстера. Конец окружной черты.

– Я не понимаю, где это.

Тюремный надзиратель рассмеялся про себя и обнял меня за плечи.

– Это около Баркинга.

Как ни странно, он был прав. Ланго отправился в Брэмворт и сейчас все еще там.

Я увидел, как вошла медсестра с большим рулоном синих бумажных полотенец. Я тоже надел перчатки, вошел вместе с ней в комнату и опустился на колени рядом с лужей свернувшейся крови. Мне необходимо было что-то сделать. Нужно было все убрать.

Это событие нужно было вычеркнуть из памяти.

Голоса в моей голове

Когда я слышу о людях, которые совершали ужасные поступки, я чувствую себя морально оскорбленным.

Когда разговариваю с теми же самыми людьми, я обычно могу объяснить, что они сделали это из-за болезни, наркотиков или определенных черт личности.

Я СОЧУВСТВУЮ БОЛЬНЫМ, ОБЕСПОКОЕН ТЕМ, КАК ОБЩЕСТВО СПРАВЛЯЕТСЯ С МАССОВЫМ УПОТРЕБЛЕНИЕМ НАРКОТИКОВ, И ЗЛЮСЬ НА ЛЮДЕЙ С СИЛЬНЫМИ ОТКЛОНЕНИЯМИ.

Не уверен, что это логично или научно обоснованно, но мой ответ – типично человеческий, и я думаю, что большинство думает так же.

У большинства психопатов, которых я встречал, было очень трудное детство. Поэтому, познакомившись с Робертом, учитывая, что в то время он мелькал на первых полосах новостей, я ожидал, что столкнусь с хищным психопатом, который в прошлом сам подвергался насилию. Я бы, конечно, чувствовал некоторый уровень морального возмущения, но оно было бы смягчено его ужасным жизненным опытом. Чего я не ожидал, так это того, что наша встреча будет преждевременно прервана. Это был единственный раз, когда мне хотелось убить своего пациента.

Роберт сидел в камере напротив моего кабинета. Именно этот человек тогда смотрел на меня, когда я только начал работать в Кэмпсмуре.

Он находился под стражей почти год и только что был осужден за серию насильственных и сексуальных преступлений в отношении пожилых мужчин и женщин. Он отказался отвечать на вопросы во время допросов в полиции и отказался давать показания в свою защиту. Доказательства его вины, полученные на основе анализа ДНК, были неопровержимы, но никто не понимал, почему он совершил эти преступления. Судья решил отложить вынесение приговора и запросил психиатрическое заключение. Моя работа состояла в том, чтобы предоставить суду хоть какое-то объяснение его действий и определить, был ли он психически нездоров. Когда я описывал ему, кто я и какова моя роль в его судьбе, он слушал, и было видно, что хотел поговорить со мной. Как оказалось, с огромным удовольствием.

– Я могу рассказать вам обо всем прямо сейчас, – сказал он. – На прошлой неделе меня признали виновным.

Я слушал его биографию: рассказы о детстве, об отношениях с родителями и прочими родственниками. Он также поведал мне историю о своем образовании и работе. После развода родителей в отношениях с матерью возникла некоторая напряженность. Она снова вышла замуж, когда ему было около десяти. Отчим избивал его, и, когда его доставили в больницу, у него было сломано шесть костей. Учился он плохо и с четырнадцати лет постоянно попадал в неприятные истории. Он так и не научился контролировать себя. На самом деле он не имел никакого представления о наказании, а шесть сломанных отчимом костей сильно исказили его представление о действительности.

– Я правда не знаю, почему это сделал, – сказал он. – Как будто я был должен. Называйте это принуждением, если хотите.

Он слабо улыбнулся и положил руку на подбородок. Он выглядел почти задумчивым.

– Когда я вхожу в их дома – вот тогда на меня это находит.

– Правда ли, что с самого начала вы ходили по домам жертв с целью их ограбить?

– Да, так все и началось, но все остальное было так захватывающе…

– В сексуальном плане?

– Да…

Я поймал себя на том, что повторяю позу его тела, и выпрямился на стуле, положив руки на стол между нами.

– …и я так возбуждался… – продолжал он.

Капелька слюны появилась в уголке его рта, и я проследил за тем, как она упала на стол, прямо между нами. Я задумался, а не обрызгивал ли он слюной и своих жертв, когда проникал в их дома. Я прочитал заявления двух пострадавших.

«Я сейчас никуда не выхожу. Я лежу без сна всю ночь, прислушиваясь, не войдет ли кто-то».

Он продолжал описывать свои преступления, и в его поведении происходили медленные, явные изменения. Он не столько пересказывал их, сколько переживал всё заново. Человек, с которым я разговаривал, потерялся в своих пороках.

Следующее заявление гласило: «Я чувствовал, что готов покончить с собой после третьей операции на моей скуле… Я теперь все время боюсь».

И он рассказывал мне обо всем. Это было не спорное судебное дело. Он мог сидеть и проигрывать свои фантазии так часто, как ему заблагорассудится. Он рассказал мне, что сделал, поведал мне все, каждое действие, каждый нюанс. Он не упустил ни одной детали. Он описал, как заходил в дома своих жертв, и рассказал мне, что говорил им. А потом поведал мне, что они говорили и как выглядели и почему они «ничего не подозревали».

– Мне это понравилось, – сказал он.

– Что? – спросил я, оторвавшись от разворачивающейся передо мной ужасной истории.

– Мне нравилось, что они ничего не подозревали.

Он описал, во что они были одеты, и их особые приметы. Он продолжал говорить, но я слушал его все меньше и меньше.

– Я должен был сделать это много лет назад…

Время от времени я делал какие-то заметки, а затем останавливался, завороженный его комментарием.

– Я ненавидел свою мать. – Его рот все время двигался, а затем начала двигаться и его рука, сначала медленно, а затем с большей частотой. – Вот тогда я их и бил, – сказал он. – А потом я наклонялся над ними и расстегивал ширинку. – И тогда он сделал именно это.

Когда я был студентом-медиком и изучал психиатрию, мы отправились в одну из старых психиатрических больниц, где я присутствовал на обходе отделения. Пациенты находились там в течение многих лет в крайне ненормальной социальной среде. Они утратили представление о нормальном социальном поведении, впрочем, как и персонал.

В СЕРЕДИНЕ ОБХОДА МУЖЧИНА СЛЕВА ОТ МЕНЯ НАЧАЛ МАСТУРБИРОВАТЬ. Я ОГЛЯДЕЛСЯ В ПОИСКАХ ОТВЕТСТВЕННОГО ЛИЦА, ЧТОБЫ ЕМУ ВЕЛЕЛИ ОСТАНОВИТЬСЯ, НО НИКТО ЭТОГО НЕ СДЕЛАЛ. НА САМОМ ДЕЛЕ НИКТО ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ.

Встреча продолжилась дальше так, как будто ничего необычного не произошло. Позже ко мне обратилась психотерапевт.

– Мы стараемся не предписывать людям, как выражать себя, – искренне сказала она мне.

Но это было целую профессиональную жизнь назад, и я стал довольно требовательным человеком. Я говорю персоналу моего отделения, что мы должны постоянно напоминать нашим пациентам о социально приемлемом поведении.

– Нет, мы не бьем людей, потому что они говорят о нас…

– Да, мыться чаще одного раза в месяц – это очень хорошо.

Роберт теперь находился в полном расцвете сил, и у него нет психического заболевания или странного психотерапевта, которые могли бы оправдать его поведение.

– Пожалуйста, перестаньте мастурбировать, – сказал я, но он ничего не слышал.

– Спросите меня о других преступлениях, – сказал он. – Я могу рассказать вам о старике. Он напоминал мне отчима.

«Остановись, пожалуйста, просто остановись».

Так я и сидел, слушая его и наблюдая, как дергается его рука. Я отложил ручку, снял очки, посмотрел на свои руки и увидел, как они сжались в кулаки.

– Вы должны остановиться, – сказала я тихо и твердо, но в глазах у меня щипало. Я нащупал тревожную кнопку справа от своего колена.

Он не остановился. Он начал рассказывать мне о старой женщине, которая выглядела такой испуганной.

– Она сказала, как приятно принимать гостя.

Я посмотрел в сторону стола и на кнопку тревоги на стене. Я подумал о своей собственной матери, живущей в одиночестве, которая позвонила мне, потому что боялась, что в ее дом могут вломиться грабители.

– Не о чем беспокоиться, мама. Это просто люди на улице. Они не собираются грабить тебя, – сказал я ей тогда. – Пожалуйста, постарайся расслабиться.

Человек, сидевший напротив меня, был совершенно обычным мужчиной, ни старым, ни молодым, из тех, с кем сидишь рядом на работе или в автобусе. Он был совершенно ничем не примечателен. Я слышал свой собственный пульс, учащающийся с каждой секундой. Пациент больше не был реальным, он казался словно вырезанным из картона, тщательно созданным реквизитом для сцены. Ничем не примечательный и незначительный. Я вдруг услышал голос отца в своей голове. «Бен, я знаю, что я бы сделал, если бы кто-то причинил боль тебе или твоей матери».

У него не было никакого психического заболевания. Он не был психопатом. Его жестокость, ужасное садистское насилие оказались тесно связаны с сексуальным влечением. Он не знал ничего о сдержанности.

Затем я услышал голос матери: «Папа ошибается, Бен. Месть – это не правосудие».

ТЕПЕРЬ ОН МАСТУРБИРОВАЛ БОЛЕЕ ЭНЕРГИЧНО. Я СТАЛ ЕГО ИНСТРУМЕНТОМ ДЛЯ СЕКСУАЛЬНОГО ВОЗБУЖДЕНИЯ, ТОЖЕ СВОЕГО РОДА ЖЕРТВОЙ.

«Бен, почему ты хочешь помочь этим людям?»

Если вы хотите, чтобы у ребенка все было хорошо, то заботитесь о нем и дарите ему любовь. Когда он плачет, вы утешаете его; когда у него все хорошо, вы хвалите его; когда он капризничает, вы воспитываете его. Когда он становится старше, вы обучаете, рассказываете, как вести себя в компании, и защищаете от угроз. Вы позволяете ему выстраивать свои границы, совершать некоторые ошибки и исправлять их.

У человека, сидящего напротив меня, никогда не было этих простых преимуществ. Он рассказывал мне о своем детстве. Ему ломали кости, он просто терпел насилие и так называемую дисциплину, он не извлекал из ситуаций никаких уроков. Его отношения с миром выглядели полным хаосом. Он не знал ничего о самоконтроле.

Я же слышал своих родителей.

«Никто не рождается плохим».

«Он психопат. Он должен быть наказан».

В настоящее время он слишком мало походил на человека. Каждая частичка моего образованного разума говорила мне, что он был жертвой, но я не мог воспринимать его таковым. Его мать и отчим бесчеловечно обращались с ним, и вот я тоже снова поступаю с ним так же. Я сочувствовал его жертвам – моя мать была того же возраста, что и одна из них. Он был монстром, и это все, что я в нем видел.

Я прислушался к требованию моего отца о возмездии. Преступник сам принял решение о том, как поступить. Его следовало бы повесить за это. Именно его небрежное безразличие к своим жертвам вышло на первый план[48]. Эта неспособность видеть в них реальных людей. Никто никогда не бесил меня так, как он.

Я почти наяву слышал свою мать: «Он жертва. Ему нужна любовь. Он нуждается в прощении».

Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ ОЦЕНИТЬ ЕГО СОСТОЯНИЕ КАК ПРОФЕССИОНАЛ. НО Я ХОТЕЛ УБИТЬ ЕГО.

Я не желал разговаривать. Я был сосредоточен и отстранен. Мой ум никогда не был так ясен. Я мог бы исследовать себя как бы со стороны. Я был физиологически возбужден, дыхание и пульс участились, а сжатые в кулаки руки тряслись от ярости.

ПРЕКРАТИ.

– ПРЕКРАТИ! – крикнул я.

Он все еще говорил – его рот открывался и закрывался. Его рука все еще дергалась. Единственное, что я знал наверняка, так это то, что он должен замолчать. И перестать двигаться. Его преступления и его возбужденный пересказ тех событий низвели меня до его уровня. Я отбросил либеральные ценности, профессионализм и альтруистическое желание помочь. У нас не было абсолютно ничего общего, кроме наших примитивных побуждений.

Его были сексуальными. Мои – жестокими фантазиями о возмездии и мести.

Мне нужно было перестать слушать и мать, и отца в моей голове. Мне нужно было стать самим собой. Мне нужно было сделать выбор.

Меня воспитывали любящие родители, у меня было хорошее образование. Воспитание, которое я получил, было справедливым и целенаправленным. С философской точки зрения я всегда утверждал, что цена, которую мы платим за жизнь в справедливом и разумном обществе, – это отказ от права на личную месть. И тут зазвучал мой собственный голос.

«Держи эту мысль, Бен. Держи ее крепче».

И тогда я принял решение. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было, вероятно, самое важное решение в моей жизни. Решение, которое определило мои убеждения.

Я нажал коленом на кнопку тревоги. Я взял ручку и бумагу, надел очки, встал и, просто чтобы заглушить его голос, нажал также и кнопку на стене. Я вышел из комнаты для опросов под вой сирены, но все, что я слышал, – это стук пульса в моей голове, который вскоре сменился топотом шести надзирателей в кевларовой форме.

Я учащенно задышал, когда они подбежали, и протянул руку, чтобы остановить их. Я увидел, что у меня дрожит рука, глотнул воздуха и рассказал им, что произошло.

– Так вы подумывали о том, чтобы убить его? – спросил меня позже один из старших надзирателей, его шлем теперь лежал на стуле рядом с ним.

– Да, – признался я. – Полагаю, я думал о том, чтобы убить его.

Он выглядел задумчивым.

– Иногда мне тоже хочется убить заключенных, – сказал он. Я думаю, он пытался меня поддержать. – Важно не то, что мы думаем. Важно то, что мы делаем.

Я до сих пор не уверен, обращался ли он ко мне или разговаривал сам с собой. Но я точно знаю, что за девяносто минут Роберт заставил меня принять позиции обоих моих родителей, и я понял, что они не так противоречивы, как я когда-то думал. Я все еще испытываю сочувствие и гнев по отношению к Роберту, но теперь мои эмоции счастливо сосуществуют рядом друг с другом. Гнев и любовь – близкие друзья.

Фиолетовый человек

Фиолетовый – не самый распространенный цвет в одежде для заключенных. Когда они поступают в тюрьму, на них в основном синие джинсы или одинаковые спортивные костюмы. Иногда они надевают строгие костюмы, но зачастую это делается для того, чтобы произвести хорошее впечатление на судью. Поток заключенных, прибывающих в Кэмпсмур и выходящих оттуда, поистине бесконечен. Большинство заключенных все еще находятся под стражей – они пока не осуждены, и им предстоит отправиться в суд на слушания или на судебные процессы. Те счастливчики из них, которых признают невиновными, уже не возвращаются обратно в тюрьму. А вот виновные возвращаются. Через какое-то время очень легко перестаешь видеть в них отдельных людей, у каждого из которых есть своя история. Они просто становятся чередой тусклых глаз, таящих скрытый гнев, негодование и, возможно, больше всего страх.

«Я хочу метадона».

«Мне нужно немного снотворного».

«Я выпиваю бутылку водки каждый день, у меня случаются припадки, если выпивки нет. Я не могу находиться в общей камере. Я становлюсь жестоким».

«Я слышу голоса».

«Он сам напрашивался. Они пытаются убить меня. Судья все понял неправильно».

Один мужчина, которому был всего двадцать один год, шел впереди меня в составе этой усталой процессии. Его только что осудили на десять лет за разбой с применением огнестрельного оружия. Он и в подростковом возрасте совершал правонарушения, хоть и менее серьезные и ужасные, поэтому привык проводить ночи в полицейской камере, а затем обращаться в суд, где ему выносили постановления об испытательном сроке или общественных работах. За самое серьезное из своих преступлений он отбыл два месяца в Фелтемском учреждении для малолетних преступников.

К сожалению, он просто не понял, что нужно что-то менять. Есть мультфильм Джо Мартина, который мой брат показал мне, когда я начинал работать в Кэмпсмуре, – он называется «Мистер Боффо». В нем мы видим человека в тюремной камере, рядом с которой сидит охранник, и мужчина-заключенный говорит: «Хорошо, я готов извиниться».

– Когда я смогу вернуться домой? – спросил этот двадцатиоднолетний парень.

– Что? – переспросил я.

– Когда я вернусь домой? – снова спросил он. Его голос звучал искренне.

– Вы осуждены на десять лет, – настороженно ответил я.

– Да, но может ли моя мама забрать меня завтра? Мой адвокат, когда пришел в суд, сказал, что я раскаиваюсь.

Я пристально посмотрел на него, прищурив глаза, и отправил его в медицинский центр, чтобы там медсестры могли присматривать за ним.

ОН БЫЛ ИЗ ТЕХ, КТО В ТРИ ЧАСА НОЧИ МОГ СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО ИЗ РЯДА ВОН ВЫХОДЯЩЕЕ, НАПРИМЕР ПОВЕСИТЬСЯ.

Некоторые заключенные выделялись среди прочих, но в основном они все же сливались в единую безликую массу. Затем, совершенно неожиданно, передо мной оказался мужчина, одетый с ног до головы в фиолетовое. На нем красовались фиолетовые ботинки, фиолетовые шорты, фиолетовая рубашка и даже фиолетовая бандана была обернута вокруг головы, поверх непослушных черных волос.

Я старался сохранять невозмутимое выражение лица.

– Мистер Рейнольдс? – поинтересовался я. – Как у вас дела?

Я заставил себя не пялиться на него и опустил взгляд вниз, в его карту. Артериальное давление было немного повышено, но больше ничего особенного. Осужден за покушение на убийство – приговор еще не вынесен, и заключенный находится под стражей. Он казался немного взволнованным, даже рассеянным.

– Мистер Рейнольдс, как у вас дела? – снова спросил я.

Он, казалось, только теперь заметил меня, поднял свою фиолетовую руку, указал на меня и написал что-то в воздухе.

– Что это? – спросил я.

– Альфа, – сказал мистер Рейнольдс.

– Альфа?

– Альфа, – подтвердил он.

Затем он снова сотворил в воздухе знак «альфа» и на этот раз, похоже, написал еще один знак.

Я изобразил на лице что-то вроде «продолжай».

– Омега, – коротко сказал он. – Я есмь альфа и омега, первый и последний.

Альфа и омега – это первая и последняя буквы классического греческого алфавита. Этот термин используется в Книге Откровения для обозначения того, что Бог и Иисус вечны. Этот символизм мне совсем не понравился, он плохо сочетался с дождливым вечером четверга, который я проводил в тюрьме Кэмпсмур, поэтому я перевел пациента в медицинский центр.

– Но я не болен, – сказал «Фиолетовый человек», когда медсестра пришла забрать его. Затем он навис надо мной довольно угрожающе и начал рисовать пальцем на столе. Это была альфа и снова омега.

– Я вечен, – сказал он сквозь фиолетовую дымку. – Я – Бог.

Меня всегда учили не соглашаться с бредовыми убеждениями. Но когда человек в тюрьме, весь одетый в фиолетовое, про которого вы знаете, что он склонен к насилию, стоит над вами и объявляет, что он Бог, мой совет – лучше не противоречить ему.

– Хорошо, – сказал я как можно более спокойно, – но мне все равно нужно отправить вас в медицинский центр.

Он ушел без сопротивления и шума, и я сделал запись в своем ежедневнике, чтобы увидеться с ним на следующий день.

Возможно, я об этом еще не рассказывал, но судебные отчеты очень подробны. Мои опросы начинаются с того, что я узнаю всю предысторию пациентов: спрашиваю, где они родились, какие у них остались воспоминания о семье, раннем детстве и том опыте, что они получили. Дело не столько в конкретных ответах, хотя это тоже может быть весьма показательно, сколько в том, как пациенты вписываются в свой мир и как взаимодействуют с другими. Только тогда я приступаю к вопросам о преступлении. Вот тогда все становится подробным и конкретным. Однажды я взял с собой старшую стажерку, чтобы опросить мужчину, обвиняемого в изнасиловании и убийстве. Его вина не вызывала сомнений, но мотивы стали понятны только во время разговора.

Итак, когда у вас впервые появились сексуальные фантазии?

Какие они?

Когда они стали жестокими?

Когда вы решили претворить их в жизнь?

Почему вы выбрали ту женщину в парке?

Вам нравятся все рыжеволосые?

Почему вы воспользовались презервативом?

Все ли женщины грязные?

Расскажите мне о вашей матери. У нее рыжие волосы?

По дороге в Кэмпсмур моя стажерка была довольно разговорчива и в хорошем настроении, но на обратном пути она стала тихой и была не в духе.

– Я и не подозревала, что все так глубоко, – сказала она.

– На что, по-твоему, это было бы похоже? – спросил я.

Она не ответила на мой вопрос, а вместо этого сказала:

– Он продолжал смотреть на меня.

Я посмотрел на ее бледную кожу и короткие рыжие волосы. Мы решили, что ей не следует ходить на вторую встречу, после того как на чердаке насильника полиция нашла медальоны с рыжими волосами.

Мистер Рейнольдс, «Фиолетовый человек», и на следующий день, когда я пришел его навестить, все еще был одет в ту же одежду кричащего цвета.

Я просмотрел его дело и знал, что полиция соотносит его с импортом дорогостоящих наркотиков, поэтому предположил, что обвинение в покушении на убийство связано с бандой.

Едва я представился, как увидел, что «Фиолетовый человек» отвлекся на мое кольцо. Я ношу кольцо-печатку с выгравированной лошадиной головой; мы с братом сделали его много лет назад, и рисунок не имеет никакого глубокого смысла. На самом деле странно, почему именно лошадь, ведь мы оба не очень-то любим лошадей, но мистера Рейнольдса мое кольцо просто очаровало.

– Могу я взглянуть? – спросил он, наклоняясь вперед.

Я положил руку на стол, гадая, к чему все идет.

Он серьезно кивнул.

– Ты здесь, чтобы испытать меня.

– Я здесь, чтобы опросить вас, – парировал я, пытаясь вернуться к какому-то подобию нормальности.

– Я расскажу тебе все.

– Хорошо. С чего вы хотите начать? – спросил я.

– Думаю, что в двадцать шесть я впервые понял, кто я такой. Моя мать не была моей матерью. Она была самозванкой.

Я взглянул на дату его рождения – пациенту было чуть за тридцать, но из-за рябой кожи он выглядел старше.

– Я видел, как люди смотрят на меня, как будто они что-то знают обо мне.

– Вы бросали им вызов?

– Конечно. Мне не нравится, когда люди смотрят на меня. Не лезьте в мои дела и все такое. Некоторые из них начали говорить что-то обо мне. Они проверяли меня. Мою веру и все такое.

Затем мистер Рейнольдс отдалился от своей семьи. Именно в этот период он начал употреблять все больше запрещенных веществ. Любое обсуждение его матери или, по крайней мере, человека, которого он теперь считал ее двойником, встречало непримиримое сопротивление, поэтому я вернул его внимание к моему кольцу с печаткой.

– Это масонский символ, – объяснил он.

Я мог бы понять его слова, если бы на гравюре были изображены квадрат и циркуль или всевидящее око, но голова лошади? Это скорее символ мафии, чем масонов.

– Я могу доказать, что я Бог, – сказал мистер Рейнольдс.

– Как вы можете это сделать? – спросил я.

– Я поражу своих врагов. Ты мне не веришь, не так ли?

В течение нескольких лет у мистера Рейнольдса, который был, без сомнения, вовлечен в импорт наркотиков, незаметно развивались различные бредовые идеи.

Во-первых, он считал, что его мать не была его матерью. Люди следовали за ним по улице и негативно отзывались о нем. Он иногда агрессивно отвечал этим людям и даже вступал с ними в драки. Он сказал мне, что его ушедший отец был масоном и что люди с перстнями-печатками, такими как мое кольцо, либо вовлечены в заговор против него, либо испытывали его веру, чтобы затем, если он станет достаточно «праведным», его допустили в «Царство масонского Бога».

– Почему вы думаете, что вы Бог? – спросил я.

Он снял свою фиолетовую рубашку и указал на шрамы от угревой сыпи на груди.

– Вот куда попали пули. Нельзя выжить, если ты не Бог.

Мистер Рейнольдс начал свою жизнь как богобоязненный юноша, оставшийся без отца и получивший церковное образование. Его дразнили и издевались над ним из-за его ужасных прыщей, которые оставили на его коже шрамы и лишили мальчика друзей. Он употреблял наркотики, чтобы укрепить уверенность в себе, и в результате отрекся от своей матери. Наркотики, которые он употреблял, стали его ремеслом, и он защищал свой растущий бизнес, проявляя все больше агрессии и применяя насилие.

Постепенно бредовые идеи взяли над ним верх. Он всегда был жестоким человеком, но с течением времени, по мере того как его психоз развивался, насилие становилось все менее ориентированным на бизнес и все больше использовалось как доказательство или опровержение его бреда.

Наша четвертая встреча прошла не очень хорошо. Я начал говорить, что у него, возможно, мания величия, и предложил ему начать принимать лекарства.

Именно тогда его мнение обо мне изменилось: я перестал быть «масонским доктором, испытывающим его веру» и стал «неверующим доктором, которого нужно наказать». Его религиозность начала становиться все более очевидной, и он расхаживал по камере с распростертыми руками, декламируя библейские стихи, которые выучил в школе. Он отказывался мыться, и причина тоже была связана с каким-то религиозным бредом.

– Как тебя зовут, доктор? – спросил он меня во время нашей последней встречи.

К этому моменту я уже нашел для него койку в Брэмворте, и вскоре его собирались перевести из Кэмпсмура.

– Бен Кейв, – сказал я ему.

– Доктор Бен Кейв, – медленно повторил он. – Знаешь что, доктор Бен Кейв, я не всепрощающий Бог.

В последний раз я видел его через люк в двери камеры. Он мочился и испражнялся прямо на своей кровати.

Именно мистер Рейнольдс, «Фиолетовый человек», был тем, кто написал мое имя на стене камеры, на которую меня позвал посмотреть Чоп. Он был тем человеком, который наставил меня на мой профессиональный путь.

Я поступил правильно, отправив его в Брэмворт, но меня сильно выбила из колеи скрытая угроза.

«Доктор Бен Кейв, доктор Бен Кейв, доктор Бен Кейв».

Его психиатр позвонил мне несколько лет спустя, когда его собирались перевести из Брэмворта в психиатрическое отделение средней безопасности.

– Мы поняли, что вы можете быть в опасности, – сказал доктор.

– Он что-то сказал обо мне? – спросил я.

– Не очень много, – сказал доктор. – Я бы сказал, что в принципе любой масон подвергается примерно такому же риску, как и вы. Ему колют лекарства, и ему больше не нужна строгая охрана. Я думаю, его даже могут освободить на следующем заседании суда.

– Я не масон.

– Это неважно, – сказал он.

Эта новость встревожила меня.

ОДНО ДЕЛО, КОГДА ОН СТОИТ ПЕРЕД ТОБОЙ В НАРУЧНИКАХ – ТОГДА ПУСТЬ ГОВОРИТ КАКИЕ УГОДНО УГРОЖАЮЩИЕ ВЕЩИ, – И СОВСЕМ ДРУГОЕ, ЕСЛИ ОН БРОДИТ НА СВОБОДЕ, А ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, ГДЕ ИМЕННО ОН НАХОДИТСЯ, ЧТО ДЕЛАЕТ И ЧТО ДУМАЕТ.

Я задал доктору из Брэмворта последний вопрос. Я спросил его, почему мистер Рейнольдс носит только фиолетовое.

Он рассмеялся.

– Понятия не имею.

Я повесил трубку и тут же зашел на сайт под названием «Системы домашней сигнализации».

Пришло время обзавестись одной из них.

В качестве постскриптума я должен добавить, что мистер Рейнольдс действительно вышел из Брэмворта, был освобожден из-под стражи и совершил еще одно очень серьезное преступление в ходе своих деловых операций. На этот раз его отправили обратно в тюрьму уже на пожизненный срок, и мне, слава богу, не пришлось проверять, насколько эффективна моя домашняя сигнализация.

Работа врача-консультанта: завтрак с Глорией

В самом начале моей карьеры врача-консультанта я пришел на вечеринку к другу-бухгалтеру Джасу, который жил в квартире с видом на Темзу. Я любовался из окна городским пейзажем, тихо размышлял о своем выборе профессии, как вдруг услышал, что на кухне поднялась какая-то суматоха.

Одна из молодых бухгалтеров, Лора, ссорилась с человеком по имени Руперт. Оба они были немного на взводе, поскольку довольно много выпили. На тот момент я не знал ни одного из них, и, честно говоря, не уверен, что познакомился бы с ними, если бы не то, что вот-вот должно было произойти. Было трудно не слушать их, и меня быстро ввели в курс дела. Они встречались три месяца, Руперт, по словам Лоры, был бесполезным ублюдком, лжецом и изменщиком. А Лора, по словам Руперта, была глупой, невротичной сукой, которая всегда думала, что он изменял ей. Я на мгновение задумался, не путает ли Руперт термины «невротик» и «параноик», но, будучи человеком воспитанным, решил держать рот на замке. Спор между ними, похоже, имел какое-то отношение к Дженни из бухгалтерии, которую Лора считала шлюхой, и даже Руперт, похоже, согласился с этой оценкой. Все начало налаживаться, и Руперт снизил градус напряжения, признавшись в любви к Лоре. Но затем на вечеринку пришла та самая Дженни из бухгалтерии и решила, что сейчас самое время объявить, что они с Рупертом спали друг с другом в течение последнего месяца и что Руперт пообещал бросить Лору. Второе действие этой трагедии оказалось гораздо интереснее первого.

К тому времени скандал превратился в гвоздь программы, и тридцать или сорок человек с напряженным вниманием следили за ссорой, слушая спорящих так внимательно, будто смотрели последнюю серию «Санты Барбары».

Руперт отрицал, что собирался уйти от Лоры, и это, в свою очередь, повергло в ярость Дженни, и она применила запрещенный прием – нелестные высказывания о размере мужского достоинства Руперта.

Лора, похоже, даже согласилась с некоторыми из комментариев Дженни, и в воздухе повис краткий момент женской солидарности. Но тут Лора вспомнила, что враг твоего врага не всегда твой друг, и решила преподать Руперту такой урок, который он никогда не забудет.

ОНА РАЗБИЛА БОКАЛ С ВИНОМ, КОТОРЫЙ ДЕРЖАЛА В РУКЕ, О БУФЕТ И ПОЛУЧИВШЕЙСЯ «РОЗОЧКОЙ» БЫСТРО ПРОВЕЛА ПО СВОЕМУ ЛЕВОМУ ЗАПЯСТЬЮ.

Такого поворота сюжета никто из нас не ожидал.

Около секунды ничего не происходило, затем послышалось аханье и вздохи, быстро сменившиеся звуками либо раздражения, либо сочувствия, примерно в равной мере.

– Бен, – позвал Джас, предлагая мне следовать за ним, когда он повел Лору в одну из спален. Я видел, как он смотрел на свой заляпанный кровью дубовый паркет, который он положил только месяц назад и который стоил ему 81,99 фунта стерлингов за квадратный метр.

– В следующий раз выбирай линолеум, – предложил я, но он, должно быть, меня не слышал.

Руперт последовал за нами в спальню, и Лора крепче сжала ножку бокала, но Джас велел ему уйти. Я кивнул парню.

– Наверное, так будет лучше всего. – И он вопросительно посмотрел на меня. Он хотел спросить меня, кто я такой, вероятно, чтобы продемонстрировать, что его яички не размером с горошину, когда Джас взял его за руку, что-то прошептал ему и вывел из комнаты.

– Я Бен, я врач, – сказал я Лоре. Я сел на дубовый пол, который был весь вымазан в крови. – Джас попросил меня поболтать с тобой.

Она понимающе кивнула, но вид у нее был отсутствующий.

Я посмотрел на руку Лоры и увидел несколько старых поперечных шрамов, некоторые красные, некоторые белые, и именно на них она смотрела сейчас. Она села и ножкой от бокала, крепко зажатого в правой руке, стала чиркать по руке, сделав шесть порезов вдоль предплечья. Каждый был длиной в четыре сантиметра, располагался на равном расстоянии параллельно следующему. Они выглядели очень аккуратно.

Я хотел было остановить ее, но она знала, что делает, и знала, что это не убьет ее.

– Будет здорово, если ты перестанешь себя резать, – сказал я.

– Я не контролирую себя, – сказала она ледяным и довольно сдержанным тоном.

Первый порез, самый глубокий, был воплощением отчаяния, потерянной любви, смешанного с алкоголем. Следующие шесть были сделаны, чтобы нанести себе очень специфический ущерб и восстановить контроль. Это не действия человека, склонного к самоубийству, а заученное поведение того, кто пытался преодолеть эмоции, которые в противном случае захлестнут с головой. Мужчины в такой ситуации обычно дерутся или просто бьют кого-то. Если бы двое мужчин спорили из-за женщины, на половицах Джаса сейчас были бы такие же следы крови, только кровь эта полилась бы из разбитого носа[49].

Мы с Лорой немного поговорили, и она начала проявлять свой гнев по отношению к Руперту, но по-прежнему не разжимала руку и не выпускала ножку бокала. Она сказала мне, что ей, возможно, придется порезать себя еще. Я поверил ей, поэтому оставался довольно спокойным, пока она держала ножку от бокала на коленях. Этот бокал стал ее утешителем – кровавым и зазубренным символом нестабильного психического состояния.

– Это оператор службы экстренной помощи, – сказал Джас, распахивая дверь и передавая мне телефон. – Он хочет знать, что тут происходит.

Я объяснил ситуацию и посмотрел на Лору, чтобы спросить, не хочет ли она поехать в больницу. Она кивнула мне в ответ.

– Да, она хочет поехать в больницу.

Я подумал, что, возможно, потребуется зашить первый порез, а остальные очистить и перевязать стерильными бинтами.

– Она вооружена, сэр? Звонивший сказал, что у нее в руках острое стекло.

– Ну, у нее в руках стеклянная ножка от разбитого бокала, и она использует ее, чтобы делать на себе порезы.

Я протянул Лоре руку, прося передать мне стакан, но она покачала головой.

– Мне придется вызвать ТГП вместе со скорой.

– Я не думаю, что в этом есть необходимость…

– Она вооружена, сэр. Я бы посоветовал вам покинуть комнату для вашей же безопасности и дождаться помощи.

Вот и все. Сейчас прибудет полиция, и я знал, что у них будут шлемы, козырьки, палки и кевлар. ТГП – это территориальная группа поддержки столичной полиции, и, помимо прочего, они занимаются бытовыми беспорядками. Джас довольно решительно подошел к Лоре и сел рядом.

– Послушай, Лора, это действительно беспредел. Полиция приедет в мой новый дом, и я не собираюсь устраивать здесь никакой осады. А теперь дай мне бокал.

Я удивленно посмотрел на него. Это был патерналистский подход, основанный на здравом смысле. Я пытался сохранять эмоциональную нейтральность, но понял, что ей нужен эмоциональный отклик от окружающих людей. Вся ее жизнь построена вокруг эмоциональных переживаний, подобных этим. И, хотя мой подход был, возможно, более правильным, он годился для долгосрочного рефлексивного консультирования, а той напряженной атмосфере, в которой мы оказались, он совсем не соответствовал.

Лора подняла руку с зажатой ножкой бокала со своих колен и молча протянула его Джасу. Она выглядела сейчас как ребенок лет шести, обиженный тем, что у него отняли «любимую игрушку»[50].

Полиция прибыла примерно через двадцать минут, а за ними последовала пара бригад скорой помощи. Я рассказал им, что произошло, и вышел, чтобы позволить им самим разобраться с ситуацией. Выходя из спальни, я почувствовал, как кто-то похлопал меня по плечу.

– Милое местечко, док, – сказал не слишком занятый офицер.

– Это не моя квартира, – ответил я и потом только сообразил, что он назвал меня доком. – Мы знакомы?

– Да, помните, это было месяц назад, в многоэтажке? Мужчина собирался спрыгнуть с крыши. С ним все в порядке?

Я оглядел комнату, там все еще оставалось несколько человек. Думаю, что большинство из них были друзьями Лоры, которые ждали, желая убедиться, что она благополучно добралась до больницы, а пока наслаждались общением с другой командой ТГП, у которой неожиданно случился перерыв.

ТГП, фактически все полицейские, с которыми я работал на местах, были отличными ребятами. Они, безусловно, были профессиональны, вежливы и оказывали поддержку. В первый раз я столкнулся с ними, когда работал со склонным к насилию, не раз совершавшим преступления пациентом. Тогда у него дома случился инцидент с ножом. Он не открыл дверь, поэтому я наклонился и заглянул в щель для писем, чтобы посмотреть, дома ли мой пациент.

Сержант тут же оттолкнул меня в сторону.

– Один из моих коллег так получил кислотой в лицо.

Затем он показал мне, как нужно действовать в таких случаях.

В следующий раз, когда я воспользовался помощью ТГП, пациент пригрозил убить нас, если мы снова придем к нему домой. Мы знали, что ему все хуже: соседи жаловались на угрозы и крики всю ночь.

Я прибыл на место первым и применил свои новообретенные навыки, чтобы безопасно заглянуть в квартиру через щель для писем в двери. Я держал дверь за металлическую дверную ручку, чтобы она внезапно не распахнулась. Заглянув внутрь, я заметил какие-то провода, идущие к входной двери от блока предохранителей в коридоре. Я отступил и проинформировал об этом офицеров, как только они прибыли.

ПОСЛЕ ТОГО КАК ОНИ ВЗЛОМАЛИ ДВЕРЬ, МЫ ОБНАРУЖИЛИ, ЧТО ПАЦИЕНТ ПЫТАЛСЯ ПОДСОЕДИНИТЬ МЕТАЛЛИЧЕСКУЮ ДВЕРНУЮ РУЧКУ К ЭЛЕКТРОСЕТИ – К СЧАСТЬЮ, БЕЗУСПЕШНО. НЕКОМПЕТЕНТНОСТЬ ПАЦИЕНТА, ВЕРОЯТНО, СПАСЛА МНЕ ЖИЗНЬ.

– С ним все в порядке? – снова спросил офицер, возвращая меня к разговору. – Мы прибыли как раз вовремя.

Я вспомнил случай, о котором он говорил.

– Кларк, да, у него все хорошо. Спасибо.

Мой ответ его, похоже, удовлетворил, и он тут же зацепился взглядом с женщиной, что стояла в дальнем конце комнаты.

– Хорошая вечеринка, – сказал он.

Мы тщательно спланировали визит к Кларку на дом: у нас было постановление суда и поддержка ТГП, социальный работник, слесарь – и все это за одно утро. Единственным человеком, которого нам не удалось уговорить участвовать в планировании, был сам Кларк. Справедливости ради, мы пытались его задействовать и не раз звонили, но он говорил нам «уходите», и это звучало очень похоже на то, как Лора обсуждала сексуальную неадекватность Руперта.

Он жил в многоэтажке. Он подпадал под действие статьи 37 Закона о психическом здоровье, которая предусматривает постановление о лечении, вынесенное Королевским судом после обвинительного приговора за преступление, за которое обычно полагается тюремное заключение. Судья применил раздел 41, который запрещает психиатру выписывать пациента, потому что тот слишком опасен, и в этом случае право выписывать или освобождать из больницы переходит к специальной комиссии или Министерству юстиции.

Если человека обвиняют, ссылаясь на статьи 37 и 41, он, как правило, обязан выполнять определенные предписания. Это немного похоже на приказ об испытательном сроке – разница только в том, что если нарушаешь условия, то возвращаешься в больницу, а не в тюрьму.

Что касается Кларка, то условия его освобождения требовали, чтобы он регулярно приходил в больницу для обследования, принимал лекарства и не употреблял запрещенные вещества. Он отказался встретиться с нами, и мы знали, что он не пьет лекарства. Учитывая его прошлое, вполне вероятно, что он употреблял наркотики. Я просмотрел его медицинскую карту. У него было тяжелое психическое заболевание, параноидальная шизофрения, и он любил употреблять марихуану и крэк. У него не было диссоциативного расстройства личности, хотя, когда он был нездоров или под кайфом или и то и другое вместе, неудивительно, что он так думал. Его осудили за изнасилование и нанесение тяжких телесных повреждений, и после этого он провел почти пять лет в психиатрическом отделении средней безопасности.

Когда мы пытались навестить его еще до вынесения приговора, он сказал, что выбросит с балкона первого, кто войдет в его квартиру, а если это будет невозможно, то выбросится сам. Его квартира находилась на десятом этаже.

Мы собрались на первом этаже в 8 утра, и я ввел офицеров в курс дела.

– Насколько он опасен? – спросил дежурный полицейский.

– Он осужден за нанесение тяжких телесных повреждений и изнасилование. Он пригрозил сбросить первого, кто войдет в его квартиру, с балкона или выброситься самому.

– Он вооружен?

– У него могут быть ножи, об огнестрельном оружии нам неизвестно.

– Там еще кто-нибудь живет?

– Насколько мне известно, нет. Возможно, он находится под воздействием наркотиков, и у него психическое заболевание.

Я нажал на кнопку лифта, но свет не загорелся. Я нажал еще раз, и наступила зловещая тишина, когда я посмотрел на дисплей, показывающий, что лифт намертво застрял на 14 этаже.

– Они постоянно ломаются, – сказал чей-то голос сзади.

Пришлось тащиться по лестнице. Мы снова собрались, слегка запыхавшиеся и потные, перед дверью Кларка, и из-за его угроз полиция решила, что стучать в дверь, как это делается обычно, – не очень хорошая затея. Мы сами открыли дверь примерно за две секунды с помощью ручного тарана, стратегически направленного на замок.

Толпа полицейских вбежала в квартиру и обнаружила, что мужчина только-только встает с постели. У него не было времени даже собраться с мыслями, не говоря уже о том, чтобы добраться до балкона. Они связали его, а затем ушли, оставив с ним в квартире только двух сотрудников. В этот момент мы с социальным работником провели опрос пациента. В наши дни это делает специалист в области психического здоровья – тот, кто одобрен местным управлением социальных служб для выполнения определенных обязанностей в соответствии с Законом о психическом здоровье.

Пациент казался рассеянным, что понятно, учитывая обстоятельства, к тому же вокруг была рассыпана вся наркотическая атрибутика. Он рассказал нам, что вскоре после выписки из больницы ему предложили бесплатные наркотики. Как только он начал регулярно их употреблять, дилеры стали брать деньги, и тогда он влез в долги. Это обычная история. Мужчины в таких ситуациях часто совершают грабежи, женщины торгуют телом.

КРЭК – ЖЕСТОКИЙ ХОЗЯИН, И ЧЕЛОВЕК ГОТОВ СДЕЛАТЬ РАДИ НЕГО ВСЕ ЧТО УГОДНО.

Если не считать сломанного лифта, все прошло вполне гладко, и полиция свела Кларка вниз по лестнице к ожидавшему его фургону, чтобы отвезти в больницу.

Пока социальный работник вызывал рабочих для ремонта двери, у меня появилась возможность осмотреть квартиру. Я пошел на кухню и обнаружил там женщину, которая жарила яичницу. Я представился, и она сказала мне, что ее зовут Глория и что она девушка Кларка. Внезапно я почувствовал себя незваным гостем и извинился за причиненные неудобства. Она казалась довольно отстраненной и сказала, что все «в порядке». Я спросил ее, знает ли она, что произошло.

– Конечно, – ответила она. – Он не принимал лекарства и теперь возвращается в больницу.

Я спросил ее, есть ли у него какие-нибудь симптомы.

– Голоса вернулись неделю назад, но на самом деле он не параноик. Если начнется паранойя, тогда и я уйду.

– Он употребляет марихуану и крэк?

– Да, иногда бензодиазепины, чтобы легче было отойти от остального.

Я кивнул. Возможно, сама того не осознавая, она определила признаки его рецидива (сначала голоса, затем паранойя) и причину (несоблюдение требований и наркотики). Хотя голоса были неприятным симптомом, именно паранойя стала причиной насилия.

– Хотите яичницу? – спросила Глория.

Обычно я бы никогда не принял такое предложение, но по какой-то причине эта девушка мне нравилась – она была такой прямолинейной. Я сам себе удивился, когда согласился на ее предложение.

Мы посидели десять минут у большого панорамного окна в гостиной и вместе позавтракали.

– Как долго он пробудет в больнице? – спросила она.

Я пожал плечами.

– Не знаю, может быть, несколько недель.

Она кивнула.

– С ним все будет в порядке, правда?

Я кивнул.

Некоторые люди, подобные Кларку, совершают преступления только тогда, когда им нездоровится. На свете полно опасных людей, и время от времени Кларк становился одним из них. Но, и это решающее различие, он не был психопатом – у него было психическое заболевание, осложненное наркотиками.

Я покинул вечеринку Джаса, направился домой, и через два часа мне позвонил младший психиатр из отделения неотложной помощи. Врачи только что осмотрели Лору и вызвали его.

– У меня тут двадцатичетырехлетняя женщина с намеренным самоповреждением – она порезала запястье, и его зашили, но она сделала еще несколько поверхностных порезов…

– Четырехсантиметровые параллельные порезы на левом предплечье, – сказал я. – Их шесть.

– Да, – сказал доктор, сбитый с толку моими экстрасенсорными способностями.

– Поговорите с ней о ее самооценке. Она не склонна к самоубийству, но ей действительно нужно с кем-то все обсудить. Постарайтесь уговорить ее обратиться за консультацией.

ЛОРА ПОРЕЗАЛА СЕБЯ ИЗ-ЗА НИЗКОЙ САМООЦЕНКИ, ПОТОМУ ЧТО БЫЛА ПЬЯНА И ЗЛИЛАСЬ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО У НЕЕ ОТНЯЛИ ЧУВСТВО БЕЗОПАСНОСТИ И ЛЮБВИ.

Если этот случай описать с точки зрения психиатрии, то врачи сказали бы, что это острая реакция на стресс, осложненная употреблением алкоголя и некоторыми эмоциональными чертами нестабильной личности. Позже Джас рассказал мне, что Лора уже ходила к психологу, потому что друг семьи домогался ее, когда она была еще ребенком. Она справилась с этим, но стала страдать обсессивно-компульсивным расстройством и агорафобией. Она пропустила год учебы из-за того, что боялась ходить в школу.

В случае с Кларком был реальный риск, что пациент причинит вред другим людям, потому что у него было психическое заболевание, и он пытался улучшить свое самочувствие, используя стимулирующие препараты. У него было рецидивирующее психотическое заболевание, которое усугублялось из-за употребления крэка и марихуаны. К этому добавлялись еще и некоторые антисоциальные черты личности. Еще раз просмотрев записи с его последнего приема, я увидел, что ему было двадцать четыре года, столько же, сколько Лоре. Отца посадили в тюрьму, когда ему было всего тринадцать, а несколько месяцев спустя мальчика исключили из школы. Он оказался в детдоме и вскоре заявил, что в детстве подвергался сексуальному насилию.

Существует много причин, по которым у людей развиваются разные формы психических заболеваний, но в целом есть некоторые общие черты, которые очевидны.

Если я даю ребенку любовь только тогда, когда мне это удобно, лишаю его внимания и одобрения, заставляя постоянно ждать этого, непоследовательно воспитываю и жестоко обращаюсь с ним, внушаю ему чувство вины, не даю ему возможности получить образование, вынуждаю попадать в плохие компании и общаться с правонарушителями-наркоманами, то я могу вырастить только кого-то вроде Кларка.

Я не могу сказать, почему Лора в результате так сильно отличалась от Кларка.

Может быть, все дело в поле и гормональных различиях. Вероятно, причина – разная наследственность. Возможно, другой выбор лекарства, или все дело в реакции окружающих на ее страдания, или в том, что у нее были более стабильные опекуны.

Вне зависимости от различий, в обоих случаях люди страдали психическим расстройством. Оба они добились меньшего по сравнению с тем, чего могли бы достичь, и причиняли боль себе и окружающим по-разному.

У НАС НЕТ ВСЕХ ОТВЕТОВ О БИОЛОГИЧЕСКИХ ПРИЧИНАХ ПСИХИЧЕСКИХ ЗАБОЛЕВАНИЙ, И В НЕКОТОРОМ СМЫСЛЕ МЫ ВСЕ ЕЩЕ НАХОДИМСЯ В САМОМ НАЧАЛЕ ПУТИ.

Но мы знаем, что социальные факторы и факторы окружающей среды, по крайней мере, одинаково важны, и самую главную роль они играют в детстве.

Детство – чрезвычайно важный период, который определяет всю жизнь человека.

Молитва за Тимоти Роколла

Врачам нравится думать, что медицина – это профессия, но на самом деле это немногим больше, чем долгое ученичество. Иногда мы что-то делаем неправильно, и именно в таких ситуациях следует задуматься о своих ошибках и извлечь уроки из накопленного опыта. По крайней мере, такова теория, но, к сожалению, есть слишком много случаев, когда мы не смогли задуматься или вообще проигнорировали свои ошибки.

Это произошло в Бристольском королевском лазарете, и именно поэтому рефлексия больше уже не выбор, а настоятельное требование. В период с 1991 по 1995 год в Бристольском королевском лазарете умерло тридцать пять детей, которые могли бы вынести операцию на сердце и жить дальше, если бы их лечили в другом месте. Недавно назначенному анестезиологу доктору Стивену Болсину потребовался всего день, чтобы понять, что у кардиохирургов возникла проблема. Хирурги были плохо обучены и просто слишком медлительны. При операции на сердце чем дольше она длится, тем больше осложнений возникает. Скорость имеет первостепенное значение.

В этом деле есть злая ирония, потому что доктор Болсин в течение шести лет говорил, что тут всё делают неправильно, но никто его не слушал. К 1995 году он объявил всем коллегам, что возникла проблема. Но наткнулся на бетонную стену безразличия. Никто не хотел признавать, что что-то не так.

К СОЖАЛЕНИЮ, ИНОГДА ТОЛЬКО КРИЗИС МЕНЯЕТ СИТУАЦИЮ К ЛУЧШЕМУ, А В МЕДИЦИНЕ КРИЗИС – ЭТО ОБЫЧНО СМЕРТЬ ПАЦИЕНТА.

В данном случае умер Джошуа Лавдей, полуторагодовалый ребенок, которому сделали операцию на сердце. Затем последовало общественное расследование. Я хорошо помню, как читал отчет и с каждой перевернутой страницей все больше тревожился: плохая организация, патернализм, отсутствие лидерства, неправильное общение и клубная культура. Проще говоря, операции были опасны, и самое тревожное заключалось в том, что врачи этого не заметили.

Меня назначили в больницу Святого Иуды за год до выхода отчета. Это было мое первое собеседование на должность консультанта, и я не знал, есть ли у меня шанс. У больницы Святого Иуды безупречная репутация, и я беспокоился, что меня могут счесть «неподходящим» для нее. Честно говоря, я на подсознательном уровне почувствовал так называемую клубную культуру и патернализм организации, но еще не знал, как это назвать.

Стоит отметить, что собеседование – это довольно важная вещь. В больнице Святого Иуды комиссия состояла из двух профессоров, представителя главного исполнительного директора, медицинского директора, двух консультантов, представителя Королевского колледжа и еще одного члена совета без медицинского образования.

Мы провели целый ряд бесед. На последнем собеседовании рядом со мной сидел пациент. На самом деле он пользовался услугами больницы и был опытным экспертом, и лучше всего было то, что ему платили за его время, как и мне. Будучи до сих пор только младшим врачом (в больнице, если вы не консультант, то по определению – младший врач), я по понятным причинам нервничал из-за предстоящего испытания. И вот тогда зазвонил телефон – в 9:30 вечера накануне моего собеседования.

Звонил один из профессоров, который должен был присутствовать на собеседовании на следующий день. Мы обменялись любезностями, насколько можно ими обмениваться с тем, кто держит ваше будущее в своих руках, и я ждал от него напутствия «Удачи!», сказанного желательно не гестаповским тоном. Но вместо этого собеседник сказал мне, что мое резюме «довольно среднее», мои исследования – «некачественные», а мои публикации – «малочисленные».

– Вы, наверное, хотели сказать что-нибудь хорошее? – спросил я, пошатываясь от этих словесных пощечин.

Последовала короткая пауза.

– Нет, – сказал профессор и повесил трубку.

Я решил позвонить Энтони, которому удалось выжить в больнице Святого Иуды и проработать там в качестве консультанта целых пятнадцать лет. Он слушал меня – мне хочется верить, что он слушал меня, но я почти уверен, что фоном слышал тихий звон льда, брошенного в граненый стакан, и звук отпиваемого из стакана глотка (мне кажется, это было односолодовое виски). Думаю, именно так ведут себя все врачи спустя полтора десятка лет трудовой практики.

– Звучит как обычная пятничная учебная сессия, – прямо сказал он. – Добро пожаловать в больницу Святого Иуды.

– Но профессор только что сказал, что я полное ничтожество.

После короткой и вдумчивой паузы он сказал:

– Бен, по моему опыту, скажу тебе, что, если только ты не вступишь в сексуальную связь с членом совета прямо на глазах у всей комиссии, работа, скорее всего, будет твоей.

На следующий день все шло вроде хорошо, профессор за ночь либо стал другим человеком, либо на собеседование пришел его двойник. Ближе к концу прослушивания медицинский директор представил члена совета без медицинского образования. Она выглядела милой и очень обаятельной. И тут она задала свой первый вопрос.

– Доктор Кейв, мне было бы интересно узнать ваше мнение о супружеских свиданиях для пациентов судебно-медицинской службы, находящихся на длительном лечении.

Я старался все не запороть.

Но она пошла еще дальше.

– Я просто думаю, что мы бываем ужасно консервативными, когда дело касается секса.

Я на мгновение задумался, не было ли какого-то грандиозного заговора в больнице Святого Иуды, но никто не улыбался, к этому моменту группа выглядела уже слегка скучающей. Я промямлил что-то более-менее разумное о праве на семейную жизнь, соображениях риска, защите… и подумал почему-то, не будет ли слишком ли рано, если мы пойдем в паб сразу после собеседования.

Я получил эту работу. Я прошел испытание и с этого момента оставил позади годы работы младшим врачом. Какие бы ошибки я ни совершил теперь, они будут отныне моими собственными. Я не смог бы теперь сослаться на свою неопытность или сказать, что мне никто ничего не сказал, не подсказал и не проследил за мной. Вообще, честно говоря, все это было довольно приятно. Мне казалось, что я уже прибыл в пункт назначения, но на самом деле путешествие только начиналось.

Несколько лет спустя я набрался смелости и напомнил профессору о телефонном звонке накануне того моего собеседования – мы оба выступали на одной конференции. Он помнил, что звонил мне, но, похоже, напоминание об этом его смутило.

– Я пытался быть полезным, – сказала он.

Из уст психиатра это может прозвучать немного странно, но люди имеют право быть какими угодно.

Мир, в который я только что вступил, стоял на пороге перемен, что было правильно, и трудно описать, насколько масштабными оказались последствия расследования в Бристоле. В последующие пять лет произошли настолько грандиозные организационные изменения, каких Национальная служба здравоохранения, пожалуй, никогда и не знала. Благодаря реформе, пациентов и их безопасность поставили на первое место. В обязательном порядке требовалось тут же сообщать, если что-то шло не так.

Возможно, вам интересно, что случилось с врачами, оказавшимися в центре скандала. Генеральный медицинский совет (ГМС) провел самое продолжительное слушание в своей истории и признал всех их виновными в серьезных профессиональных проступках. В 1998 году уволили заведующего отделением, главного исполнительного директора (он тоже оказался врачом, поэтому врачи имели право это сделать), а хирурга, который делал операцию Джошуа Лавдею, отстранили от работы с детьми на три года.

А что случилось с осведомителем, доктором Болсином? Ну, он подал заявки на несколько вакансий в Англии, но тогда никому не нравились осведомители, и вскоре он понял, что ему не дадут ни одной из тех должностей, на которые он претендовал. В конце концов он переехал Австралию и, похоже, отлично там преуспел. Его опыт, кажется, учит нас следующему: если мы совершаем ошибки, то от нас ожидают, что мы рассмотрим, что же пошло не так и почему, и извлечем урок из всего этого. Это называется «рефлексивная практика», и она является неотъемлемой частью наших ежегодных оценок и повторной аттестации, которая проводится каждые пять лет. Все это записывается, анализируется, передается и хранится в архиве. С одной стороны, не все считают, что рефлексивная практика полезна и эффективна, но есть и такие врачи, которые относятся к ней и вовсе с большим подозрением. Они обеспокоены тем, что если все провалы хорошо задокументировать, то ошибки врачей могут использовать в суде против них.

А В ПСИХИАТРИИ НЕ ВСЕГДА ВСЕ ИДЕТ ПО ПЛАНУ. МЫ ИМЕЕМ ДЕЛО С ТРУДНЫМИ, АГРЕССИВНЫМИ И ЧАСТО НЕПРЕДСКАЗУЕМЫМИ ПАЦИЕНТАМИ.

Я могу привести пример. Если «Фиолетовый человек» был моей первой большой «победой», то следующий пациент стал моим первым большим «поражением». Я до сих пор не могу спокойно вспоминать тот случай, хотя и считаю, что сделал все, что мог, я все еще размышляю о том, как можно было поступить по-другому.

Приближался день рождения Тимоти. Ему должно было исполниться сорок, и его мать, миссис Роколл, приехала в Лейквью с подарками для сына. Даже годы спустя я помню ту встречу с ней. Сообщать плохие новости никогда не бывает легко.

Он был нормальным парнем, симпатичным и уверенным в себе. Примерно в шестнадцать лет он начал странно вести себя с друзьями в школе. Он ушел в себя и стал прогуливать занятия. Учитель истории как-то разговорился с ним, и Тимоти сказал, что один из учеников хотел его убить. Иногда он сердито кричал на одноклассников, и они жаловались учителю. Тимоти отчитали, но никто не догадался, что у него развивается психическое заболевание, которое в дальнейшем определит всю его жизнь, никто не обратил на это внимания.

Его поведение становилось все хуже и хуже, и в конце концов, когда ему исполнилось семнадцать, он ударил одного из учеников и был отстранен от занятий.

Вернувшись в школу и поговорив с психологом, Тимоти сказал, что не очень хорошо себя чувствует. После урока физкультуры он вернулся в раздевалку, залез в сумку одного из ребят и достал компакт-диск. Он разломил его пополам и зазубренным краем разрезал себе шею. Порез начинался за левым ухом и заканчивался сразу за трахеей.

Тимоти нашли без сознания со значительной потерей крови – учитель физкультуры пришел посмотреть, как у него дела. Вызвали скорую помощь, Тимоти срочно доставили в больницу.

Во время операции ему потребовалось переливание крови, а когда все закончилось, с ним побеседовал психиатр-консультант. Тимоти говорил, что люди замышляют против него заговор, и это посчитали манией преследования. Он говорил сбивчиво и очень разозлился, когда его спросили, слышит ли он голоса.

Тимоти оставался в больнице, пока его лечили физически, пока не зажила травма. После его перевели в психиатрическое отделение больницы Святого Иуды. Его выписали, назначив курс лечения, которое он тут же прекратил, после чего последовала еще пара госпитализаций, теперь более длительных. В итоге его снова выписали, на это раз лечив не таблетками, а инъекциями. Каждый раз после выписки он прекращал прием лекарств и месяца через три его состояние неизменно сильно ухудшалось.

После первой госпитализации ему поставили диагноз – острый психотический эпизод. К тому времени, когда его перевели на лечение инъекционными препаратами, стало ясно, что у него шизофрения. Когда я увидел его, он содержался в больнице в соответствии с Законом о психическом здоровье уже более двадцати лет – непрерывно.

У НЕГО БЫЛА УСТОЙЧИВАЯ К ЛЕЧЕНИЮ ШИЗОФРЕНИЯ, И ПОЧТИ ВСЕ АНТИПСИХОТИЧЕСКИЕ ПРЕПАРАТЫ, КОТОРЫЕ ЕМУ ДАВАЛИ, ОКАЗЫВАЛИСЬ НЕЭФФЕКТИВНЫМИ.

За этот период он совершил пятнадцать покушений на персонал – он думал, что сотрудники больницы пытаются напасть на него, и двенадцать нападений на других пациентов, два из которых были весьма серьезными. Одна женщина из смешанного отделения обвинила его в изнасиловании, но рассказала об этом персоналу отделения только две недели спустя. И, хотя полиция допросила Тимоти, обвинение ему так и не предъявили.

Несмотря на все эти случаи с нападениями, он был осужден только дважды: один раз за хранение марихуаны, а другой – за мелкое хулиганство. Всем известно, что добиться от полиции или медицинской системы расследования и предъявления обвинений стационарным пациентам психиатрической клиники очень трудно.

– Они уже в нужном месте… это не в интересах общества, – говорят все вокруг.

Когда я опрашивал пациента, он казался подозрительным, раздражительным, и у него явно были галлюцинации, хотя он это отрицал.

– Оставь меня в покое, – кричал он своему воображаемому собеседнику, когда сидел совершенно один в своей собственной палате.

После нашей третьей встречи он намекнул на теорию заговора и сказал мне, что потерял контроль над своим телом, когда впервые перерезал себе горло тогда, много лет назад.

– Это все еще иногда случается, – сказал он.

Одним из лучших событий, произошедших в области психиатрии, было изобретение в 1950-х годах антипсихотических препаратов. Первым таким препаратом был хлорпромазин – до того, как появилось это лекарство, эффективного лечения шизофрении просто не существовало. Антипсихотические препараты блокируют рецепторы различных нейромедиаторов в головном мозге. Нейромедиаторы – это химические вещества, которые нервы используют для связи друг с другом. Как вы понимаете, с 1950-х годов появилось множество новых лекарств, но некоторые пациенты не реагируют на них и остаются в плену у своего психического расстройства.

Существует один препарат под названием «клозапин», который лицензирован для применения при «резистентной к лечению шизофрении». Он обладает уникальным действием, поскольку блокирует рецепторы серотонина и дофамина. Для множества пациентов с этим заболеванием данный препарат – палочка-выручалочка. У меня были пациенты, которым благодаря клозапину становилось лучше, они возвращались домой и оставались здоровыми в течение многих лет.

НО НА КАЖДОГО ПАЦИЕНТА, У КОТОРОГО ВСЕ ХОРОШО, ВСЕГДА НАЙДЕТСЯ ПАЦИЕНТ, КОТОРОМУ ПРЕПАРАТ НЕ ПОМОГАЕТ.

И список побочных эффектов тоже весьма значителен. Один из наиболее серьезных побочных эффектов – это так называемый агранулоцитоз. При данном заболевании у людей не вырабатывается достаточного количества белых кровяных телец, которые борются с инфекцией, и из-за этого даже незначительная инфекция может убить их. Клозапин сняли с производства именно из-за этого побочного эффекта. Но благодаря его замечательному воздействию на психику большинства пациентов его вновь стали использовать в 1990 году. С тех пор, если врач назначает этот препарат, пациента обязательно регулярно проверяют на наличие нужного количества и качества лейкоцитов в крови – анализ крови становится обычным рутинным делом. Если выясняется, что лейкоцитов слишком мало – анализ выдает так называемый «красный результат», – прием препарата прекращают. Лекарство также отменяется, если пациент пропускает анализ крови.

Я видел, что Тим пробовал принимать клозапин несколько лет назад, но у него был «красный результат». В записях говорилось, что за те два месяца, что он принимал лекарство, его состояние значительно улучшилось, так что врачи даже запланировали его выписку. После того как лекарство отменили, он снова начал принимать высокие дозы других нейролептиков, и, как и следовало ожидать, они не принесли никакой пользы. Тимоти просто снова впал в параноидальное состояние, стал жестоким и оставался таким все время, каждый часа его бодрствования.

Он был одним из самых хронически нездоровых людей, которых я когда-либо лечил. Его болезнь была прогрессирующей, непрекращающейся и тяжелой. Она буквально отняла у него жизнь. Он никогда не работал и никогда не жил один.

Я спросил пациента о его сексуальной жизни, и он рассказал мне об одном неудачном эпизоде, когда ему было пятнадцать. Затем упомянул об инциденте в палате – он зашел в спальню пациентки и подумал, что она была каким-то «предметом»… Она обвинила его в изнасиловании.

Мы, врачи, обязаны заботиться о пациентах, и наши действия должны наилучшим образом отвечать их интересам.

«Сделайте заботу о вашем пациенте первостепенной задачей» – так формулируется это правило в ГМС.

КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА МЫ КОГО-ТО ЛЕЧИМ, ДАЖЕ ЕСЛИ ТОЛЬКО С ПОМОЩЬЮ АСПИРИНА, НЕОБХОДИМО ПРОВЕСТИ АНАЛИЗ ВСЕХ РИСКОВ И ВЫГОД.

Поможет ли он снизить вероятность сердечного приступа? Возможно. Вызовет ли онкровотечение из желудка? Вероятно, нет.

Даже в этом простом сценарии необходимо принять сложное решение. Кто из нас стал бы пить аспирин, если бы риск желудочного кровотечения составлял 50 процентов? Подозреваю, что никто. А что, если бы риск составлял 1 процент? Возможно, чуть больше людей стали бы принимать этот препарат. А один к тысячи или один к десяти тысячам? А вот это уже тот риск, на который согласны пойти многие.

Но каким бы ни был ваш личный рискометр, мы имеем дело не с аспирином и не с выбором.

Пациенту, которого лечит кардиолог, можно просто сообщить все факты об аспирине, и он уйдет, сделает свой собственный выбор и сам решит, принимать его или нет. Но большинство моих пациентов не в состоянии сами принимать решения. Честно говоря, хорошо, когда пациент «в твоих руках», – если он подпадает под действие Закона о психическом здоровье, его можно лечить против его желания.

С Тимом все было еще сложнее. Отчасти решение дать ему клозапин принимается, чтобы действовать в его интересах (даже несмотря на известные, потенциально опасные серьезные побочные эффекты). Но есть и другая причина лечить его, а именно снизить риск насилия по отношению к другим людям.

Возможно, это трудно признать, но судебная психиатрия иногда действует в интересах общества в ущерб пациенту. В случае с Тимом повезло, что интересы обеих сторон совпали. Ему был показан препарат клозапин, и для окружающих решение давать это лекарство было выгодным – медсестры и другие пациенты могли быть спокойны, что Тим не нападет на них.

Решение было принято. Я собирался начать давать Тиму клозапин. Я действительно не думал, что в этом случае есть какие-то этические сомнения.

Я поговорил с ним и с его матерью. Они выслушали аргументы, и я рассказал о риске агранулоцитоза и о том, как мы, в случае чего, будем с ним бороться.

– Мы будем делать регулярные анализы крови. Это не будет проблемой, – сказал я им.

Тим выглядел обеспокоенным и начал реагировать на голоса.

– Отвали, – сказал он себе под нос.

Но все же, как бы то ни было, не ему было решать, принимать клозапин или нет, он просто был не готов к этому. Его мать, казалось, приняла решение.

– Доктор Кейв, ему действительно стало лучше от клозапина, но этот препарат чуть не убил его. Если он станет принимать лекарство снова, он погибнет.

Такого я не ожидал от нее услышать.

Я ушел, чтобы обдумать этот вопрос. Я еще раз поговорил с миссис Роколл по телефону. Я также поговорил с психологом, который работал с Тимом, и с его адвокатом, и с медсестрой, с которой у него были хорошие отношения. А потом у меня состоялась еще одна встреча – с его матерью, и еще одна с ним самим, а затем Тима осмотрел другой врач, чтобы оценить и одобрить мой план лечения. И, когда все это сделали, я отвел миссис Роколл и Тима в комнату для опросов рядом с отделением и объяснил ему, что собираюсь начать давать ему клозапин. Вот тогда-то он и ударил меня.

Теперь я инстинктивно ассоциирую слово «клозапин» с быстрым сильным ударом по лицу – так, что щеку вдавило мне в зубы, и я упал со стула.

Именно во время этого моего короткого путешествия на паркет я даже с некоторой нежностью вспомнил тот первый раз, когда пациент нанес мне удар справа.

В ПРОШЛЫЙ РАЗ НА МЕНЯ НАПАДАЛА ЖЕНЩИНА ВОСЬМИДЕСЯТИ СЕМИ ЛЕТ. Я ТАК И НЕ УЗНАЛ ЕЕ ИМЕНИ, И ОНА ПРОЖИЛА ВСЕГО ПОЛЧАСА ПОСЛЕ ТОГО, КАК Я ВСТРЕТИЛ ЕЕ.

Медсестра вызвала меня в психогериатрическое отделение, чтобы засвидетельствовать, что она мертва. У многих пациентов там была последняя стадия деменции, и смерть ежедневно посещала то отделение.

Медсестра, очевидно, бегло осмотрела пациентку и увидела, что та не дышит. Вот тогда-то она и позвонила мне. Я был поблизости и пришел довольно быстро. Я, похоже, попал в ту же ловушку, что и медсестра, и недостаточно долго наблюдал за старушкой, но я тоже сделал вывод, что пациентка перестала дышать. Я стянул с нее одеяло и начал давить на грудину.

ВРАЧЕЙ УЧАТ, КАК ПОДТВЕРДИТЬ СМЕРТЬ, И ОДНА ИЗ ПРОЦЕДУР ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТОБЫ НАБЛЮДАТЬ, КАК ПАЦИЕНТ «НЕ ДЫШИТ».

Итак, первый признак был налицо. Далее в контрольном списке идет часть, которая включает в себя нажатие на чувствительные части тел в таких местах и с такой силой, что, если бы вы были живы, вам было бы очень больно и вы бы проснулись и пожаловались. Вот этим я и занимался – давил и жал.

Я делал то, чему меня учили: я наклонился над старушкой и давил ей на грудную клетку. Если человек мертв, не имеет значения, насколько сильную боль пытается причинить ему врач. Как ни нажимай, ничего не произойдет, вообще ничего. Мертвецы не просыпаются, они не бросают на вас возмущенный взгляд и уж точно не наносят сбивающий на пол удар справа.

Сколько раз в жизни моя пациентка просыпалась и обнаруживала рядом с собой мужчину, я никогда не узнаю, но точно знаю, что я был последним. Вы, наверное, уже поняли. Когда я надавил ей на грудину, она проснулась, возмущенно посмотрела на меня и замахнулась кулаком мне в лицо, чего я не ожидал, но определенно заслужил.

Я упал на пол и пытался встать на ноги, извиняясь перед моей, определенно живой, пациенткой – все это под оглушительный смех медсестры, что было довольно обидно и даже унизительно.

Извинившись, я обрадовался, что она жива, не сердится на меня и, благодаря своей деменции, может, вообще и не помнит уже о том, что здесь только что произошло.

Я провел с ней еще минут тридцать. Я наблюдал, как ее дыхание то учащается, то ослабевает. Дыхание обычно становится нерегулярным перед смертью – это называется дыханием Чейна – Стокса, в честь врачей, которые впервые описали данный феномен.

А потом она просто перестала дышать. Несколько лет спустя я проделал все то же самое с собственным отцом, только он меня не бил и не умер.

Казалось, пациентку просто успокоило то, что кто-то держит ее за руку, поэтому я продолжал сжимать ее ладонь. Ничего особенного не произошло. Не было никакой внезапной перемены в ее облике, она просто тихо умерла.

Примерно еще через полчаса раздумий и самоанализа я убрал свою руку с ее руки, встал и послушал дыхание. Было совершенно тихо. Ни хрипов, ни шумов. И, когда я сильно надавил костяшками пальцев на ее грудину, ответа не последовало, только невидящие глаза уставились прямо на меня. Я опустил ее веки. Я не знаю почему, просто это казалось правильным действием.

Отдыхайте. Покойтесь с миром.

Итак, Тимоти ударил меня. Он определенно не был мертв – оставалось еще четыре месяца до его дня рождения. Я видел, как он стоял там, и его удерживали медсестры. Затем пациента отвели обратно в палату и дали успокоительное.

Я не пострадал, и примерно через полчаса вернулся, чтобы поговорить с его матерью.

– Будьте уверены, миссис Роколл, я буду очень внимательно следить за Тимоти. Он не умрет.

Я был уверен в себе и только изредка морщился, когда проводил языком по разбитой о зубы внутренней стороне щеки.

Женщина посмотрела на меня и покачала головой.

После анализа крови я начал давать ему клозапин. Тим переносил препарат очень хорошо, если не считать проблем с запорами – хорошо известный и порой серьезный побочный эффект клозапина. Мы делали анализы крови чаще, чем это необходимо, и его психическое состояние начало улучшаться.

Примерно через месяц показалось, что оно стабилизировалось. Он рассказывал мне о болезни и даже начал говорить с психологом о своем насилии и сексуальной расторможенности. Он стал менее враждебным, менее колючим, более расслабленным, с ним было легче общаться.

Через три месяца стало абсолютно ясно, что он так хорошо реагирует на клозапин, что стал другим человеком. Он говорил о своей болезни в прошедшем времени. Он сказал мне, что последние два десятка лет его жизни казались дурным сном – теперь он проснулся и вернулся в реальность.

У Тимоти все было действительно хорошо, и он с нетерпением ждал своего дня рождения, который должен был быть всего через месяц.

Впервые меня предупредили о проблеме, когда я пришел на обход палаты. Тим выглядел не так, как надо.

Мне потребовалось около десяти лет работы врачом, чтобы научиться распознавать в пациенте признак под названием «с ним что-то не так». А Тим действительно был не в порядке.

Его кожа потеряла обычный цвет и стала липкой. Обследование выявило незначительное повышение температуры, но анализы крови и важнейший показатель – количество лейкоцитов – были в норме. На самом деле все было даже чересчур хорошо, что означало, что его иммунная система работала просто отлично, борясь с инфекцией. Мы искали, искали везде, но не могли найти источник инфекции.

После обхода палаты я вернулся в кабинет и просмотрел все отчеты о подобных случаях и исследования о клозапине и инфекции, которые смог найти. Я нашел много материалов, но ни один из них не дал мне вразумительных ответов.

На этом этапе необходимо провести еще один анализ всех за и против. До сих пор преимущества клозапина были очевидны: впервые за много лет Тим вернулся к жизни. Болезнь успешно поддавалась лечению. Болезнь, которая украла его жизнь и причинила боль другим, отступила. У него развилось понимание реальной ситуации, и мы смогли увидеть свет в конце туннеля.

Но все равно с ним было что-то не так. Анализ крови был в порядке, и обследование не выявило ничего примечательного. Рентген грудной клетки тоже был в норме.

– Доктор Кейв? – позвала секретарша, вызывая меня в мой кабинет. – Вам звонит миссис Роколл.

– С ним что-то не так, доктор, – сказала она.

– Вы его видели? – спросил я.

Мы немного поговорили, и я согласился, что с ним что-то не так. Именно тогда я решил взять первую подсказку. Я позвонил другу.

Другом в данном случае был ординатор из соседней больницы. Я объяснил ситуацию, и он согласился осмотреть Тима в отделении неотложной помощи. Я написал письмо, и мы отправили Тима в больницу на машине скорой помощи. Врачи в белых халатах потыкали в него пальцами, дали ему какие-то антибиотики и отправили обратно.

– Мы тоже не можем найти источник инфекции, – был их ответ.

Прошло около недели, я виделся с Тимом ежедневно. Каждый раз, когда я спрашивал медсестер, как у него дела, они неизменно отвечали мне, что он стабилен, но выглядит неважно.

Я думал прервать прием клозапина. Я нашел несколько сообщений о повышенной вероятности пневмонии при приеме лекарства, но, похоже, у него не было пневмонии, и я снова вспомнил, каким он был до того, как мы сменили ему препарат.

– Никаких изменений в схеме лечения, – объявлял я в конце каждого обхода палаты, вероятно, чтобы успокоить как себя, так и команду. – Проверьте еще раз количество лейкоцитов, – рявкал я младшему врачу, она стонала, закатывала глаза и напоминала мне, что сделала анализ накануне.

– Сделайте еще раз, – говорил я, заставляя себя улыбнуться.

Неделю спустя я отправил Тима обратно к тому ординатору. Он был бледен и вял, у него немного поднялась температура. У него не было острого недомогания – он мог встать, одеться, ходить на групповую терапию и даже пытался пинать мяч в зоне отдыха. Но он был вялым, у него не было энергии, а потом у него началась ночная потливость.

Мы снова отвезли Тима в больницу общего профиля, и ординатор пришел его осмотреть. Я предложил им положить его в палату, чтобы провести тщательное обследование.

Врачи снова взяли кровь. Они провели все анализы, какие только могли придумать. Не появилось никаких новых симптомов, только упрямая немного повышенная температура.

А затем они сделали то, что делают все хорошие медики в подобных ситуациях. Они уцепились за спасательный круг, обратились, так сказать, к помощи зала – они провели междисциплинарную встречу, на которой вопрос обсуждают все люди в белых халатах. Это был впечатляющий состав, и у них, должно быть, было суммарно 400 лет опыта со всего мира. Постоянно упоминали лишь об одном диагнозе.

– Туберкулез, – говорили они.

Я кивнул. В этом был какой-то смысл.

– В этом нет сомнений, – заверили меня.

Я увидел миссис Роколл и сообщил ей хорошие новости. Не поймите меня неправильно, туберкулез – это не самый лучший диагноз, но, по крайней мере, мы знаем, с чем имеем дело.

– Он умрет, доктор. Клозапин ему не подходит.

К счастью, я знал лучше и заверил ее, что с ним все будет в порядке. Но все же обсудил ситуацию со старшими коллегами. Все пришли к консенсусу, что надо продолжать прием клозапина.

Но Тиму становилось хуже, и, когда я снова навестил его, состояние его стало совсем плохим, несмотря на то, что он принимал множество антибиотиков, о многих из которых я даже не слышал. Это был медицинский эквивалент «Доместоса» – убивает все известные микробы.

Миссис Роколл снова написала мне, а потом позвонила.

– Он умирает, доктор.

Я поговорил с Тимом и был с ним совершенно откровенен.

– Я беспокоюсь, что вам не становится лучше.

Он знал, что ставки высоки, но все равно очень хотел продолжить прием клозапина.

– Я не хочу возвращаться к прошлому, – искренне сказал он.

Я еще раз разъяснил все основательно, но было ясно, что он осознает свое решение и понимает его важность. Итак, я вернулся в кабинет и снял трубку. Я снова перечитал статьи, много консультировался с коллегами, а потом позвонил своему другу, ординатору.

– Как у него дела? – спросил я.

– Пятьдесят на пятьдесят, – сказал он.

Друг был не из тех, кто смягчает свои слова. Именно тогда я принял решение отказаться от приема клозапина.

И не потому, что миссис Роколл попросила меня об этом, хотя она сильно давила на меня. Забавно, ведь Тим ударил меня именно потому, что я назначил ему клозапин, а теперь по иронии судьбы мы поменялись местами, и он умолял меня продолжить лечение. Он знал о рисках и соглашался с ними.

– Меня лечат от туберкулеза. Лейкоциты в норме. Прекращение приема клозапина не поможет. В любом случае мне сказали, что туберкулез лечится довольно долго.

Тим пытался успокоить меня, но к этому моменту я уже пообщался с коллегами-психиатрами, медиками, иммунологом и фармакологом, и знал, что они тоже высказывали опасения по поводу клозапина и пневмонии, а также по поводу иммуносупрессии, которая не связана просто с количеством лейкоцитов.

С Тимом по-прежнему круглосуточно находилась медсестра, которая следила за его психическим состоянием, и я знал, что произойдет, если я прерву прием клозапина. Состояние людей может быстро ухудшиться, даже в течение нескольких дней, и я по опыту знал, что, если у Тима снова начнется ярко выраженный психоз, мы, вероятно, не сможем держать его в больнице общего профиля, и он будет слишком подвержен паранойе, чтобы принимать лекарства, которые ему дают люди в белых халатах.

Итак, я решил. Прием клозапина прекратился в четверг. В пятницу пациент стал беспокойным, несмотря на то что принимал новый коктейль из успокаивающих нейролептиков. В субботу пациент стал подозрительным. К понедельнику я увеличил дозу бензодиазепинов просто для того, чтобы уменьшить стресс, который он испытывал при отмене лекарства. Он слег в постель, слишком слабый, чтобы встать.

Я снова пошел к нему в среду. Он находился в палате с медсестрой, сидевшей снаружи, у двери. Он был в липком поту и сказал мне, что врачи пытались убить его. В четверг медики, ухаживающие за ним, позвонили мне и сказали, что за последние двадцать четыре часа его состояние сильно ухудшилось. Они делали для него все, что могли.

Я позвонил его матери, и мы договорились встретиться на следующий день. В выходные у него был день рождения, и она планировала привезти ему подарки.

– Я отвезу вас в больницу, после того как мы встретимся, – сказал я.

Звонок от медсестры, сидевшей с ним, поступил в 10 часов утра в пятницу.

– Я больше ничего не могу сделать для него. Реанимационная бригада пыталась спасти его больше тридцати минут. Я возвращаюсь в подразделение. Мне очень жаль, Бен, – сказал она.

Я посидел в одиночестве несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Я уставился на пол, на который упал, когда Тим ударил меня, и рассеянно потер щеку.

– Доктор Кейв, – сказала секретарша по телефону. – К вам пришла миссис Роколл.

Я позвонил Элейн и пошел к регистратуре. Миссис Роколл держала две огромные сумки, наполненные подарками. Я проводил ее в комнату для опросов, где нас теперь ждала Элейн.

– Я думала, мы едем в больницу, чтобы навестить его, – сказала миссис Роколл.

А потом она увидела мое лицо и остановилась как вкопанная. Мне не нужно было ничего говорить, она знала, что произошло.

ЛЮДИ ВСЕГДА ЗНАЮТ: ТЕЛЕГРАММА В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ, ПОЛИЦЕЙСКИЙ У ДВЕРИ, МЕДСЕСТРА, ОТВОДЯЩАЯ ВАС В БОКОВУЮ КОМНАТУ, И ЛИЦО ДОКТОРА.

– Мне так… – начал я, но не смог закончить фразу. Мне пришлось заставить себя сдержать эмоции. Она должна была это услышать. – Миссис Роколл, Тимоти умер час назад. Мне очень жаль.

Я сел. Она смотрела на меня дольше, чем обычно, и медленно склонила голову… Я увидел, как слезы тихо текут по ее щекам.

– Он был моим единственным ребенком.

Мы сидели с ней и плакали все вместе.

– Доктор Кейв, сестра Элейн. Пожалуйста, не могли бы вы помолиться со мной.

– Конечно, – сказал я.

О таком меня раньше никогда не просили, но все казалось совершенно естественным. Это было похоже на возвращение домой.

– Отче наш, – начала она, – сущий на небесах…

Мы с Элейн присоединились к ней.

– Да святится имя твое…

Час спустя, когда я отвез ее в больницу общего профиля, чтобы забрать его вещи и оформить документы, мы узнали новости.

При вскрытии у Тимоти в легких нашли множественные абсцессы. Вероятно, причиной смерти стал возникший в результате сепсис. Оказывается, у него не было туберкулеза, по крайней мере, ни один посев не дал положительного результата.

Исследовательские работы и отчеты о случаях, опубликованные за годы, прошедшие после смерти Тимоти, связывают клозапин с пневмонией и нарушением иммунного ответа. Так вот, я бы прекратил прием клозапина гораздо раньше, нравилось это Тимоти или нет.

Я что-то не так понял?

Был ли я ослеплен успехом лечения?

Я не знаю.

Будьте моим судьей.

Миссис Роколл, я искренне сочувствую вашей потере. Я проигнорировал ваши пророческие предупреждения. Пожалуйста, знайте, что я всегда старался действовать в интересах Тимоти и делать все лучшее для него.

Я думаю, это все, что может сделать любой врач.

Когда наркотики действуют: экстази и окровавленные ноги

Я согласился принять Чарли в свое отделение только потому, что думал, что с ним будет непросто. Он уже почти четыре года находился в больнице, и за это время ему не стало лучше практически совсем. Он страдал от своей болезни точно так же, как и в тот день, когда прибыл на лечение. Он все еще был рассеян, почти не следил за собой и в периоды, когда выходил из больницы, стабильно скрывался от врачей и властей. Тогда полиция неизменно обнаруживала его голым в лесу, обычно после того, как собачники звонили с жалобами.

Была еще одна причина, по которой я был рад взять его под свою опеку. Я навестил его, провел с ним около часа и к концу разговора подумал, что у него, пожалуй, самое прекрасное состояние духа из всех пациентов, которых я когда-либо встречал.

Я вернулся и сказал завотделением Тайо, что кладу его к нам.

– Итак, в чем его обвиняют? – спросил Тайо, просматривая записи.

– Он лечится от шизофрении, – ответил я. – Но у него три судимости за публичное непристойное поведение.

– Разве ему не нужно будет пройти программу для сексуальных преступников? – Тайо был судебным психиатром нового поколения. Их учили, что, если кто-то делает что-то не так, это должно объясняться через призму психического расстройства или антисоциального поведения.

– Это не поможет, – сказал я. – Он не сексуальный преступник.

Похоже, мои слова не убедили Тайо.

– Иди сам познакомься с ним. Я его опрошу и покажу тебе, как это делается.

Тайо попытался изобразить улыбку, но было видно, что он немного раздражен. У него была степень магистра, звание доктора философии и целый ряд научных публикаций, но сейчас ему нужно было понять, почему люди попадают в беду и что это случается не всегда потому, что они «плохие».

– Как дела? – спросил я Чарли.

Он пожал плечами.

– Я не хочу здесь быть.

– Я знаю, Чарли. Вы ушли из трех больниц, в которых были до того, как попали сюда.

Чарли кивнул.

– Вы скрывались, – сказал Тайо, а я бросил на него сердитый взгляд.

– Почему? – спросил я.

Он снова пожал плечами и протянул руку, чтобы сорвать что-то между нашими лицами. Некоторое время он смотрел на нечто, что, как ему казалось, лежало у него в руке, а затем, видимо, потерял интерес.

– Что это было? – спросил я.

Он оглянулся на меня и приложил палец к губам.

– Тс-с-с.

Затем Чарли снова взял что-то из воздуха, встал и подошел к окну. Он локтем открыл вентиляционную решетку.

– Здесь нет окна, – сказал он обвиняющим тоном.

Потом Чарли кивнул и, казалось, удовлетворился результатом. Он вернулся к нам и снова сел. При этом он обдал меня потоком вони, я почувствовал ужасный запах его тела.

– Что вы поймали?

– Дух.

В этих словах не было никакой иронии. Для него это было так же реально, как поймать комара и выпустить его.

– Вы можете рассказать мне о духах?

Чарли слегка улыбнулся.

– Они с деревьев. Вокруг нас все живое, даже кровать, на которой я сижу. У всего есть духи. – Чарли обвел взглядом комнату и остановился на Тайо. – Ваш дух – темный.

Я подавил улыбку.

– Сколько вам было лет, когда вы начали видеть духов?

Чарли снова пожал плечами.

– Не знаю, может быть, двадцать или около того. Сначала я стал их слышать.

– Что они говорили?

– Они звали меня – они звали меня в лес.

– И там вы раздеваетесь?

Чарли кивнул.

– Для того, чтобы сблизиться с ними – пообщаться.

– И тогда вас арестовывали?

– Я не делал ничего плохого. Да, я был голым, но в этом нет ничего предосудительного.

В глубине души я хотел с ним согласиться. Некоторых людей легко оскорбить видом обнаженного мужчины, но я держал свои взгляды при себе.

– Вы мастурбировали? – спросил Тайо.

Бывают моменты, когда хочется, чтобы коллеги заткнулись, и это как раз была одна из таких ситуаций. Чарли уже сказал, что в его общении с природой в лесу нет ничего неприличного – он, на мой взгляд, уже ответил на этот вопрос. Тайо не хватало такта и деликатности. Бывает, конечно, что приходится задавать подобные вопросы, но этот случай явно был не из таких. Опросы – это длительный процесс, а не допрос по анкете, и информация, которую дает пациент, часто меняется.

Я УДИВЛЯЮСЬ, КАК ЧАСТО ЛЮДИ МОГУТ ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ ПРЯМО ПРОТИВОПОЛОЖНЫХ МНЕНИЙ И ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ПРИ ЭТОМ ВПОЛНЕ КОМФОРТНО.

Начинаю подозревать, что это в принципе нормальное состояние бытия, правда, не очень удобное – могут возникнуть спорные моменты, например при общении с адвокатами в суде.

– Ну что, доктор, ваш пациент понимает, что болен?

– Это зависит от того, как задать вопрос. Если я спрашиваю, реальны ли голоса, которые слышит пациент, то он отвечат, что да. Если пациент признаёт, что его опыт отличается от опыта большинства других, то он отвечает утвердительно. Если я спрашиваю, будет ли он принимать лекарства, иногда мне говорят, что будет, а иногда – нет. Думает ли он, что у него генетическое заболевание, вызывающее аномальную выработку дофамина, которая вызывает нарушения восприятия? Нет. Будет ли он принимать лекарства, несмотря на побочные эффекты, просто чтобы избежать длительного пребывания в больнице? Он…

– Доктор, достаточно будет сказать «да» или «нет». Есть ли у пациента понимание своей болезни?

Обычно на этом этапе я капитулирую, потому что присяжным трудно уследить за ходом моих мыслей, а адвокат хочет продолжить разговор о вопросах ответственности. Поэтому я поворачиваюсь к судье, принимаю немного обиженный вид, стараюсь говорить самым вдумчивым голосом, каким только могу, и говорю:

– Частично. По моему мнению, у него есть частичное понимание своей болезни.

Чарли не был плохим человеком, и Тайо его не беспокоил. Он прекрасно знал вопросы, которые обычно задавала ему полиция, и после многих лет лечения знал все, что спросят его психиатры. Он просто сидел и качал головой, ожидая, когда мы двинемся дальше.

Я продолжил:

– Можно мне взглянуть на ваши ноги?

Чарли снова попал к нам в отделение после того, как сбежал из предыдущей больницы. В то время он ходил босиком, и, видимо, поэтому тамошний персонал не ожидал, что он сбежит.

Теперь его ступни покраснели – отчасти от крови, отчасти от холода, отчасти от хождения босиком по дорогам, обочинам и лесам. Обе его ноги распухли и целиком покрылись порезами, волдырями и занозами. Раны воспалились, из них тек гной.

– Они немного пострадали, – сказал я, зная, что его нужно отвезти в травмпункт, чтобы вытащить из ног стекло и занозы.

Я взял мазок с одной из ран, которая выглядела инфицированной, и прописал ему несколько антибиотиков.

– Мне нужно отправить вас к врачу, чтобы он осмотрел ваши ноги. Пожалуйста, не сбегайте.

Чарли ухмыльнулся.

– Я и не собираюсь, док, – я видел забор по пути сюда. Я могу уйти, когда захочу. Но не уйду, – добавил он, – я слишком устал.

Чарли окликнул нас, когда мы уходили, и посмотрел на Тайо.

– Вы спросили, мастурбировал ли я.

Тайо кивнул.

– Мне и не нужно было. Я и так был в экстазе.

ЭКСТАЗ – ЭТО СОСТОЯНИЕ КРАЙНЕГО СЧАСТЬЯ. ОНО ВЫХОДИТ ЗА РАМКИ ОБЫЧНОЙ РАДОСТИ, НА КОТОРУЮ МЫ НАДЕЕМСЯ В ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ, И ПОДРАЗУМЕВАЕТ ИЗМЕНЕННЫЙ УРОВЕНЬ СОЗНАНИЯ, ИНОГДА СОСТОЯНИЕ, ПОДОБНОЕ ТРАНСУ, В КОТОРОМ ЧЕЛОВЕК ОТДЕЛЕН ОТ САМОГО СЕБЯ.

Люди часто ассоциируют экстаз с эйфорией от религиозного переживания. Люди всегда, с тех пор как появились как биологический вид, хотели уметь вызывать у себя экстаз. Мы используем для этого медитативную практику, музыку, общение, пост, религию, танцы, культурные практики и психотропные препараты – все, чтобы испытать чудеса экстаза. Женщина, которую я когда-то лечил от шизофрении, просто случайно пережила опыт общения с Богом. Когда я попросил ее описать мне его, у нее не нашлось слов. Это превосходило любой другой опыт в жизни, и она не смогла описать свой краткий, но интенсивный момент эйфории. Я видел такое же выражение тоски на лице игромана, пытающегося всеми силами воссоздать чувство от «большого выигрыша», который избавил бы его наконец от зависимости, и на лице погрязшего в пороках героинщика, все еще отчаянно нуждающегося в утешении с помощью дозы опиатов.

Я не против признать это чувство, как агностик, неупотребляющий наркотики, который не умеет танцевать и с трудом пропускает прием пищи, я немного завидую другим и думаю, что, возможно, что-то упускаю.

Тайо спросил Чарли, что он имел в виду, говоря об экстазе, и мы застыли у двери, ожидая ответа.

На лице Чарли появилось отсутствующее выражение.

– Ну, я имею в виду, это было действительно потрясающе. Я думаю, нет, это скорее похоже на то, что все сошлось воедино. Я был миром, целым миром, все это было во мне, это было, вы знаете… – Он посмотрел вниз на свои ноги и увидел, конечно, в какое кровавое месиво они превратились. – Это было прекрасно, – тихо сказал он.

Мы подождали еще немного, но Чарли молчал, все еще глядя вниз. Помню несколько событий в моей жизни, которые доставили мне такую радость, что я всякий раз, просто думая о них, заливаюсь слезами. Но эти события всегда были связаны со мной лично или с теми, кого я люблю. Чарли, несмотря на свою болезнь, а возможно, и из-за нее пережил нечто божественное.

– Ты можешь проверить, употреблял ли он клозапин, – сказал я Тайо, когда мы тащились обратно по отделению. – Я удивился, если бы он его принимал. Я думаю, что он скрыто не подчинялся требованиям в предыдущей больнице.

Тайо кивнул.

– Я думаю, нехорошо, стыдно так про него думать.

Уровень клозапина в крови Чарли вернулся к нулю. Он принимал множество лекарств против своей болезни, и ничего не помогало. Вот почему пациент начал прием клозапина в нашем отделении. Насколько я мог понять, Чарли тщательно подбирали лекарства около года.

Позже, после того как мы стали давать ему жидкий клозапин, он признался, что клал таблетки между зубами и щекой, а затем выплевывал их некоторое время спустя. Гораздо труднее держать жидкое лекарство во рту и при этом вести беседу с медсестрой. Но и тогда, в первые дни лечения, он пытался выплюнуть лекарство, как только возвращался в свою палату. В итоге мы давали ему лекарство натощак, а потом медсестры сидели с ним в течение двух часов. Это был долгий и трудный процесс. Чарли еще дважды пытался сбежать, находясь под моей опекой, но это были уже не такие решительные попытки. Вместо того чтобы убежать в лес, он отправился в местную кофейню, а затем сам вернулся в больницу. Я никогда не отчитывал его за это, а просто дал ему «отгул» из больницы. Я никогда не проводил с ним терапию как с преступником, совершившим преступление на сексуальной почве, – ни в какой форме.

– Ты обращаешься с ним не как с судебно-медицинским пациентом, – иногда ворчал Тайо.

– Да, и я очень рад этому, – отвечал я, и Тайо приходилось смириться с этим.

В итоге восемнадцать месяцев спустя Чарли выписали из моего отделения. Он принимал клозапин, и в последний раз его видели выступающим на национальной конференции, где он рассказывал психиатрам о том, каково это – быть их пациентом. Он впечатлил всех своим докладом. Нам нужно больше таких опытных экспертов.

«Снотворные» таблетки для миссис Бейнбридж

Еще работая в тюрьме, я впервые осознал, насколько серьезной проблемой могут быть запрещенные вещества.

– Это не моя вина, – сказал заключенный, сидящий передо мной. Худой мужчина с растрепанными волосами и свежими следами уколов на руках. Он прибыл в Кэмпсмур накануне вечером, и его отправили в медицинский центр, где я проводил его обследование.

– В записях сказано, что вы не употребляете наркотики, а на самом деле что вы принимаете? – спросил я.

Он держался за живот, раскачиваясь взад-вперед, и его руки покрылись мурашками. Я уже знал ответ.

– Героин.

– Почему вы здесь оказались?

Я ожидал, что он скажет «ограбление», или «кража», или «кража со взломом». Все, что могло бы принести ему немного денег на следующую дозу.

– Я угнал машину.

Я кивнул.

– И за опасное вождение.

– Что случилось?

– Ну, я опаздывал к своему дилеру и проходил мимо заправочной станции, вы знаете, искал что-нибудь на сиденьях, и увидел, что у одной из машин торчат ключи в замке зажигания. Придурок какой-то оставил. Ну, я сел в машину и уехал, а этот парень выбежал из магазина. Я знал его – это был тот полицейский, который арестовал меня в прошлый раз. – Мужчина сделал паузу, чтобы перевести дух. – Так что я нажал на газ и врезался в бок другой треклятой полицейской машины.

Я попытался подавить улыбку, представив эту сцену. Расстройства, связанные с употреблением психоактивных веществ и зависимостью, являются сложными вопросами и не вписываются в традиционные концепции психических заболеваний. Вероятно, это результат профдеформации, но все люди с зависимостью, которых я встречаю, обычно чувствуют себя паршиво. Некоторым из них действительно очень плохо.

ФАКТИЧЕСКИ УПОТРЕБЛЕНИЕ ПСИХОАКТИВНЫХ ВЕЩЕСТВ МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ ПСИХОЗ И АФФЕКТИВНЫЕ РАССТРОЙСТВА.

А люди с психозом и аффективными расстройствами чаще, чем большинство, употребляют наркотики, даже если только для облегчения своих симптомов. Таким образом, все сложно, и тут вернее не скажешь про зависимость, как то, что это сложный синтез биологических, психологических и социальных факторов.

У части людей, которые употребляют психоактивные вещества, развивается зависимость. Однажды я отправился на несколько дней в поход по Золотому треугольнику, где встречаются Таиланд, Лаос и Мьянма. Этот регион – один из крупнейших в мире по производству опиума. Это опасное место, и проводник нес винтовку за спиной, чтобы в случае необходимости защитить нас. По дороге в деревню он провел нас через небольшую птицеферму, и я увидел, как его рука сжала ружье, когда к нам подошел фермер, выращивающий кур. Он казался достаточно приятным, приветственно улыбнулся, и я достал фотоаппарат, чтобы запечатлеть его обветренное лицо и два оставшихся черных зуба. Он протянул руку, и я дал ему 50 пенсов или около того.

Наш проводник положил руку мне на плечо.

– Больше ему не давай.

– В чем проблема? – спросил я.

– Он наркоман. Здесь все употребляют опиум. Некоторые становятся наркоманами. Он стал. Он крадет из деревни. – Проводник указал на маленькую деревянную лачугу, построенную на склоне холма на небольших сваях. – Он живет там. – Затем он указал на деревню, все еще находившуюся в километре вниз по долине. – Держись от него подальше. Больше не давай денег.

Единственное, в чем я бы его поправил, – это использование слова «наркоман». Оно влечет за собой всевозможные предубеждения и морализаторство. Зависимость – вот более подходящий термин, и у зависимости есть четко определенные характеристики.

Мы прежде всего используем наркотики из-за их психоактивного эффекта.

Я продолжил опрос пациента.

– Вы употребляете наркотики?

– Нет, доктор.

– Вы употребляете марихуану?

– Да.

– Марихуана – это наркотик.

– Но это натуральный продукт, доктор.

Подозреваю, что каждый врач хоть раз в своей практике имел подобную беседу с пациентом. Смертельный паслен тоже натуральный, но вы, уверен, не стали бы предлагать его своим друзьям. После того как установлено, что пациент употребляет психоактивный препарат, стоит выяснить, почему он его принимает[51].

Основным проблемным состоянием алкоголика может быть социальная тревога; человек, злоупотребляющий кодеином, может испытывать постоянную боль, которую можно лечить более продуктивными способами.

Затем мы спрашиваем о контроле. Человек с зависимостью со временем употребляет все больше и больше наркотиков, и ему становится все труднее сократить дозу или совсем прекратить принимать наркотик.

Дальше все остальные чувства заменяет страстное желание, и оно действительно захватывает ум, как ничто другое.

– Я больше не выхожу на улицу, – рассказывает вам пациент. – Раньше я постоянно ходил в спортзал, но теперь выхожу из дома только за наркотиками.

Не успеешь оглянуться, как приходится повышать дозу, потому что вырабатывается толерантность.

– Раньше я так быстро пьянел, но теперь я никогда не напиваюсь. Я выпиваю бутылку водки и чувствую себя нормально.

К этому моменту возникает состояния отмены. Оно может выражаться в виде легкого тремора, который устраняет водка на завтрак, полномасштабных судорог или даже белой горячки. Люди на стены лезут, у них начинается паранойя, и они думают, что насекомые поедают их ноги… Никогда не забудешь первый случай белой горячки в своей врачебной практике. Толерантность, или, точнее, потеря толерантности, имеет свою темную сторону.

НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ЗАКЛЮЧЕННЫЕ, КОТОРЫЕ ПУСТЬ И НЕОХОТНО, НО ПРОШЛИ ДЕТОКСИКАЦИЮ ОТ ГЕРОИНА, ПОДВЕРГАЮТСЯ РИСКУ СЛУЧАЙНОЙ ПЕРЕДОЗИРОВКИ ПРИ ОСВОБОЖДЕНИИ.

Они потеряли толерантность, и то, что когда-то было для них «нормальной» дозой, теперь становится смертельным средством, приводящим к остановке дыхания.

В конце концов наркотик неизбежно берет верх. Их жизни и отношения идут под откос, они не могут работать и в результате опускаются на самое дно.

Физическое бремя героиновой зависимости просто огромно: ВИЧ, гепатит, абсцессы, эндокардит[52], пневмония, повреждение почек. Издержки для общества с точки зрения преступности и оказания медицинской помощи ошеломляющие. Вот так выглядит зависимость: человек сидел в тюрьме за воровство и насилие, не может удержаться на работе, потому что крадет все, что плохо лежит, его выгнали из дома, и есть три нерешенных судебных дела и ордер на арест. Это невероятно разрушительный цикл, замкнутый круг.

Если и есть какие-то хорошие новости об употреблении психоактивных веществ, так это то, что мы можем контролировать его на общественном уровне. Если немного упростить, ситуация выглядит так: есть три фактора, которые определяют, как общество взаимодействует с психоактивными веществами.

Если что-то доступно по цене, оно чаще используется. Если что-то легко купить, оно чаще используется. И если использование какого-то вещества социально приемлемо, оно чаще используется. Если все три фактора налицо, то люди часто используют тот или иной наркотик или вещество.

Вот, например, алкоголь: он дешев, доступен и социально приемлем. На самом деле он настолько доступен, что стратегия минимального ценообразования намеренно увеличивает стоимость спиртного.

Государство, по сути, приняло осознанное решение контролировать количество употребляемых нами алкоголя и табака. И первый, и второй невероятно вредны для человека, и оба, надо сказать, невероятно эффективны в повышении налоговых поступлений.

Раньше курение табака было доступной привычкой и по цене, и по отношению к ней в обществе. Но теперь цена намеренно завышена, табак нельзя употреблять везде, где хочется, и курение менее приемлемо обществом, чем когда-либо. Таким образом, в результате определенных правительственных мер люди курят меньше. Все решается достаточно просто.

Сейчас ведутся активные дебаты о легализации каннабиса в Великобритании, но вообще общество может принять решение о легализации любого наркотика. Когда я работал в службе по борьбе с наркозависимостью, люди с серьезной опиатной зависимостью каждый день воровали, чтобы достать деньги на наркотики. Я познакомился с одним пациентом, который любил поспать в воскресенье утром, поэтому в субботу всегда старался стащить побольше из магазина. Я спросил его, почему он пришел проконсультироваться со мной, и он сказал мне, что было два момента, когда он понял, что у него проблема. Первый – когда он перешел от курения героина к инъекциям, просто чтобы получить тот же кайф. Следующий случай произошел, когда он употребил воскресный запас героина в субботу вечером.

Это прекрасное описание зависимости. И дебаты о героине (точнее, об опиоидных препаратах) давно назрели, вот почему я должен рассказать вам о миссис Бейнбридж, целеустремленной и замечательной женщине, которую я лечил в больнице до того, как пошел в психиатрию. Все врачи, которых я знаю, давали опиаты своим умирающим пациентам, чтобы облегчить их боль, зная, что эти лекарства сокращают жизнь.

Миссис Бейнбридж была прелестной и стойкой, отличной матерью – такой можно гордиться. Мы вместе поговорили о ее жизни. Она путешествовала по северному Таиланду задолго до того, как это вошло в моду, и вырастила троих детей. Одна из ее дочерей была медсестрой, с которой я познакомился. Муж пациентки работал бухгалтером, и его накануне его семидесятилетия ограбили на улице. Примерно через месяц у него выявили болезнь двигательного нейрона[53], и миссис Бейнбридж выпало наблюдать, как он чахнет, а потом похоронить его.

Шесть месяцев спустя дети уговорили ее отправиться в кругосветный круиз. Ей эта идея понравилась, однако сразу по возвращении в Великобританию ей стало плохо. Она пошла к врачу, который отправил ее в больницу. У нее нашли рак кишечника, который уже сильно распространился. Два года спустя она умирала от различных осложнений болезни. Даже тогда она, казалось, не беспокоилась о себе.

– На него напали, – сказала она мне. – Забрали его телефон. Это сделал наркоман. – Она посмотрела куда-то вдаль. – Что еще за человек мог украсть телефон у старика? После этого у него развилась болезнь двигательного нейрона. Как вы думаете, доктор, тот случай мог спровоцировать болезнь?

– Я не знаю, – сказал я ей. – Послушайте, мы получили результаты обследования. Рак добрался до костей. Я думаю, именно поэтому вам сейчас так больно. Ваша одышка – это потому, что у вас жидкость в легком. Я могу откачать ее, и вам станет легче, но все повторится.

– Боль, доктор. Я не уверена, что смогу справиться с болью.

– Мы можем облегчить боль, – сказал я ей с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

Я поговорил с ее семьей. Все знали, что происходит. Она умирала.

– Могу я умереть дома? – спросила она.

– Давайте возьмем боль под контроль.

Мы увеличили дозу опиатов, чтобы справиться с постоянно усиливающейся болью, но, по сути, мы играли с болью в догонялки. Я пару раз откачивал жидкость из легкого, чтобы помочь ей дышать, но в целом мы ничего не могли сделать. Было трудно представить, как доставить ее домой.

Она позвала меня после обхода палаты. Я сел на кровать рядом с ней, и она взяла меня за руку. Пациентка сказала мне, что поговорила со своими детьми и попросила их прийти к ней в тот же вечер.

– Мы собираемся попрощаться, – сказала она мне. – Я хотела вас попросить, доктор… После того, как они уйдут, не могли бы вы увеличить дозу моего лекарства?

Она сделала паузу перед тем, как сказать «увеличить», просто чтобы убедиться, что слово правильно произнесено и что я его ясно расслышал.

– Вам очень больно? – спросил я ее.

– Ужасно, доктор, ужасно. – А потом она слегка поморщилась, чтобы показать, насколько ситуация кошмарна.

Она играла, и я знал, что она играла, и она знала, что я знал, что она играла.

Но ирония в том, что это не было притворством. Ее боль действительно была ужасной. «Никто не должен умирать в муках», – такова мантра консультанта для неизлечимо больных пациентов, у которого я учился. Поэтому я внес изменения в схему приема лекарств и показал ее дежурной медсестре.

– Ты уверен? – уточнила она. – Такая большая доза?

– Определенно, – кивнул я.

– Начнем давать новую дозу после того, как семья придет навестить ее? Они позвонили, чтобы сказать, что приедут сегодня вечером.

Я снова кивнул.

– Хорошая идея.

Позже меня вызвали обратно в отделение, чтобы навестить другого пациента, и я побеседовал с дочерью миссис Бейнбридж – той самой, что была медсестрой.

– Сколько ей осталось? – спросила она.

Она уже знала ответ, но просто хотела обсудить все.

– Недолго, – сказал я.

Это был прекрасный разговор о жизни и смерти и, что более важно, о том, как мы умираем. Я сказал ей, что ее мать, вероятно, очень скоро умрет, «но не от боли», – добавил я, уверенный в том, что прописал такую дозу опиатов, что ими можно обеспечить бóльшую часть Южного Лондона.

Я пошел домой, позвонил другу, чтобы тот зашел ко мне, выпил значительно больше алкоголя, чем рекомендуют врачи, и вернулся в больницу на следующее утро с чем-то вроде головной боли.

Иногда в таких отделениях, как это, добрые медсестры жалели дежурного врача и не будили его, когда кто-то умирал ожидаемой смертью. А это означало, что в начале рабочего дня нужно зайти в палаты с закрытыми занавесками и подтвердить смерть пациентов.

– Смерть скольких пациентов нужно констатировать? – спросил я, оглядывая отделение.

– Ни одного, – ответила дежурная медсестра. – Прошлой ночью смертей не было.

– А миссис Бейнбридж, женщина на шестой койке. Что насчет нее? – пробормотал я, тут же пожалев о предложении приятеля открыть вторую бутылку вина.

Она снова покачала головой.

– Вы точно давали ей лекарства в предписанной дозе? – с напором спросил я.

Она указала на кровать, где лежала миссис Бейнбридж.

– Иди и поговори с ней.

Я оглянулся и увидел высокую женщину в цветастом платье, стоящую у кровати. Она немного напоминала дочь миссис Бейнбридж, но старше. Ее лицо было расслабленным, и она улыбалась мне.

Я пошел, чтобы представиться, и, подойдя к ней, остановился, раскрыв рот от изумления. Я никогда раньше не видел, чтобы она стояла.

– Я вас не узнал, – признался я.

– Я тоже не ожидала вас увидеть, – сказала миссис Бейнбридж, снова беря меня за руку. – Спасибо вам за снотворное, которое вы дали мне прошлой ночью. Я уже несколько недель так хорошо не спала. – Она понимающе подмигнула мне, когда сказала «снотворное». – Если я выпишусь, доктор, могу ли я продолжать принимать те же лекарства дома?

Я рассмеялся и посмотрел на высокую, элегантную и хорошо отдохнувшую миссис Бейнбридж.

– Вы знаете, что снотворное – это…

Но миссис Бейнбридж мягко сжала мою руку, давая мне понять, что лучше больше ничего не говорить.

– Это снотворное, доктор, – она очень четко произнесла это слово, – позволит мне умереть дома.

На следующий день я выписал миссис Бейнбридж и смотрел в окно, как она выходит из больницы в сопровождении дочери, держащей в руках большой пакет с опиатами. Миссис Бейнбридж умерла три недели спустя. Ее дочь позвонила мне и спросила, что делать с остатками лекарств.

«Продайте их, не сообщая службе по борьбе с наркозависимостью. Это погасит вашу ипотеку».

Но я дал ей надлежащие рекомендации и посочувствовал.

От службы по борьбе с наркозависимостью всего несколько минут ходьбы вверх по склону до аптеки, где большинство пациентов получают свои лекарства. Не могу сказать, специально ли обратил внимание Эдриан, пациент, которого я лечил несколько лет спустя в отделении средней степени безопасности больницы Святого Иуды, на почтовое отделение по соседству с аптекой. Думал ли он, идя мимо него за метадоном: «Как-нибудь я ограблю это почтовое отделение», так же, как я когда-то задавался вопросом, буду ли я работать в больнице Святого Иуды? Я не знаю. Но тот факт, что он действительно ограбил почтовое отделение по соседству с аптекой, неоспорим. Само по себе это событие не привлекло бы моего внимания – наркозависимые постоянно грабят и воруют, а ограбление почтового отделения вряд ли тянет на новость национального масштаба. Но меня беспокоило, что грабитель находился под моей опекой, и я только что дал ему «отгул», как оказалось для того, чтобы он мог пойти и ограбить почтовое отделение.

«Психиатр помогает грабителю». Так мог бы звучать газетный заголовок.

КОГДА ПАЦИЕНТ ЛОЖИТСЯ НА ЛЕЧЕНИЕ В БОЛЬНИЦУ, ОН НЕ ПРОВОДИТ ВСЕ ВРЕМЯ В ПАЛАТЕ.

Раздел 17 Закона о психическом здоровье позволяет мне временно выпускать пациентов из больницы. Человек может уйти на пару часов, например к парикмахеру, или на целый день для посещения занятий в колледже. По мере приближения выписки пациентам часто предоставляется целая серия «отгулов», чтобы они смогли провести вечер в своем новом жилье. Это хороший способ проверить, как пациент будет себя ощущать в новых реалиях, убедиться, что он готов к выписке и что общественные службы предпримут нужные действия в случае чрезвычайной ситуации.

К тому времени, когда Эдриан ограбил почтовое отделение, он пролежал в больнице почти четыре года. В двадцать с небольшим лет у него развилась паранойя, но при этом он плохо принимал лекарства.

– У меня нет шизофрении, – настаивал он. – Меня держат здесь из-за наркотиков.

Правда заключалась в том, что у него была шизофрения, а также зависимость от опиатов. Такой набор диагнозов должен означать, что человек получит более тщательное лечение, но, к сожалению, иногда происходит прямо противоположное. Наркологические службы не могут лечить пациентов из-за шизофрении, а общественные бригады не знают, как лечить зависимость, так что в конце концов эти люди вообще не получают никакого лечения.

Эдриан начал употреблять марихуану в подростковом возрасте и довольно быстро перешел на амфетамины, а однажды попробовал немного героина. Сначала он курил его. Я помню его взгляд, когда он описывал свой первый опыт.

– Это было просто самое лучшее в жизни. Я никогда не был так спокоен.

Примерно через три месяца он начал делать инъекции и вскоре стал тратить на наркотики около ста фунтов стерлингов в день. Не так много профессий могут обеспечить такой доход, поэтому он сделал то, что делают почти все, – обратился к преступности.

– Я останавливал людей на улице и притворялся, что у меня пистолет. Тогда я забирал бумажник и телефон. Я пробовал воровать в магазине, но кражи на улицах провернуть проще и быстрее. В основном я охотился за детьми из элитных школ. Иногда я грабил стариков. Я не хотел неприятностей.

Но его поймала полиция, когда он пытался ограбить четырнадцатилетнюю девочку прямо возле ее школы, а затем его поместили в Кэмпсмур.

– Я слышу голоса уже около двух лет, – сказал он медсестре в приемном покое. – Я ходил к врачам, но они просто сказали, что мне нужно обратиться в наркологическую службу. Я пытался, но там сказали, что у меня шизофрения. У меня начинается паранойя по любому поводу.

Через месяц он уже не выходил из своей камеры. Он перестал есть, потому что думал, что еда отравлена, и считал, что один из тюремных надзирателей заставляет его вырывать волосы. Когда я впервые встретил его, у него были большие участки с алопецией[54] на голове.

– Он заставляет меня это делать, – сказал он, прежде чем повернуться к медсестре, работающей со мной. – Почему ты так на меня смотришь?

Затем он попытался перевернуть стол и плюнул в нас.

Мы тогда перевели его в клинику, и после оглашения приговора он остался со мной в больнице Святого Иуды. Поэтому, когда суд обратился ко мне, чтобы выяснить, почему он все еще содержится под стражей в соответствии с Законом о психическом здоровье, я сказал:

– Совершенно очевидно, что у него рецидивирующее и временно ослабевающее заболевание, характеризующееся галлюцинациями, пассивностью и параноидальным бредом. У него шизофрения, осложненная употреблением наркотиков, а не психоз, вызванный наркотиками. Мы лечим его психическое заболевание, а не только зависимость.

В конце концов на это ушло почти четыре года, после чего Эдриан был наконец готов покинуть больницу. Время от времени он страдал паранойей, но не делал ничего такого, что означало бы, что он нуждается в стационарном лечении. Ему потребуется тщательное наблюдение со стороны местных бригад и еще более тщательный контроль за приемом лекарств. Социальный работник нашел ему специализированное медицинское учреждение для последующего ухода. Это было действительно хорошее заведение, гораздо лучше, чем все, в которых я работал, когда был студентом-медиком. Если что-то и можно назвать рутинным делом в судебной психиатрии, так это плановую выписку Эдриана.

К сожалению, единственным, что стояло между Эдрианом и его освобождением, был сам Эдриан. Казалось, он преисполнился решимости все испортить. Некоторые пациенты бывают такие. Я дал ему «отгул» в соответствии с разделом 17, и он опоздал – всего на несколько минут.

– Автобус опоздал, – сказал он.

Затем он стал задерживаться все больше.

– Он поехал повидаться со своей семьей, – рассказывала мне Элейн, – но не вернулся. Мы сообщили о нем в полицию, когда он опоздал на час… Да, его психическое состояние в порядке.

Иногда полиция привозила его обратно – я думаю, он использовал их как бесплатное такси, – а иногда пациент возвращался сам. Это продолжалось в течение нескольких месяцев, и каждый раз, когда он опаздывал, я какое-то время не отпускал его из больницы, и все это откладывало его окончательную выписку.

Затем он поступил на курсы в колледже, которые организовал для него специалист по трудотерапии. Речь шла о звукозаписи, этим он действительно хотел заниматься. Мы дали ему отгул и получили подтверждение, что он благополучно прибыл туда, но из колледжа нам позвонили в 3 часа дня, чтобы сказать, что он не посещал дневные занятия.

Было около 6 часов вечера, а он все еще не объявился. Полиции сообщили, что он в самоволке, составили его описание, сказали, во что он одет.

Я вернулся домой и провел беспокойный вечер, гадая, что же он задумал. Я пришел на следующий день и нашел его в вестибюле, ожидающим, когда медсестра из отделения заберет его.

– Я сам отведу его, – сказал я работнице в регистратуре и повернулся к Эдриану. – Итак, что случилось?

Он пожал плечами.

– Просто потерял счет времени, я полагаю.

Меня это не убедило, и я говорил с ним довольно резко, когда мы добрались до отделения.

– Больше в ближайшее время вы не покинете больницу. Мы поговорим с вами на следующей неделе. Вам нужно сдать анализ мочи, будьте добры предоставить персоналу нужное количество.

Позже мне позвонили, чтобы сообщить результаты. В моче обнаружили опиаты и каннабис.

Я встретил его, как и планировалось, на следующем обходе отделения.

– Это ошибка, я ничего не употреблял, – пожаловался Эдриан. – Я просто пошел повидаться с друзьями, и они курили всякую дрянь, так что, наверное, все дело в этом.

Я старался говорить ровным голосом и не выдавать своего раздражения.

– Эдриан, я не могу больше разрешать вам покидать больницу. Об этом не может быть и речи, пока вы не будете в состоянии отказаться от наркотиков.

Прошло несколько месяцев, и мы рискнули пойти по тому же пути. Он побывал во всех группах поддержки наркозависимых. Он ходил к психологу на индивидуальные сеансы. Его психическое состояние казалось стабильным, и мы обновили оценку рисков касательно него.

Затем мне дали подписать форму раздела 17.

– Вы ведь не собираетесь скрываться, правда? – спросил я.

– Нет, док, определенно нет, – сказал он.

Я перебирал в голове аргументы, пока тянулся за ручкой. Его шизофрению хорошо лечили. Он был антисоциальным, но ни в коем случае не психопатом. Мы знали, что он не употреблял наркотики в течение нескольких месяцев. Он посещал группы поддержки. Если он действительно что-то принимал, это был его осознанный выбор – он не занимался самолечением паранойи. Даже суд сказал мне, что все хотят, чтобы он чаще мог покидать стены больницы, чтобы «проявить себя». В целом я думал, что риск серьезного правонарушения довольно низок, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Я поставил подпись, а затем перешел к куче других бланков: бланки согласия, бланки отпусков, судебные отчеты, медицинские отчеты, полицейские отчеты.

ИНОГДА МНЕ КАЗАЛОСЬ, ЧТО МНЕ ПЛАТЯТ ЗА ТО, ЧТОБЫ Я СТАВИЛ ПОДПИСИ В БЕСКОНЕЧНЫХ ДОКУМЕНТАХ. ВЕДЬ НУЖНО ЖЕ КОГО-ТО ВИНИТЬ, КОГДА ВСЕ ИДЕТ НЕ ТАК.

И все вот-вот должно было пойти не так.

День «отгула» для Эдриана был назначен. Он хотел пойти в общежитие, встретиться со своим куратором, заглянуть в колледж, повторно записаться на курсы, повидаться с матерью, а затем вернуться в отделение.

Но в тот день мой телефон зазвонил уже в 10 утра, когда я был в больнице.

– Он не приехал в общежитие, – повторил я для Элейн, сидящей рядом со мной.

– Он ушел два часа назад, – сказала она, доставая свой мобильный и звоня в колледж, а затем его матери. – Там его тоже нет.

Мы позвонили в полицию и сообщили о его исчезновении.

– Снова он, – сказал человек на другом конце провода. – Почему вы опять его отпустили?

Потому что так поступают в свободном и справедливом обществе. Мы стараемся реабилитировать людей. Мы уважаем их свободы и права, даже когда это неудобно, даже когда есть риски. И я сыт по горло критикой со стороны людей – особенно журналистов, – которые делают мудрый вид после подобного события и думают, что все должны быть заперты навсегда…

– Это была идея доктора, – сказал я торжественно, подмигивая Элейн.

Больше мы ничего не могли сделать, поэтому я оставил пока эту проблему и продолжил обход палат.

Следующий телефонный звонок раздался через три дня.

– Это консультант по судебной психиатрии?

– Да, – я посмотрел на экран своего телефона и спросил: – Кто это?

– Я один из врачей отделения неотложной помощи. У нас тут ваш пропавший пациент. Он сломал ногу.

– Я попрошу наших медсестер зайти к вам, – сказал я. – Не могли бы вы позвонить в полицию, чтобы сообщить им, что он у вас?

– В этом нет необходимости – они сейчас с ним. Их около десяти. Он ограбил почтовое отделение.

Твою мать!

– Я приду через десять минут.

Я добрался туда за пять минут и последовал указаниям медсестры. Эдриан лежал в центре палаты, его левая рука была протянута к капельнице, а правая прикована наручниками к каркасу кровати. Учитывая, что на левой ноге красовался большой гипс и пациента окружали пять полицейских, старший из которых выглядел как взволнованный шестнадцатилетний подросток, совершивший свой первый арест, стало ясно, что Эдриан никуда не денется.

– Привет, я консультант, – раздался голос позади меня. – Меня зовут Ниш.

Я обернулся, и мне показалось, что он меня как будто знает.

– Мы работали вместе? – спросил я.

Он покачал головой.

– Не думаю. Мы наложили ему гипс и дали довольно много опиатов, чтобы притупить боль. Его психическое состояние кажется нормальным. Вы сможете забрать пациента, как только полиция закончит с ним.

– Итак, что произошло после того, как вы покинули почтовое отделение? – спросил ближайший к нему офицер.

– Я услышал, как сработала сигнализация, перепрыгнул через стену и оступился. Я попытался встать, но не мог пошевелиться, поэтому швырнул сумку с деньгами как можно дальше. Кто-то как раз выходил из аптеки и взял ее…

Полицейские что-то яростно строчили. Я никогда не видел Эдриана таким откровенным – лекарства, которые ему давали, явно оказывали какое-то действие. Без сомнения, он потерял толерантность к опиатам. Казалось, пациента вовсе не беспокоило, что его поймали. Он не казался взволнованным, его окружала толпа активных новобранцев, которые окончили академию только в прошлом году, и он был на удивление равнодушен к отсутствию адвоката.

Так оно и было на самом деле. Эдриана поймали. Он воспринял это спокойно и, получив дозу опиатов по поводу сломанной ноги, казался достаточно счастливым. Полиция тоже была довольна. А на следующий день я увидел фотографию начальника ограбленного почтового отделения, и даже он выглядел вполне счастливым. «Я поднял тревогу, побежал за ним и повалил на землю», – цитировали его слова под фотографией, на которой он стоял, скрестив руки на фоне своего отделения.

Мне потребовалась где-то неделя, чтобы разобраться в сути дела. Даже после нескольких лет, проведенных в больнице, Эдриан все еще был в долгу перед дилером. Долги – это всегда плохо, особенно когда вы должны деньги людям, которые скорее покалечат или убьют вас, вместо того чтобы присылать судебных приставов.

После побега Эдриан несколько дней шатался с кем-то из своих друзей, выкурил немного марихуаны и влез в еще большие долги, раздобыв и употребив героин. Как раз тогда дилеры напомнили ему, что пришло время рассчитаться, поэтому он и решил ограбить почтовое отделение.

Первая часть его плана, как он сам сказал, прошла довольно гладко. Все отметили, что он был достаточно равнодушен к случившемуся, его не смущал взволнованный и напуганный его действиями начальник почтового отделения, впрочем, уважение к чувствам других никогда не было его сильным качеством.

ЭМПАТИЯ ВООБЩЕ НЕ ЧАСТО ВСТРЕЧАЕТСЯ У ТАКИХ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫХ Я ЛЕЧУ.

Эдриан уходил с почты с «нечестно нажитыми деньгами», скорее всего, не больше, чем за час до того, как мне позвонил доктор Ниш. Он услышал, как сработала сигнализация, и ускорил шаг. Почтовое отделение расположено на небольшом холме. И вдоль него проходит низкая стена. Перепрыгивая через стену высотой полметра, Эдриан не ожидал, что на другой стороне придется спрыгивать с высоты почти два метра.

Ему не хватало умения проявлять внимание к другим. Но дело не только в этом. Характеризовать всех пациентов в отделениях средней безопасности одинаково было бы несправедливо – некоторые, например, очень сообразительны, в то время как другие с трудом могут открыть банку фасоли. Печальная реальность такова, что большинство из моих пациентов получили очень ограниченное школьное образование и могут даже не обладать элементарными навыками, например, не все умеют хорошо писать. Они импульсивны по натуре, и, как правило, не планируют свои преступления заблаговременно и скрупулезно. Если уж на то пошло, в их жизни вообще почти нет места перспективному планированию. Я никогда не верил, что более длительные сроки тюремного заключения испугают преступников и они откажутся от преступления.

Впрочем, не важно, что именно было причиной эмоциональной и физической неуклюжести Эдриана, но марихуана, которую он употребил в то утро, и ломка от опиатов однозначно не улучшили ситуацию: он неверно оценил высоту, неловко приземлился и сломал ногу.

С психологической точки зрения он до сих пор был склонен связываться с неподходящими людьми, был неспособен управлять своими финансами, занимал прокриминальную позицию, ему была свойственна импульсивность, склонность к совершению правонарушений и употреблению наркотиков.

Следующим было отсутствие приспособляемости. По его словам, у него не было «плана Б», он просто сидел там со своим «мешком добычи» и думал, что с этим делать. Затем он решил «выбросить его», чтобы отрицать совершенное ограбление. Я же подозреваю, что он, скорее всего, просто увидел, как друг выходит из аптеки, и решил проявить щедрость.

Его арестовали довольно быстро. Да, к вам домой после кражи со взломом полиция не приходит в ту же минуту, но вот в почтовом отделении с включенной сигнализацией, особенно когда преступник со сломанной ногой сидит в десяти метрах от входной двери и ожидает ареста, полицейские оказываются очень быстро. Как только приехала полиция, вышел начальник почты и «повалил его на землю», подозреваю, в тот момент, когда этого никто не видел. Затем преступника отвезли в ближайшую больницу, а остальное вы знаете.

Но, несмотря на всеобщее счастье, предстояло принять другое решение. Эдриан совершил новое преступление, и, в то время как предыдущее преступление привело к постановлению о госпитализации, на этот раз не было никаких причин, по которым она была необходима теперь. Я ненадолго привез его обратно в Лейквью-Хаус, но усомнился в целесообразности его пребывания там.

Следующим шагом стало обращение в магистратский суд, но, поскольку пациент совершил серьезное преступление, дело передали в Королевский суд. Он признал себя виновным, а затем мне пришлось написать отчет, чтобы проанализировать варианты вынесения приговора. Я сказал суду, что, хотя у него шизофрения, она недостаточно серьезна, чтобы пациент нуждался в стационарном лечении, и повторную госпитализацию я не рекомендовал.

Тогда суд поступил так, как поступают со всеми людьми, которые грабят почтовые отделения. Его отправили в тюрьму[55].

К этому времени всякое счастье полностью испарилось. Эдриан очень расстроился из-за того, что попал в тюрьму.

– Я перестану принимать эти гребаные лекарства.

Прокуроры, похоже, намекали, что любой, у кого есть хоть капля мозгов, не выпустил бы его из больницы, поскольку стало совершенно очевидно, что он совершит повторное преступление. Ну, один из них сказал про меня, что я «в лучшем случае неосторожен, а в худшем – безрассуден…» Судить других всегда легко и просто.

Меня действительно задело, что начальство попросило меня пересмотреть все решения об отгулах по разделу 17 в моем отделении.

«Кто знает, кого он выпускает…»

К тому же у начальника почты случился посттравматический синдром.

– Я только что поставил ему диагноз, – воскликнул Энтони, возникнув в дверях моего кабинета. – Его адвокаты попросили меня составить отчет, чтобы изучить психические последствия этого происшествия. – Он улыбнулся. – Я думаю, что все, должно быть, произошло из-за того, что начальник задержал преступника до прибытия полиции. Ты же знаешь, он настоящий герой.

– Может быть, мне следовало предвидеть, что это произойдет.

– Бен, – ответил он, – ты знаешь, что есть способ остановить все побеги и все повторные преступления.

– Просвети меня, Энтони.

– Никогда никому не давай «отгулов» и никогда никого не отпускай, – подмигнул он мне.

Иногда ему нравилось притворяться обозревателем Mail, но это было скорее прикрытием, за которым он прятал свои либеральные ценности.

Эдриан попал в тюрьму. Примерно через месяц он сдержал свое слово и отказался от лекарств. Закон о психическом здоровье не применяется в тюрьмах, только в больницах, так что у него было полное право прекратить прием лекарств, как только он того пожелал.

Две недели спустя он обвинил тюремных надзирателей в попытке отравить его еду, поэтому отказался есть. Один охранник присел рядом с ним, чтобы выяснить, что происходит, и Эдриан ударил его по голове, за что его поместили в изолятор. К тому времени, когда я его увидел, он вырвал уже бóльшую часть своих волос.

– Ему нужно в больницу, – сказал я тюремному врачу.

– Как скажете, – ответил он, как будто эта мысль никогда не приходила ему в голову.

Итак, мы оформили документы на его перевод, но у нас не оказалось свободных мест в больнице Святого Иуды, поэтому мы отправили его в частную клинику в 200 километрах, в Мидлендсе[56]. Такие учреждения продают свои койки Национальной службе здравоохранения.

Я позвонил им через неделю после того, как его туда положили. Эдриан напал на трех сотрудников. К нему приходила полиция, и они, похоже, не были слишком заинтересованы в передаче дела в суд.

– Они ничего с этим не сделают.

– Мне здесь нравится, – сказал мне Эдриан, его голову забинтовали, чтобы он перестал вырывать волосы. – Я никого не знаю.

Он имел в виду, что не знает никого из дилеров, и люди не обращаются к нему постоянно, чтобы купить или продать наркотики. Я дал несколько советов по поводу его лечения, а затем поехал обратно в Лондон.

Я поговорил с нашими управленческими командами, а затем написал в местный фонд в Уэст-Мидлендсе. «Если мы сможем перевести Эдриана в ваш район, – предположил я, – у него будет больше шансов избежать употребления наркотиков в будущем». Я поинтересовался, есть ли какие-нибудь птицефабрики, на которых он мог бы работать, и на мгновение задумался, не ограбил ли именно он мистера Бейнбриджа много лет назад. «В любом случае в Уэст-Мидлендсе должен быть кто-то, желающий переехать в Южный Лондон. Мы можем поменяться пациентами».

Все это не так глупо, как кажется на первый взгляд. Когда кто-то вроде Эдриана выходит из тюрьмы или больницы, он может стать исправившимся персонажем, но важно, чтобы никто не знал о его прошлом. Друзья и приятели часто вовлекают бывших преступников в употребление наркотиков или преступную деятельность, и я понимаю, как трудно, должно быть, оставаться в стороне. Хорошо, что мы стараемся относиться к окружающим людям как к родным, но иногда все же нам нужно делать обратное. К сожалению, в Уэст-Мидлендсе либо не было психически больных преступников, употребляющих наркотики, либо, если и были, они не хотели переезжать в Южный Лондон. Что, впрочем, неудивительно: цены на наркотики в Лондоне – это сущий кошмар.

Итак, я вернулся в отделение в Уэст-Мидлендсе, где лечился Эдриан, отчасти потому, что хотел спланировать его возвращение в Лейквью-Хаус, а отчасти для того, чтобы подготовить отчет, пытаясь побудить суд выдвинуть обвинения уже в пяти случаях нападения на персонал.

В общем, за шесть месяцев я ездил в Уэст-Мидлендс четыре раза. В итоге мы вернули Эдриана в Лейквью. Стало ясно, что он никогда не получит послебольничный уход в Мидлендсе. Ему так и не предъявили обвинения в дальнейших нападениях. По какой-то причине это не отвечало общественным интересам.

Он вернулся к нам, мы стабилизировали его психоз, а затем я отправил его обратно в тюрьму, чтобы он закончил отбывать наказание.

И угадайте, что произошло. Он перестал принимать лекарства шесть недель спустя.

– Мне они не нужны. У меня наркотический психоз, а не шизофрения, – твердил он тюремному врачу.

Мы должны найти какой-то лучший способ решения проблемы. Необходимо сделать так, чтобы заключенные с тяжелыми психическими заболеваниями продолжали получать лекарства, вместо того чтобы наблюдать за рецидивом их заболевания после того, как они откажутся соблюдать режим лечения.

Эдриан метался между больницей и тюрьмой в течение всего срока заключения, а затем его выпустили на свободу. В итоге он получил лекарства в форме уколов, ордер на лечение по месту жительства и метадон. Он все еще время от времени употребляет героин, но с тех пор, как начал принимать метадон, серьезных преступлений не совершал. Интересно, скольких еще людей, подобных Эдриану, можно уберечь от ежедневных преступлений, бандитских выходок и грязных игл, если дать им опиаты, которых они жаждут?

Почему бы не дать им героин?

Войну с наркотиками можно вести на двух фронтах. Прекращение импорта важно, но именно конечный потребитель поддерживает бизнес-модель в рабочем состоянии. Чем раньше мы дадим героин людям, которым необходимо его употреблять, тем лучше. Я говорю не о «наркотиках для всех», а о целенаправленном употреблении героина людьми со сформировавшейся зависимостью.

Я ожидал, что миссис Бейнбридж умрет в ту ночь, когда я «накачал» ее опиатами. Я лечил ее болезнь и знал, что лекарство может сократить ее жизнь.

ЗАВИСИМОСТЬ – ЭТО БОЛЕЗНЬ, И НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ, ПОЛУЧИВШИЕ ГЕРОИН ПО ПРИЧИНЕ СВОЕЙ БОЛЕЗНИ, УМРУТ. НО БОЛЬШИНСТВО – НЕТ.

С ними все будет в порядке. И лекарство будет чистым, и игла будет чистой. Таким образом, они не заразятся ВИЧ и гепатитом, у них не появятся абсцессы, и не придется платить долги торговцу наркотиками, и Эдриану не нужно будет грабить почтовое отделение, и у начальника почты не будет посттравматического расстройства, и налогоплательщику не придется тратить деньги на лечение Эдриана в больнице, или на пребывание в тюрьме, или и то и другое.

И может быть – это только предположение – миссис Бейнбридж в таком случае могла бы отправиться в кругосветное путешествие со своим мужем.

Катание на лыжах с Губкой Бобом: стероидная ярость

Я люблю кататься на лыжах. В детстве брат купил мне несколько пластиковых досок, которые прикручивались к старым ботинкам из магазина армейских принадлежностей, и мы научились кататься на склоне холма в Дербишире.

Местный фермер оснастил свой трактор веревкой, и мы могли использовать его в качестве импровизированного подъемника. Приходилось хвататься за веревку и стараться не вывихнуть плечо, когда нас тащило по камням, коровьим лепешкам и глыбам снега.

Руки у нас болели, вздувались от мозолей и были облеплены коркой замерзшей грязи, но мы были такими счастливыми, какими только могут быть дети.

Можете представить себе мое волнение, когда годы спустя я поднимался по леднику во французских Альпах – в кабинке с маленькими сиденьями, вмещавшей только двух человек среднего роста. Грязи не было, мозолей на руках тоже не было, но зато пара очень дорогих лыж блестела на солнце, ободряюще покачиваясь в держателе, пока мы медленно, очень медленно поднимались вверх.

На такой высоте трудные пациенты, кричащие на тебя люди и вообще любое насилие отступают куда-то, кажутся очень далекими, и это одна из причин, по которой мне нравится бывать в горах. Мой сосед по кабинке, Эван, остановился в том же отеле-шале, что и я. Я познакомился с ним накануне вечером за ужином. Тогда вместе собрались совершенно незнакомые люди.

Я уже упоминал, что я довольно высокий. Так вот, если моя отличительная особенность – «высокий рост», то Эван был чем-то вроде огромного плато, немного похожего на Губку Боба Квадратные Штаны в человеческом обличье. Его толстые руки торчали горизонтально откуда-то, где, как я полагал, шея соединялась с телом.

Мы разговорились – трудно избежать разговора с соседом по подъемнику, когда вы сидите так близко друг к другу, что ваши ноги касаются его, тело наклонено вперед и вы пытаетесь дышать по очереди, чтобы не вдыхать, когда выдыхает ваш попутчик. Потому что, я думаю, он съел слишком много слишком запашистого сыра.

– Чем ты занимаешься? – спросил Эван.

Я подождал, пока рассеются сырные и алкогольные пары, и обдумал, что сказать. Иногда возникает дилемма, что ответить на такой вопрос. «Доктор» звучит хорошо, но за этим неизменно следует вопрос: «Какой вы врач?» – или, если совсем не повезет: «У меня какие-то фурункулы в паху. Как вы думаете, что это такое? Вот, я могу показать».

Промелькнула мысль, не притвориться ли мне климатологом или продавцом подержанных автомобилей, но, учитывая, что я слишком много выпил прошлым вечером, я решил, что честность – лучшая политика, и надеялся, что он не спросит меня, применяю ли я психиатрические штучки в разговоре с ним.

– Я психиатр, – не без труда произнес я, пообещав себе, что больше никогда не буду есть камамбер и пить красное вино.

Эван ничего не сказал, что оказалось приятным сюрпризом, но он выглядел немного смущенным. Затем мне пришло в голову, что из вежливости было бы неплохо спросить его, чем он занимается, помимо того, что поднимает и опускает большие гири в тренажерном зале. Никто не может выглядеть так, как Эван, если не поднимает и не опускает тяжести.

– Я работаю в спортзале, – сказал он.

– Это объясняет твое телосложение, – сказал я.

– Телосложение? – ответил он уже не так дружелюбно.

Позже он признался, что подумал, не был ли это подкат со стороны гомосексуала. Еще не зная о его очень четких и не совсем позитивных взглядах на гомосексуальность, я понимаю, что следующей репликой только усугубил проблему.

– У тебя действительно большие мускулы, – объяснил я.

Он не ответил, но его взгляд был весьма красноречивым. Позже я узнал, что именно это выражение лица, которое возникло у Эвана в тот момент, часто предвещает неминуемое насилие. К счастью, Эван не был моим пациентом, во всяком случае пока, но именно он познакомил меня с миром анаболических стероидов. Позвольте мне с самого начала заверить вас, что стероиды, которые вы принимаете от астмы, не являются анаболическими, которые так любят некоторые культуристы. Продолжайте спокойно пользоваться своими ингаляторами.

Потом я улыбнулся ему и попытался стянуть перчатку, чтобы посмотреть, сколько из семнадцати минут до вершины еще оставалось.

– Что ты делаешь? – подозрительно спросил Эван, очевидно не в силах разглядеть мою руку из-за своих перекачанных грудных мышц.

– Осталось десять минут, – сказал я больше себе, чем ему, и попытался выполнить сложный маневр – снова надеть перчатку. – Чем ты занимаешься в спортзале? – спросил я, смотря из окна на зияющую подо мной пропасть.

– Я тренирую людей, учу, как поднимать тяжести.

Я всегда с недоверием относился к тренерам, но мне интересно, сколько времени требуется, чтобы научиться говорить: «Поднимай, опускай осторожно и не переусердствуй». Возможно, я чего-то не понимал, и, как оказалось, так оно и было. В течение следующих пяти минут Эван расслабился и стал говорить не замолкая. Он предоставил мне подробный анализ силовых тренировок, аэробных и анаэробных стратегий, физиологии, пищевых добавок, а затем описал свои собственные диетические требования, которые, казалось, включали тонны белка и ничего больше. Он, очевидно, забыл о вчерашней вечеринке с сыром и вином.

Я действительно впечатлился его знаниями, которые дотягивали до осведомленности профессионального физиолога, а затем он сказал мне, что только начал «складывать пирамиду».

– Складывать пирамиду? – спросил я и рискнул, осторожно, снова посмотреть вниз на скалы под нами.

Слова «складывать пирамиду» относились к использованию анаболических стероидов. В течение четырех или пяти недель он сначала употреблял один стероидный препарат, затем два, потом три. Итак, на вершине пирамиды ты принимаешь огромные дозы нескольких анаболических стероидов, чтобы набраться сил, а затем уменьшаешь дозу в течение следующих четырех или пяти недель, давая организму шанс оправиться от адского натиска.

Я прочитал кое-что из американской литературы, описывающей то, что называют «обратной анорексией, или бигорексией» у бодибилдеров. Это разновидность дисморфофобии, при которой человек чувствует себя тощим и слабым и часто избегает социальных контактов. К сожалению, стероиды не просто вызывают рост мышц, они разрушают печень, уменьшают яички и, если вы женщина, меняют голос, стимулируют растительность на лице, облысение по мужскому типу и клиторомегалию[57]. Поищите это слово самостоятельно, но, если вы не хотите испортить историю запросов в гугле, так и быть скажу: все, что заканчивается на «-мегалия», значит что-то огромное.

Это всего лишь физическая составляющая. Что касается психологического состояния, то тут тоже не без изменений: люди становятся злыми и враждебными и склонными к психозу. Для этого даже придумали термин – «стероидная ярость».

– Я становлюсь очень нервным, когда принимаю стероиды, – признался Эван.

Я снова выглянул в окно, прикинул, что склон находится в 30 метрах подо мной, и лениво подсчитал, что мне потребуется чуть меньше двух с половиной секунд, чтобы упасть туда, и лететь я буду со скоростью больше 80 километров в час. Всегда полезно знать, какие у тебя есть варианты, и я считаю оценку рисков приятным развлечением.

– Например, когда я становлюсь реально параноиком, – продолжал он, – то, что ты делал своей рукой, это означало бы, что ты считаешь меня странным…

Если подумать, 80 километров в час – это не так уж ужасно, и если там сугроб…

– …и мне бы не понравилось, если бы ты сказал, что я педик, – добавил он, просто чтобы дополнить картину. – Мне бы это совсем не понравилось…

На этом этапе я прекратил мысленные расчеты, и, хотя коллеги по работе могут биться об заклад, что я никогда никого не анализировал, признаюсь, что в тот момент я был близок к анализу Эвана и его активного отвращения к гомосексуальности.

Однажды я лечил «натурала», осужденного за убийство. Я знал, что он натурал, потому что он непрестанно твердил, насколько натуральным натуралом он был. Тридцатью годами ранее, по его словам, он отдыхал в палатках с другим мужчиной, к которому его, конечно же, нисколько не тянуло. Они решили вместе просмотреть несколько журналов для геев, а затем тот другой мужчина необъяснимым образом начал приставать к нему. Мой пациент, естественно, возразил, потому что был натуралом, ну вы понимаете, а потом убил того мужчину.

– Ну я натурал, – объяснил он на всякий случай, если я вдруг что-то пропустил и добавил: – Что еще я мог сделать?

Как будто убийство было единственным, совершенно разумным ответом.

Я посмотрел на Эвана. Это чрезмерная компенсация и желание показаться мужественным из-за подавленных гомосексуальных побуждений?

К счастью, я только подумал об этом, но ничего не сказал. Я держал рот на замке, и, вероятно, именно благодаря этому мы оба благополучно добрались до вершины. Мы наконец оторвали свои конечности друг от друга, выбрались из кабины, я прикрепил свои дорогие ботинки к не менее дорогим лыжам и хорошо покатался.

Кстати, по чистой случайности это оказалась та же трасса, на которой я когда-то уже катался на лыжах с Майком. Помните, вы встречались с ним раньше на страницах этой книги – тогда, когда наш учитель биологии сказал, что нам, возможно, придется пересмотреть карьерные перспективы. Теперь Майк – врач общей практики и несостоявшийся чемпион по лыжным гонкам, который также приехал со мной в Дербишир и уничтожил тут не одну пару перчаток, пока катался.

Я тогда катался на лыжах не очень хорошо и попросил у Майка совета. Несмотря на то что сначала он отнесся к моей просьбе несколько настороженно, он все же дал мне пару ценных советов.

– Просто притворись, что ты хороший лыжник, – сказал он.

Я попытался вникнуть в суть сказанного…

– Ну, знаешь, больше сгибай колени, преувеличивай свои движения, будь похожим на лыжника Франца Кламмера.

И вот теперь я оглянулся через плечо на Эвана и увидел, что он не очень хорошо катается. Он мог бы разорвать меня на части как Кинг Конг, его тело отлично приспособилось к перемещению тяжелых грузов на короткие расстояния, а вот аэробные способности были сведены на нет безумным режимом тренировок.

Я согнул колени и расслабился, наклонившись вперед, преисполнившись духом великого горнолыжника Франца и совершая лучшие повороты в своей жизни.

Майк был прав. Я умел кататься на лыжах.

– Бен, – сказал Энтони, сразу заставив меня подумать, что он чего-то хочет. – Можно на пару слов? – Он вошел в мой кабинет и довольно неловко встал рядом со мной. – Я беспокоюсь об одном пациенте. – Его голос звучал неуверенно, что было совсем на него не похоже. – Ну, он угрожал мне, на самом деле довольно конкретно, и я хотел бы знать, не мог бы ты взять его на себя.

Энтони был не из тех, кто уклоняется от вызова. Он славился серьезностью, и за те десять лет, что мы были коллегами-консультантами, он ни разу ни о чем не просил.

– Конечно, – сказал я, вспоминая, как давно проверяли готовность моей домашней сигнализации. – Расскажи мне о нем.

Мы обсуждали это дело в течение следующей недели, и я прочитал его карту. Пациента звали Саймоном, ему было тридцать пять лет, и он работал швейцаром. Он пытался убить свою жену, но ей повезло, и после двадцати ножевых ранений в предплечья, грудь и живот она чудом осталась жива. Он находился в охраняемом отделении больницы Святого Иуды для обследования перед вынесением приговора.

Я обсудил его случай с Элейн, получил ее согласие, а затем мы перевели его в наше отделение. Я планировал встретиться с ним во время обхода.

ПСИХИАТРЫ ОБЫЧНО НЕ ПРИХОДЯТ В ПАЛАТУ К ПАЦИЕНТАМ И НЕ САДЯТСЯ К НИМ НА КРАЙ КОЙКИ. КАК ПРАВИЛО, МЫ СИДИМ В КАБИНЕТЕ, И К НАМ САМИ ПРИХОДЯТ.

В Лейквью мы используем комнату рядом с главным коридором, чтобы можно было видеть отделение, а пациентам было видно врача. Комната современная, функциональная и достаточно большая, чтобы примерно четырнадцать человек могли усесться за большой стол посередине. Она звукоизолирована двумя толстыми слоями стекла с жалюзи для уединения. Примерно два раза в год кто-нибудь напоминает, насколько прочно стекло. Иногда пациенты пытаются пробить его. На прошлой неделе это была чашка чая. Во время первой части обхода я отвлекся, выглядывая из этого аквариума и смотря на Саймона. Я смотрел на то, как он двигался, на уровень его активности, на то, как он держал себя и как взаимодействовал с персоналом и другими пациентами.

Потом Элейн пошла за ним. Сначала он повернулся к окну позади себя, как будто хотел поправить прическу, а затем сунул руку в карман брюк и держал ее там явно больше времени, чем необходимо.

Я не пожал ему руку, когда он вошел.

– Наконец-то у меня есть человек, кому я могу доверять. Я не думаю, что доктор Франклин понял меня.

Расположение и очарование. Лесть и обольщение.

Он продолжил и сказал мне, что не хочет говорить о предполагаемом преступлении.

– Это трудно. Я не хочу повторять все это снова. Для меня это очень тяжело.

Жертвенность и отклонение. Контроль.

– Расскажите мне о докторе Франклине, – попросил я. – Почему вы так разозлились на него?

– Я не злился, он просто задавал глупые вопросы.

Преуменьшение, перекладывание вины.

– Вы перепрыгнули через стол в палате, и вас пришлось удерживать трем медсестрам. Одна из них сломала руку.

Он пожал плечами.

– Я ей руку не ломал. Она просто неуклюжая.

Вот ублюдок.

– Похоже, эти вопросы каким-то образом задели вас.

Саймон оскалил зубы и набрал полную грудь воздуха, а затем медленно выдохнул. Он заставлял нас ждать его следующего слова. Пациент почесал подбородок и выглянул в окно. Я подумал, что он, вероятно, психопат. Казалось, все сводилось к контролю.

– Я не хочу, чтобы он присутствовал при разговоре, – сказал Саймон, указывая на медбрата рядом со мной.

– Почему? – поинтересовался я.

– Спросите его. Он такой же, как доктор Франклин.

Саймон встал, задвинул свой стул обратно под стол и ушел. Я повернулся к медбрату рядом со мной, который удивился такому повороту событий.

– Я был с доктором Франклином, когда Саймон перепрыгнул через стол, но у него никогда не возникало проблем со мной.

– О чем они говорили, когда он разозлился?

– Доктор Франклин расспрашивал о его сексуальной жизни. Он странный. Он всегда, кажется, проверяет себя… Ну знаете, как он это делал, прежде чем вошел сюда. – Медбрат указал на свою ширинку. – Иногда, по ночам, мы слышим его через дверь. Он кричит, чтобы мы заткнулись, но в отделении в это время действительно тихо. Послушайте, док, мы собираем деньги для Грейс – в сестринском кабинете нужно подписать открытку.

Я пошел и положил немного денег в коробку. Ее коллеги еще не знали об этом, но Грейс, медсестра, которая «неуклюже» сломала руку, решила уволиться.

– Я возвращаюсь к секретарской работе в больнице, – сказала она мне всего за день до этого. – Здесь все почти то же самое, но я уже второй раз получаю травму… Я никогда не видела, чтобы кто-то был таким разъяренным.

Моя следующая встреча с Саймоном произошла три дня спустя. К тому времени я уже составил представление о нем. В прошлом у него случалось несколько антисоциальных проявлений, но ничего серьезного. В подростковом возрасте у него были проблемы с управлением гневом, но это вряд ли объясняло его преступление и недавнее поведение в отделении. Он обошел отделение и сел напротив меня. Пациент злился с самого начала.

– Так, значит, вы с ним разговаривали?

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете, что я имею в виду; вы говорили с ним, с доктором Энтони Франклином.

– Я говорил с ним неделю назад, – честно ответил я.

– Не говорите мне этого, я слышал, что вы говорили.

– И что же я говорил?

– То же, что сказала моя жена, то же, что сказал доктор Франклин.

На мгновение он стал похож на Эвана, что ехал тогда со мной в горах на подъемнике, так что я автоматически начал рассчитывать свои риски.

Саймон был швейцаром – эвфемизм для обозначения вышибалы. Он пытался убить свою жену. Он угрожал и пытался напасть на коллегу; медсестра из-за него сломала руку в рукопашной схватке и уволилась. У него наблюдались некоторые психологические черты, указывающие на антисоциальное поведение. И, судя по рассказу медбрата, вполне возможно, что пациент страдал галлюцинациями. И почему он все время «проверял себя», что бы это ни значило?

Я закончил разговор так быстро, как только мог, и попросил, чтобы команда по сдерживанию была готова к моей следующей встрече с ним. Мы решили принять меры предосторожности и использовать для бесед другое помещение, комнату с такой тяжелой мебелью, что ее нельзя просто бросить в кого-то.

Встреча сразу началась не очень хорошо. Пациент сел, засунул руку в карман брюк и сердито посмотрел на меня.

– Перестань менять мое расписание! (Он вдруг перешел на «ты»). Я, черт возьми, подам на вас всех в суд. Почему вы все тут так поступаете со мной? Доктор Кейв, не сомневайся, я выберусь отсюда и найду тебя. Я убью тебя и твою семью.

«Просто притворись, что ты хороший психиатр, – подумал я про себя. – Не отвечай на угрозу. Абстрагируйся».

Саймон встал и подошел, чтобы взять стул. Я догадывался, что может вот-вот произойти, и мысленно перебрал все предметы, которые пациенты бросали в меня за эти годы: диктофон, ручка, несколько медицинских карт, два кувшина с горячей водой, часть двери, кий для бильярда и два шара (красный и синий), растение в горшке…

Это было похоже на игровое шоу GenerationGame, когда вещи, которых вы никогда не хотели, проплывают мимо вас по конвейерной ленте.

Теперь Саймон попытался поднять стул, сконструированный так, чтобы его нельзя было просто опрокинуть.

А потом…

Саймон швырнул в меня этот немыслимо тяжелый стул. Он сделал это как толкатель ядра, который делает свой лучший бросок.

Я вспомнил, как заведующая больницей пришла ко мне в кабинет спросить моего совета, ткань для мебели с каким рисунком они должны заказать.

– Клетка или елочка? – спросила она, показывая образцы.

– Елочки вызывают мигрень, – заключил я. – В любом случае я дальтоник, и у меня нет вкуса.

Мы получили чек на ткань в клетку, которая, согласно рекламному объявлению, должна была «отвечать всем условиям вашей безопасной среды». Предполагалось, что ткань будет износостойкой и хорошо отмываться. Это важно для больницы.

К сожалению, Саймон явно оказался гораздо сильнее, чем предполагал дизайнер этого конкретного стула, когда в своей студии где-нибудь в Хокстоне под бокал Совиньона и кусочек пирога с заварным кремом делал набросок будущей модели.

Клетчатый узор ткани теперь был в непосредственной близости от моего лица, что было, прямо скажем, тревожно. Сетчатка глаза должным образом сообщила затылочной доле о вторжении в мое поле зрения, затылочная доля выдала несколько предупреждающих сообщений, а височная доля вызвала некоторые неприятные ассоциации с отрезанным языком, что было совершенно бесполезно и на самом деле только запутало ситуацию. К счастью, моторная кора головного мозга быстро сориентировалась и послала предупреждение о клетчатой угрозе практически каждой мышце моего тела, что заставило меня сначала присесть, как Франц Кламмер на лыжах, а затем прыгнуть…

РАЗДАЛСЯ ГЛУХОЙ УДАР, И 75-КИЛОГРАММОВЫЙ КЛЕТЧАТЫЙ СТУЛ ПРИЗЕМЛИЛСЯ ТАМ, ГДЕ Я СТОЯЛ ВСЕГО МГНОВЕНИЕ НАЗАД. ЗА НИМ ПОСЛЕДОВАЛИ ЕЩЕ ОДИН УДАР И КРЯХТЕНИЕ – ЭТО Я ПРИЗЕМЛИЛСЯ НА ДРУГОМ КОНЦЕ КОМНАТЫ.

В комнату ворвалась бригада сдерживания, и Саймон оказался на полу. Медбратья держали его за руки-ноги. Один из них следил за его дыханием и ртом, а второй вводил шприц в верхний квадрант ягодицы.

Его крики «Я, мать вашу, убью вас всех!» постепенно стихли, поскольку комбинация седативных и антипсихотических препаратов возымела желаемый эффект. Тогда Саймону впервые ввели лекарство насильно. После я назначил ему регулярные инъекции антипсихотических препаратов. И осмотрел одного из медбратьев, который ушибся при сдерживании.

– Не думаю, что ты что-то сломал, – успокоил его я, – но лучше сходи в неотложку. У тебя будет чертовски большой синяк.

Следующий сеанс с Саймоном состоялся на следующий день. Он лежал плашмя на кровати, все еще в одиночной камере.

– Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, не делай этого со мной.

– Что не делать, Саймон?

Это может показаться странным, но, вероятно, два или три раза в год наступает подобный момент, который все объясняет. Момент, когда все встает на свои места. И я вот-вот переживу еще один такой момент откровения. Я их действительно люблю.

– Ты работаешь с ней, – сказал он.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Ты превращаешь меня в женщину, – сказал он.

Я посмотрел на четырех сотрудников в комнате и увидел еще четверых снаружи. Я опустился на корточки так, чтобы мои глаза оказались на его уровне.

– Расскажи мне об этом, – попросил я, и он рассказал.

Это началось примерно полгода назад, когда он впервые попробовал анаболические стероиды. Он проиграл в драке возле ночного клуба и решил, что ему нужно набраться сил. Он изменил питание, разработал строгий режим тренировок и купил множество пероральных и внутримышечных стероидов. Результаты оказались впечатляющими, его мышечная масса увеличилась на много килограммов.

– Я никогда так не работал, – сказал он мне. – Мне это понравилось. Я вроде как влюбился в себя.

Но, закончив первый цикл приема стероидов, Саймон впал в депрессию и почувствовал себя не в своей тарелке.

– Я не смог тренироваться должным образом, – признался он.

Саймон разозлился из-за этого, и к третьему циклу «укладки пирамиды» он стал фактически импотентом.

– Мои яйца начали становиться меньше, – сказал он. – Она забирала мое мужское достоинство.

Он начал расспрашивать свою жену о том, что она с ним делает, а затем услышал, как супруга обсуждает его импотенцию с одной из своих подруг.

– Я не мог этого вынести, – сказал он, садясь на кровати. Он сказал мне, что один из его приятелей по спортзалу предложил ему попробовать немного кокаина.

– Это поможет тебе держать свой член в тонусе, – сказал он.

К своей четвертой пирамиде он прибавил около пятнадцати килограммов, и у него начала развиваться атрофия яичек. Он довел себя до импотенции и занимался самолечением с помощью кокаина.

ГОЛОСА ПОЯВИЛИСЬ, КОГДА ОН НАЧАЛ УМЕНЬШАТЬ ДОЗУ СТЕРОИДОВ.

Галлюцинации сказали ему, что он меняет пол; его уменьшающиеся яички просто подтверждали то, что говорили голоса. Он чувствовал себя все более и более подавленным, поэтому употреблял все больше кокаина.

Мы перевели Саймона из одиночки через сорок восемь часов. Он начал принимать антипсихотические препараты и добился значительного прогресса. Как только пациент стал достаточно стабильным, он начал беседовать с психологом. Что было почти предсказуемо. Он не был уверен в своей ориентации и признался в бисексуальных наклонностях.

К моменту суда он уже три месяца принимал лекарства и чувствовал себя хорошо. А мне предстояло написать судебный отчет. Я потратил на это целую вечность. Я утверждал, что у пациента был психоз, вызванный наркотиками. Хотя он явно впал в психоз, когда пытался убить свою жену, юридически он не был душевнобольным. Он знал, что делает, и знал, что это неправильно.

Суд заслушал все доказательства и вынес ему приговор, который отражал тяжесть преступления – в конце концов, это было покушение на убийство. Он сел в тюрьму, но, вероятно, благодаря отчету приговор оказался менее суровым, чем мог бы быть. Пациент получил на несколько лет меньше, чем обычно дают в таких случаях.

Как только он завязал с наркотиками и его психоз взяли под контроль, он стал довольно приличным парнем.

– Док, то, что я сказал о желании убить вас. Простите, я не это имел в виду, вы же знаете.

– Я знаю, – ответил я. – Вы были больны.

Теперь я хорошо умею кататься на лыжах – и всего на долю секунды, в тот момент, когда стул летел в мою сторону, я представил, как Франц Кламмер мог бы чувствовать себя на пути к победе. Всего на краткий миг я подпрыгнул достаточно высоко, чтобы увидеть, как выглядит гений – я сам был Кламмером, который первым пришел к финишу. Затем стул с глухим стуком упал на пол, и теперь мне кажется, что я снова притворяюсь. Мы все притворяемся перед самими собой, но мне интересно, чувствует ли Эван хоть иногда, что притворяется больше, чем большинство людей.

Эван, если ты читаешь это, возможно, пришло время принять себя таким, какой ты есть.

И полегче со стероидами!

Два Иисуса и Мухаммед

Когда я работал в службе по борьбе с наркозависимостью, недалеко от почтового отделения, у меня было два пациента, партнера, оба употребляли героин. Это было в учреждении Национальной службы здравоохранения, предоставляющем амбулаторное лечение людям с зависимостью от наркотиков или алкоголя. У этой пары всегда все получалось хорошо – успех был частью их бизнес-модели. Я использую термин «бизнес-модель» в широком смысле. Мои пациенты заходили в элитные магазины и выходили оттуда с меховыми шубами, солнцезащитными очками, изысканными винами – короче говоря, с любыми предметами роскоши, которые имеют высокую стоимость при перепродаже на рынке.

– Что самое дорогое вы украли? – спросил я.

– Ах! – воскликнул мужчина с нежностью, как будто вспоминал о дне, когда стал партнером в своей юридической фирме. – Это был день, когда я вышел из «Хэрродс» с целой кучей Versace. – Он сделал паузу, предавшись воспоминаниям. – Один из продавцов придержал для меня дверь – я сказал тогда, что товар отозвали из-за брака.

Затем, после минутного раздумья, он сказал мне, что завязал с кражами. Должно быть, я улыбнулся или что-то в этом роде, потому что он довольно настойчиво повторил, что действительно завязал.

– Мы ходили в церковь. Я хочу креститься. Знаете, покаяться во всех моих грехах.

Его партнерша сняла свою лыжную куртку Berghaus, самую крутую – ту, которую я хотел, но не мог себе позволить, – и потянулась, чтобы взять его за руку. Я увидел старые шрамы на руке там, куда она делала уколы.

– Послушайте, – сказал я, – вам обоим нужно сделать заверенные образцы документов, и тогда я смогу выдать вам рецепты. Я буду держать вас на ежедневном контроле, пока не уйду в отпуск.

– Едете кататься на лыжах? – спросил мужчина.

Это было в январе.

– Да, – ответил я, уже сожалея, что вступил в личный разговор, и опасаясь, как бы они не нашли мой адрес и не ограбили мой дом, пока меня не будет.

Мужчина посмотрел на женщину, которая кивнула ему в ответ.

– Послушайте, доктор, вас не заинтересует одна из этих курток? – Он взял Berghaus своей подруги. – Ваша… – он указал на вешалку на двери, – …ну, она, кажется, немного вышла из моды.

Я оглядел пациента с ног до головы. Его ботинки были дороже моих, брюки Armani, рубашка Boss, а его кожаная куртка… Думаю, пройдет несколько лет, прежде чем я смогу купить себе такую дорогую вещь.

Я подписал им рецепты и, встав, чтобы уйти, взял и накинул свою старую лыжную куртку TKMaxx за 45 фунтов стерлингов. Она была какого-то тусклого оливково-коричневого цвета, как будто я только что скатился с илистого берега. Не часто встретишь такие уродливые вещи.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал мужчина. Я подождал, и он довольно скоро пояснил. – Если бы вы взяли куртку Berghaus, думаете вы, мы бы использовали это, чтобы шантажировать вас. Мы бы не стали этого делать. Точно не теперь, когда мы обрели Бога.

– На самом деле мне очень нравится моя… – Я посмотрел вниз в поисках названия марки, но увидел только какую-то закорючку. – Я очень люблю свою куртку.

Первым подарком, который я получил от пациента, оказалась бутылка вина. Ее подарил мне слепой мужчина с тромбозом глубоких вен. Я помог ему освоиться в отделении, рассказал, какой тут вид из окна – к сожалению, прямо под окном оживленная кольцевая развязка, – и заставил его подержать дозатор с антикоагулянтами, поиграть с кнопками, чтобы научиться ими пользоваться. Это было лучшее вино в моей жизни.

Я не говорю, что у каждого, кто употребляет героин, есть свои планы… хотя на самом деле это именно то, что я хочу сказать… но я действительно думаю, что Генеральный медицинский совет должен придумать правило, согласно которому врачи могут принимать подарки только от милых людей, которые лечились от зависимости.

В интересах полной прозрачности я должен признаться, что однажды я принял бутылку виски от пациента, употребляющего наркотики, которого лечил в отделении с низким уровнем безопасности в больнице Святого Иуды. У него была ужасная судьба, он многое пережил – тяжелое детство, как у большинства моих пациентов, потом он попал в беду, был осужден за грабеж, заболел шизофренией, лег в больницу и заболел раком. А ему было всего двадцать два.

Я направил его к онкологам, после того как у него случился припадок в отделении. Тогда мы впервые поняли, что проблема действительно существует. Ему назначили какое-то лечение, но было слишком поздно что-то делать: болезнь не удалось остановить. Метастазы пошли в мозг, опухоли продолжали расти.

Ему некуда было идти, у него не было ни семьи, ни близких, поэтому мы встретились с ним, и он попросил разрешить ему умереть в отделении. Мы стали его семьей.

За неделю до его смерти у нас закончилось одно из его лекарств. В тот момент он принимал коктейль из препаратов, уменьшающих боль и страдания. Одним из лекарств по иронии судьбы был кетамин – наркотик, что он употреблял в те времена, когда чувствовал себя хорошо и грабил людей. Впервые я услышал о медицинском применении кетамина от знакомого врача, которая использовала его в своей работе в вертолетной службе спасения.

– Вам нужен психиатр, который готов к перелетам и командировкам? – спросил я ее во время званого ужина.

Оказалось, нет.

Когда она прибывает на место крупной автомобильной аварии, крушения поезда или подземной катастрофы, ее задача – определить, кого можно спасти и стабилизировать, и работать с пожарными командами, чтобы вытащить людей из-под обломков.

– Вот когда мы используем кетамин, – сказала она мне.

– Я думал, что это наркотик для вечеринок. Галлюциноген, психоделик.

– Это так, но благодаря кетамину я могу сделать необходимое, чтобы вытащить пострадавшего из машины после аварии, и он не будет возражать. – На этом этапе нашей беседы, казалось, все за столом навострили уши и слушали. – Это действительно хорошее обезболивающее, – продолжила она, немного углубившись в технические подробности для психиатра, – и оно не угнетает дыхание, что хорошо, когда у человека гипотензия, а я ампутирую его…

К счастью, в этот момент подали основное блюдо. Это была баранья нога. Никогда еще я не чувствовал такой солидарности с вегетарианцами…

Итак, поняв, что в отделении закончился кетамин, дежурная медсестра позвонила мне и спросила, что делать.

– Я позвоню в аптеку, – сказал я.

Просто чтобы вы представляли всю картину, я в тот момент ходил по магазинам с Либби, моей второй женой. Мы были в Блюуотере, «идеальном месте для идеального шопинга и досуга, для отдыха всей семьей» с «поразительной архитектурой».

Как и у большинства мужчин, у меня есть определенные особенности. Помимо того что у меня волосатые уши и я не умею «писать, как все нормальные люди», я не люблю ходить по магазинам. Поэтому, когда моя жена пошла в «Джон Льюис», я, в отсутствие какого-либо легкодоступного наркотического средства, сидел в «Кафе Неро» и пил кофе.

– Итак, мне нужен кетамин… – сказал я своему очень услужливому аптекарю по телефону. Подозреваю, что в тот момент я был тем самым человеком, «который слишком громко разговаривает в утреннем поезде, когда едет на работу»… – Запас на две недели, я полагаю. Я не уверен, что он продержится более того… Да, морфий мне не нужен, у нас его много.

Затем Либби вернулась, бросила рядом свои покупки и пошла за мятным чаем. Я проводил ее взглядом к прилавку, а потом огляделся и понял, что все пялились на меня.

Все присутствующие были довольно сердитыми, а молодой человек в углу выглядел так, словно собирался подойти и поболтать со мной.

Я взял покупки Либби и пошел к прилавку.

– Лучше возьму что-нибудь на вынос, – пробормотал я. – Я думаю, меня приняли за торговца наркотиками.

Пациент с опухолью головного мозга умер неделю спустя. Я видел его каждый день.

– В жизни я не сделал ничего хорошего. К чему об этом рассказывать?

Это была большая потеря. Я выслушал историю его жизни и попытался найти в ней что-то хорошее. Когда ему было семь, он сделал своей маме открытку на день рождения.

– Я украсил ее. Я действительно гордился ею.

В двенадцать лет он выиграл в забеге на 100 метров на школьной спартакиаде. А в семнадцать у него родился ребенок. Он знал его мать всего неделю, а сына видел раз в год – буквально несколько раз.

– Он великолепен, – сказал он мне, – он живет со своей матерью. По крайней мере, у меня не было шанса испортить ему жизнь.

Я кивнул. Так оно и было на самом деле. Хорошая открытка, короткий забег и случайный секс. Больше и сказать-то нечего. Ему нужен был священник, а не психиатр. Я, кстати, предложил позвать ему священника, но он не захотел.

– Никто не знает меня лучше, чем вы, – ответил он, и не ошибся.

За день до смерти он попросил разрешения выйти на улицу. Одна из медсестер провела его по территории и отвела через дорогу в «Макдоналдс». Он вернулся с дюжиной «Биг Маков» и раздал их другим пациентам. Мне он протянул бутылку виски «Беллз», которую купил в магазине на углу.

Затем у него случился упадок сил, и рано утром он умер. Последняя запись сидевшей с ним медсестры гласила: «Пациент спокоен».

Я отнес бутылку «Беллз» Элейн, и она положила ее в свой ящик, чтобы сохранить до рождественской вечеринки для персонала. Прах умершего вернули в отделение, и капеллан больницы, сам мусульманин, запланировал небольшую поминальную службу на следующей неделе, чтобы пациенты и персонал могли попрощаться, а потом было решено развеять прах на территории.

– Ты скажешь несколько слов, Бен? – спросил капеллан.

Несколько дней спустя Мухаммед, пациент с психозом и легкими проблемами с обучаемостью, спросил, где его друг.

– Ваш друг? – спросил я.

Он только что вернулся в мое отделение из службы интенсивной психиатрической терапии.

– Он умер, – ответила медсестра, сидевшая рядом со мной. – Соболезную. Мы говорили вам, когда вы были в одиночной палате, – вы, вероятно, не помните. Вас перевели в тот день, когда он умер.

Мухаммед с минуту сидел неподвижно, пытаясь осознать это.

– Он купил мне «Биг Мак», – грустно сказал он. Медсестра протянула ему салфетку. – Он всегда был добр ко мне.

Именно это я и сказал на поминальной службе. Он был добрым человеком. Так оно и было на самом деле. Ничто другое, казалось, не имело такого большого значения.

Месяц спустя в то же отделение поместили Кита Томсона. Ему было двадцать семь, он работал в строительной отрасли и был квалифицированным штукатуром. По выходным он любил ходить на рыбалку. Его арестовали на заправочной станции: он бросал спички в заправлявшегося водителя и пытался устроить пожар, когда приехала полиция.

На протяжении многих лет он употреблял множество наркотиков, которые брал на улице. Он начал с марихуаны, в подростковом возрасте попробовал МДМА и ЛСД и остановился на амфетаминах – они стали его фаворитом. Проблема заключалась в том, что наркотический психоз не прошел у него даже через два месяца, а к тому моменту мы эффективно лечили его от шизоаффективного расстройства. У него были галлюцинации, будто Бог разговаривал с ним, и сильный религиозный бред.

– Я как будто возвращался домой, – объяснил он мне, – когда впервые принял метамфетамин в кристаллах[58], я не мог поверить, насколько это здорово. Мне он нравится больше, чем крэк. Он более предсказуем и в любом случае эффект длится дольше.

– Итак, Кит, – начал я, – что произошло тогда на заправке?

– Иисус, – сказал он, но в его голосе не было ни гнева, ни огорчения.

– Простите, Кит, я сказал что-то, что вас расстроило?

– Я не расстроен, – ответил Кит. – Я Иисус.

– Иисус? – спросил я, пытаясь понять услышанное.

– Да, – сказал он. – Иисус.

– Иисус? – спросила хмурая медсестра рядом с ним, та, что носила распятие.

– Да, Иисус, – подтвердил «Иисус». – И-и-сус.

– Иисус, – кивнул психолог. – Вы хотите, чтобы мы называли вас Иисусом?

– Да, – сказал «Иисус», блаженно кивая.

Мы поговорили еще минут десять, и я завершил встречу.

– Я не уверен, что поджечь автозаправочную станцию – это то же самое, что опрокинуть столы в храме[59], – заключил я, – но давайте поговорим еще немного на следующей неделе.

«Иисус» безмятежно кивнул и вышел из комнаты.

– Я не собираюсь называть его Иисусом, – сказала медсестра с распятием на шее. – Это кощунственно.

– Ну, давайте пока выполним его пожелание, – сказал я. – Он очень нездоров. Давайте сделаем тест на наркотики. Кто следующий?

– Мы должны навестить Альберто, – сказала медсестра.

Альберто попал в больницу за то, что вытащил своего соседа из квартиры, а затем ударил его ножом в руку. Он некоторое время находился под моим присмотром и начал принимать лекарства. У него все шло довольно хорошо, и мания преследования начала отступать.

– Как у вас дела? – поинтересовался я.

– Я устал, – ответил он. – Я не спал всю ночь, потому что «Иисус» проповедовал. Он никогда не затыкается.

«Ах, – подумал я. – Это не просто имя – он еще и действует в соответствии со своими убеждениями».

Медсестра зачитала мне некоторые заметки за вчерашний вечер.

– Здесь сказано, что вы подрались с ним.

Он помедлил с ответом, а потом сказал:

– Это правда. Я сказал ему, что меня зовут Иисус, и он просто набросился на меня.

– Вас зовут Иисус? – спросил я, заглядывая в его карту.

– Альберто Иисус. Но здесь я называю себя просто Альберто. Так проще.

Я кивнул в знак согласия.

То, как мы себя называем, похоже, имеет большое значение. Однажды я лечил человека, который хотел быть известным как «Повелитель воинов». Медсестры покорно называли его «мистер Повелитель воинов». Когда он попросил нас называть его Стивеном, мы поняли, что ему стало лучше.

«Вы, кажется, немного расстроены, мистер Повелитель воинов».

«Вам дать успокоительное на ночь, мистер Повелитель воинов?»

Однако в этой ситуации у медсестры возникли реальные проблемы с тем, чтобы называть пациента как-нибудь иначе, чем Кит. Предложение называть его Иисусом ее оскорбило.

– У него психоз. Почему вы не можете уступить? – спросил я ее.

Но ее это не убедило, она продолжала называть его Китом, и каждый раз, когда она так делала, он начинал злиться.

К несчастью для всех, Альберто в этот момент решил проявить ту сторону своего характера, которую мы ранее не замечали. Я мог бы охарактеризовать его поведение как озорство, но, учитывая, что он был серьезным преступником с психическим заболеванием и высоким показателем психопатии, то, как он себя вел, было не так уж безобидно. В следующий раз, когда Альберто зашел в палату, он совершенно точно увидел беспокойство медсестер, потому что их снова попросили называть пациента (ранее известного как Кит) Иисусом. В общем, Альберто тоже захотел, чтобы и его называли Иисусом.

– Итак, я больше не хочу, чтобы меня называли Альберто. Я хочу, чтобы меня звали Иисус, – объявил он.

Я застонал про себя.

– Это мое настоящее имя, – сказал он беззаботно.

Я посмотрел на медсестер и спросил:

– Как насчет Иисуса первого и Иисуса второго?

Но у них были просто каменные лица, особенно у той, что с распятием. В последнее время я заметил, что все больше сотрудников ходят недовольными.

– Ну, а как насчет Иисуса из Южного Лондона и Иисуса из Южной Америки? – рискнул я, но все посмотрели на меня еще более злобно.

Иисус из Южной Америки (он же Альберто) вел себя настойчиво, и его просьба быстро превратилась в требование, а затем письмо адвоката сделало ее приказом.

На самом деле медсестры не слишком напряглись из-за его просьбы, хотя, возможно, он сделал все, чтобы разозлить их.

– Это его имя, – объяснили они.

– Так почему же вы возражаете против просьбы Кита называть его Иисусом? – спросил я. – Это выбор, и к тому же выбор, продиктованный психозом. Если бы он хотел, чтобы его звали Мэри, мы бы отнеслись к этому с уважением.

Несмотря на все это, казалось, никого не беспокоило присутствие в палате пациента по имени Мухаммед, того самого человека, который помог мне с надгробной речью.

Я решил поговорить с капелланом в надежде, что он поможет во всем разобраться.

– Сложная ситуация, – признал он, хотя я заметил, что он-то как раз называл Иисусами их обоих. – Но я советую делать все, что они хотят, – сказал он мне, протягивая чашку кофе. Он был вдумчивым человеком, и я ценил его советы. – Ну, я бы не хотел использовать какие-то ужасные имена типа Сатаны. В остальном я не против. Я слышал, как ты сказал, что имена не важны, – я знаю, ты не это имел в виду, но имена важны. Мы носим их и становимся теми, кем нас называют. Иисус, мир ему, был хорошим человеком. Как я могу возражать против того, чтобы люди христианского происхождения брали его имя? Пусть это принесет ему радость.

В общем, в результате я назначил первому «Иисусу», то есть Киту, клозапин: другие лекарства просто не действовали на него. И, к счастью, скоро ему стало лучше, и однажды он решил, что его снова зовут Кит.

Иисус Альберто оказался более упрямым, потому что, хотя его болезнь легче поддавалась лечению антипсихотическими препаратами, он также был асоциальным человеком, и лечение психоза не сильно улучшило его отношения с медицинским персоналом. Он пробыл в системе дольше, чем мог бы, и в конце концов его выпустили из больницы по решению комиссии.

Пока оба пациента жили в отделении вместе, они несколько раз ругались, и я думаю, что второй Иисус чаще побеждал первого. Мы обязаны защищать наших пациентов в соответствии с Законом о медицинском обслуживании 2014 года, поэтому в Службу защиты поступило несколько сообщений о первом Иисусе и насилии второго Иисуса, что привело к нескольким телефонным звонкам с настойчивыми вопросами.

Вскоре после начала приема клозапина я привел первого Иисуса в палату, чтобы обсудить прогресс в его лечении. Он все еще сильно бредил и обычно начинал свою проповедь, когда другие хотели ложиться спать. Я спросил его об Иисусе Альберто. Он наклонился вперед и покачал головой.

– Этот человек думает, что он Иисус, он совершенно сумасшедший.

Позже, во время того же обхода, капеллан пришел навестить меня.

– Я беспокоюсь о Мухаммеде, – сказал он.

Я посмотрел на него и ждал продолжения, но его не последовало.

– Что случилось?

– Ну, он сказал мне, что Иисус приставал к нему с просьбой о деньгах. Он действительно не может о себе позаботиться.

– Подождите, уточните, вы имеете в виду Альберто? – спросил я.

– Нет, настоящего, – ответил он.

Я обнаружил, что попал в ловушку в стиле «Жития Брайана по Монти Пайтону». Ты смеешься, центурион?

Придя в себя, я прокрутил это в уме.

– Значит, настоящий Иисус преследует Мухаммеда?

Я мысленно вернулся к нему.

– Да, – сказал он с едва заметной улыбкой.

И как раз перед тем, как окончательно потерять самообладание, он успел сказать:

– Мир им обоим.

Дееспособность и смерть: Жил-был кривой человек

Первая аббревиатура, которую изучают в судебной психиатрии, – это ПБП. Расшифровывается она как «психически больной преступник», и таких в тюрьмах и больницах очень много. Но справедливости ради следует сказать, что у большинства преступников нет психических расстройств, и моя работа – отличать здоровых от больных.

ПЛОХИЕ ЛЮДИ ДОЛЖНЫ ПОПАСТЬ В ТЮРЬМУ ИЛИ БЫТЬ КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ НАКАЗАНЫ. ПСИХИЧЕСКИ БОЛЬНЫЕ НУЖДАЮТСЯ В ЛЕЧЕНИИ В БОЛЬНИЦЕ. ЭТО ДВЕ КРАЙНОСТИ, И НА САМОМ ДЕЛЕ МЫ ИМЕЕМ ДЕЛО В ОСНОВНОМ С ОТТЕНКАМИ СЕРОГО.

Часть III Закона о психическом здоровье посвящена взаимосвязи между преступностью и психическими заболеваниями и позволяет распределять людей в суд или в больницу для лечения. Но Закон о психическом здоровье распространяется только на больницы, поэтому нельзя использовать его для лечения против воли в тюрьме. Дееспособных заключенных нельзя лечить, если они этого не хотят.

Стоит отметить, что Закон о психическом здоровье в основном умалчивает о дееспособности – ваше личное понимание своего состояния ему не подчиняется. В некотором смысле это даже к лучшему. Например, если у кого-то аппендицит, сопровождающийся сильной болью в животе и отвратительным самочувствием, то с вероятностью в сто процентов человек пойдет к врачу и ему вырежут эту штуку.

Но если вы слышите голоса, говорящие вам, что врач установил вам в мозг устройство слежения, которое контролирует ваши действия, то вряд ли вы захотите обратиться к врачу и уж тем более последовать его совету.

Один из моих пациентов в больнице Святого Иуды, шеф-повар по имени Адам, часто кричал на меня во время обхода, жалуясь именно на эту проблему. Он верил, что в детстве ему в мозг хирургическим путем подсадили устройство слежения.

– Это сделали, пока мне удаляли миндалины.

В детстве он не проснулся сразу после операции, а годы спустя ему в голову пришла такая вот мысль – это называется бредовое воспоминание.

Это «устройство слежения» заставило его ударить мать, а затем идти по шоссе, время от времени бросаясь в поток машин. В конце концов он сбросил тротуарную плитку с автомобильного моста, и она чуть не попала в машину под ним. Водителю пришлось свернуть на обочину. К счастью, никто не пострадал, но вообще его действия могли привести к чьей-нибудь смерти.

– Это устройство контролирует то, что вы делаете? – спросил я.

– Ты издеваешься? Ты знаешь, что да, ты же врач, ты, мать твою, сам часть этого.

Это «устройство» также вызывало у него головные боли и необычные ощущения в голове. Иногда он слышал, как люди, управлявшие им, говорили о нем.

Его семья сообщала, что всего полгода назад он был милым молодым человеком, а потом приревновал свою девушку и подумал, что она пытается убить его, пока он спит. Однажды вечером он пришел домой, слишком много выпив, и сказал, что нашел пустой шприц, которым его девушка делала ему укол.

Его родители решили, что он пьян, что было для него нехарактерно, но он взял отвертку из отцовского гаража и попытался воткнуть ее себе в кожу головы с целью извлечь устройство слежения. Адам сдал все анализы крови, и я направил его на сканирование мозга. При обследовании не нашли ничего необычного. Он попросил показать ему снимок, и я так и сделал.

– Его сделали невидимым, – сказал он, глубоко вздыхая. – Теперь мы никогда не сможем его вытащить.

Он не употреблял наркотики и не принимал лекарств, которые могут вызвать психоз. К сожалению, в отсутствие какой-либо другой видимой причины стало ясно, что у него шизофрения. И это был хрестоматийный пример шизофрении.

– Адам, – обратился я к нему во время обхода палаты, – я бы хотел, чтобы вы принимали лекарства.

Он покачал головой.

– Я надеялся, что ты не часть этого. Не может быть, блин, чтобы я слушал твою брехню о контроле разума. И, если ты попытаешься сделать мне укол, я подам в суд.

Он сказал почти то же самое и на следующий день, и через день. Медсестры сделали все возможное, чтобы умаслить его и убедить принять лекарство – «мы закажем пиццу», – но он не сдавался.

Если бы не Закон о психическом здоровье, возможно и даже вполне вероятно, что он тихо жил бы себе и жил со своим хроническим психическим заболеванием и причинял вред другим. Он не был плохим парнем – он был порядочным человеком, и между его болезнью и случаем, когда он чуть не убил водителя на трассе М1, имелась четкая функциональная связь.

Некоторые другие мои пациенты – полная его противоположность. У них не так много возможностей начать жизнь с чистого листа, и у многих из них «плохое» поведение начинается задолго до болезни.

В результате неоднократного отказа Адама принимать лекарства ему пришлось давать медикаменты насильно. Я попросил нескольких медсестер подержать его, прижать к полу, а затем ввел ему антипсихотические препараты.

Я ПЕРВЫЙ, КТО СКАЖЕТ, ЧТО ВНУТРИМЫШЕЧНОЕ ВВЕДЕНИЕ ЛЕКАРСТВ БЕЗ СОГЛАСИЯ ПАЦИЕНТА – НЕПРИЯТНАЯ ВЕЩЬ, И ДЕЛАТЬ ТАК СЛЕДУЕТ ТОЛЬКО В КРАЙНЕМ СЛУЧАЕ, КОГДА НИКАКАЯ СИЛА УБЕЖДЕНИЯ НЕ ПОМОГАЕТ.

У меня на стене в кабинете висит картина Генри Кокберна. Она называется «Успокоенный» – художник изображает себя на полу комнаты, где ему дают лекарство. Это жестокая картина и напоминание о том, что принудительное лечение следует применять только тогда, когда все другие варианты исчерпаны. Я также знаю, что такое лечение необходимо проводить осторожно, используя только одобренные методы. Но что мне еще больше не нравится, что еще больше беспокоит меня, так это когда какой-нибудь плохо информированный телеведущий считает принудительное лечение изначально неправильным.

«Они прижали меня к полу и что-то вкололи. Это неправильно. Это жестокое обращение».

Да, права пациентов важны, жизненно важны, но также важно и их право на лечение. Мягкое убеждение и просвещение о необходимости приема лекарств не всегда срабатывают, и именно тогда необходим напористый подход.

«В больнице заявили, что лечение проводилось в соответствии с Законом о психическом здоровье».

ЗАКОН О ПСИХИЧЕСКОМ ЗДОРОВЬЕ ПОЗВОЛЯЕТ МНЕ ЛЕЧИТЬ ЛЮДЕЙ НЕЗАВИСИМО ОТ ИХ ЖЕЛАНИЯ, И ИМ СТАНОВИТСЯ ЛУЧШЕ, ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ БОЛЬШИНСТВУ ИЗ НИХ.

В общем, теперь вы уже поняли, что психиатрия сильно отличается от других отраслей медицины. Если, например, у вас проблемы с сердцем, только вам решать, консультироваться ли с кардиологом и следовать ли его совету.

Если вы понимаете свои проблемы, способны помнить о них достаточно долго, чтобы взвесить все плюсы и минусы, а затем прийти к обдуманному решению и сообщить о нем, тогда вы дееспособны.

Все, что вам нужно сказать, – это: «Нет, я не хочу этого лечения», и кардиолог оставит вас в покое. Врач может подумать, что вы идиот, раз отказываетесь от лечения, может пугать вас сердечным приступом, который может привести к смерти, но так или иначе вас оставят в покое.

Я столкнулся с подобным, будучи ординатором, когда только начинал работать в хирургии. Я получил письмо с жалобой от некоего Саймона Хьюза, бывшего в то время членом парламента от Бермондси. Я очень разволновался, получив письмо из Палаты общин. Один из его консультантов был госпитализирован и находился под моим наблюдением перед трансуретральной резекцией простаты. Это процедура, во время которой хирург извлекает предстательную железу вверх по уретре через длинную трубку, которая проходит посередине полового члена. Я зарегистрировал его, объяснил процедуру и предложил подписать форму согласия.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Что вы собираетесь сделать? – воскликнул он, слушая рассказ о том, как уролог будет удалять его простату. – Я думал, что лечусь от катаракты. Не могли бы вы заняться моими глазами?

– Боюсь, уролог что-то перепутал, – объяснил я. – Лучше доверьте свои глаза офтальмологу.

Оказывается, он обращался к урологу по поводу некоторых проблем с мочеиспусканием примерно в то же время, когда ходил и к офтальмологу по поводу катаракты. Когда его пригласили на операцию, пациент решил, что речь о глазах, – он был уверен, что с его простатой все в порядке и в операции она не нуждается.

Как только мы разобрались с проблемой, он даже посмеялся над забавной ситуацией, и я выписал его из больницы и вычеркнул из списка операций в тот день.

В письме от Саймона Хьюза говорилось, что мой пациент был горько разочарован тем, что его «операцию по удалению катаракты» отменили в последний момент. Я почувствовал некоторое раздражение и отправил в ответ свое самое вежливое письмо с объяснением ситуации. Концепция того, что представляет собой дееспособность, тогда не была так хорошо сформулирована, но, по сути, я описал все основные моменты.

Пациент неправильно понял письмо с приглашением прийти на операцию и подумал, что его пригласили в больницу по поводу катаракты. Я рассказал, почему на самом деле назначили операцию, и он, казалось, все понял – короче говоря, он не был сумасшедшим. И он, безусловно, казался способным обдумать или взвесить информацию и достаточно четко изложить свои пожелания.

– Можете засунуть трансуретральную резекцию простаты себе в задницу, – сказал он мне, как только вставил зубные протезы.

Я воздержался от комментариев и написал ответ уважаемому Саймону Хьюзу, и мне пришло любезное письмо из его офиса с благодарностью за разъяснения. После этого он получил и мой голос.

Итак, мужчина, который отказался от операции, был вполне дееспособен. Он понял проблему, удерживал внимание на ней достаточно долго, чтобы принять решение, взвесил все плюсы и минусы и сообщил о своем решении. Если человек не в состоянии выполнить хоть одну из этих задач, значит, он недееспособен.

На данный момент, вопреки мнению многих людей, врачи не заставляют другого человека давать согласие за пациента – это нельзя сделать за взрослого. Если вы не знаете пожеланий пациента и у вас нет постоянной доверенности, врач действует в его интересах.

Если вы лежите в больнице без сознания с травмой головы и рядом нет никого, кто мог бы рассказать вашу историю болезни, оценка дееспособности может занять около пяти миллисекунд, прежде чем вас отвезут в операционную. Однако, если вы находитесь в невменяемом состоянии с небольшой перспективой выздоровления или вообще без шансов, оценка дееспособности может оказаться гораздо более сложной. Естественно, все никогда не бывает просто, и та или иная сложность может возникнуть в любой момент.

ПСИХИЧЕСКОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ МОЖЕТ ПОВЛИЯТЬ НА СПОСОБНОСТЬ ПОНИМАТЬ ПРОБЛЕМУ. ДЕМЕНЦИЯ, НАПРИМЕР, МОЖЕТ МЕШАТЬ ЗАПОМИНАТЬ ИНФОРМАЦИЮ, КАТАТОНИЯ МОЖЕТ ПОМЕШАТЬ ОБЩАТЬСЯ, А БРЕД МОЖЕТ НЕ ДАВАТЬ ПРИНЯТЬ ВЗВЕШЕННОЕ РЕШЕНИЕ.

Если вы психически нездоровы и считаете себя лучшим хирургом в мире, осыпанным в медицинском братстве почестями и призами, а при этом на самом деле вы пенсионер или парковщик, пусть и очень хороший, врачи и суд могут заинтересоваться вашим отказом от операции, например, на гангренозной ноге, потому что знают о ваших грандиозных заблуждениях и знают мнение настоящих врачей, которые уверены, что вы умрете в результате своего решения.

Этот сценарий в значительной степени соответствует нашей нынешней концепции дееспособности в случае больницы Бродмур.

Один человек, которого я, помнится, лечил, очень похожий на регбиста, сломал ногу. Он буквально выпрыгнул из отделения неотложной помощи. Я видел потом его бедро, торчащее из джинсов. Такова была тяжесть его маниакального состояния, вызванного наркотиками, – он принимал фенциклидин, или ангельскую пыль: у него не возникло ощущения травмы или боли, и он возражал против того, чтобы его отвезли в больницу к хирургу-ортопеду.

В этом случае Закон о психическом здоровье может позволить поместить его в больницу и лечить психическое расстройство, но именно Закон о дееспособности позволяет действовать в его интересах и сделать операцию на ноге, в которой он так отчаянно нуждается. Тогда все было для меня впервые: я сделал инъекцию галоперидола прямо посреди дороги возле травмпункта.

Другим беспокоящим меня пациентом был мужчина с шизофренией и диабетом, который упорно отказывался принимать лекарства от диабета. Уровень сахара в крови был очень высоким, и у него быстро развивались проблемы со зрением и почками из-за повышенной глюкозы. В итоге его лечили по программе Закона о психическом здоровье от шизофрении и по программе Закона о дееспособности от диабета. Мы удерживали его и вводили инсулин, потому что сам он не соглашался с тем, что у него диабет. Сам он считал, что достаточно употреблять яблочный уксус два раза в день – и будешь жить вечно.

Все это подводит меня к случаю Терри Роджерса. С закусками покончено, теперь пришло время для основного блюда. На самом деле в еде и была проблема. Терри перестал есть. Он уморил себя голодом почти до смерти, а его команда юристов настаивала, чтобы я сказал, что все в порядке.

Никто на самом деле не знал, почему он хотел умереть, но было общеизвестно, что он четыре раза выстрелил в свою дочь Шанель из дробовика.

– Это патовая ситуация, – сказал его адвокат. – Возможно, вы помните, как полиция разыскивала его.

После убийства своей дочери Терри «пустился в бега». Была проведена масштабная полицейская операция, в ходе которой сотни офицеров прочесывали местные леса, а затем кто-то один заметил его у обочины дороги.

– Нам нужно, чтобы вы оценили его дееспособность, – сказал адвокат. – Я полагаю, что вы делаете это регулярно.

– Да, – ответил я, – постоянно, – пытаясь убедить себя, что отправка домой пациента, который не хотел делать операцию на простате, инъекция человеку со сломанной ногой на улице и требование, чтобы диабетик получил инсулин, – это достаточный опыт. – Я сталкиваюсь с этим далеко не первый раз. Когда мне его навестить?

Без воды человек продержится около трех дней. Без еды – намного дольше, возможно, в районе месяца или двух, но это не точно.

Я СБИЛСЯ СО СЧЕТА, СКОЛЬКО ПАЦИЕНТОВ, КОТОРЫХ Я ОПРАШИВАЛ, СКАЗАЛИ МНЕ, ЧТО ОБЪЯВЛЯЮТ ГОЛОДОВКУ.

Мое полное безразличие к тому, что они пропускают завтрак, а иногда и обед, спасло много жизней.

– Понедельник на следующей неделе подойдет? – предложил я вариант.

Что ж, по крайней мере, у меня будет немного времени, чтобы изучить соответствующую литературу и рекомендации. Голодовки – это не что-то новое, но я, выросший в 1970-х, невольно ассоциирую их с ИРА[60], так что именно с нее я и начал. Долорес и Мэриан Прайс были заключены в тюрьму в 1973 году за кампанию по организации взрывов в Лондоне. Они не хотели сидеть в тюрьме в Англии, они хотели вернуться в Северную Ирландию, поэтому объявили голодовку.

Они похудели до опасного состояния, врачи в конце концов сказали: «Хватит!» – и Долорес с Мэриан стали кормить насильно. Я подозреваю, что никто не мог предвидеть последовавших за этим яростных дебатов.

Принудительное кормление – очень неприятное занятие. Чтобы пища попала желудок, нужно провести в пищевод специальную пищевую трубку через нос – сначала вверх, потом вниз. Нетрудно представить, насколько это сложно, когда человек не желает и сопротивляется – именно в таких ситуациях существует повышенный риск случайно воткнуть трубку в трахею. Легкие действительно не любят, когда в них попадает пища, а пищевод и трахея находятся по соседству друг с другом. Каждый раз при глотании нам нужно перемещать пищу по верхней части дыхательных путей, чтобы она достигла пищевода. Это действительно серьезная ошибка проектирования. Бог что-то напортачил с этим.

В конце концов в ответ на протесты по поводу обращения с сестрами Прайс, министр внутренних дел Великобритании Рой Дженкинс объявил в июне 1974 года, что голодающих больше не будут кормить насильно. Но было одно важное условие: они должны быть «в здравом уме».

В марте 1975 года Комитет по этике Всемирной медицинской ассоциации согласился с позицией Роя Дженкинса и объявил, что принудительное кормление неэтично. Это судьбоносное решение стало известно как «Токийская декларация» и объясняет, почему в 1980 году, а потом в 1981 году членов Временной ИРА в тюрьме Мейз не кормили насильно во время их голодовок, хотя они требовали, чтобы с ними обращались как с политическими заключенными. Маргарет Тэтчер настаивала, чтобы с ними обращались как с преступниками.

Бобби Сэндс был первым из десяти умерших представителей Ирландской республиканской армии.

Сейчас ситуация стала еще более странной. Если я нахожусь в медицинском центре тюрьмы и вижу, как заключенный берет веревку и пытается повеситься, я должен вмешаться. Я бы и не задумывался, я бы просто помешал. Если понадобится, я бы поддерживал тело, пока не придет подмога, чтобы помочь человеку дышать. Я бы позвал на помощь и, если бы мог, перерезал веревку. Я делал это дважды, и оба мужчины выжили.

Думаю, что любой разумный человек поступил бы так же. Если человек стоит над железнодорожным полотном с таким видом, словно собирается прыгнуть, любой порядочный человек придет на помощь. Любой нормальный человек не будет размышлять о дееспособности самоубийцы или о том, достаточно ли он в здравом уме, чтобы принять решение покончить с собой, любой из нас просто «поступит правильно».

Но есть или не есть – это дело другое. Когда Терри Роджерс решил прекратить есть, у него было предостаточно времени обдумать ситуацию. Мы могли бы поговорить с ним и хотели понять, почему он пытался заморить себя голодом. Мы могли бы попробовать выяснить, был ли он «в здравом уме».

Если бы он был не в себе, нам пришлось бы его лечить. Если бы он был в здравом уме, то все, что мы могли бы сделать, – это наблюдать, как он умирает.

Медленно.

Это странно для врача – наблюдать за медленным самоубийством. И, став свидетелем такого случая, могу сказать, что я понимаю медиков, которые настаивают на принудительном кормлении голодающих под присмотром.

Если убрать политический мотив, я думаю, все сводится к тому, верите ли вы, что существует такой феномен, как «рациональное» самоубийство.

С самого начала Терри не был симпатичным персонажем. Его первой жене, Терезе, едва исполнилось шестнадцать, когда они поженились, и вскоре после этого он сломал ей нос и ударил ногой в живот, когда она была на большом сроке беременности. После того как она сбежала, он подстерег жену в доме ее бабушки и дедушки и напал на нее с молотком-гвоздодером, проломив ей череп, сломав запястье и пальцы во время нападения, избив до потери сознания. Его признали виновным в тяжком преступлении и приговорили к восемнадцати месяцам тюремного заключения.

Затем он женился во второй раз, на Энн, матери Шанель. Тогда она описала, как он избил ее до бесчувствия, угрожал ножами и молотком и пытался задушить.

Почему он был таким жестоким, мы никогда не узнаем наверняка. Но члены его собственной семьи рассказывали о том, что его отвергла как родная, так и приемная мать, как он подвергался насилию в Борстале в подростковом возрасте и как вырос, ненавидя женщин.

Он не говорил со мной об этом в тюрьме. Когда я впервые пришел к нему, он вел себя безупречно вежливо, но на самом деле вообще не хотел разговаривать. Я спросил о голодовке, но он не захотел со мной общаться. Я пытался поговорить с ним, казалось, целую вечность. Даже его адвокаты не смогли убедить его поговорить и как-то взаимодействовать со мной.

Я НЕ МОГ ДАТЬ АДЕКВАТНУЮ ОЦЕНКУ ЕГО СОСТОЯНИЯ В ТЮРЬМЕ, ПОЭТОМУ МУЖЧИНУ ОТПРАВИЛИ В СОСЕДНЕЕ ОТДЕЛЕНИЕ СРЕДНЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ.

Он пытался покончить с собой, пока находился там, но, несмотря на это, никаких явных доказательств психической болезни у нас не появилось. Он говорил персоналу совершенно откровенно, что просто хотел вернуться в тюрьму с явным намерением объявить голодовку, чтобы воссоединиться со своей дочерью, которую жестоко убил. Он воздерживался от объявления голодовки, пока находился в больнице, опасаясь, что это истолковали бы как проявление психического заболевания. Заключенный сдержал свое слово, и, когда врачи решили, что он не болен психически и что может вернуться в тюрьму, будучи в «здравом уме», он почти сразу же снова объявил голодовку. К этому времени он пил только апельсиновый сок, но ничего не ел. Этого было достаточно, чтобы поддерживать работу кишечника.

Медленно, но неумолимо вес снижался.

Я пришел увидеть его снова, чтобы не было никаких сомнений, что он пребывает в «здравом уме», но ничего не изменилось. Он все еще хотел уморить себя голодом. В своем отчете о его состоянии я сказал, что не смог обнаружить никаких симптомов депрессии и он никоим образом не был психопатом. Что касается дееспособности, то он хорошо понимал, что делает. Ему было ясно, что, когда он вступил в последнюю стадию голодовки, он, вероятно, потерял рассудок, даже тогда он не хотел никакого вмешательства.

В последний раз, когда я видел его, ближе к концу, он действительно сошел с ума – он был сбит с толку и не знал, кто я такой. Он едва мог приподняться с кровати и явно был очень слаб. Это единственный случай в моей профессиональной карьере, когда я мог остановить чью-то смерть, но не сделал этого. Мужчина не был похож на «монстра», который дважды выстрелил в свою дочь, перезарядил пистолет и выстрелил еще дважды. Он выглядел как голодающий человек, который сам приговорил себя к смерти. Его вес снизился примерно до 45 килограммов. Я написал в суд, сказав, что, даже если судебный процесс состоится, обвиняемый не сможет присутствовать. Я сказал, что он умрет, вероятно, через неделю или около того.

И я оказался прав. Через несколько дней его сердце остановилось. Его так и не судили за совершенное преступление. Общество не получило возмездия.

КАК Я УЖЕ ГОВОРИЛ, ТРУДНО СТОЯТЬ В СТОРОНЕ И СМОТРЕТЬ, КАК КТО-ТО УМИРАЕТ ОТ ГОЛОДА. ЕСЛИ БЫ ОН БЫЛ ПСИХИЧЕСКИ БОЛЕН, Я БЫ ОСТАНОВИЛ ЕГО. ЕСЛИ БЫ ОН БЫЛ НЕДЕЕСПОСОБЕН, Я БЫ ОСТАНОВИЛ ЕГО.

Точно так же, как врачи не ожидали такой реакции на принудительное кормление сестер Прайс, я не ожидал такой волны критики от того, что Терри Роджерса не кормили насильно. «Он „обманул палача“», – написал один журналист. Воскресные газеты характеризовали его в основном в негативных выражениях. В одном из популярных таблоидов написали, что с таким же успехом врач (то есть я) мог бы дать ему пистолет, чтобы он застрелился, что это я (то есть врач) «позволил ему умереть». Другие говорили, что я должен был оставить его в живых, чтобы он предстал перед судом. Но думаю, что, если бы его осудили и посадили в тюрьму, та же самая газета тут же стала бы призывать к возвращению смертной казни.

На дознании начальница тюрьмы сообщила, что Роджерс сказал ей: «Я не заслуживаю того, чтобы мне не было больно». Присяжным на суде рассказали о словах, которые он написал в тюрьме Линкольна: «Я непоколебим в своем решении умереть. Мое намерение – быть со своей дочерью». Присяжным потребовалось менее получаса, чтобы вынести вердикт о том, что он покончил с собой.

Возможно, самые искренние комментарии давали те, кто знал его лучше всего. Тереза, его первая жена, выразила свой гнев по поводу того, что ему позволили объявить голодовку и тем самым решить свою судьбу. В телепрограмме «Замужем за убийцей» (WagTV / Сеть расследований преступлений) она сказала, что он лишился всех своих прав, когда убил Шанель, и его следовало насильно кормить, хотя бы для того, чтобы заставить жить с тем, что он сотворил.

В заявлении после расследования мать Шанель, Энн, сказала: «Я чувствую к нему ненависть – чистую, неподдельную ненависть». Позже она рассказала в той же телепрограмме «Замужем за убийцей»: «Я твердо верю в закон „око за око“. Месть. И она поглощает меня, как раковая опухоль».

Возможно, она больше, чем кто-либо другой, чувствовала, что ей не дали ответа на вопрос, почему Терри убил Шанель.

Я бы хотел ответить ей.

Я могу понять возмущение общественности, но правда не думаю, что мог или должен был сделать что-то еще, чтобы предотвратить его смерть.

Это был его выбор.

Я думаю, что для него было бы желательно предстать перед судом. Я понимаю, что доказательства нужно проверять, а вину – устанавливать, но единственным способом сохранить ему жизнь было бы лишить его власти над своим телом, и это упорная юридическая борьба, в которой трудно одержать верх. Здесь на карту поставлен принцип, и это больше, чем жизнь или смерть одного человека или потребность отдельного человека или общества в мести. Мне не понравился результат, но мне кажется, что мы, на свой страх и риск, отступаем от принципов. Решение позволить Терри Роджерсу умереть вызывало у меня отвращение, но мы должны придерживаться тех свобод, которые у нас есть, а свобода выбирать, как относиться к своему телу, является самой фундаментальной из всех.

Раскрытие информации: лучшее карри в мире

Существуют некоторые ограничения в отношении того, что можно рассказать своему врачу. Если вы придете на прием во вторник днем из-за неприятного першения в горле, а между делом поболтаете о джихаде и вашей предполагаемой миссии самоубийцы, не удивляйтесь, что после этого приема к вам придут представители спецслужб.

Врач должен довести подобную информацию до сведения спецслужб в соответствии с законодательством о терроризме. Жестокое обращение с детьми – это еще один подобный случай. Врачи обязаны сообщать о тревожных подозрениях относительно обращения с детьми, и тут обязанность хранить врачебную тайну отменяется автоматически[61].

Для врачей это своего рода дилемма, если пациенты признаются в том, чего действительно не стоило говорить. Перед началом опроса для судебно-медицинского отчета я обычно трачу несколько минут на обсуждение вопросов конфиденциальности. Хорошо объяснить какие-то основные правила. Если пациент хочет рассказать о рекреационном употреблении каннабиса, врач вряд ли станет звонить по этому поводу в полицию. Но, если ему скажут, что планируют убийство, все может быть немного по-другому, даже если медик признаёт важность врачебной тайны. Однажды на мое попечение в больницу Святого Иуды поступил пациент. Врачи в отделении неотложной помощи сказали, что у него была острая стрессовая реакция, и у коллег возникло опасение, что он покончит с собой.

ОСТРАЯ СТРЕССОВАЯ РЕАКЦИЯ – ЭТО ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ ПОСЛЕ ТЯЖЕЛОЙ АВТОМОБИЛЬНОЙ АВАРИИ ИЛИ ПРИ СИЛЬНОЙ УГРОЗЕ.

– Итак, скажите мне, что вас беспокоит, – попросил я мужчину, благополучно доставленного к нам и лежавшего теперь в палате.

– Ну, доктор, на самом деле ничего особенного. Просто маленький сексуальный грешок.

Такого ответа я никак не ожидал. Я всегда использовал термин «грешок» для обозначения небольшого недостатка, незначительной ошибки или личного снисхождения.

– Ну, мой крестник, ему десять, и он приехал погостить на прошлой неделе. И, ну… – он, казалось, скривился, – вы знаете, как это бывает.

– Нет, – сказал я. – Нет, я не знаю, как это бывает.

Судя по всему, его не очень заинтересовала моя речь о «пределах врачебной тайны».

И он продолжил рассказывать мне, насколько был подавлен.

– Ну, в последнее время я был очень подавлен, доктор. Я не спал, и похудел, и не мог сосредоточиться, я такой забывчивый, и сексуальное влечение сошло на нет.

Я не смотрел в «Википедии» о депрессии, но полагаю, что там пишут что-то подобное.

– Похоже на депрессию, – осторожно сказал я.

На его лице отразилось облегчение.

– О, вы так думаете, доктор?

– Определенно, – сказал я. – Я так понимаю, вы чувствовали себя так с тех пор, как ваш крестник приехал погостить?

Он снова заерзал. Обычно такое смятение признак нечистой совести, но не симптом депрессии.

– Что вы сделали?

– Ну, в некоторых культурах это совершенно нормально… – начал он.

Я одарил его таким взглядом, что ему ничего не оставалось, как рассказать мне, что произошло. Было совершенно ясно, что он надругался над своим крестником.

Я позвонил в полицию, и офицеры были очень рады услышать, что он у нас.

– Мальчик рассказал о произошедшем своему отцу, и нам уже выдали ордер на его арест – должно быть, последние несколько дней он останавливался в отелях.

Его арестовали на следующий день. Он очень удивился, когда в отделение пришла полиция. В этот момент, полагаю, он понял, что такое на самом деле острая стрессовая реакция. Честно говоря, я бы тоже испытал что-то подобное, если бы мне предстояло сесть в тюрьму на следующие пятнадцать лет.

– Но я болен, – воскликнул он, как будто это оправдывало его действия. – Это вы сказали им, что я здесь? – спросил меня он обвиняющим тоном. – Вы не имели права.

Если в рейтингах Google у любого судебного психиатра, который делает отчеты для суда, вы увидите оценку в одну звезду, имейте в виду, что это не всегда означает, что они плохие специалисты в своем деле. Это вам просто к сведению.

Я полагаю, что лет через десять он выйдет по условно-досрочному освобождению. И в этот момент власти могут захотеть, чтобы его осмотрел психиатр. «У меня была депрессия. Ничего страшного не произошло. У меня никогда не было любви, в которой я нуждался. Это я здесь жертва…»

Вот как работает система. Существуют некоторые законодательные нормы, которые требуют, чтобы врачи разглашали предоставленную им информацию.

НО НАРУШАТЬ ВРАЧЕБНУЮ ТАЙНУ ВСЕГДА НЕПРОСТО – ЭТО СЛОЖНОЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ И ЭТИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ.

Вот был случай в Соединенных Штатах в 1968 году: аспирант Калифорнийского университета по имени Просенджит Поддар познакомился с молодой девушкой по имени Татьяна Тарасова. Они встречались, но Татьяна решила сделать перерыв в отношениях. Поддар впал в депрессию, обиделся и начал преследовать ее. Он пошел на прием к психологу в университетский консультационный центр и сказал, что хочет убить Татьяну.

Справедливости ради следует сказать, что психолог связался с полицией кампуса и попросил, чтобы Поддара задержали. Они так и сделали, но молодой человек казался разумным, не пытался осуществить своих угроз, так что его быстро освободили.

А в октябре следующего года Просенджит ударил Татьяну ножом и убил ее. На тот момент единственными людьми, которые не знали о его угрозах, были Татьяна и ее семья.

Неудивительно, что родители жертвы затем подали в суд на психолога и других сотрудников университета. Первоначально дело развалилось, но в 1976 году Верховный суд Калифорнии постановил, что специалисты в области психического здоровья обязаны защищать предполагаемую жертву[62]. Это решение поставило общественную безопасность выше личной конфиденциальности.

Юридически ни одно из дел типа дела Тарасовой не имеет отношения к Великобритании, но события в нашей стране развивались примерно в том же направлении. Врачебная тайна остается важной составляющей, но иногда возникают исключительные случаи, когда раскрытие информации без согласия пациента может быть оправдано общественными интересами. Препятствие для разглашения без согласия является серьезным.

НО, КАК ПРАВИЛО, ЕСЛИ ВЫ РАСПОЛАГАЕТЕ ИНФОРМАЦИЕЙ, КОТОРАЯ, ЕСЛИ ЕЙ НЕ ПОДЕЛИТЬСЯ, МОЖЕТ ПОДВЕРГНУТЬ КОГО-ТО РИСКУ СМЕРТИ ИЛИ СЕРЬЕЗНОГО ВРЕДА, ТОГДА САМОЕ ВРЕМЯ ПОЗВОНИТЬ В ПОЛИЦИЮ.

Все это подводит меня к делу мистера Смита и письму, которое я получил от его адвокатов.

«Уважаемый доктор Кейв!

Пожалуйста, оцените состояние мистера В. Смита, который собирается обратиться в комиссию по условно-досрочному освобождению в начале следующего года. Его осудили одиннадцать лет назад после серии жестоких нападений на соседа, которые, как считалось, были совершены по расовым мотивам. Он выполнял всю работу, которая требовалась от него в тюрьме, и посещал семинар по управлению гневом, курс по навыкам мышления и группы для тех, кто злоупотребляет психоактивными веществами.

Пожалуйста, прокомментируйте, есть ли у него психическое расстройство и существует ли риск рецидива. В общем, будет ли он представлять значительный риск для общества, если его освободят».

В конце концов даже такие довольно опасные люди, как мистер Смит, ходатайствуют об условно-досрочном освобождении, и иногда заключение психиатра имеет огромное значение и решает, освободят преступника или нет. Половину – да, а половину – нет. Главный вопрос в том, продолжают ли они представлять значительный риск для общественности или уже нет.

Что здесь важно?

Я не хочу упрощать ответ, но думаю, что юридическая инструкция всегда должна основываться на том, что после освобождения мистер Смит будет жить рядом со свидетелем-экспертом. А если преступник живет по соседству, то на вещи начинаешь смотреть иначе.

Однажды мы с Джо пошли в местный кинотеатр. Как раз перед началом показа я почувствовал, что меня кто-то похлопывает по плечу, и обернулся.

– Это он. Я же говорил тебе, что это он.

Я узнал этот голос. Я вгляделся в людей сквозь полумрак, увидел двух своих пациентов из охраняемого отделения, помахал им рукой и вернулся к просмотру фильма.

– Кто это? – спросила Джо.

– Ну, тот парень слева отсидел пять лет за изнасилование, – прошептал я, – а потом у него начался психоз. Я планирую его выписку в следующем месяце. Тот, кто узнал меня, – это мой пациент из больницы. У него шизофрения, и на прошлой неделе я разрешил ему на день выйти из больницы без сопровождения.

– Может, пересядем? – спросила Джо.

– Не-а, – я покачал головой.

В конце концов мне предстояло жить с этими рисками всю оставшуюся жизнь, а не только в течение двух часов.

В последние годы комиссии по условно-досрочному освобождению стали горячей политической темой в связи с делом Уорбойса. Джон Уорбойс был осужден за нападение на нескольких женщин и стал известен как «Насильник из черного такси». Он получил срок, но через десять лет комиссия по условно-досрочному освобождению решила одобрить его освобождение, хотя и со строгими условиями. Затем решение об освобождении отменили после судебного разбирательства, когда против него выдвинули новые обвинения другие женщины. Он был повторно осужден и получил два пожизненных срока.

Общество не всегда одобряет решения об освобождении людей, совершивших серьезные преступления (или позволяет им морить себя голодом, если уж на то пошло), особенно когда решения основаны на показаниях экспертов. Несмотря на то что решение приняла комиссия по условно-досрочному освобождению, публичной критике в деле Уорбойса подвергся только эксперт. Именно эксперт ставит на карту свою профессиональную репутацию каждый раз, когда принимает решение или дает рекомендацию, противоречащую ожиданиям общества.

Когда я встретил мистера Смита, он выглядел старше своих шестидесяти лет – большинство заключенных выглядят старше своего возраста. Мы сидели в специальной кабинке со стеклянными стенами. Если бы между нами была решетка, это могла бы быть исповедальня.

– Извините, док, мне просто нужно успокоиться. Одна из надзирательниц помешала мне прийти вовремя этим утром, потому что подумала, что я употребляю наркотики. Ну что за сука. Я же не собирался сдавать мочу, а она вела себя так чертовски неуважительно, правильно?

Всегда трудно противостоять такому вступительному комментарию, поэтому я постарался начать заново.

– Вы ведь знаете, почему я здесь, не так ли? – спросил я, гадая, не пришел ли я к другому мистеру Смиту, параноику с проблемами в управлении гневом, который употребляет наркотики.

– Да, вы доктор, который собирается сделать отчет и вытащит меня из этой гадской дыры, чтобы я мог вернуться к жене, если она еще не свалила.

На краткий миг у меня мелькнула ужасная мысль, что он – нужный мне заключенный, а я – неправильный свидетель-эксперт.

«Мистер Смит – неправильно понятый человек преклонных лет. Он ценит свою частную жизнь и многое сделал для повышения своей когнитивной гибкости за долгие годы заключения. Он ценит семейную жизнь и с нетерпением ждет возвращения к любимой жене…»

Я посмотрел на мистера Смита и увидел большой государственный флаг Соединенного Королевства на его правом предплечье.

– Считалось, что обвинительный приговор был вынесен по расовому признаку?

Смит рассмеялся.

– Конечно, он был чуркой, но это не имело к этому никакого отношения. – Заключенный опять выругался, сказал мне, что исправился, и спросил, закончили ли мы, потому что ему нужно учить молодого парня боксировать. – В наши дни нужно думать о себе; здесь так много этих гадских иммигрантов, и это не расизм, а просто факт.

– Ясно, – сказал я.

Он принял мой ответ за согласие с его позицией, и это мне не понравилось. Но, когда вы находитесь в маленькой стеклянной кабинке с жестоким расистом-боксером и женоненавистиком, мой лучший совет – не спорьте с ним, соглашайтесь с его словами.

«Хотя мистер Смит по-прежнему испытывает законные опасения по поводу ситуации с иммиграцией, он уверяет меня, что насилие в прошлом не имело ничего общего с расовыми особенностями жертвы. Я рад сообщить, что он активно участвует в оказании помощи молодым уязвимым заключенным, поддерживая их в их спортивных начинаниях…»

Но я ничего не мог с собой поделать. Вместо того чтобы согласиться, я настаивал.

– Мистер Смит, моя задача – понять, почему вы напали на мистера Пателя много лет назад. Мне нужно знать, почему вы это сделали, и я должен сообщить в комиссию по условно-досрочному освобождению, если я пойму, что вы можете сделать это снова.

Мистер Смит посмотрел на меня с некоторой долей презрения.

– Все это неправильно, не так ли? Вы образованный человек, доктор, вы должны это видеть.

– Видеть что?

– Они берут верх. Мы отдаем им нашу страну. Посмотрите на подонков вокруг. Я не должен был оказаться здесь. Это, черт побери, моя страна.

– Что произошло между вами и мистером Пателем? – спросил я.

– Ничего, – сказал мистер Смит.

– В записях говорится, что вы сломали ему скулу бейсбольной битой, а затем облили его бензином.

Смит пожал плечами.

– Зачем вы это сделали?

Наступила пауза, которая длилась, казалось, целую жизнь.

– Я хотел преподать ему урок.

– Урок?

– Да, урок, – сказал Смит, его голос неуклонно повышался. – Чертов урок, который он никогда не забудет.

Люди толпились в коридоре рядом с нами.

«Заканчивай встречу, Бен, хватит».

Но я снова проигнорировал свой внутренний голос и продолжил.

– В заявлении потерпевшего говорилось, что мистер Патель думал, что вы сожжете его заживо.

Смит улыбнулся и стал менее возбужденным и более сосредоточенным, что меня пугало.

– Я бы хотел, мать вашу, чтобы так и было. Ему не следовало жениться на ней.

– Вы знали жену мистера Пателя? – спросил я, удивленный новым поворотом событий.

Смит кивнул.

– Мы вместе ходили в школу.

«Осторожно».

– Она вам нравилась?

– Да.

– Вы думаете, ей не следовало выходить за него замуж?

Смит промолчал, и, возможно, наступил краткий момент, когда у него был выбор стать кем-то другим. Он мог бы обдумать свой поступок. Он мог бы отказаться от убеждений о превосходстве белой расы, которые прикрывали его собственную ревность и неуверенность.

Я бы желал, чтобы он упал в мои объятия и попросил прощения.

Но этого не произошло.

Он слишком далеко продвинулся по избранному пути, чтобы повернуть назад. Пути назад не было, в этот момент точно. Он потратил слишком много времени и вложил слишком много самого себя в эту извращенную философию. Я задумался, привлекала ли мистера Смита будущая жена мистера Пателя.

– Вы ревновали? – спросил я.

Это был плохо продуманный вопрос. Хотя нет, позвольте мне быть честным, это был идеально продуманный вопрос. Он требовал от заключенного сделать выбор. Считайте, что я дал ему заряженный пистолет, и он мог либо направить его на меня и остаться жестоким разъяренным расистом, либо приставить к собственному виску и стать неуверенным в себе человеком, у которого не получилось завоевать девушку.

– Ревновал, – начал он тихим голосом, а затем повторил это слово громче, так, что, достигнув пика, оно превратилось в вопрос. – РЕВНОВАЛ? – крикнул он.

Люди в коридоре теперь открыто пялились на нас.

– РЕВНОВАЛ К ЭТОМУ ГАДСКОМУ ЧУРКЕ? Неужели ты такой глупый! Он – кусок говна. Они все такие. Я должен был, мать вашу, с этим покончить. Он женился на белой девушке. Он женился на моей девушке. Я УБЬЮ ЕГО! – закричал он.

Как ни странно, я не чувствовал угрозы. Ни в малейшей степени. Но я все-таки прервал встречу. Произошедшее казалось вполне закономерным. Я подозвал одного из зрителей. Смита отвели обратно в камеру, и одна из надзирательниц пришла, чтобы проводить меня обратно в приемную тюрьмы.

– Что ты ему сказал? – спросила она.

Она была мусульманкой. Я хотел спросить ее кое о чем. Мне хотелось знать, как она справлялась с расизмом, как она справлялась с работой в тюрьме. Мне хотелось знать, чувствует ли она себя британкой, чувствует ли она себя преданной своей собственной страной и думает ли, почему люди используют расу для разжигания гнева.

– Я спросил о его поступке, – ответил я.

– Что он сделал? – спросила она. Я почему-то думал, что она должна это знать.

– Он напал на человека много лет назад.

Мы добрались до приемной, и я поблагодарил ее за то, что она проводила меня обратно.

– Он сумасшедший? Так вот почему он ходит к психиатру?

– Нет, он не сумасшедший, – сказал я. – К сожалению. Я бы предпочел, чтобы он был им.

В тот вечер я вернулся домой поздно и сразу направился в свой кабинет. Вошла Либби, мачеха девочек, или belle-mère[63], как мы предпочитаем ее называть.

– Ты какой-то притихший.

– Я не могу это написать, – пожаловался я. – Он был таким…

Я обнаружил, что не могу выразить свои чувства. Я хотел, чтобы она сказала мне, что поскольку я так злюсь на мистера Смита, то не могу больше участвовать в деле и что мне придется взять самоотвод. Я хотел, чтобы она заставила меня отказаться от дела, но Либби этого не сделала.

– Напиши отчет, – сказала она. – Придерживайся фактов. Никаких эмоций. Что бы там ни было.

Я провел субботний день за компьютером, лишь изредка ворча про себя. Я поймал себя на том, что размышляю о двух своих детях-метисах, ранней индуистской церемонии бракосочетания с Джо и о ее родственниках, которые переняли все хорошие британские ценности, какие только существуют.

В тот вечер девочки пришли от матери и ворвались в мой кабинет. Они спросили, чем я занимался.

– Отчетом, – сказал я, пытаясь сохранить и закрыть документ на экране как можно быстрее.

– Ты неправильно написал «женоненавистник», папа, – сказала старшая, слишком юная, как мне показалось, чтобы знать, что значит это слово.

– Нельзя говорить «чурка», папа, – вмешалась младшая.

Я заявил о своей невиновности, сказав, что это прямая цитата.

– Вы когда-нибудь подвергались расизму? – спросил я, когда наконец выгнал их из кабинета.

Они обе остановились у двери.

– Нет, – просто сказала старшая.

Младшая покачала головой.

– Я тоже. Вчера мы ходили в магазин и приготовили тебе карри. Хочешь немного?

Тем же вечером, после лучшего в мире карри с бараниной, я снова открыл отчет. Перед отправкой я изменил одно или два слова, но по сути это оставался негативный отчет, и я знал, что он окажется бесполезен для заказчика. Стоит ли говорить, что я не поддерживал ходатайство заключенного в комиссию по условно-досрочному освобождению?

Несколько дней спустя, как только я вернулся домой с работы, раздался звонок от адвоката.

– Да, я получил ваш отчет, доктор Кейв, – сказал он. Я жду продолжения. – Не думаю, что это точная оценка очевидного прогресса мистера Смита. Вы читали о его работе по управлению гневом?

– Управление гневом? – пролепетал я, думая, может быть, мне тоже нужно пройти этот курс. – Очевидный прогресс? Вы, должно быть…

Я продолжал указывать на то, что отчеты о его успехах были всего лишь свидетельствами о посещении занятий, и совершенно очевидно, что эти занятия ему никак не помогли. Я упомянул о расистских взглядах мистера Смита и его активных и непрекращающихся угрозах мистеру Пателю, но адвоката это не поколебало ни на йоту.

Затем настал решающий момент.

– Вы не собираетесь представлять комиссии мой отчет, не так ли?

– Это дело мистера Смита, доктор, но я бы не советовал этого делать – это совсем не в его интересах.

Несколько лет назад психиатр по имени доктор Эгделл оказался в подобном положении. Его попросили осмотреть пациента В. в охраняемой больнице и сообщить, можно ли его выписать или, по крайней мере, лечить в другом, не так строго охраняемом месте. Пациент примерно десятью годами ранее выстрелил в четырех членов соседней семьи, выстрелил в другого соседа, который пришел на шум, а позже в тот же день выстрелил в еще двух незнакомцев. Пятеро из его жертв погибли.

Доктор Эгделл тщательно изучил историю болезни и обнаружил, что В., даже будучи ребенком, химичил с самодельными взрывчатыми веществами, набивал химикаты в трубку и поджигал их с помощью фитиля. Преступник не понимал, что болен, и рассказал, что всегда возил в своей машине несколько бомб, которые он называл «фейерверками».

Неудивительно, что в результате беседы с ним доктора Эгделла обеспокоило понимание, насколько опасным может быть В., и врач сделал вывод, что пациент не готов к переводу в больницу с легким режимом.

По-моему, звучит вполне логично.

Адвокаты отозвали отчет для комиссии, но не сообщили об этом доктору Эгделлу, который, будучи прилежным человеком, позвонил в офис комиссии по УДО, чтобы убедиться, что его отчет получили.

– Какой отчет? – последовал ответ.

Затем доктор Эгделл позвонил в больницу, в которой тоже отчета не видели, но сказали, что будут рады любой новой информации. Затем он позвонил адвокатам, чтобы попросить разрешения отправить отчет, но сторона защиты отказалась. В этот момент я хотел бы думать, что доктор Эгделл воскликнул: «К черту все!». Но он отправил свой отчет в больницу, а больница отправил его в Министерство внутренних дел. Затем, когда дело В. в конечном счете дошло до суда, В. и его адвокату стало ясно, что почти все видели отчет доктора Эгделла.

Вот тогда-то и взорвался пресловутый фейерверк. В. решил подать в суд на всех, кто находился в радиусе километра от него, и все это дошло до апелляционного суда.

С самого начала было очевидно, что доктор Эгделл нарушил врачебную тайну, поделившись отчетом, но вопрос заключался в том, было ли это неправильно с точки зрения закона.

Как и в случае с Тарасовой, судья пришел к выводу, что доктор Эгделл в долгу не только перед своим пациентом, но и перед всем обществом.

В. проиграл дело. Было установлено, что доктор Эгделл действовал в рамках закона. Его действия были «…необходимы и предпринимались в интересах общественной безопасности, а также для предотвращения преступлений», – заявил суд.

Неделю спустя, тщательно ознакомившись с делом Эгделла, я перезвонил адвокату, который представлял интересы мистера Смита.

– Послушайте, – сказал я, – я тут кое о чем подумал и обсудил это с парой коллег. Я действительно думаю, что мой отчет должны заслушать на комиссии по условно-досрочному освобождению.

И снова адвокат настоял на том, чтобы я соблюдал свой долг по сохранению врачебной тайны.

– Мне кажется, что тут есть много общего с делом Эгделла, – начал я, выкладывая свои карты на стол, – и что мистер Смит находится в тюрьме за насильственное преступление. Мой отчет касается причин его преступления. Комиссия по условно-досрочному освобождению должна принять обоснованное решение о риске, а эксперты не смогут этого сделать без моего отчета.

Я хотел бы, чтобы все было именно так и я бы под присягой сказал, что разговор продолжался около часа, мой собеседник вел себя крайне раздражительно и у меня в ушах звенело слово «судебный процесс».

Потом я позвонил Милтону.

– Эгделл, – сказал он прежде, чем я закончил рассказывать ему историю.

– Это дело я и привел в пример.

– Что ж, ты прав, – сказал он, – это было легко.

И, поскольку я лишь ненамного превосходил его в искусстве светской беседы, разговор закончился вскоре после того, как мы спланировали наш следующий велосипедный маршрут. Я перезвонил адвокату.

– Я подумал, что должен сообщить вам, что отправляю свой отчет в комиссию по условно-досрочному освобождению.

Просто для пущей убедительности я отправил его еще и в тюрьму.

Я встретился с адвокатом примерно год спустя, когда он представлял моего пациента, которого я считал слишком опасным, чтобы отпускать на свободу.

– Как поживает мистер Смит? – спросил я.

– Он все еще в тюрьме, – сказал он без всякого выражения.

Я посмотрел на него, ожидая большего, – он знал, чего я добивался, и пожал плечами.

– Мне не всегда нравится моя работа. Вы можете действовать в интересах пациентов. А я должен действовать по указаниям своих клиентов.

– М-м-м, это, должно быть, тяжело…

Адвокат посмотрел вниз, и на его лице появилось встревоженное выражение.

– Что с вами? – спросил я.

– Как вы думаете, откуда я родом?

– Я не знаю, – сказал я. – Из Греции?

– Все так думают. Моя мама из Гуджарата. Ее фамилия Патель – очень частая в наших кругах. Она такая же распространенная, как и Смит – в Великобритании.

Хомяки и убийство

Если мне станет плохо и я почувствую, что «безумные хомячки» крадут мой мозг, то я отправлюсь в больницу в отделение общей психиатрии. Может быть, меня и закроют на замок. Но уровень безопасности там немногим выше, чем в домах большинства людей.

Если я ударю медсестру в этом отделении, потому что решу, что это гигантский хомяк, меня отправят в психиатрическое отделение интенсивной терапии, где будут давать много лекарств, пока я не признаю, что хомяки ненастоящие, а если и настоящие, то меня они больше не очень-то беспокоят.

Если я ворвусь в местный зоомагазин, чтобы убить хомяка-злодея, который пытается украсть мой мозг, то я попаду под арест и окажусь в малозащищенном отделении судебной психиатрии.

Если в процессе я ударю владельца зоомагазина и это приведет к травме головы, когда он попытается остановить меня, я отправлюсь в отделение средней степени безопасности. А если я убью его, то отправлюсь в больницу повышенной безопасности, такую как Брэмворт.

На самом деле это не совсем так. Становится все труднее и труднее попасть в учреждения высокой степени безопасности, и в наши дни подразделения со средней степенью безопасности имеют дело с очень опасными людьми. У вас было бы больше шансов попасть в больницу с высоким уровнем безопасности, если бы хомяк, которого вы пытались убить, являлся знаменитостью или у вас были политические или религиозные мотивы.

За последние двадцать лет в Англии и Уэльсе ежегодно совершалось в среднем 672 убийства. В Шотландии – около 60, а в Северной Ирландии – около 25. Могло быть и хуже. В Южной Африке ежегодно происходит 20 000 убийств, а в Мексике – ошеломляющие 35 000.

Из числа убийств в Англии и Уэльсе около 11 % совершаются людьми с психическими расстройствами. Мне стоит акцентировать это особенной интонацией.

ТОЛЬКО 11 % УБИЙСТВ В АНГЛИИ И УЭЛЬСЕ СОВЕРШАЮТ ЛЮДИ С ПСИХИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ. ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ПОДАВЛЯЮЩЕЕ БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ КОГО-ТО УБИВАЮТ, НЕ СТРАДАЮТ ПСИХИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ.

Если вы решите убить своего мужа, потому что он забыл о вашей годовщине, тогда большинство здравомыслящих людей поверят, что тюрьма для вас – вполне подходящее место. Вас приговорят к пожизненному заключению, и судья установит срок, который вы должны отбыть, прежде чем можно будет обратиться в комиссию по условно-досрочному освобождению.

Однако если вы убьете своего мужа после многих лет жестокого домашнего насилия, то ситуация может оказаться не такой однозначной. А если в момент убийства своего мужа вы находитесь в бредовом состоянии и считаете его инопланетянином, намеревающимся уничтожить человечество, тогда большинство людей могут подумать, что тюрьма – совершенно неподходящее место для вас.

В таких ситуациях можно обоснованно сказать, что есть сильное смягчающее обстоятельство: нарушение психики влияет на восприятие, суждения или самоконтроль.

Питеру Сатклиффу («Йоркширскому потрошителю») предъявили обвинение в убийстве, но он все отрицал, заявив, что виновен в непредумышленном убийстве[64] и что у него есть смягчающее обстоятельство. Четыре психиатра сказали, что у него шизофрения. Но судья не хотел ничего слушать. Он отклонил заявление о смягчающем обстоятельстве, и судебный процесс продолжился. В конце концов его признали виновным в убийстве и приговорили к двадцати пожизненным срокам.

Через три года после начала тюремного срока его перевели в больницу Бродмур, он провел там следующие тридцать два года, и его отправили обратно в тюрьму только в 2016 году[65]. Он умер там четыре года спустя. Таким образом, если хомяки придут на зов пациента во время тюремного заключения, вполне возможно, что человека переведут в больницу на лечение.

Если бы Сатклифф заявил, что хомяки заставили его совершить убийства, его, вероятно, признали бы виновным в непредумышленном убийстве с учетом смягчающего обстоятельства. В этой ситуации судья мог бы поместить его в больницу с ограничением свободы (статьи 37, 41), и тогда он с самого начала отправился бы в Бродмур.

Но это односторонний процесс. Это также означает, что его нельзя отправить обратно в тюрьму, если психиатры сочтут, что ему лучше. Единственное, что они могут сделать, – это поддержать его выписку, даже если это произойдет всего через год или два. В общем, вы поняли, какая дилемма. Это вынужденная дихотомия между ответственностью за свои действия и отправкой в тюрьму и отсутствием ответственности за свои действия и отправкой в больницу.

Теперь есть третий путь, но, к сожалению, психиатры не спешат им пользоваться. Он позволяет судье отправить человека в больницу на лечение, все еще назначая тюремный срок. Это молчаливое признание того, что, даже если у вас психическое расстройство, вы все равно можете нести определенную ответственность за свое преступление[66].

Джарвис идеально подошел бы для иллюстрации этого пути, если бы такой вариант тогда был доступен. Психиатры, рассматривавшие его дело двадцатью пятью годами ранее, поставили ему диагноз шизофрения и, в отличие от дела Сатклиффа, убедили суд в том, что он не осознавал свои действия, когда пытался убить жену и убил ее друга. Его поместили в больницу с ограничением свободы (статьи 37, 41), а затем отправили в Брэмворт. Когда вы слышите в новостях, что человека «отправили в психиатрическую больницу строгого режима без ограничения срока», это именно случай Джарвиса. Раздел 37 – это больничный приказ, а раздел 41 лишает меня полномочий (как ответственного врача) выписывать пациента – это может сделать только комиссия по психическому здоровью или Государственный секретарь юстиции.

Примерно через двадцать два года консультант в Брэмворте почувствовала, что Джарвис готов перейти на более низкий уровень безопасности. Я пошел к пациенту, согласился с ее оценкой и поддержал его перевод на более низкий уровень безопасности – ко мне в больницу Святого Иуды.

Моя работа состояла в том, чтобы лечить его, смотреть, как он справляется, и, если все пойдет хорошо, постепенно строить планы относительно его жизни в обществе. Он попал в больницу Святого Иуды с двумя картотечными шкафами для заметок.

Год спустя я получил письмо от одного из администраторов в Брэмворте с просьбой вернуть шкафы, но они так и остались у меня. Прочитав все их содержимое, я почувствовал, что заслужил, чтобы они остались. Это не психиатрический термин, но Джарвис был «своенравным» ребенком. Особой причины для этого не было – судя по всему, его детство было достаточно нормальным. Его родители были счастливы потакать раннему интересу ребенка к зоологии и лишь слегка возмущались тем, что большинство образцов, которые он приносил домой, в конечном счете кремировались в дровяной печи. Они немного больше беспокоились из-за его поведения в школе. Все началось с того, что в начальной школе он кусал других детей, а в средней он начал драться.

Учителя знали, что он трудный ребенок; они всегда знают. «Джарвис – смышленый ребенок, но он проявляет себя не с лучшей стороны. Меня беспокоит его разрушительное влияние на других детей и заметная чувствительность к любым негативным комментариям. Я надеюсь, что школьный психолог поможет справиться с его проблемами и с гневом».

К сожалению, школьный психолог не смог помочь, и его исключили из трех школ, а потом он и вовсе оставил очное обучение.

К этому времени он уже регулярно появлялся в судах за магазинные кражи и «взятие без согласия» чужих вещей: он угонял автомобили, гонял на них ради забавы и оставлял сгоревшими на тихой дороге.

Школьная система расписалась в собственной беспомощности и фактически умыла руки, после того как он ударил ножкой стула учительницу, которая пыталась остановить затеянную им драку с одноклассником. Он был хулиганом, импульсивным и злым подростком. А это не очень хорошая комбинация.

СТРАННО, Я ВСТРЕЧАЛ МНОГО ПСИХОПАТОВ, НАСТОЯЩИХ ПСИХОПАТОВ, КОТОРЫМ НАПЛЕВАТЬ НА ДРУГИХ ЛЮДЕЙ, И НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАЛ НИ ОДНОГО ИЗ НИХ, КТО СЧИТАЛ БЫ СЕБЯ ХУЛИГАНОМ.

– Ты попал в плохую компанию? – недоверчиво повторил я при нашей первой встрече.

– Да, – искренне ответил он, – они издевались надо мной с десяти лет. Я просто должен был постоять за себя.

Игры с клеем и растворителями в школе вскоре сменились марихуаной и МДМА, а к пятнадцати годам он употреблял кокаин и героин.

Затем последовали обвинительные приговоры и общественные работы, однако преступления становились все более и более серьезными. Он перешел от марихуаны к наркотикам класса А – непристойное поведение сменилось обвинением в изнасиловании (вердикт: невиновен), а умышленное причинение тяжкого вреда здоровью сменилось умышленным причинением особо тяжкого вреда здоровью (жертва не явилась в суд).

– Я не виновен ни в чем, – сказал он мне.

Его слова звучали очень убедительно, и я полагаю, что он прошел бы любой тест на детекторе лжи.

Его брак оказался трудным. Он познакомился со своей женой в офисе адвоката и убедил ее, что работает на конкурирующую фирму, – их отношения с самого начала строились на лжи. Она оставила его на некоторое время, когда выяснила, что он сидит в тюрьме, а не проводит финансовый аудит в Манчестере, но он просочился обратно в ее жизнь.

Вот тогда-то он и начал ее бить. Он сказал, что подозревал ее в изменах. Сначала ситуация не была такой уж страшной, но становилась все более и более серьезной. Он контролировал ее, следил за тем, с кем она виделась, и говорил ей, что делать. Он принуждал ее к сексу, но, несмотря на все это, у них было двое общих детей, и она воспитывала их в значительной степени самостоятельно.

Спустя несколько лет – его подозрения росли, а избиения становились все чаще и интенсивнее – она решила порвать с ним. Примечательно, что ей удавалось поговорить с психологом так, чтобы Джарвис ничего не узнал, и ей предоставили возможность найти убежище. Неделю спустя, ударив ее ремнем по лицу, он выбежал из дома и в ту ночь не вернулся. Она встала затемно, собрала кое-какие пожитки, упаковала одежду и игрушки и вывела детей из дома.

Младшему было пять лет.

Мое уважение!

Она отправилась в приют для жертв домашнего насилия, не опустила руки, нашла новый дом на другом конце города, проконсультировалась с адвокатом по поводу развода и продолжила жить дальше. Она была выжившей.

Когда я просмотрел карту Джарвиса, стало ясно: психиатрическая служба посещала его до совершения преступления. Его обследовали в Службе охраны психического здоровья детей и подростков, но старые записи так и не удалось найти. Но я смог обнаружить медицинские данные, относящиеся к трем кратковременным госпитализациям в отделение неотложной психиатрии. Все случаи были похожи тем, что пациент был сильно возбужден, разгневан и кричал на представителей общественности. Он сказал, что огонь поглотит заговорщиков и его преследователей.

Читая записи, я все яснее понимал, что у него развился психоз, но эпизоды были кратковременными, и либо он реагировал на лекарства, которые ему давали, либо просто со временем ему становилось лучше.

Один или два врача поинтересовались, не вызваны ли его проблемы наркотиками, но в любом случае доказательств не нашли: он всегда отказывался от тестов на запрещенные вещества. Нельзя заставить кого-то сдать анализ мочи на наркотики. К тому же есть множество способов подделать его. Правда, довольно трудно заменить или подделать образец, если за вами наблюдают, пока вы писаете в баночку. Но и тут есть выход. Есть один способ (по крайней мере, для мужчин) – использовать Whizzinator. Это искусственный пенис, снабженный «одним флаконом синтетической мочи высочайшего качества».

Правда! Ей-богу, я ничего не выдумываю.

Один из способов определить, является ли образец мочи подлинным, – это просто проверить, насколько он теплый. Я не раз ловил своих пациентов с холодной мочой для анализа, и мне всегда интересно слушать объяснения.

«Я был снаружи на холоде все утро…»

«У меня всегда так…»

«Я выпил немного холодной воды, чтобы помочиться».

Желая стимулировать продажи, умные люди из Whizzinator продумали все: в их продукт встроены грелки, которые нагревают синтетическую мочу на выходе. Мне больше всего нравится, что пластиковый протез пениса бывает разных цветов: белого, коричневого и черного.

Итак, у Джарвиса имелся длинный послужной список из лжи, обмана, насилия и психоза. Психоз мог быть связан с наркотиками, но точно мы не знали.

За неделю до преступления, много лет назад, он «случайно» увидел, как его сын идет в новую школу, в которую мать отдала его после того, как ушла от Джарвиса. Преступник сказал, что работал на соседней стройплощадке, но возникло подозрение, что он намеренно искал их. Он подождал, наблюдая, как его бывшая жена забрала обоих детей, и последовал за ними в их новый дом.

Он выждал время до вечера субботы и в 7 часов вечера постучал в дверь. Через плечо у него была переброшена сумка. Когда бывшая жена вышла, он затолкал ее внутрь, вырубил, а затем пошел в гостиную, где обнаружил смотрящего телевизор мужчину, которого ошибочно принял за ее нового партнера.

Он достал из сумки молоток и несколько раз ударил мужчину по голове. Удары оказались не смертельными. Он поднялся наверх и запер детей в их комнатах. Они слышали крики снизу, видели, в каком он состоянии, и потом годами им снились кошмары о том дне.

Заперев детей, он затащил полубессознательные тела в подвал, достал из своей сумки 5-литровую канистру, облил мужчину бензином и поджег его.

Я надеюсь, что тот был без сознания, пока не умер.

На снимках с камер видеонаблюдения видно, как он идет с канистрой в руке к ближайшей заправочной станции.

– Что вы делали? – спросил я.

– Мне нужно было больше бензина, – сказал он.

Служащий отказался обслуживать мужчину и вызвал полицию, потому что тот подозрительно выглядел: «Словно был весь в крови».

Его арестовали в тот момент, когда он возвращался в дом с пустой канистрой в руке. К этому моменту соседи заметили дым из окна подвала в передней части дома и вызвали пожарных. Они вломились в дом и обнаружили в спальнях его детей в состоянии шока. К счастью, физического вреда он им не причинил. Его бывшую жену доставили в больницу: ее легкие пострадали от вдыхания дыма, а также у нее были травмы головы. Записи, которые я читал, ничего по-настоящему не говорили о ее психическом состоянии.

Стенограммы допроса в полиции были более показательными. Во время допроса он сообщил, что слышал голос дьявола, говоривший ему, что делать.

Он предстал перед судом за убийство и признал себя виновным в непредумышленном убийстве при смягчающих обстоятельствах. Свидетельства о его психическом состоянии не были едины, но, поскольку у него ранее были контакты с психиатрическими службами, его в результате признали шизофреником. Суд признал, что имеются смягчающие обстоятельства. Его отправили в Брэмворт, и по прошествии более чем двух десятилетий врачи решили, что ему больше не нужно находиться в учреждении строгого режима.

Он принимал лекарства, был «здоров», проделал отличную работу на групповой терапии и прошел обширное индивидуальное лечение.

Это все правда.

При первой встрече с ним я спросил его, почему он убил человека в доме своей бывшей жены.

– Я слышал голоса, доктор.

– Правда? – спросил я.

Это было его первое объяснение полиции. За все время ничего не изменилось. Он винил болезнь в своем преступлении. Как будто сам не имел к произошедшему никакого отношения.

– Значит, все дело в вашей болезни, в шизофрении?

– Да, – сказал он, – голоса, они сказали мне, что делать.

Я вернулся в кабинет и посмотрел на картотечные шкафы, стоящие перед моим столом. Джарвис попросил у меня копии всех своих медицинских данных. Я знал, что последний адрес его бывшей жены и детей попал во многие записи. Мне пришлось удалить все какие-либо информативные ссылки на него, и тут нельзя было ошибиться. Я посмотрел на часы и позвонил Джо, чтобы сказать, что вернусь домой поздно. Она ничуть не обиделась: мы оба строили карьеру и часто возвращались поздно.

В первые годы мы были счастливы. Я помню, как возвращались домой после выходных в Брайтоне и нас остановил полицейский кордон в конце нашей улицы. Было поздно, около полуночи, и офицер, заглянув в машину, спросил, где мы живем. Я ответил ему, и он поинтересовался, не видели ли мы что-нибудь.

– Извините, мы уезжали на выходные.

Он кивнул, немного разочарованный.

– Что случилось? – спросил я.

– Произошло убийство, – сказал он и махнул нам, чтобы мы проезжали.

Я вошел в свою комнату, выглянул наружу и увидел дуговой фонарь, освещающий фасад дома примерно через шесть домов от нашего. Я не знал тогда, но, оказывается, именно там Джарвис совершил свое преступление.

Я понятия не имел, насколько можно верить Джарвису. Никогда нельзя знать наверняка, что вам лгут, но есть некоторые подсказки. Иногда человек может казаться уклончивым или путаться в деталях. «Нет, я уезжал на выходные, ну, я отсутствовал целый день, мы поехали в Брайтон. Нет, извините, в Кембридж…» И вы видите, как рука подозреваемого поднимается ко рту, как он отводит взгляд.

ПО МЕРЕ ТОГО, КАК ЧЕЛОВЕК ВСЕ БОЛЬШЕ УБЕЖДАЕТСЯ В СВОЕЙ СПОСОБНОСТИ ЛГАТЬ, ЗА ДЕТАЛЯМИ УДАЕТСЯ ЛЕГЧЕ СЛЕДИТЬ, НО ЦЕНА ЭТОГО – ТО, ЧТО ИСТОРИЯ ЗВУЧИТ НЕГИБКО.

Ложь не меняется, и люди не могут адаптироваться. Истина парадоксальным образом более гибкая, она изгибается, чтобы вместить новую информацию, но все равно все складывается вместе, как пазл.

Люди иногда сердятся на вас за то, что вы задаете вопрос, разоблачающий их ложь. «Какая разница, Брайтон или Кембридж? Почему ты вообще спрашиваешь?» И иногда они продолжают говорить, хотя бы ради того, чтобы вы не задали еще один вопрос.

Я открыл верхний ящик картотечного шкафа и решил, что заберу с собой «полное собрание сочинений» про Джарвиса. У нас состоялось пять официальных бесед, каждая из которых длилась около двух часов. В первый раз он во всем винил свою болезнь.

– Но сейчас я принимаю лекарства, так что все в порядке, – попытался он успокоить меня.

Во второй раз я хотел поговорил с ним о его личности.

– Не думаю, что это имеет отношение к делу. Я прошел курс терапии. Я здесь, чтобы реабилитироваться перед обществом.

Перед третьей встречей другой пациент пожаловался, что «кто-то» угрожает ему из-за денег.

Вся третья встреча характеризовалась тем, что Джарвис очень злился на меня всякий раз, когда я спрашивал его о чем-то сложном.

– Все это в прошлом. Я отсидел свой срок.

Позже двое других пациентов в отделении начали оставаться в своих палатах – они просто не выходили, даже во время еды.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – неубедительно ответили они.

На четвертой встрече Джарвис спросил, дало ли Министерство юстиции разрешение предоставить ему «отгул».

– Пока нет, – ответил я. – Сдайте мне образец мочи, пожалуйста.

– Я сдал вам его вчера, – возмущенно ответил он.

И тест был отрицательным.

– Результат был отрицательным, – согласился я, – но это был неподходящий образец.

Он посмотрел на меня.

– Блин, он не был холодным. Медсестра лжет вам. Точно вам говорю, это была моя моча.

– Я не говорил, что она была холодной, Джарвис.

– Тогда что же было не так?

– Это была не моча.

Затем я еще немного закрутил гайки.

– Между прочим, у вас диабет.

Джарвис уставился на меня.

– В вашей моче обнаружен сахар, – объяснил я. – Его много, очень много.

Я многозначительно посмотрел на упаковку яблочного сока возле кофемашины. Джарвис выбежал и вернулся в свою палату. Я отправился в свой кабинет и продолжил редактировать его карту, а затем, повинуясь импульсу, пошел в отделение и взял пробирку для мочи, написал на ней его имя и прикрепил сбоку маленькую желтую наклейку, чтобы знать, поменял ли он пробирки. Пришло время дать Джарвису еще один шанс предоставить образец мочи.

Одна из ночных сотрудниц остановила меня на полпути.

– Я беспокоюсь, что Джарвис угрожает некоторым другим пациентам, доктор, – сказала она, шепотом выражая свои опасения.

Я посмотрел на комнату Джарвиса, шестью дверями дальше по коридору, свет лился из окна двери.

– Что ж, давайте пойдем и спросим его.

Я не стучал. Я открыл дверь и увидел Джарвиса с другим пациентом, у которого, как я знал, были проблемы с наркотиками. Самодельная трубка для крэка из фольги выпала из руки Джарвиса на пол. В другой руке он держал зажигалку.

Когда его палату обыскали, медсестры нашли триста пятьдесят фунтов стерлингов, спрятанных за раковиной. У него не было возможности оправдаться. Он обвинил другого человека в том, что тот снабжал его наркотиками.

– Когда вы снова начали употреблять наркотики, Джарвис? – спросил я на нашей пятой встрече.

– Я не употребляю наркотики, доктор. Я сорвался в первый раз.

Я попыталась принять обиженный и разочарованный вид, но, думаю, он этого не заметил.

– Вы отправляете меня обратно в Брэмворт?

Я не ответил ему. Я беспокоился, что, если он узнает об этом, ему нечего будет терять, а мне нужно было обезопасить отделение и других пациентов.

Сложность с Джарвисом заключалась в том, что у него были две разные проблемы. Конечно, у него было психическое заболевание, и оно вполне могло оказаться шизофренией, но у него также наблюдались антисоциальные наклонности. В общем, все было достаточно плохо, его можно было назвать психопатом. Его болезнь хорошо лечилась – в целом лекарства, которые мы используем, довольно эффективны. Но после того, как в его состоянии наметились улучшения, нам все ещеприходилось иметь дело с неприятными чертами его личности.

На следующей неделе его перевели обратно в Брэмворт. В среду утром мы сказали ему, что он уезжает, а затем попросили двух медсестер побыть с ним, пока в обеденное время не прибудет безопасный транспорт. Этого времени как раз хватило, чтобы собрать вещи.

Как оказалось, он принял все это на свой счет, но перевозка прошла без происшествий.

Месяц спустя мне позвонил психиатр из Брэмворта.

– Я просто хочу убедиться. Есть пара вещей. Он сказал, что некоторые пациенты в отделении использовали его в корыстных целях и заставляли приносить наркотики.

Джарвис начинал верить в собственную ложь. Он был человеком, которого неправильно поняли, невинным и обманутым, жертвой, которую, к несчастью, отправили обратно в Брэмворт.

У меня нет особых опасений по поводу того, что Джарвис проведет больше времени в Брэмворте. Пребывание в больнице после стольких лет – это, вероятно, единственная возможность, которая у него есть. Но Джарвис – отличный пример, как необходимо быть гибким в системе.

СЛЕДУЕТ ПРИЗНАТЬ, ЧТО ПРЕСТУПНИКИ, КОТОРЫХ МЫ ЛЕЧИМ, ВИНОВНЫ В РАЗНОЙ СТЕПЕНИ, И НАДО ОТОЙТИ ОТ ПАРАДИГМЫ «СУМАСШЕДШИЙ ИЛИ ПЛОХОЙ».

Судам это может не понравиться, но большинство людей, которых я встречал в области судебной психиатрии, являются психически больными преступниками. Иногда психоз объясняет их действия, а иногда и нет.

Нам нужны высококачественные больницы, а также должным образом финансируемые психиатрические службы в тюрьмах, способные слаженно работать вместе.

Любовное письмо медсестрам

Каждые несколько лет, когда политики выдвигаются на новый срок или если начинается пандемия, мы вдруг понимаем и насколько незаменима работа медсестер, и как замечательно они ее выполняют. Мы тогда клянемся привлечь больше таких сотрудников в Национальную службу здравоохранения и обещаем платить им больше. Но сразу после выборов или как только минует какой-нибудь кризис, все быстро забывают о медсестрах до следующего раза. Если бы меня попросили сделать прогноз, я бы сказал, что здравоохранение будущего – это служба, возглавляемая медсестрами. Врачи, несмотря на высокую квалификацию, становятся все более недоступными, то есть обращаются к ним только в крайних случаях, а большинство потребностей в здравоохранении связано с санитарным персоналом – со скринингом, профилактикой и широкомасштабными программами лечения. Конечно, нам по-прежнему нужны и будут нужны врачи, но медсестры делают гораздо больше и могли бы делать еще больше.

В ОБЩЕМ, МЫСЛЬ МОЯ ПРОСТА: МЕДСЕСТРЫ – ЭТО ЛУЧШЕЕ, ЧТО У НАС ЕСТЬ. РАБОТУ, КОТОРУЮ ОНИ ВЫПОЛНЯЮТ, ТРУДНО ПЕРЕОЦЕНИТЬ. ОНИ НЕУТОМИМЫ.

Они работают в самых сложных условиях с самыми трудными пациентами, и их целеустремленность и сострадание не знают себе равных. Ведь обратите внимание, что почти в каждой истории, которую я вам рассказывал, есть медсестра. Даже если я не упоминал конкретных имен, медсестры все равно всегда присутствовали фоном – общались с другим пациентом, делали заметки о поведении подопечных, отводили обеспокоенного больного в сторону, чтобы узнать, как он себя чувствует, выдавали лекарства или, как сделала вчера штатная медсестра в моем отделении, заходили в свой перерыв в местный магазин, чтобы купить пациентке немного чая из гибискуса – единственное, что та хотела из съестного.

Я хочу рассказать вам еще кое-что о медсестрах. Конечно, они иногда смеются над младшими врачами, которые плохо проводят электросудорожную терапию или неправильно диагностируют смерть, но они направляют нас, помогают выполнять нашу работу, исправляют наши ошибки и при этом просто продолжают заниматься своим делом.

Но и это не все: они еще и храбрые. Может быть, вся эта книга – мое признание в любви медсестрам, мое любовное письмо к ним.

* * *

Итак, я подхожу к нескольким последним картам, что лежат в моем кабинете, – я почти закончил.

– Пока, Бен, – кричит Энтони в окно, заглядывая сквозь жалюзи с прорезями. – Почти закончил?

Я киваю ему в ответ и улыбаюсь.

– Почти закончил, осталось разобрать еще один ящик.

Я беру резюме заметок Шона. Прошло всего два месяца с тех пор, как я их написал.

Я был в своем отделении в больнице Святого Иуды, когда сработала сигнализация. Шон, пациент с шизофренией, осужденный за непредумышленное убийство, стоял посреди коридора.

– Я, черт побери, убью его. И Элейн я убью.

Я высунул голову из боковой комнаты.

– Тебя, я говорю с тобой, доктор Кейв. Я не хочу быть здесь. Я, мать вашу, не больной.

Другие пациенты поспешили вернуться в свои палаты, а Линда, уборщица, которая помогала с обедом, осталась в столовой рядом с ним. Она стояла словно окаменевшая.

Первая кухонная полка, которую он сорвал, со стены, пролетела мимо меня и ударилась в окно комнаты отдыха напротив. Я увидел Элейн на другой стороне коридора.

– Это потому, что вчера комиссия не освободила его, – сказала Элейн.

Я кивнул.

– Бен, подожди здесь, у меня с ним хорошие отношения.

Она оставалась спокойной и держала себя так, как будто это был обычный рабочий день в отделении и она просто рассказывала мне, что произошло за последние сутки, информируя меня о рутинных событиях. Часть дверцы шкафа ударилась о дверную раму справа от меня, что дало мне возможность обдумать ситуацию. Элейн, вероятно, была права. Накануне я потратил около трех часов, объясняя комиссии, почему, по моему мнению, Шон слишком опасен, чтобы его выписать. В тот момент, я думаю, он ненавидел меня.

Я прятался за дверью, используя ее как щит, и высовывал голову, только чтобы посмотреть, как Элейн приближается к нему. Шон отвел руку назад, чтобы выпустить еще один снаряд в моем направлении, но Элейн вскинула руку вверх, как будто останавливая его движение.

– Довольно, Шон! – Она четко выговаривала слова, но не кричала. Она вела себя спокойно, но властно. – Я приготовлю тебе чашку чая, и давай поговорим.

Шон не ответил, но и не выпустил больше ни одного снаряда.

– Положить в чай два кусочка сахара, правильно?

И он сказал: «Да», почти кротко, застигнутый врасплох тем, что с ним разговаривают нормально.

Они ушли на кухню, и Элейн велела Линде пойти ко мне. Она поспешила в мою сторону, нырнула мне за спину, села и начала рыдать. Затем прибыла бригада быстрого реагирования, и я попросил их задержаться со мной и Линдой. Элейн заварила чай и, мягко поддерживая Шона за локоть, отвела его в другую комнату. Двое сотрудников из отделения присоединились к ней, один занял пост у двери, а другой остался в комнате. Команда быстрого реагирования оставалась со мной на расстоянии. Элейн и Шон появились двадцать минут спустя, и она попросила меня выписать ему немного лоразепама.

– Он поможет ему немного прийти в себя и остыть.

И это все. Примерно тридцать секунд Линда оставалась ужасно напуганной. Опять же мебель пострадала.

Лекарство назначили с согласия пациента. Никого не бросали на пол. Никого не отправили в одиночную палату. Никто не пострадал и не попал в больницу. Бригада быстрого реагирования не понадобилась, все вернулись в свои палаты, и мы все продолжили работать.

Теперь именно это я и называю работой медсестер.

Позже Элейн пришла ко мне в кабинет.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Да, – ответил я. – То, что ты там сделала…

Она коротко улыбнулась.

– Это нужно было сделать. Может, конечно, следовало дождаться бригады быстрого реагирования, но тогда он оказался бы в реанимации, а так у него в целом все в порядке.

Я улыбнулся.

– Я не это имел в виду.

Она выглядела немного смущенной.

– Мне ты никогда не завариваешь чай.

Она расхохоталась, а потом опустила глаза в пол, и трудно было понять, что она думает. Мне показалось, что она продолжает смеяться, но ее смех стал больше похож на рыдания. Ее ладонь поднялась к глазам, и я понял, что она плачет. Я положил руку ей на спину и держал ее так несколько минут.

Затем она села и осторожно провела пальцами под глазами.

– Я в порядке, – сказала она. – Я размазала тушь?

– Нет, – сказал я.

– Хочешь чаю?

Она вышла из комнаты, велев мне оставаться там, и вернулась через пять минут с двумя дымящимися кружками.

– Я положила сахар.

После мы не разговаривали. Мы просто сидели вместе и пили чай в тишине, очень нежной тишине, а потом она ушла составлять расписание, а я принялся писать отчет.

В целом это был безоблачный день.

Бросок полотенца

У меня появилась мысль оставить судебную психиатрию, но предпринять какие-то решительные действия было очень трудно. Процесс разочарования шел постепенно, подобно тому, как река медленно размывает собственное русло, закрепляясь на определенном пути. Я устал от насилия. С меня было достаточно опасных людей вокруг, которые, несмотря на все наши усилия, продолжали идти по пути саморазрушения.

Белый халат и стетоскоп были всего лишь этапом, через который я прошел много лет назад, но, как оказалось, судебная психиатрия тоже была лишь этапом.

То, что подвигло меня на мысли об окончании очередного этапа, был инцидент, захвативший все мои мысли, вызвавший постоянное беспокойство – это был случай с голым мастурбирующим поджигателем и адвокатом.

Постарайтесь не перепутать их.

Я лечил Гая в Лейквью в течение трех лет. У него все шло довольно хорошо, но время от времени случались рецидивы сильного психоза. Ему не подошел клозапин, и он принимал два антипсихотических препарата, два стабилизатора настроения и большое количество бензодиазепинов. Хотя рецидивы были непредсказуемы, становилось все более очевидным, что он очень плохо переносит любой вид стресса. А находясь в состоянии стресса, он пытается употреблять запрещенные вещества. При этом не важно, что именно: он бы принял что угодно. Он был закоренелым преступником, и его неоднократно судили за наркотики, насилие и прочие преступления. Одна газета в самом начале его криминальной истории назвала его поступки «волной преступлений из-за одного человека». Позже, скорее всего, по мере того, как его болезнь прогрессировала, он увлекся поджогами, из-за чего он и оказался в отделении судебной психиатрии. Страдая паранойей, он поджег свое общежитие.

Потом у него умерла мать. Оглядываясь назад, я сейчас думаю, что надо было бы давать ему больше валиума, чтобы помочь справиться со стрессом. Но в то же время мы пытались остановить его зависимость от наркотиков, вызывающих привыкание, и он вроде как делал успехи в работе с психологом.

И я тогда немного удивился, когда Элейн вызвала меня в отделение со словами «ты нужен довольно срочно». Я пришел туда через несколько минут и увидел, что Гай стоит на бильярдном столе посреди отделения и мастурбирует. Двухметровая деревянная планка, отломанная от края его кровати, лежала рядом с ним и напоминала средневековую дубинку. Я подошел к нему вместе с заместителем Элейн, Робином, который встал рядом со мной. Я хотел поговорить с ним, а затем, когда все будет хорошо, сопроводить его обратно в палату и дать ему какое-нибудь успокоительное лекарство.

– Гай, мы можем помочь вам спуститься. Давайте поговорим.

Но он не хотел спускаться с бильярдного стола и не желал разговаривать. Я мог понять почему – он наслаждался собой.

Мы с Робином посмотрели друг на друга, гадая, что делать дальше. Тогда он прекратил мастурбировать, заявив: «Это неестественно», а затем стал рассказывать нам, что он Далай-лама.

Ну… точнее, он сказал:

– Я Далай-лама, и вы можете отсосать у меня.

Затем он ненадолго отвлекся на пение – видимо, чтобы пребывать в мире и гармонии, а потом вернулся к своему все еще стоящему члену. Робин потянулся к рации, чтобы узнать, что случилось с командой быстрого реагирования, и как раз в этот момент еще один пациент решил выйти из своей палаты и пойти поиграть в бильярд. А я знал, что Гай не ладил с Робином, поэтому быстро подошел к нему.

– Какого хрена… – сказал второй пациент, увидев Гая на бильярдном столе.

– Я прошу вас вернуться в свою комнату на несколько минут…

И я повернулся обратно к бильярдному столу как раз в тот момент, когда Гай наклонился, поднял деревяшку и без предупреждения обрушил ее на Робина.

– Осторожно, – крикнул я, но было поздно.

Робин успел сделать лишь полшага назад, как самодельная дубинка достала его. Деревяшка пролетела мимо головы и ударила в верхнюю часть плеча – раздался отвратительный хруст. Я вздрогнул от этого звука и сразу понял, что у Робина сломана ключица. Он спустился на пол, и как раз в этот момент прибыла команда быстрого реагирования. Гая связали, насильно накачали лекарствами, и, пока я разбирался со всем этим, Робина увезли в больницу.

Мы перевели Гая в психиатрическое отделение интенсивной терапии, и его поместили в изолированную комнату, чтобы он больше ни на кого не нападал.

Я увидел его на следующий день. Сначала вошли медсестры, и он позволил им взять себя за руки, двое из них сели по обе стороны от него. Три другие медсестры находились в палате, и еще две стояли снаружи. Вот тогда я вошел и присел перед ним на корточки, достаточно далеко, чтобы он не смог меня пнуть. Он говорил немного невнятно из-за лекарства, но был в сознании.

Он уже поговорил со своим адвокатом, который оставил мне электронное письмо с вопросом, как мы собираемся организовать буддийскую практику пациента, пока он находится в изолированной палате.

– Вы дискриминируете меня. Все, что я делал, – это показывал свою любовь к миру. Вы не понимаете меня и мою культуру.

Я закусил губу.

Культура – это важно. Я люблю культуру, и мне нравится узнавать о других культурах. Так что услышать, что я не понимаю чью-то культуру, было вообще-то ударом ниже пояса.

Я мысленно переформулировал его комментарий.

«Я понимаю, что в обществе существуют из-за меня проблемы, но я достаточно эгоцентричен и нарциссичен и буду использовать эту напряженность для оправдания моего решительного отрицания, что я болен, постоянного употребления рекреационных наркотиков и применения насилия к тем, кто бросает вызов моему мировоззрению необразованного человека».

– Вы употребляете спайс? – спросил я, но он только рассмеялся.

Спайс – это синтетический продукт из каннабиса, и Гай был не первым человеком, которого я видел глубоко возбужденным и сексуально расторможенным после его употребления.

– Послушайте, Гай, я бы хотел вернуть вас в отделение, но мне нужно знать, что там вы не будете представлять ни для кого угрозы. Я не могу допустить, чтобы вы напали на кого-то еще.

Я видел, как медсестры крепче сжали его руки, когда он начал сопротивляться.

– Ваше общество так поверхностно, – прорычал он в мою сторону. – Вы преследуете любого, кто бросает ему вызов.

Может быть, я просто искал выход из судебной психиатрии, но к тому времени, когда человек получает пятьдесят обвинительных приговоров и пятнадцать тюремных сроков, я оставляю за собой право подвергать сомнению его жизненный выбор. Я назначил следующую встречу, вышел из комнаты, и потом мы вернулись в сестринский кабинет, чтобы решить, что делать.

– Я не думаю, что мы можем выпустить его из изолированной палаты. Он все еще очень враждебен и зол, – начал я.

Команда была в целом согласна. Один из сотрудников хотел позвонить Робину, чтобы узнать, как у него дела, и мы решили продолжать давать пациенту те же лекарства. Мы были готовы вводить их внутримышечно, если он будет отказываться от таблеток.

– Ты будешь заниматься комиссией, Бен? – спросила одна из медсестер.

Я совсем забыл: Гай подал апелляцию по поводу его задержания двумя месяцами ранее, и это означало, что дело рассмотрит комиссия по психическому здоровью.

– Когда состоится заседание?

– В понедельник.

– Да, будем надеяться, что к тому времени он выйдет из изолированной камеры. Я напишу о том, что происходит.

У Гая, возможно, из-за его многочисленных правонарушений, а возможно, из-за того, что его отец был сказочно богат, были просто отличные адвокаты, и семья воспользовалась услугами одного из них, чтобы выставить Гая на комиссии в лучшем свете. Иногда такое случается.

Как правило, первым показания дает врач, поэтому я рассказал суду о болезни Гая, хронической шизофрении, не поддающейся лечению, его личности (нарциссической и антисоциальной) и об употреблении наркотиков, что было причиной насилия и поджогов.

Затем настала очередь адвоката допрашивать меня и подвергать сомнению доказательства, которые я только что предоставил.

ЗА ЭТИ ГОДЫ МНЕ ДОВЕЛОСЬ ПОЗНАКОМИТЬСЯ СО МНОГИМИ АДВОКАТАМИ. ВСЕ ОНИ ТАЛАНТЛИВЫЕ, НЕКОТОРЫЕ ИЗ НИХ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ОДАРЕННЫЕ, И ВСЕ ОНИ ХОРОШО ВЛАДЕЮТ ИСКУССТВОМ СЛОВА.

Вы, вероятно, знакомы с некоторыми из их приемов, например не задавать вопрос, если они еще не знают ответа. Но у них есть и другие уловки.

– Вас зовут Бен Кейв? – спросил он меня.

Ну конечно, черт возьми, а как еще? Вы же видите мой пропуск с моей фотографией на нем, и я уже представился комиссии.

– Да, меня зовут Бен Кейв.

Он улыбнулся и кивнул, как будто соглашаясь со мной.

Затем они задают следующий вопрос – такой, на который знают ответ.

– И вы видели моего клиента во вторник на прошлой неделе. – Звучит пока как утверждение, поэтому он быстро добавил: – Не так ли, доктор?

– Да, все верно.

Вскоре он заставит вас ответить «да» на все его вопросы. Он руководит вашими ответами. Он диктует, как себя вести.

– Итак, доктор, прав ли я, когда говорю, что, разговаривая с моим клиентом в прошлый вторник, вы не обнаружили никаких доказательств того, что он страдает религиозным бредом?

Должен заметить, что слово «доктор» тут не является выражением уважения, как можно было бы подумать. В нем есть уксусный привкус, как будто они только что обнаружили, что вино Шато Лафит Ротшильд перебродило.

– Да, – согласился я, – но когда я увидел его в пятницу…

– Доктор, простого «да» или «нет» будет достаточно. Просто отвечайте на вопрос.

– Да, – говорю я.

Они душат в зачатке ваши ответы.

То есть вы поняли идею: адвокаты ведут вас. Они обусловливают ваши ответы. Они контролируют допрос и пытаются контролировать и ваши ответы.

– Итак, доктор, прав ли я, говоря, что у моего клиента не было явного бреда или галлюцинаций, когда, он, как предполагается, напал на члена сестринского персонала?

Предполагается?

Я мысленно вернулся к этому эпизоду.

– Не было никаких признаков бреда или галлюцинаций, но он был очень расторможен…

– Доктор, только простой ответ, пожалуйста, – сказал он, поднимая руку, как будто я был перевозбужденным щенком. – И вы согласитесь, что, несмотря на большое количество лекарств, которые он был вынужден принимать, не было никаких признаков расстройства мышления?

– Да.

– Итак, доктор, если я правильно понимаю, бред, галлюцинации и расстройство мышления являются основными признаками психоза. И вы говорите, что у него не наблюдалось ни того ни другого?

Да, но нет, но да, но нет. Разве у меня не должно быть адвоката, кричащего «ВОЗРАЖАЮ»?

– Что ж, я вижу, что у доктора Кейва нет для меня ответа. Давайте обратимся к вопросу о том, употреблял ли мой клиент запрещенные вещества, как утверждалось. Нет никаких фактических доказательств того, что мой клиент употреблял наркотики, не так ли, доктор?

– Нет, это потому, что он…

– Доктор, есть объективные доказательства употребления наркотиков или нет?

– Нет…

Но когда кто-то принимает внутримышечные лекарства и шесть медсестер удерживают его у бильярдного стола, а затем переносят в одиночную палату, а вашего заместителя – заведующего отделением только что забрали в больницу, анализ мочи на наркотики – это не самое первое, о чем вы думаете.

– Нет, теста на наркотики не проводилось, – вынудил он меня признать, как упрямого десятилетнего ребенка, которого снова заставляют извиняться за то, что он разбил окно соседа мячом для гольфа.

«Извините, мистер и миссис Блэкуэлл. Наверное, сейчас самый подходящий момент признаться, что еще я и ваши яблоки украл».

– Доктор Кейв, возможно, вы могли бы сообщить суду, когда у моего клиента в последний раз были какие-либо психотические симптомы?

Я отмотал назад и, признаюсь, мне было трудно вспомнить, когда в последний раз этот парень проявлял явную паранойю или страдал галлюцинациями. Расстройство мышления никогда не было характерной чертой его болезни. Он принимал максимальную дозу нейролептиков, почти в два раза превышающую норму, и, справедливости ради, вероятно, именно характер пациента удерживал его в больнице в этот момент.

– На прошлой неделе он был сильно расторможен, и если мы исключим возможность незаконного употребления наркотиков, тогда мы должны рассмотреть возможность рецидива психического заболевания, – рискнул я.

Я чувствовал себя боксером, решившимся на ответный удар.

Адвокат выглядел так, словно только что выпил бокал перебродившего вина. Я думаю, что именно тогда мы по-настоящему начали выяснять отношения друг с другом – пьяная драка в баре, точнее, в зале суда – перчатки сняты.

– Доктор, согласны ли вы с тем, что отделения средней защищенности – это крайне ненормальные места для длительного проживания пациентов?

– Да, – нерешительно ответил я, гадая, куда он собирается нанести следующий удар.

– Вероятно ли, что мой клиент просто выражал свое несогласие с неоправданным содержанием в больнице, в месте, которое вы сами считаете патологической средой?

Он дрочил на бильярдном столе.

– Нет, – сказал я сквозь стиснутые зубы, – я не думаю, что это объясняет его поведение. Это все равно что сказать, что заключенного нужно освободить, потому что он яростно протестует против пребывания в тюрьме.

Ха! Адвокату не понравился удар слева, который я только что нанес.

Но адвокаты готовятся к подобным мероприятиям, и лучше не слишком на них давить. Он сделал ложный выпад влево…

– Возможно, вы согласитесь, доктор, что человек имеет право впасть в отчаяние, если его несправедливо задержат в больнице?

…ага, а потом принялся воздействовать на меня с помощью комбинации ударов.

– Возвращаясь к вашему диагнозу, доктор…

В этот момент просто сообразительные адвокаты достают книгу по диагностике и используют контрольный список, чтобы попытаться сказать, что критерии не сформулированы соответствующим образом, но этот защитник был очень сообразительным и собирался нанести нокаутирующий удар.

– Возможно ли, что ваш диагноз неверен?

Хэк! И он нанес мне удар сбоку по голове. Я не предвидел такого.

Кейв снова на крючке.

На данный момент у свидетеля есть выбор. Либо он говорит «да», диагноз может быть неправильным, и тогда ему будут тыкать этим до конца слушания, либо скажет «нет» и будет выглядеть как высокомерный придурок, у которого нет никакой способности здраво размышлять о вещах.

Тут нужно проявить благоразумие.

И то и другое – выбор так себе… Поэтому ты пытаешься придерживаться среднего пути, который подразумевает, что любой хороший врач может заниматься самоанализом и поставить правильный диагноз, тихо и уверенно.

…Шесть, семь. Судья смотрит на меня, ожидая ответа.

– Я рассмотрел все возможности, но состояние пациента соответствует критериям параноидной шизофрении, и у него ранее наблюдалось антисоциальное расстройство личности. Я думаю, это объясняет изменение характера его преступной истории.

Кажется, сработало. Адвокат дал задний ход и начал «танцевать» вокруг, как Мухаммед Али на ринге.

– Вы принимаете буддийскую практику моего клиента?

Жалит как пчела.

Этот момент несколько изумил меня, и я хотел сказать, что вообще-то буддийская практика (ну, в моем, явно узком, культурном кругозоре) обычно не предусматривает самодельное оружие, стимулирующие наркотики, публичную мастурбацию и нападение на медперсонал.

Но на самом деле я сказал следующее:

– Мы стараемся уважать все религиозные убеждения и любую практику.

Да, это был суд, и мне ничего не оставалось, как скрестить пальцы внутри моих воображаемых боксерских перчаток, потому что комната для молитв – я это прекрасно знал – использовалась для хранения одежды, которую украл один наш пациент и которую мы должны были вернуть обратно.

– Доктор, что вы думаете предпринять в случае, если комиссия решит освободить моего клиента?

– Вряд ли мы можем планировать развитие событий, которое я не поддерживаю. Но, скорее всего, пациент покинет отделение, примет большое количество стимулирующих препаратов и к утру окажется под стражей в полиции.

И Кейв сорвался с цепи…

– Итак, вы сообщили о предполагаемом преступлении, но полиция не явилась. Не так ли, доктор?

И на этот раз слову «доктор» не просто придали уксусный привкус, его подали в горькой оболочке сарказма. К счастью, адвокат был относительно молодым и очень сообразительным – только представьте, как мог бы все испортить старший адвокат со звучным двухсложным титулом.

– Полиция не было, – подтвердил я. И это стало началом конца.

Мне не дали возможности сказать, что полиция должна была бы присутствовать, но я и не стал утруждать себя. Все равно, с точки зрения полиции, «избиение» медперсонала в местной психиатрической больнице – это не более чем профессиональный риск, с которым та же полиция сталкивается каждый день. Да я бы и сам согласился с таким утверждением, но только если бы в решениях комиссии наблюдалась последовательность. Так, например, один мой пациент регулярно нападал на сестринский персонал. Наконец мы вызвали полицию, и, когда офицер делал ему неофициальное предупреждение (то есть ничего особенного не делал), пациент плюнул ему в лицо. И вот это сработало: хулигана отправили в участок для предъявления обвинения в нападении.

– И вы никогда на самом деле не видели «предполагаемую» травму представителя медперсонала?

– Нет.

И снова у меня не было возможности сказать, что я видел бесчисленное множество переломов ключиц и что когда-то давным-давно мог бы дать полное патологическое описание того, что происходит с окружающими нервами и сосудами, когда ключицу разбивают на мелкие кусочки большой дубиной.

– Нет, я не видел отчет из больниц после того, как Робин прошел лечение.

…

– Нет, я признаю, что не уверен, получал ли он какое-либо лечение.

…

– Да, он мог не работать по множеству причин, но я не думаю…

…

– Нет, я с ним не разговаривал. Я пытался, но…

Кейв снова на крючке. Я думал, что иду ко дну.

У меня осталось не так уж много сил для борьбы, и думаю, мой противник это знал.

Так продолжалось до конца раунда, и, когда я поднимал руки, чтобы защитить голову, отвечая «да» или «нет» на конкретные вопросы, я начал понимать, что на самом деле произошло. Удивительно, как плохо мы способны запоминать вещи, пока нам не поможет в этом опытный адвокат или следователь.

Мой пациент, жертва общества, был жестоко обманут плохим человеком, с которым мы сознательно позволили ему общаться, и непреднамеренно подвергся действию спайса (тогда это было законное вещество). И, когда его прервали во время «медитации», он испугался за свою безопасность и отреагировал так, как все нормальные люди в подобной ситуации. Я начинаю сомневаться, действительно ли меня зовут Бен, и задумываюсь над тем, должен ли я явиться с повинной за кражу яблок в соседском саду, которую я совершил тридцать лет назад…

Адвокат стоял надо мной, подняв правую руку, чтобы прикончить меня, но он отменил свой удар. Он не стал обвинять Робина в том, что тот умышленно сломал себе ключицу, но, как только мне все объяснили, я в своем потерянном состоянии начал вспоминать, что его клиент, Гай, просто пригласил меня сыграть в бильярд вскоре после того, как я предложил ему немного амфетаминов.

А потом я словно поднялся с колен, из последних сил одернул правую руку и пробормотал что-то о том, что на Робина напали.

Пожалуйста, рефери, вы должны остановить бой.

Моя бдительность ослабела, а адвокат порхал как бабочка.

– Какое нападение? – спросил он и, не дождавшись ответа, подался вперед и повернулся к судье. – Мой клиент отрицает показания врача. Никаких доказательств о характере или тяжести травмы представлено не было. Его не допрашивали. Ему не предъявили обвинение. Он не был осужден ни за какое преступление. У него нет никаких психотических симптомов, и он не употребляет наркотики. Мы оспариваем доказательства расстройства личности и предлагаем комиссии рассмотреть вопрос о полном освобождении.

Часы на стене начали таять, и лицо адвоката превратилось во что-то ужасно зловещее. Я снова как будто оказался на картине Дали, но кричал, как на картине «Крик» Мунка. После этого слова адвоката донеслись до меня, но я уже давно вернулся к своему искаженному и опороченному титулу – «доктор».

Это была практически единственная реальность, которая у меня оставалась, и даже она начинала превращаться в телефон в форме омара.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы прийти в себя, и, когда я снова смог ясно все вспомнить, я был рад, что комиссия решила не выпускать пациента. К счастью, врач в комиссии был судебным психиатром, и ему не понравились «удары» адвоката. Но представители комиссии похвалили пациента за «хороший прогресс», которого он, очевидно, добился.

«Итак, доктор Шипман, возможно, мы начнем с поэтапного возвращения – всего три дня в неделю, и посмотрим, как пойдет…»

Я пришел домой вечером после суда и сел перед выключенным телевизором. Я собрал в кулак те немногие силы, которые у меня еще оставались, и позвонил Робину, чтобы спросить, как у него дела. Он казался довольно расслабленным, и его ключица заживала, самочувствие становилось все лучше с каждым днем, но он еще не был готов вернуться к работе. Я спросил его, приняла ли полиция у него заявление.

– Они придут завтра, – ответил он. – Но я не думаю, что есть смысл выдвигать обвинения.

Я не согласился с ним.

Чертов младший медперсонал.

А как там Гай? Он все еще в больнице, но пока у него все хорошо.

Робин действительно пошел в полицию, чтобы подать жалобу. Они приняли заявление.

И передали дело в Королевскую прокуратуру. Никто из системы здравоохранения не разговаривал с Робином.

Они не разговаривали и со мной.

Очевидно, судебное преследование не отвечало общественным интересам. Робин получил письмо, в котором говорилось, что он стал жертвой преступления, но я полагаю, что он уже и так знал это.

В конце концов ему предложили какую-то консультацию психолога, но к тому времени он вернулся на работу и больше не хотел брать отгулы.

Фантастически прекрасные медсестры.

Утешительные воспоминания

Прошлой ночью я закончил упаковывать свои вещи в Лейквью. Мой кабинет был прибран, а работа – сделана. Я пришел домой, но чувствовал себя неуютно, как будто у меня осталось какое-то незаконченное дело.

Сейчас раннее утро – мне не спится, я вылез из постели и сварил себе кофе. Сижу на улице на старой папиной садовой скамейке и жду, когда взойдет солнце. Я смотрю на мобильник, тихо вибрирующий рядом со мной.

Мне звонит Элейн.

– Прости, что звоню тебе так рано. Но ты сказал, что это ничего страшного, если мне понадобится, и я знаю, что ты рано встаешь.

– Ничего страшного.

Она сделала паузу.

– Я не могла уснуть. На самом деле я считаю, что это все очень тяжело. Я не могу вернуться. У меня перед глазами постоянно всплывает картина, как он наносит мне удар. – Она замолчала. Прошло около минуты, и я просто ждал. – Это была моя вина, – сказала она наконец. – Я прижимаю телефон к уху, но ничего не говорю, и она продолжает: – Я была с ним неласкова. Я была зла. Вот он и добрался до меня. Я думаю, что сама заставила его сделать это.

– Это не твоя вина.

И я слышу себя… Я разговариваю со своими дочерьми. Я разговариваю с младшей сестрой Сэма Нельсона, уютно устроившейся на груди своей матери. Я разговариваю с умирающим мужчиной, мучающимся вопросом, мог ли он сделать своего сына лучше. Я разговариваю с Селией и Дакшей. Я разговариваю почти со всеми своими пациентами, которые вели себя странно из-за болезни. Я разговариваю с теми, кто пережил самоубийство любимого человека.

Я разговариваю с мамой.

«Это не твоя вина».

Я вспоминаю миссис Роколл и пытаюсь понять, винит ли она меня в смерти своего сына. «Это была не ваша вина, Бен». Но я не готов к такому отпущению грехов. Во всяком случае, пока. А может, я никогда и не буду готов. И не уверен, что Элейн готова.

– Было бы обидно, если бы ты ушла из профессии. Мы все делаем, что можем, а ты делаешь больше всех.

– Ты правда так думаешь?

– Ты делаешь больше, чем кто-либо из всех, кого я знаю.

Я слышу, как она делает глоток чая, и смотрю на свой кофе, дымящийся на утреннем холоде.

– Элейн, – говорю я.

– Да.

– Это не твоя вина.

– Мы можем поговорить позже? – спрашивает она.

– Конечно, Элейн.

Я прикасаюсь к чашке, мой кофе почти остыл. Первые признаки рассвета – пурпурные полосы, пробивающиеся сквозь высокие облака далеко на востоке. То там, то тут начинают щебетать птицы, но пока проснулись не все, и до рассветного хора еще час. Мама любила пение птиц. Она всегда вставала в это время. Я смотрю на часы, замечаю дату и улыбаюсь.

Сегодня мамин день рождения.

Мне было девять лет, когда я впервые испек ей праздничный торт. Я нашел ее кулинарную книгу, и она случайно открылась на нужной странице. Мама готовила только два торта: рождественский и шоколадный, но они подходили на все случаи жизни. Я тщательно следовал рецепту: испек, украсил шоколадом, растопленным на водяной бане, и оставил на ночь под кухонным полотенцем. На следующее утро на рассвете я воткнул в него свечу, разбудил старшего брата, и мы вместе ворвались в ее спальню, распевая: «С днем рождения тебя…» Мама сидела на краю кровати, когда мы вошли, и я еще подумал, что она слышала все наши приготовления на кухне. Но мама ничего не заметила. Теперь я понимаю, что она тогда погрузилась в свой собственный мир, просто сидела и смотрела вдаль. Ей явно пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться от своих мыслей.

– Бен, Филип, какой замечательный торт!

Что случилось, мама?

Несколько лет назад, когда она еще могла что-то понимать, я разговаривала с ней о своей работе, и она спросила меня о миссис Джонсон – Нериссе, женщине, которой я пытался сделать электросудорожную терапию и не смог. Я сказал маме, что ей стало лучше. Она знала, что я врал; она знала, что я пытался защитить ее от правды.

Я делаю глоток кофе и снова смотрю на небо. Фиолетовые полосы стали темно-бордовыми. Еще одна-две птицы присоединились к пению, но утренняя песня все еще звучит не очень уверенно.

Нерисса написала мне, после того как я ушел с работы. Я ответил, скорее из вежливости и чувства долга, чем ради продолжения переписки, и каждый раз, получая письмо, я звонил Аарону, консультанту из отделения, чтобы рассказать ему, что она сказала мне. «Я чувствую себя так ужасно… Я хочу умереть». Что-то в этом роде.

Через несколько лет после «инцидента» с электросудорожной терапией, который к тому времени стал притчей по языцех, Нерисса снова написала мне, чтобы пригласить на рождественскую вечеринку в отделении.

– Итак, в письме ничего плохого, – сказал я Аарону. – Но как ты думаешь, стоит ли мне приходить?

– Было бы здорово увидеть тебя.

Я встретил его по дороге, и мы неловко обнялись. Это было похоже на наши объятия с моим папой… Нам потребовалось некоторое время, чтобы довести объятия до совершенства – немного похоже на работу по дереву, но у нас получилось. Папа сделал скамейку, на которой я сижу. Ему нравилось торчать в гараже и что-то мастерить. Хотел бы я что-нибудь сделать. В последний раз, когда я вез его домой из больницы, мы говорили о его смерти. Мы оба знали, что это вопрос нескольких дней. Чтобы подбодрить его, я сказал, что хочу новый стол для столовой. На некоторое время его глаза прояснились, и он спросил меня, какой стол мне нужен.

– Большой, папа, действительно большой обеденный стол. – А потом я вдруг выпалил: – Ты мной гордился?

– Да, – ответил он. А потом замолчал. – Бен, ты знаешь, какой стол тебе нужен?

– Да, – осторожно ответил я. – Маленький.

Я притормозил, и мы обняли друг друга в последний раз, прежде чем кончилась капельница с морфием. К тому времени мы уже хорошо умели обниматься.

Я пришел в отделение на рождественскую вечеринку и поздоровался со знакомыми медсестрами, но в основном там были новые лица.

– Это он? – спросил я и услышал шепот.

Я знал только двух пациентов. Некоторые поправились, их выписали, других перевели, один умер от сердечного приступа, а другой сидел в тюрьме.

– Угадай кто, – сказала Нерисса, подходя ко мне сзади и закрывая мне глаза руками.

Я повернулся, и мы обнялись. Это походило на встречу со старой подругой, и мне пришлось напомнить себе, что она вообще-то пациентка в нашем отделении. Мы взяли две банки кока-колы и нашли тихий уголок, чтобы посидеть вместе.

– Как ты? – спросила она.

– Это я хотел спросить! Я в порядке, спасибо. Как дела с книгой?

– На самом деле ничего особенного не делаю. Не могу сосредоточиться. Не могу взять себя в руки. – Она огляделась вокруг. – Но именно поэтому я здесь.

Ее голос звучал измученно. В нем появилась покорность, которой я раньше не слышал, усталость. Иногда она просто смотрела вдаль.

«Бен, скажи Аарону, чтобы он помог ей. Она сдалась. Она не поправится».

Она принимала два антидепрессанта, нейролептик, стабилизатор настроения и ходила к психотерапевту.

– Возможно, мне назначат еще один курс ЭСТ, но она помогает не так хорошо, как раньше. Дни тянутся бесконечно. Я не уверена, что смогу продолжать в том же духе, – призналась она и поймала мой взгляд. – Да, Аарон все об этом знает. Он держит меня на особом счету, когда все действительно плохо.

А потом кто-то сделал музыку погромче.

– Ничто не сравнится с тобой, – воскликнула она. – Мне всегда нравилась Шинейд О’Коннор.

Она встала, взяла мою руку и потащила меня, протестующего, в столовую, где все столы были сдвинуты в сторону.

– Я не танцую, – закричал я, но она ничего не хотела слушать.

Я поймал взгляд Аарона, ища его одобрения, и он улыбнулся нам.

– Все в порядке, – одними губами произнес он.

Она положила голову мне на грудь, и мы раскачивались взад-вперед, слушая одну из лучших песен всех времен. Когда музыка стихла, она спросила меня, стал ли я счастливее, чем раньше. Должно быть, я выглядел удивленным.

– Одна из медсестер сказала, что у тебя были проблемы.

– Да, – ответил я. – Сейчас я в порядке, спасибо.

Она внимательно посмотрела на меня – точно как мама.

Я делаю последний глоток кофе, ощущаю вкус горькой гущи и вытягиваю руку по спинке скамейки. С годами дерево стало гладким; папа обычно сидел на том же месте. Небо меняет цвета от малинового к красному с желтыми прожилками.

– Могу я присоединиться к тебе? – спрашивает Либби, стоя у входной двери.

Я улыбаюсь и киваю, и она садится и прислоняется ко мне спиной.

– Я проснулась, а тебя нет. Я подумала, сегодня день тоски зеленой?

Первые лучи света только-только пробиваются сквозь дымовые трубы дома перед нами.

– Нет, на самом деле я счастлив.

Либби поворачивается, наклоняется ко мне и целует меня.

– Ты знаешь, что сегодня день рождения твоей матери?

Я киваю.

– Сделаешь еще кофе? – спрашиваю я.

– С удовольствием. Я смотрю, как она идет назад и толкает дверь.

Нерисса поцеловала меня в щеку и сказала, что возвращается в свою комнату.

– Я устала, – объяснила она. – Я так выматываюсь.

Я смотрел, как она уходит, и видел, как за ней закрывается дверь.

– Мам, я больше ее не видел, – говорю я вслух. Я сижу один на папиной скамейке. Теперь это моя скамейка. – Они нашли ее одежду на пляже два месяца спустя. Записки не было. Она просто исчезла. Ты была права, это не повод для смеха.

Мне нравится думать, что она слышит меня, но сейчас птицы поют так громко. Они говорят друг другу, что живы, и празднуют жизнь.

Решение стать врачом, часть вторая

Моя старшая дочь объявила в прошлом году, что собирается стать учительницей, и только что начала обучение. Я невероятно горжусь ее достижениями. Она всегда хотела стать учительницей. Это прямо заложено у нас в генах.

Младшая сообщила на прошлой неделе, что хочет стать врачом. Я подавил улыбку.

– Правда? – спросил я. – Ты не хочешь заниматься бизнесом?

– Нет, – сказала она.

– А как насчет юриспруденции?

– Нет, – повторила она, чуть более решительно.

– Военное дело? Они могли бы спонсировать тебя через медицинскую школу.

– Интересно, – сказала она.

– Итак, каким врачом ты хочешь стать? – спросил я.

– Хирургом-травматологом, – объявила она.

Надеюсь, я не выглядел огорченным, во всяком случае, я старался сохранить лицо.

– Ну, всегда есть время подумать об этом, – услышал я собственный голос.

– Я уже все решила, – ответила дочь и подняла глаза, посмотрев на меня, как будто увидела меня впервые. – Ты говоришь совсем как дедушка.

Благодарности

Оглядываясь назад, я понимаю теперь, что первому моему черновику этой книги сильно навредил мой весьма туманный стиль письма. К счастью, мой агент Марк Лукас из агентства Soho смог увидеть в повествовании что-то ценное и убедил переписать рукопись. Он также прочитал мне ускоренный курс по писательскому мастерству, что было очень кстати. Он вдохновил меня, бросил мне вызов, исчеркал большой красной ручкой и привел в чувства первые два черновика. Потом слегка улыбнулся в свои пышные усы и отправил рукопись издателям.

Хорошо, что Вики Эрибо, издатель из SevenDials, не видела наклеек, налепленных по стенам, скомканной бумаги в мусорном ведре и сломанных фломастеров, разбросанных по столу. Все, что она увидела, – это была моя история с посланием. В ней, возможно, не все было правильно или не в том порядке. Но она помогла это исправить.

Я благодарю Марка и Вики за их огромную поддержку, мастерство и опеку.

Я благодарен Кейт Харрисон за то, что она познакомила меня с издательским миром, а также Дэвиду Силлито и Саре Бишоп за их блестящие советы, как начать писать книгу. Каждый из вас помог мне больше, чем может себе представить. Спасибо моему брату Филу, Саймону Уилсону и Майку Ричардсону, которые прочитали первые черновики и оказались достаточно любезны, чтобы воздержаться от слов: «Ты, конечно, молодец, что написал, но лучше работай по специальности». И еще есть «Милтон» – психиатр психиатров и один из лучших людей в жизни.

Я в долгу перед Дейвом Эмсоном за то, что он позволил мне воспроизвести здесь прощальную записку Дакши. Я надеюсь, что эта книга продолжит поднимать проблемы психического здоровья и работников психиатрической службы. Мне нравится думать, что Дакша одобрила бы это.

Если писательство – это уединенное занятие, то психиатрия – полная его противоположность. Мне посчастливилось работать с превосходными междисциплинарными командами на протяжении всей карьеры. Для меня было честью работать со всеми вами.

Из всех талантливых коллег, с которыми я сотрудничал, есть три психиатра-наставника, которые особенно повлияли на мою профессиональную жизнь: Эндрю Джонс, Берни Розен и Джанет Пэрротт. Благодарю вас. Естественно, все герои книги – это собирательные персонажи, но посмотрите внимательно, и вы, быть может, просто заметите их.

Несколько лет назад во Франции я гулял со своей женой Либби у озера Анси. Она предложила мне написать о моей работе и опыте общения с пациентами. Идея оформилась не сразу, но она не умерла и не зачахла, а потихоньку прижилась, и я взялся за перо. Жена прочитала написанное, подбодрила меня и похвалила мой медицинский юмор. Она много раз читала мне книгу вслух, поддерживала меня и сумела донести свои знания по английскому языку и свод журналистских стандартов до бывшего школьника, у которого по английскому была «тройка».

Эта книга посвящается Либби и моим пациентам.

Примечания

1

Англси – остров в Уэльсе.

2

MИ5, Служба безопасности – государственное ведомство британской контрразведки.

3

Каждые пять лет врачи проходят процедуру повторной аттестации. С ее помощью подтверждают их ежегодную оценку, и тогда можно гарантировать, что они соответствуют современным требованиям и пригодны для работы.

4

Ротарианец – участник благотворительного ротарианского движения. Ротарианцы в своей деятельности руководствуются высокими этическими нормами, способствуют развитию международного сотрудничества профессионалов, объединенных идеалами служения обществу.

5

Дерматом представляет собой специальный медицинский инструмент для снятия тонкого кожного лоскута с донорского участка для последующей пересадки.

6

Это очень важный нюанс. В российском уголовном праве тоже имеет значение вменяемость именно в момент совершения преступления. Наличие психического расстройства для закона не исключает вменяемости. То есть человек может иметь диагноз, при этом в момент совершения преступления отлично понимать, что именно он делает и какие последствия его ждут.

7

Под клиническим суждением подразумевают более сложное и многомерное суждение о клинике психического расстройства, чем те суждения, которые можно получить, руководствуясь лишь тем перечнем критериев, которые даются в МКБ-10.

8

Кахексия – снижение массы жировой ткани и скелетной мускулатуры.

9

Торакотомия – это операция, в ходе которой грудная клетка вскрывается с целью обследования или проведения хирургического вмешательства.

10

В России так же. Есть понятие недобровольной госпитализации, если человек не может себя обслуживать или опасен для себя и окружающих.

11

Стивен Лоренс родился 13 сентября 1974 года, умер 22 апреля 1993 года. Он был обычным чернокожим подростком, жившим в Лондоне, стал известен миллионам людей после насильственной смерти.

12

Типичный случай аутоагрессии, то есть агрессии, направленной на себя. Так обычно поступают те, кто по каким-то причинам не может ответить обидчикам. Из-за этого усиливается чувство вины, и человек сам себя наказывает, нанося повреждения.

13

Малкольм Икс, или эль-Хадж Малик эш-Шабазз, – афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих. Среди сторонников Икс известен как защитник прав чернокожего населения США, резкий критик американцев европейского происхождения, виновных, по его мнению, в преступлениях против афроамериканцев.

14

«Нация ислама» – политическое и религиозное движение афроамериканцев, основанное в 1930 году в Детройте, штат Мичиган, Уоллесом Фардом Мухаммадом. Вероучение «Нации ислама» сильно отличается от традиционного ислама, хотя основано на его ценностях.

15

Партия самообороны «Черные Пантеры» – американская леворадикальная организация чернокожих, ставившая своей целью продвижение гражданских прав чернокожего населения. Была активна в США с середины 1960-х по 1970-е годы.

16

Здесь речь идет о так называемой повторной стигматизации. Человек по каким-то причинам попадает в тюрьму. А когда выходит из нее, то сталкивается с социально-экономическими проблемами: его не берут на работу и его социальные связи сужаются. На нем ярлык «преступника», который он в какой-то момент решает подтвердить делом и совершает преступление. Социум его отвергает, поэтому он стремится в другой социум, который его точно примет, – это другие такие же преступники и заключенные. В случаях, о которых пишет автор, речь о том, что к темнокожим в принципе относятся настороженно, поэтому многим из них ничего не остается, как подтверждать свой статус, совершая противозаконные действия.

17

Перитонит – это воспаление тканей, выстилающих внутреннюю часть брюшной полости.

18

Грыжа пищеводного отверстия диафрагмы – это когда часть желудка попадает через диафрагму в грудную полость.

19

Межреберная ретракция – это внутренние движения мышц между ребрами. Может быть вызвана закупоркой верхних дыхательных путей.

20

При напряженном пневмотораксе воздух задерживается в грудной полости между ребрами и легким. Это может подтолкнуть сердце и легкие в другую сторону, вызывая проблемы с дыханием и сердечно-сосудистый коллапс.

21

Подобное членовредительство встречается при разных состояниях и расстройствах. Например, синдром нарушения восприятия целостности собственного тела. Это когда люди ощущают, что какая-то часть их тела им не принадлежит. Рука или нога при этом работают нормально, но мозгом воспринимаются как чужеродные, и от них все время хочется избавиться. 27 % таких людей находят способ ампутации и только после этого выдыхают и начинают чувствовать себя полноценными. Но у Грэма это действительно ипохондрический бред, когда пациент убежден, что страдает тяжелым или постыдным заболеванием и обычное лечение ему не подходит.

22

Многие думают, что лоботомия – это когда к голове человека прикладывают электроды и бьют током. На самом деле это называется электросудорожной терапией. А лоботомия – это когда в черепе сверлят или пробивают отверстие, вводят туда специальную металлическую петлю и направляют ее в мозг. С помощью этой петли пересекают проводящие пути, соединяющие два полушария мозга. В теории лоботомия должна была помогать от агрессивности, но в итоге часто ее провоцировала, как и множество других побочных эффектов вроде недержания мочи, апатии и набора веса. Кроме того, около 6 % тех, кому сделали лоботомию, умирали.

23

Оксбридж – Оксфордский и Кембриджский университеты, старейшие в Великобритании, важнейшие из «старинных университетов». Термин образован слиянием первого слога слова «Оксфорд» и последнего слога слова «Кембридж».

24

Тут надо понимать, что для правосудия важно, был ли человек вменяем именно на момент совершения преступления. То есть осознавал ли общественную опасность своих действий, мог ли руководить своими действиями и понимал ли опасность последствий. То есть можно иметь диагностированное расстройство, но при этом в какие-то моменты быть вменяемым. И если в этот момент вменяемости человек совершит преступление, то будет отвечать перед законом. Бывает и обратная ситуация, когда человек без всяких диагнозов временно теряет способность осознавать действительность и руководить своими действиями. И если он в такой момент совершит преступление, то не будет нести уголовную ответственность. И уже суд решит, применять ли к этому человеку принудительные меры медицинского характера.

25

Имеется в виду эвтаназия. Активная эвтаназия в Швейцарии запрещена, но предоставление средств для совершения самоубийства является законным, при условии, что действие, непосредственно приводящее к смерти, совершается самим желающим умереть.

26

Форд Префект (англ. Ford Prefect) – вымышленный персонаж из цикла научно-фантастических романов британского писателя Дугласа Адамса, известного под общим названием «Автостопом по галактике».

27

Знак Гауэрса – маневр, выполняемый пациентом со слабыми сгибателями колена и бедра при переходе из положения сидя в положение стоя; состоит в том, чтобы сначала согнуть туловище в бедрах, затем положить руки на колени, а затем разогнуть туловище, используя руки, чтобы подняться по ногам; идентифицировали главным образом с мышечной дистрофией Дюшенна.

28

Трубка Сенгстакена – Блейкмора (SB) представляет собой трубку, используемую для остановки или замедления кровотечения из пищевода и желудка.

29

Действительно, треть насильственных преступлений совершаются в состоянии алкогольного опьянения.

30

Такие состояния иногда наблюдаются и у в целом психически здоровых людей в моменты утраты человека, с которым была сильная эмоциональная связь. Стадия отрицания так сильна, что люди могут какое-то время ждать звонка от умершего или придумать историю, что он уехал и скоро вернется. Если такое состояние длится более 1–2 суток, лучше обратиться за помощью.

31

В России в Центре им. Сербского есть своя статистика, которая говорит, что очень небольшой процент женщин, убивших своих новорожденных детей, имели какое-либо диагностированное психическое расстройство.

32

Не совсем так. Обычно люди совершают суицид в моменты сильной психотравмирующей ситуации, которая совершенно необязательно имеет в основе психическое расстройство. Да, многие совершают самоубийство в состоянии депрессии. Но огромное число суицидов, к сожалению, совершаются спонтанно, на эмоциях. Например, детские и подростковые суициды, когда дети сводят счеты с жизнью из-за страха перед наказанием за плохие отметки или из-за сложностей в отношениях. Это по большей части спонтанное и совершенно необдуманное решение. И не так часто там реально имелось какое-то психическое расстройство.

33

В Центре им. Сербского есть данные о том, что большинство женщин, убивающих своих детей, не имеют никаких расстройств и были вменяемы в момент совершения преступления. Да, они в большинстве своем находились в длительной психотравмирующей ситуации, но это не означает наличие психического расстройства.

34

В ситуации стресса это происходит для мобилизации организма, чтобы он действовал по принципу «бей или беги». В зависимости от типа опасности мы или бежим от нее, или нападаем на угрожающий объект. Поэтому кровь приливает к мышцам, и они напрягаются. Далее автор пишет о фокусе внимания только на потенциальной опасности – это тоже наш природный механизм выживания.

35

«Ветер в ивах» (англ. The Wind in The Willows) – сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма. Сказка повествует о жизни и приключениях четырех персонажей: дядюшки Рэта (водяной крысы), мистера Крота, мистера Барсука и мистера Тоуда (жабы).

36

Тарамасалата – блюдо греческой кухни. Представляет собой смесь из копченой тресковой икры, лимонного сока, оливкового масла и чеснока, используется в качестве закуски.

37

В России до сих пор существует стойкая вера в то, что в исправительных учреждениях убивают или «опускают» тех, кто совершил так называемые половые преступления. На самом деле это уже давно не так. Да, отношение к ним не самое лучшее, и есть случаи психологического давления вроде бойкота или оскорблений, но реальное насилие – это скорее исключение.

38

Это касается не только сексуальных преступников. Почти все преступники даже если признают свою вину, то, как правило, с оговоркой, что у него не было выхода, он не понимал, что делает, он не хотел именно такого исхода, его спровоцировали и т. п.

39

«Дьявол» по-английски пишется Devil, похоже на название улицы Deverill.

40

Лобные доли, а конкретно префронтальная кора головного мозга, отвечают за адаптированное социальное поведение, способность оценивать последствия поступков и т. п. Поэтому повреждения или нарушения в работе лобных долей и префронтальной коры могут вызывать у человека вспышки агрессии, неадекватное поведение и социальную дезадаптацию. У многих преступников, в том числе серийных, обнаружены проблемы с этой частью головного мозга.

41

Брумми – неформальное прозвище жителей Бирмингема.

42

Пациента зовут мистер Поттс. Перелом Потта – перелом обеих лодыжек.

43

Сексуальное насилие над детьми в большинстве случаев совершают близкие люди: отцы, отчимы, братья, дяди, дедушки, друг семьи, сосед и т. п.

44

Очень распространенная история, когда насильники сами подвергались насилию в детском или подростковом возрасте.

45

Вероятно, тут речь идет о заместительной педофилии. Истинная педофилия – это расстройство сексуального предпочтения, когда мозг неверно выбирает сексуальный объект – ребенка. А заместительный педофил в обычной жизни предпочитает взрослого партнера, но по разным причинам может использовать детей. Например, у пьяного человека расторможены сексуальные потребности и он просто использует для секса того, кто рядом, например ребенка. Иногда к такому прибегают пожилые или инвалиды, еще мужчины с проблемами потенции. Потому что ребенок не посмеется над ним, его проще уговорить и запугать. Но в таких случаях у мужчин не диагностируют педофильное расстройство.

46

Исследования подтверждают, что большинство людей с педофильным расстройством критично относятся к своему состоянию и готовы с этим что-то делать. Но не знают что и боятся обращаться за помощью. Хотя это действительно могло бы снизить процент преступлений и рецидивов против половой неприкосновенности детей. К сожалению, общество не готово это даже обсуждать.

47

Это один из главных признаков такого типа серийного насильника и убийцы, как «маньяк». Его главный мотив – получение сексуального удовольствия от страданий жертвы. Вопреки расхожему мнению, изначальная цель маньяка вовсе не убить жертву, а как можно дольше мучить ее ради своего удовольствия.

48

Для преступника совершенно естественно дегуманизировать свою жертву. Он перестает видеть в ней человека, он видит лишь объект, за счет которого он хочет сделать себе хорошо, закрыть какую-то свою потребность. Дегуманизация позволяет преступникам совершать преступления, в ином случае это было бы намного сложнее.

49

Действительно, женщины, как правило, направляют гнев внутрь себя и на себя, более склонны к самообвинениям и к аутоагрессии вроде порезов на руках. Мужчинам неформально разрешено проявлять агрессию, в некоторых обществах это даже поощряется. Поэтому для мужчин нормально выплескивать агрессию вовне, например на оппонента.

50

Переходный объект – предмет, создающий ощущение психологического комфорта в необычной или стрессовой ситуации либо снимающий у детей напряжение от расставания с матерью перед сном.

51

Аддиктивное поведение в целом направлено на уход от реальности, то есть люди, принимающие вещества, которые изменяют их сознание, стремятся уйти от реальности, потому что она их не устраивает. То же может относиться к другим формам зависимости.

52

Эндокардит – это воспаление внутренней оболочки сердца, чаще всего инфекционного происхождения.

53

Болезнь двигательного нейрона (БДН) – это прогрессирующее нейродегенеративное заболевание, которое поражает двигательные нейроны в головном и спинном мозге. Постепенная гибель клеток нервной системы приводит к неуклонно нарастающей мышечной слабости, охватывающей все группы мышц.

54

Алопеция – патологическое частичное или полное выпадение волос на голове, лице и/или на других участках тела.

55

Само по себе наличие расстройства не делает человека невменяемым, если он способен осознавать характер своих действий и руководить ими. А если он вменяем на момент совершения преступления, то должен понести ответственность.

56

Мидлендс – территория Англии, охватывающая ее центральную часть вокруг города Бирмингем.

57

Клиторомегалия – это увеличение размеров наружной части клитора. Основным проявлением клиторомегалии является длина клитора более 2 сантиметров.

58

Метамфетамин в кристаллах – это пригодная для курения кристаллическая форма метамфетамина.

59

Отсылка к Евангелию: «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей». Евангелие от Матфея 21:12.

60

Ирландская республиканская армия, ИРА – ирландская военизированная группировка, цель которой – полная независимость Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

61

В России у граждан нет обязанности сообщать о преступлениях, даже если это убийства и изнасилования. Исключение составляют преступления вроде терроризма, захвата самолета или заложников. И даже об этих преступлениях могут не сообщать родственники преступника, священнослужитель и адвокат.

62

Речь о так называемом «правиле Тарасовой». В России оно не применяется официально. Это, как и указывает автор, большая этическая проблема – нарушать ли конфиденциальность и сообщать ли предполагаемой жертве о планах преступника. Проблема тут не только в нарушении этической нормы, но и в том, что люди с криминальным сознанием и поведением могут перестать обращаться за поддержкой и помощью к психологам и психиатрам. И это увеличит количество преступлений.

63

Belle-mère (фр.) – мачеха.

64

В российском уголовном праве нет такого понятия, и по закону РФ убийство может быть только умышленным.

65

В России все иначе. В РФ принудительные меры медицинского характера – это не вид наказания, и после отбытия срока в клинике человека выпускают, если так решат комиссия и суд. То есть после клиники его не могут направить в исправительную колонию или тюрьму.

66

В России самым важным является не наличие самого растройства, а тот факт, был ли человек вменяем на момент совершения преступления.

Content

Бен Кейв
Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение

Решение стать врачом, часть первая

Надпись на стене

Дом с видом на Лейквью, двадцать пять лет спустя

Необходимость рефлексии

Нахожу свое призвание: славные и ужасные силы

Утешительные конфеты

Класс «Б»: черный – это не цвет

Медицинский факультет

Бред: не верьте всему, что думаете

Галлюцинации: не верьте всему, что слышите

Расстройство мышления

Экзамены: мыло в глазах

Работа в больнице: врач в белом халате

Обучение на психиатра

Горькая красная таблетка

Жужжание

Страшная участь психиатра

Мистер Куто

Колебания свидетеля-эксперта

Тюрьма

Мужчина с самурайским мечом

Сексуальные преступники: человек-спичка

Самоповреждение: бордовый стул

Голоса в моей голове

Фиолетовый человек

Работа врача-консультанта: завтрак с Глорией

Молитва за Тимоти Роколла

Когда наркотики действуют: экстази и окровавленные ноги

«Снотворные» таблетки для миссис Бейнбридж

Катание на лыжах с Губкой Бобом: стероидная ярость

Два Иисуса и Мухаммед

Дееспособность и смерть: Жил-был кривой человек

Раскрытие информации: лучшее карри в мире

Хомяки и убийство

Любовное письмо медсестрам

Бросок полотенца

Утешительные воспоминания

Решение стать врачом, часть вторая

Благодарности

Примечания