Цао Сюэ-цинь

Сон в красном тереме. Том 1

Cáo Xuěqín

HÓNGLÓUMÈNG

© В. А. Панасюк (наследник), перевод, комментарии, 2023

© Л. Н. Меньшиков (наследник), перевод стихов, статья, комментарии, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

Роман «Сон в красном тереме» – вершина китайской классической литературы[1]

…Какой у дочки тайный том

Дремал до утра под подушкой.

А. Пушкин. Евгений Онегин

1. ЭПОХА ВЕЛИКИХ РОМАНОВ

Роман в китайской литературе появился сравнительно поздно. Если говорить о народном, анонимном романе, родившемся из особого рода китайского сценического искусства, так сказать, театра одного актера – «рассказывания книг» (шо шу), то первые сведения о нем обнаруживаются в исторических источниках, относящихся к XII веку. Рассказчики книг «шошуды» брали какой-то хорошо известный исторический или иной сюжет – мифологический, легендарный, бытовой – и на его основе составляли сценарий. По этому сценарию они и вели свой рассказ, точно повторявший основные узлы сценария, но в промежутках оставляли место для свободной импровизации. Сохранилось несколько таких сценариев. Это довольно обширные произведения, явно рассказывавшиеся не в один прием, а за несколько вечеров. Большинство из них – это рассказы о тех или иных периодах китайской истории, о которых в народе сложились легенды. А легенды эти, в свою очередь, были использованы рассказчиками книг. Из десятка дошедших до нас народных романов – их обычно называют словом «пинхуа» («рассказы с оценкой») – только два не могут быть строго отнесены к историческим повествованиям: «Рассказ со стихами о том, как монах Трипитака добыл сутры» и «Забытые дела годов Сюань-хэ при Великой Сун». Первый из них хотя и кладет в основу реальное путешествие в Индию за священными книгами китайского буддиста Сюань-цзана (600–664), но изложен в совершенно фантастическом плане: это описание приключений Сюань-цзана в вымышленных странах, к реальному путешествию монаха почти не имеющих отношения. Второй, также основанный на действительно происходивших событиях начала XII века, на поверку оказывается записью легенд о бурном периоде, когда Китай (называвшийся тогда Сун) пытался – далеко не всегда успешно – отражать нашествия северных соседей чжурчжэней. Окончилось это потерей государством Сун северной части страны, где чжурчжэни образовали свое государство Цзинь. Остальные дошедшие до нас пинхуа являются переложением событий из исторических сочинений с добавлением легенд, с этими событиями связанных.

Народный роман пинхуа в XIV веке лег в основу авторского романа, предназначенного уже не для слушателя, а для читателя, что исключает какую-либо импровизацию, но зато требует высокого словесного искусства. И действительно, китайский авторский роман явился как крупное литературное течение того периода, который – по тогдашнему названию страны – именуется обычно «периодом Мин» (1368–1644). Роман быстро оттеснил на задний план другие литературные направления этого периода (кроме, может быть, драмы), и очень часто о периоде Мин говорят как об эпохе великих романов. Этот новый для Китая вид литературы сохранил многие черты, указывающие на его связь с народными повествованиями пинхуа. В частности, главы в романе называются «разами» («первый раз», «второй раз» и т. д.), кончается глава («раз») на самом интересном месте (совсем как в пинхуа или в современных нам телесериалах), и потом добавляется: «Хотите узнать, что было дальше, услышите в следующий раз» (или «прочтете в следующей главе»), а новая глава начинается со слов: «В предыдущий раз (в предыдущей главе) было рассказано, как…»

Народное повествование (все равно, пинхуа или новелла «хуабэнь») обычно начиналось со стихотворного введения, где рассказчик сообщал, о чем сегодня пойдет речь. Завершался рассказ стихотворным резюме большого эпизода или всего рассказа. В самом тексте описания природы и наружности героев излагались образной ритмической прозой. Когда завершался промежуточный эпизод, давалась его оценка в виде двустишия. Все эти приемы сохранились и в авторском романе и, может быть, наиболее неопровержимо свидетельствуют о его происхождении от народного романа пинхуа.

Для китайской литературы характерен особый путь развития. Каждый из больших периодов отмечен господством какого-то направления, когда литераторы все силы устремляют главным образом на развитие и усовершенствование именно этого вида. Во время Тан (618–907) это были размеренные стихи (ши), отмеченные именами многих великих поэтов, среди которых такие, как Ли Бо, Ду Фу, Мэн Хао-жань, Ван Вэй, Бо Цзюй-и, Ли Шан-инь и многие другие. Для времени Сун (960–1279) – разностопные стихи «на мотив» (цы) и ритмическая проза публицистического или философского характера (гувэнь). Период монгольской империи Юань (1278–1367) – это «золотой век» китайской драмы. Создание кистей великих писателей, то или иное направление достигает своего апогея в свой период, а потом, не исчезая из литературного обихода и творчества литераторов, все-таки отходит на второй план, становится традиционным. Утверждается новое течение обычно усилиями одного-двух выдающихся литераторов, их творения, произведя глубокое впечатление на современников, долгое время служат потом образцом для последующих писателей, использующих возможности открытой основателями новой формы, оттачивающих ее и доводящих ее до полного выявления всех ее возможностей. Появляются произведения одно другого прекраснее. Но потом, когда возможности направления оказываются исчерпанными, бессмертные шедевры замещаются подражаниями, и направление уступает место другим формам, проходящим аналогичный путь развития.

История авторского романа в Китае начинается с двух шедевров, впитавших в себя весь опыт предшествующего жанра пинхуа. Первый из них – «Речные заводи» (Шуй-ху чжуань) – принадлежит кисти Ши Най-аня, второй – «Троецарствие» (Сань-го яньи) – его другу и ученику Ло Гуань-чжуну. Оба автора жили на переломе, когда иноземное монгольское государство Юань в результате народного восстания было заменено национальной империей Мин. Однако правление основателя Мин Чжу Юань-чжана (на троне в 1368–1398) оказалось жестоким и кровавым и не оправдало тех надежд, которые возлагали на нового правителя его соратники. Ши Най-ань, один из участников антимонгольского движения, отказался служить новому императору и посвятил остаток своих дней написанию романа «Речные заводи». Он не успел вполне закончить свое творение, завершил его Ло Гуань-чжун. В романе изображено восстание Сун Цзяна в начале 20-х годов XII столетия (оно, кстати, составило один из эпизодов пинхуа «Забытые дела годов Сюань-хэ»). Ши Най-ань описал лагерь благородных разбойников, бежавших от несправедливостей властей. Они организуют союз Верных и Справедливых, где все равны и где царит справедливость и доверие друг к другу. Этот утопический союз оказывается непобедимым – до тех пор пока не идет на компромисс с императорской властью, после чего все сто восемь героев один за другим погибают. Роман «Речные заводи» стал образцом для последующих приключенческих и героических романов на несколько веков.

Второй роман – «Троецарствие» Ло Гуань-чжуна – также имел своего предшественника в «Пинхуа по истории Троецарствия». Но если в народном романе главная идея – предопределение, воздаяние правителям за несправедливые дела, то роман Ло Гуань-чжуна в ряде параллельных эпизодов демонстрирует, как следует и как не следует управлять, показывает достоинства гуманного правления. Оба романа не случайно были созданы двумя друзьями и единомышленниками. В них в скрытом виде таится протест против жестокости и деспотизма новой власти империи Мин, которой авторы отказались служить. После романа «Троецарствие» было написано множество романов на исторические темы, причем к XX веку все периоды китайской истории – от падения государства Инь и установления империи Чжоу в XII веке до н. э. до провозглашения Республики в 1911 году – оказались описанными в этих исторических эпопеях, бравших за образец роман Ло Гуань-чжуна.

Таким образом, китайский роман зародился как историческая эпопея и как повествование о героях. Тем большее впечатление произвел написанный в XVI веке роман У Чэн-эня (начало XVI в. – 1582?) «Путешествие на Запад» (Си ю цзи). Роман этот, в основу которого положено было действительное путешествие в Индию за священными книгами буддийского монаха Сюань-цзана (600–664), на самом деле представляет собой рассказ вполне легендарный о путешествии Сюань-цзана по фантастическим странам, где Сюань-цзана и его спутников – царя обезьян Сунь У-куна, бессмертного борова Чжу Ба-цзе и Монаха Песков встречает множество препятствий, одолеваемых только с помощью волшебной силы и при поддержке самого Будды и его посланцев. И этот роман тоже стал образцом для многих более поздних произведений, описавших фантастические путешествия в разные страны света.

После исторического, героического и фантастического романов появляется и бытовой роман «Цзинь, Пин, Мэй» (названный так по именам трех ведущих женских персонажей), предтеча реалистического направления в китайской литературе. Автор скрылся под псевдонимом Насмешник из Ланьлина. Со времени написания романа в конце XVI века до нашего времени этот псевдоним раскрыть не удалось, хотя для этого предпринималось много попыток. И это неудивительно. В романе изображены очень ярко и достоверно разложение и бесчинства богатеев и властей предержащих с очень ясными намеками на действительные дела верхушки общества. Замечателен он еще обильными эротическими сценами, равных которым по откровенности и разнообразию нет, пожалуй, во всей мировой литературе, хотя во многих литературах мира эротика сопровождала начало реалистической струи. Потом было написано много произведений густо эротических и попросту скабрезных, но по яркости описания быта и нравов и по великолепному языку ни одно из них не идет в сравнение с этим знаменитым романом.

Во всех четырех названных выше великих романах в той или иной степени присутствовал сатирический элемент, возраставший от романа к роману. Поэтому естественным оказалось рождение сатирического романа, во главе которого встал роман У Цзин-цзы (1701–1754) «Неофициальная история конфуцианства» (Жу линь вай ши). Он оригинален по форме. Во-первых, автор отказался от традиционных стихотворных заставок, концовок и промежуточных описаний. Во-вторых, роман представляет собою длинную цепь самостоятельных новелл, в каждой из которых изображен представитель чиновничьих кругов, причем они, эти представители, лишь как исключение люди честные и дельные, в массе же они продажны, жадны, жестоки, невежественны, надменны, готовы на всяческие нарушения закона ради собственной выгоды. В конце очередной новеллы-главы появляется новый персонаж, который становится ведущим в следующей новелле.

Наконец, последним в цепи великих романов становится «Сон в красном тереме» – он же признается вершиной китайской литературы и одной из высочайших вершин мировой литературы вообще.

2. «СОН В КРАСНОМ ТЕРЕМЕ» И ЕГО АВТОР ЦАО СЮЭ-ЦИНЬ

Роман «Сон в красном тереме» (Хун лоу мэн) впервые был издан в 1791 году в печатне Чэн Вэй-юаня, с двумя предисловиями: самого издателя и некоего Гао Э; в романе было 120 глав, причем по предисловию было ясно, что автор романа не успел его закончить и что закончил его Гао Э. В следующем году «Сон в красном тереме» был еще дважды переиздан тем же издателем с поправками – второе издание и считается каноническим текстом романа, с него перепечатывались многочисленные издания XX века, в том числе и лучшее из них 1957 года.

Роман произвел на китайскую читающую публику самое глубокое впечатление. За два века после его появления он выдержал множество переизданий – больше, чем какое-либо другое произведение китайской литературы, если, конечно, исключить главный идеологический свод – конфуцианский канон, лежавший в основе китайского классического образования. Если искать ответ на вопрос, поставленный в эпиграфе, то в Китае это несомненно «Сон в красном тереме». Роман собрал в себе все великие достижения предшествующей китайской литературы вообще и романа в частности. В нем есть и фантастика – предыстория легендарного толка, вещие сны и тому подобное, – но не безудержная, как в «Путешествии на Запад», а весьма тактичная, органически входящая в ткань вполне реалистического повествования. Есть и тщательные описания быта в его мельчайших деталях, и любовные, достаточно откровенные сцены – как в «Цзинь, Пин, Мэй», но за всеми этими деталями скрывается плавно и логично развивающееся повествование. Есть и критическое нелицеприятное изображение нравов как богатых людей, так и бедняков – но в большей степени в романе важны описания обычной жизни людей, их забав, радостей и горестей. В романе много стихов. Но это не заставки, концовки, вставки, во множестве встречавшиеся в более ранних романах и бывшие (кроме «Неофициальной истории конфуцианства») неотъемлемой частью композиции повествования. Стихи эти по большей части сочиняют действующие лица романа, иногда в поэтических соревнованиях, очень распространенных в старое время в Китае, иной раз на случай, иной раз, чтобы полнее выразить свои чувства – и среди стихов, ими написанных, встречаются настоящие поэтические шедевры, особенно когда их пишут два главных героя – Цзя Бао-юй и Линь Дай-юй. В целом же стихи служат не столько украшением романа, сколько помогают характеристике героев. Сюжет романа – это история расцвета и разорения большой, богатой – несметно богатой – семьи, бездумно растратившей свои богатства, что навлекает на ее членов множество бед и невзгод.

В предисловии издателя Чэн Вэй-юаня названо имя некоего Сюэ-циня из фамилии Цао, который «несколько раз перерабатывал» роман. Далее говорится, что широко распространены восемьдесят глав романа, однако доходили слухи, что всего глав в романе сто двадцать. После долгих поисков издателю удалось найти большинство недостающих глав (около тридцати). Один друг потрудился, приводя текст в порядок («подрезая слишком длинное и надставляя слишком короткое»), и теперь он решается выпустить в свет роман, напечатав его подвижным шрифтом (вещь не вполне обычная: китайское книгопечатание до XX века предпочитало не набор, а ксилографию – печатание с резных досок). Второе предисловие, принадлежащее упомянутому в первом предисловии Гао Э, говорит о его восхищении полной редакцией романа, предоставленной ему другом Чэн Вэй-юанем. Из всего этого можно понять, что вполне завершенными оказались первые восемьдесят глав романа, последние же сорок хотя и существовали до издания Чэна, но в черновиках, которые еще пришлось приводить в порядок, каковую работу и проделал Гао Э.

Кто такой Цао Сюэ-цинь, названный в предисловиях и упомянутый во вводной части первой главы романа, как якобы получивший уже готовый текст, высеченный на камне, который он лишь «десять раз читал и пять раз исправлял» и упорядочил, разделив на главы и дав главам названия, – кто этот человек, толком никто не знал до самого XX века. И это неудивительно: романы, написанные на разговорном языке байхуа, а не на классическом языке древних сочинений вэньяне, настоящей литературой в старом Китае не считались. И даже Гао Э, выразивший свой восторг словами: «Я был словно персидский раб, любующийся увиденной драгоценностью», все-таки добавляет: «Хотя книга эта и принадлежит к грубым рассказам и диким историям».

Пришел XX век – и многое изменилось в китайских воззрениях на литературу. Драма, роман, повесть и другая беллетристика, не без влияния знакомства с европейскими литературами, стали в один ряд с произведениями «высокой» прозы и поэзии и прочно вошли в историю китайской литературы как достойная и важная ее часть. Ученые нового времени Ван Го-вэй, Ху Ши, Чжэн Чжэнь-до и многие другие предприняли усердные поиски и одного за другим разыскали в китайских исторических трудах и в «описаниях уездов» (так назывались многочисленные произведения, которые мы сейчас назвали бы краеведческой литературой) авторов знаменитых романов, повестей, пьес, новелл, биографические сведения о них и другие их произведения. Среди новооткрытых великих писателей оказался и Цао Сюэ-цинь.

Первая половина XVIII века, когда жил Цао Сюэ-цинь, была временем великих перемен. В 1644 году в Китае вспыхнуло восстание Ли Цзы-чэна, под ударами которого империя Мин, пришедшая в 1368 году на смену монгольскому государству Юань и просуществовавшая почти триста лет, прекратила свое существование. Повстанцы вошли в столицу Пекин. В это время на северо-востоке образовалось новое государство маньчжуров. Вождь маньчжуров Нурхаци в 1616 году назвал свое государство Поздняя Цзинь – в память другого государства тоже маньчжурского племени чжурчжэней, существовавшего на севере Китая в 1118–1234 годах (маньчжурские правители считали себя наследниками чжурчжэней). Государство маньчжуров постепенно расширяло свои границы, и в 1636 году, уже выйдя к Великой Стене, приняло другое название – Цин. От дальнейшей экспансии удерживала Великая Стена. Когда Ли Цзы-чэн вошел в Пекин, один из военачальников призвал маньчжуров на помощь против повстанцев и открыл для них заставу Шаньхайгуань. Маньчжуры быстро справились с Ли Цзы-чэном, но уходить обратно не пожелали и вскоре захватили Китай, распространив на всю страну название Цин. Маньчжурская династия правила в Китае до 1911 года.

Предки автора «Сна в красном тереме» принадлежали к древнему роду. Предполагали даже, что он восходит к знаменитому поэту, деятелю эпохи Троецарствия (220–264) Цао Цао. Но реально генеалогия семьи Цао восходит к одному из соратников Чжу Юань-чжана, основателя империи Мин. Имя этого предка, умершего в 1372 году, было Цао Лян-чэнь, он значительно способствовал укреплению власти нового повелителя Китая. Его сын Цао Цзюнь в начале XV века переселился из Центрального Китая на север, в Ляоян, на территории нынешней северовосточной провинции Ляонин, где его потомки оставались на государственной службе и где их застало возвышение маньчжурского предводителя Нурхаци. Внук Цао Цзюня, прапрапрадед автора романа, Цао Си-юань, прапрадед Цао Чжэнь-янь, прадед Цао Си – все служили новой империи со дня ее образования и после того, как в 1636 году маньчжуры, дошедшие уже до Великой Стены, переименовали свое государство, дав ему имя Цин.

Маньчжуры свои войска подразделяли на «восемь знамен» (по числу основных и промежуточных частей света), причем инородцы в эти войска не допускались. Но уже очень скоро были образованы аналогичные «знамена» для монголов и для китайцев, отличившихся на маньчжурской службе, зачисление их в «восьмизнаменные войска» считалось особой честью. Члены семьи Цао с самого начала были зачислены в китайское (ханьское) войско Белого Знамени и активно участвовали как в завоевании маньчжурами Китая, так и в управлении завоеванными землями. Дед Цао Сюэ-циня (по другим сведениям – двоюродный дед) Цао Инь (1658–1712) служил в южных городах в нижнем течении Янцзы: в Сучжоу, Янчжоу, Цзяннине. Он управлял ткацкими императорскими мануфактурами в Цзяннине (южнее Нанкина) и одновременно был соляным инспектором в Янчжоу. Он прославился не только как администратор, но и как выдающийся культурный деятель, создатель одной из наиболее обширных частных библиотек и организатор книгопечатания. Имя его и до сих пор входит в число восьми наиболее прославленных ученых и литераторов города Янчжоу. После его смерти его дело ненадолго воспринял его сын Цао Юн (ум. в 1715 г.), а потом – племянник и приемный сын Цао Иня – Цао Фу, отец Цао Сюэ-циня. Цао Инь при жизни своей купил большой кусок земли на окраине тогдашнего Нанкина и разбил там великолепный парк, шедевр китайского садового искусства. Потом этот парк перекупил другой крупный литератор, прозаик и поэт, Юань Мэй (1716–1797), и под названием Сад Следования Природе (Суй юань) прославил в своих сочинениях. Но раньше того парк семьи Цао под названием «Сад Роскошных Зрелищ» (Да гуань юань) был детально описан в романе «Сон в красном тереме».

Цао Сюэ-цинь, первое имя которого Цао Чжань, родился в 1715 году – как раз когда Цао Фу вступил в должность и во владение имуществом своего приемного отца. Цао Сюэ-цинь рос в этом парке, и его восприятие мира в значительной степени воспитано было совершенством окружающих пейзажей. Однако как Цао Инь, так и его преемники слишком полагались на свое богатство и жили, что называется, не по средствам. Цао Фу получил в наследство не только дела и имущество, но и огромные долги, которые семейство Цао так и не смогло никогда оплатить. В 1728 году после нескольких неудачных попыток погасить долги по указу императора Юн-чжэна (на троне в 1723–1736) все имущество семьи Цао было конфисковано, и славившаяся роскошью и хлебосольством семья впала в крайнюю бедность. Мы мало знаем о жизни Цао Сюэ-циня вообще и в частности в этот последний период. Видимо, некоторое время после разорения семьи он жил в Янчжоу, потом перебрался на север, на северо-западной окраине Пекина купил домик недалеко от монастыря Лежащего Будды, где и писал свой роман. Сохранилось несколько обращенных к нему, а потом и оплакивающих его стихотворений, написанных его друзьями: братьями-поэтами маньчжурами Дуньчэном (ум. в 1791 г.), Дуньминем (1729–1796) и Чжан И-цюанем, о жизни которого ничего другого не известно. Из стихов и из надписей на полях рукописей романа мы знаем, что в жизни Цао Сюэ-циня было три женщины, одна из них рано умерла, две другие были его женами, причем последняя из них принесла ему счастье – но даже имен этих женщин мы не знаем. В 1763 году была эпидемия оспы, унесшая его сына и детей его друзей, и сам он, видимо заразившись от больного сына, умер в ночь под Новый год, который в переводе на наш календарь приходился на первое февраля 1764 года, и не дожил до своего пятидесятилетия.

Все исследователи романа «Сон в красном тереме» единодушно признают, что основой сюжета романа послужила история семьи Цао Сюэ-циня и что главный герой – Цзя Бао-юй во многом напоминает автора романа. В самом деле – роман посвящен описанию жизни огромной семьи, очень богатой и разветвленной, имеющей родственные связи во всех самых богатых и знатных семьях города Цзиньлина (старое название Нанкина), где, кстати, и было громадное поместье в 1967 му, купленное Цао Инем и превращенное им в парк. В этом парке, получившем в романе название «сад Роскошных зрелищ», проходит жизнь семьи в удовольствиях и развлечениях. Денег в этой семье никто не считает. Главный герой Цзя Бао-юй, единственный наследник и баловень всей семьи, живет в окружении сестер – родных, двоюродных, троюродных – и их служанок. («Красный терем» есть китайское образное обозначение теремов, в которых живут девушки.) Девочки и мальчики постепенно взрослеют. Две из двоюродных сестер, Линь Дай-юй и Сюэ Бао-чай, – предмет особо нежных чувств подрастающего мальчика, чувство к Линь Дай-юй переходит в любовь. Когда встает вопрос о женитьбе Бао-юя, семья должна выбрать между Линь Дай-юй и второй сестрой. Дай-юй – девушка болезненная, от нее не ждут здорового потомства, и поэтому выбрана Бао-чай. Происходит почти библейская история: Бао-юй узнает, что его женили на Бао-чай, только в брачную ночь, Линь Дай-юй умирает от горя, а Бао-юй исчезает из дома, и только потом его встречает его отец Цзя Чжэн – его сын стал буддийским послушником. Этот основной стержень романа развивается на фоне множества судеб героев и героинь повествования. Судьбы сначала беззаботных молодых людей после разорения семьи оказываются несчастливыми. Жизнь в «саду Роскошных зрелищ» описана в подробнейших деталях: пейзажи и интерьеры, занятия и развлечения, праздники и приемы – все есть на страницах романа, вплоть до рецептов лекарств, прописанных больным. Воистину нет в литературе более подробной и достоверной энциклопедии китайской жизни, чем этот роман.

Все действие вставлено в изящную рамку. Во время сражения древних легендарных героев было пробито небо. Богиня-повелительница Нюй-ва собрала тридцать шесть тысяч пятьсот один камень, сплавила их вместе и залатала пролом. Но один камень остался. Побывав у нее в руках, он обрел волшебные свойства, мог увеличиваться и уменьшаться, передвигаться и разговаривать. Камень был найден двумя монахами – буддийским и даосским, они его куда-то унесли, а после камень вновь был обнаружен с записанными на нем судьбами людей в бренном мире. Про эти записи (недаром другое название романа «Записи на камне», Ши тоу цзи) как раз и говорится, что Цао Сюэ-цинь взял готовую историю и лишь обработал и упорядочил ее. Далее камень обнаруживают во рту только что родившегося Бао-юя, и он всегда носит его на шнурке на шее, не подозревая, что на камне записана вся его судьба и судьба всех его близких. Монахи еще несколько раз появляются на страницах романа и в конце концов уводят с собой его главного героя.

В истории расцвета и разорения семьи Цзя, несомненно, угадывается история семьи Цао Сюэ-циня. Но, конечно, это не точный сколок, и не только в деталях, но и в судьбах действующих лиц. Простой пример: одна из сестер Бао-юя – Цзя Юань-чунь – замужем за самим императором, и вплоть до своей смерти оказывает семье своих родителей покровительство. В семье автора среди родственников была двоюродная тетка Цао Сюэ-циня, мужем которой был член царствующего дома, но не император и даже уже не великий князь. И таких примеров можно привести много. В то же время две женщины в семье самого Цао Сюэ-циня как будто повторяют судьбу Линь Дай-юй и Сюэ Бао-чай. Это частый случай в истории мировой литературы: автор берет истинные события и реальных людей, но изменяет их судьбы так, как этого требует художественная правда.

3. ОТКРЫТИЯ XX ВЕКА И СУДЬБА РОМАНА

Предисловия к первому изданию романа говорили, что роман долгое время ходил в списках (чуть не тридцать лет), что автор не успел его закончить и что Гао Э завершил роман. Естественно, что исследователей всегда интересовало, что написал Цао Сюэ-цинь, что добавил Гао Э и не исказил ли Гао Э замысел автора. Для решения этого вопроса всегда считалось важнейшей пятая глава романа. В этой главе рассказано о сне Бао-юя. Он попадает в «Область Небесных Грез», по которой его водит фея Цзин-хуань (имя ее значит «Пробуждающая от грез»). В числе прочего они слушают музыкальное представление, где каждая из арий содержит намек на судьбу одной из юных героинь романа (всего их двенадцать, и вместе они называются «двенадцать шпилек»). Кроме того, Бао-юй обнаруживает книги, где записаны судьбы людей, и опять эти записи полны намеков, которые он не понимает, прочесть же разгадки этих намеков фея ему не позволяет – судьбы заранее никто не должен знать. Сопоставляя эти намеки, которые в значительной части находят свою разгадку по мере развития действия в романе, ученые пытаются выяснить, каков был первоначальный замысел Цао Сюэ-циня. Исследования эти весьма многочисленны, догадки многообразны. Всех их здесь не привести, но одной загадки стоит все-таки коснуться.

Кроме двух двоюродных сестер Линь Дай-юй и Сюэ Бао-чай, судьба которых в романе напоминает отношения самого Цао Сюэ-циня и его жен, в романе есть еще третья двоюродная сестра Ши Сян-юнь. Как и две другие, она носит фамилию, отличную от фамилии Цзя, а по китайским понятиям сочетаться браком не могли мужчина и женщина с одной фамилией – значит, брак ее с Бао-юем возможен. В шестьдесят второй главе романа рассказано, как опьяневшая после угощения на дне рождения Бао-юя Ши Сян-юнь уснула в саду на каменной скамейке. Потом Бао-юй находит возле скамейки оброненную ею статуэтку единорога-цилиня, парная же статуэтка остается у Сян-юнь. Привычная символика парных предметов обычно намекает на брачный союз, и вряд ли случайно находит эту статуэтку именно Бао-юй. В окончательном тексте романа судьба Ши Сян-юнь, как, впрочем, и других героинь, трагична. Она выдана замуж, счастлива с мужем, но муж умирает, а она становится нищенкой. Между тем в относящихся к ней стихах, которые слышит и читает Бао-юй в своем сне, говорится о ее безбрежном счастье, «и только пора ее раннего детства была в ее жизни грустна». А если вспомнить, что в стихах друзей Цао Сюэ-циня говорится о последней его жене, с которой он был счастлив, то можно думать, что судьба Ши Сян-юнь должна была быть иной и что она должна была в конце выйти замуж за Бао-юя и принести ему счастье.

Это только один пример. В то же время намеки, рассеянные как во сне Бао-юя, так и в других частях романа, в подавляющем большинстве исследователями раскрыты, и серьезных отклонений от смысла этих намеков в последующих главах почти нет. Это лишний раз говорит о том, что Гао Э, завершая роман, старался строго следовать первоначальному замыслу Цао Сюэ-циня, однако несколько глав (около десяти) написаны не были или существовали только в набросках, и иногда можно заметить, что конечные главы как будто от авторского замысла отклонились.

Не только по предисловиям, но и по некоторым обнаруженным записям и стихам XVIII века можно видеть, что до его опубликования в печати роман ходил в рукописных копиях. Начало XX века совпало с обнаружением нескольких списков романа, причем все они, эти списки, обрывались на восьмидесятой главе, то есть содержали ту часть романа, в отношении которой авторство Цао Сюэ-циня несомненно. В настоящее время найдено тринадцать различных копий текста, причем все они друг от друга отличаются и носят на себе следы авторской правки, и только один из списков представляет собой полный текст в ста двадцати главах. Одна за другой эти рукописи издавались фотоспособом, и сегодня появилась возможность издать полный критический текст романа с учетом всех расхождений в различных рукописях и изданиях. Изучением истории текста – и тем самым изучением творческой истории романа – занимались и занимаются многие ведущие специалисты, такие, как Ху Ши (1891–1962), Лу Синь (1881–1936), Юй Пин-бо (1900–1989) и ныне здравствующий Чжоу Жу-чан. Благодаря их усердным трудам были установлены основные редакции романа. В рукописях, включающих восемьдесят глав, постоянное заглавие – «Записи на камне», но в тексте также упоминается и «Сон в красном тереме». Потом это второе название романа победило и закрепилось окончательно – в первоиздании. И хотя исследователи знают и первое название, тем не менее роман всегда называется вторым из них. Заметим, что список, включающий сто двадцать глав, тоже озаглавлен «Сон в красном тереме», и можно думать, что это тот оригинал, с которого печатали.

О популярности романа в Китае может свидетельствовать тот факт, что вскоре после так называемой культурной революции, в 1980 году, в Пекине в системе Академии общественных наук был организован отдельный Институт «Сна в красном тереме», во главе которого встал известный историк Фэн Ци-юн. Ему принадлежит заслуга координации научной деятельности многочисленных ученых и научных центров, где ведутся исследования романа. Выделилась особая отрасль науки, занимающаяся самыми разнообразными изысканиями, связанными с романом (эта отрасль науки получила название «хун сюэ», что по-русски можно перевести труднопроизносимым словом «хунлоумэноведение»). На Тайване ведущим специалистом в этой области является проф. Пань Чжун-гуй, крупный филолог и глубокий знаток текстов древнекитайской литературы.

Деятельность Института «Сна в красном тереме» не только организационная – хотя и эта деятельность очень важна: едва где-нибудь в Китае образуется новое общество любителей и исследователей романа, туда немедленно выезжает представитель института для составления общей программы. Сосредоточение всей информации в одном центре продвигает исследования романа вперед большими шагами. Продемонстрируем это на нескольких примерах.

До образования Института издание найденных списков ранних редакций производилось несистематически, многие списки оставались неизвестными широкому кругу специалистов. Так, в 1964 году Б. Л. Рифтин и автор данных строк опубликовали пространное сообщение о неизвестном списке романа, хранящемся в Ленинграде. Хотя это сообщение и вызвало интерес (в Японии, например, вскоре вышел перевод статьи), однако вопрос об издании рукописи встал только после того, как Институт востоковедения вошел в контакт с Институтом «Сна в красном тереме». Между тем рукопись представляет значительный интерес для вопроса об истории создания романа: в ней обнаружена правка, которую нельзя признать иною чем авторской. Кроме того, ленинградский (петербургский) список оказался единственным обнаруженным за рубежом – все остальные найдены и хранятся в Китае. Она была приобретена в 1832 году членом русской православной духовной миссии в Пекине П. П. Курляндцевым (заметим, что в то время и в самом Китае рукописи романа не были известны). В 1986 году состоялось совместное издание полного текста списка фотоспособом, предисловие написали Л. Н. Меньшиков и Б. Л. Рифтин. Уже в 1987 году потребовалось переиздание: первого не хватило даже специалистам. Это издание завершило введение в науку наличных рукописей романа. Вскоре в Пекине (под редакцией Фэн Ци-юна) и в Тайбэе на Тайване (под редакцией Пань Чжун-гуя) были изданы критические издания, учитывающие разночтения во всех списках.

Другая линия исследований связана с историческим фоном, на котором создавался роман – и здесь пальма первенства, несомненно, принадлежит проф. Фэн Ци-юну. Под его руководством обнаружены и обследованы семейные кладбища семьи Цао, одно в провинции Ляонин, другие два, двух ветвей фамилии Цао, на севере современной провинции Хэбэй и на западе от Пекина. На основании найденных там записей была восстановлена подробнейшая генеалогия семьи Цао в нескольких ее ветвях в шестнадцати поколениях, последним из которых оказалось поколение Цао Сюэ-циня – на этом генеалогия обрывается. Последним в ветви Цао Иня оказывается человек по имени Цао Тянь-ю. Имена автора романа Цао Чжань и Цао Сюэ-цинь в родословной не обнаружены, но некоторые исследователи – одни со значительной долей сомнения, другие вполне уверенно – отождествляют его с Цао Тянь-ю. В любом случае ближайшее окружение и историю семьи удалось восстановить вполне достоверно, по подлинным документам, и параллель между семьями Цао в действительной жизни и семейством Цзя в романе устанавливается во многих деталях.

Другая находка Института и его руководителя Фэн Ци-юна – это небольшое поместье под Пекином, о котором мы уже упоминали. Это небольшой одноэтажный домик в четыре комнатки, обнесенный, как это обычно в Китае, каменной оградой выше человеческого роста. В одной из комнат, стены которой, как везде в обычном, не дворцового типа китайском жилище, покрыты штукатуркой и побелены, под поздним слоем побелки обнаружены стихотворные записи, причем одна из записей принадлежит, несомненно, хозяину дома. Это единственный автограф Цао Сюэ-циня, нам достоверно известный. В домике сейчас музей. Вокруг него обширное поле, на север – горы, с запада расположены два монастыря, выдающиеся памятники китайской храмовой архитектуры: монастырь Лежащего Будды и монастырь Бирюзовых Облаков. Почти все сохранилось в том виде, как во время жизни автора романа, и можно представить себе обстановку, в которой роман создавался. Недаром проф. Фэн Ци-юн, когда писал свои исследования о жизни автора и его предков и об истории создания романа, любил поселяться в парке Сяншань на склонах тех гор на западе, где расположен монастырь Бирюзовых Облаков.

В результате многолетних усердных поисков в литературе, современной Цао Сюэ-циню, удалось выяснить круг его друзей в последние годы жизни. Это, прежде всего, упоминавшиеся уже Дуньчэн, Дуньминь и Чжан И-цюань. К ним надо добавить еще некоего Чжиху-соу, из записи которого на полях одной из рукописей мы узнали год смерти Цао Сюэ-циня. Но, может быть, самый значительный – человек, которого мы знаем только по его псевдониму Чжи-янь чжай – «Хозяин кабинета Коробочка для румян». Чжи-янь чжай оставил и на полях рукописей романа, и между строк, и в добавление к основному тексту множество своих заметок, которые дают в высшей степени важные сведения о творческой истории романа, об обстоятельствах жизни Цао Сюэ-циня и его семьи, а также критические замечания по тексту. Исходной точкой исследования романа всегда служили эти заметки – недаром они сейчас собраны воедино в книге тайваньского ученого Чэнь Цин-хао. По всему видно, что «Хозяин кабинета» – человек очень близкий автору романа. По некоторым особенностям языка можно думать, что это – уроженец города Янчжоу, где служил дед, а потом и отец Цао Сюэ-циня. Некоторые исследователи даже думают, что это – женщина, с которой списан образ одной из центральных фигур романа, двоюродной сестры героя романа Ши Сян-юнь. А если это так, то можно думать, что это не хозяин, а «хозяйка кабинета», и, может быть, вдова Цао Сюэ-циня, упоминаемая в одном из стихотворений Дуньчэна на смерть автора романа: «Со слезами выплеснут к благим Небесам голос его вдовы».

На южной окраине Пекина по плану и под руководством Фэн Ци-юна в последние два десятилетия разбит парк под названием «сад Роскошных зрелищ». Его создатель, внимательно следуя описанию сада, дворцовых построек и павильонов в романе «Сон в красном тереме», решил восстановить этот парк. Сейчас все необходимые постройки возведены или находятся в стадии завершения, вплоть до деревушек, где на окраине парка живут слуги. Прорыты ручейки и пруды, через них переброшены мостики. Строения украшены надписями, сочиненными по роману членами семьи Цзя. Памятуя, что в романе парк разбивают к приезду старшей сестры Бао-юя, императорской жены Юань-чунь, и что в честь ее, «государыни императрицы», на подмостках в парке было устроено представление, каждый год весной в воссозданном парке тоже устраивается представление «Приезд императрицы», где действующими лицами выступают персонажи романа. Неподдельная любовь к великому произведению Цао Сюэ-циня и энтузиазм его исследователей не могут не вызвать восхищения.

Сцена «Приезд императрицы» – не единственный эпизод из романа «Сон в красном тереме», легший в основу как пьес народного театра, так и книжек-картинок для детей и новогодних поздравительных картин. Содержанием всех этих произведений может быть и глава, где Ши Сян-юнь, опьяненная, засыпает на садовой скамейке, и сценка, в которой четыре красавицы ловят рыбу в пруду, и трагические судьбы служанки Юань-ян или двух сестер Ю, дальних родственниц семейства Цзя, и комические эпизоды с деревенской старухой Лю – и многое другое. В конце восьмидесятых годов в Китае был поставлен телесериал, где глава за главой показаны почти все основные линии сюжета романа «Сон в красном тереме», и сейчас изображения артистов в роли героев и героинь романа перекочевали и на почтовые открытки, и на закладки для книг, и на иллюстрации к популярным пересказам романа…

В наше время роман находит все более и более широкого читателя. Раньше в литературных анекдотах отец, обнаружив, что дочка не спит по ночам и обливается слезами, читая роман, выражал по этому поводу свое крайнее неудовольствие. Ведь стержнем «Сна в красном тереме» все-таки является любовь Цзя Бао-юя и Линь Дай-юй, а девушке о таких вещах думать не полагалось. Теперь же при гораздо более свободных нравах никому не придет в голову запрещать детям и тем более подросткам читать ни «Сон в красном тереме», ни знаменитые пьесы о всепобеждающей любви – «Западный флигель» Ван Ши-фу (конец XIII – начало XIV вв.) или «Пионовую беседку» Тан Сянь-цзу (1550–1617) – обе пьесы, кстати, читают (тайком, конечно) две героини романа Линь Дай-юй и Сюэ Бао-чай.

4. «СОН В КРАСНОМ ТЕРЕМЕ» В РОССИИ И ЕВРОПЕ

В странах китайского культурного ареала роман «Сон в красном тереме» в течение всего XIX века переводить не приходилось: китайский язык был знаком любому образованному человеку, и в Японии или Корее роман читали в подлиннике. Перевод потребовался только в XX веке, когда классическое образование заменилось современным европеизированным и уже далеко не каждый мог читать по-китайски. Тогда-то, в 1920 году, и появились массовые переводы китайской классической литературы на японский язык, в том числе и перевод «Сна в красном тереме», выполненный Юкида Роханом и Хираока Рюдзё, сопровождавшийся для желающих и подлинным китайским текстом. Потом выходили и другие переводы, издаваемые неутомимым проповедником произведений мировой литературы издательством «Иванами сётэн».

Россия и Европа по понятным причинам китайскую литературу в подлиннике не читали, для знакомства с нею потребны были переводы. И они появились – силами русских и европейских китаеведов. Первыми здесь были русские, ученики Пекинской духовной миссии. Их заслуга не только в приобретении одной из рукописей ранней редакции романа, о которой мы уже писали. Ученик миссии А. И. Кованько, возвратившись из Китая в 1836 году, опубликовал под псевдонимом Дэ Мин очерки под названием «Поездка в Китай» (журнал «Отечественные записки» за 1841–1843 годы). К заключительной части он приложил перевод вступления к первой главе «Сна в красном тереме», и это было первой попыткой в Европе продемонстрировать шедевры китайской литературы на образцах. Частичные переводы отдельных глав и фрагментов романа включались постоянно русскими китаеведами в их учебные программы в Университете. Ведущий китаист XIX века акад. В. П. Васильев впервые в мире издал «Очерк истории китайской литературы» в составе «Всеобщей истории литературы» В. Ф. Корша (1880). Подобного очерка до того не было не только в западных странах, но и в самом Китае. Включив в свой очерк китайскую повествовательную прозу, В. П. Васильев особо отметил как выдающееся произведение, могущее стать наравне с шедеврами мировой литературы, роман «Сон в красном тереме».

В европейских странах роман тоже появился сначала в избранных фрагментах. В Англии в 1868 году вышли первые восемь глав в переводе Е. Боура, в 1885 году – переводы главы тогдашнего английского китаеведения Герберта Джайлза, в 1919 году – переложение одного из знаменитейших в Англии переводчиков китайской литературы Артура Уэйли. Немецкий перевод Франца Куна вышел в 1932 году, французский в избранных фрагментах – в 1933 году.

Все перечисленные переводы были в той или иной мере адаптированы, приспособлены к привычным представлениям о литературе тех культур, на язык которых делался перевод, или представлены в избранных, наиболее, по мнению переводчиков, интересных для читателя отрывках. Перевод романа во всех деталях, составляющих его особую прелесть, казался европейским переводчикам громоздким и для западного читателя неудобочитаемым – и это несмотря на то, что сходные произведения Стерна, Филдинга, Рабле, Шодерло де Лакло читались и читаются с большим интересом и подробные их описания не отпугивают читателей.

Эту боязнь сохранения подлинного облика переводимого произведения смог преодолеть в себе русский переводчик В. А. Панасюк. Он сначала перевел на русский язык, ничего не опуская, сложнейший исторический роман «Троецарствие» Ло Гуань-чжуна, полный описаний сражений, перечней титулов и должностей и множества исторических подробностей. И, уже имея опыт такого перевода, приступил к «Сну в красном тереме». Переводчик старался передать по-русски все бесчисленные бытовые детали, в изобилии встречающиеся на страницах романа – и в этом преуспел, хотя, может быть, при проверке бдительным взглядом специалиста по китайскому быту кое-что может нуждаться в поправках (как это случилось после проверки знатока истории китайской одежды Л. П. Сычова – он предложил целый ряд уточнений к названиям одежды и деталей одежды), но это, видимо, дело будущего и грядущих переводчиков, ибо В. А. Панасюка уже нет в живых, он умер в 1990 году, едва начав готовить новое издание романа в исправленном переводе. Также впервые были переведены все стихи без исключения, встречающиеся в романе. Переводчик – автор данных строк – столкнулся с многими трудностями, главная из которых состояла в том, что стихи эти – не просто стихотворные вставки, они сочиняются действующими лицами романа и служат их характеристике. Переводчик – кроме стремления к наибольшей точности перевода по тексту – старался передать также и разнообразие написанного в подлиннике.

Так или иначе, перевод В. А. Панасюка состоялся и давно уже имеет своего благодарного читателя. Думается, под впечатлением проделанной им работы был предпринят такой же полный перевод на английский язык. Первые три тома – начальные восемьдесят глав – под названием «История камня, или Сон в красном тереме» в переводе Д. Хоукса вышли в Англии в 1976–1978 годах. Еще два тома, заключительные сорок глав, в переводе Дж. Минфорда, появились в 1982 году. Англоязычная публика, таким образом, вслед за русским читателем стала обладательницей полного, неадаптированного текста великого романа.

При значительно возросшем за последние два десятилетия интересе нашего читателя к восточной, в частности китайской, классике, переиздание романа по-русски стало необходимым: первое издание, вышедшее в 1958 году, давно уже – чуть ли не с момента его выпуска в свет – стало библиографической редкостью. Переводчик В. А. Панасюк начал было сверять текст перевода для нового издания, но сделать этого не успел. Переводчик стихов в значительной части тоже проверил и поправил свои переводы, стараясь не нарушить согласования между прозаическими и стихотворными частями романа. В этом слегка поправленном виде издательство переиздает перевод Панасюка со стихами в переводе Меньшикова, надеясь удовлетворить этим читательский спрос.

Л. Н. Меньшиков

Глава первая, повествующая о том, как Чжэнь Ши-инь в чудесном сне узнал об изумительной яшме и как Цзя Юй-цунь в мирской пыли мечтал о подруге жизни

Вот первая глава, которой начинается повествование. Мне, автору этой книги, самому пришлось пережить когда-то период чудесных снов, поэтому я решил воспользоваться сказанием о чудесной яшме, чтобы поведать миру «Записи на камне», скрыв подлинные события и факты. Поэтому и героя своего я назвал «Чжэнь Ши-инь»[2].

О каких же событиях, о каких людях рассказывается в этой книге? – спросите вы.

И вот что я отвечу: ныне, когда жизнь окончательно сломила меня, когда удачи перестали сопутствовать мне, я вдруг вспомнил о девушках минувших дней, тщательно сравнил себя с каждой из них и пришел к выводу, что их взгляды и поступки намного возвышеннее моих собственных, а мои пышные брови и усы, право же, не стоят их шпилек и юбок. Мне стало чрезвычайно стыдно от этого, но раскаиваться было бесполезно – время ушло, теперь уж ничего не исправишь! И тогда мне захотелось рассказать Поднебесной о тех днях, когда, пользуясь милостями неба и добродетелями предков, я носил дорогие парчовые халаты и белые шелковые штаны, сладко пил и сытно ел, а потом, презрев родительские наставления и советы учителей и друзей, без пользы загубил свои, еще не развившиеся таланты и бесцельно прожил вторую половину жизни, совершив тем самым тягчайшее преступление.

Пусть сам я грешен – сознаюсь в этом, – но при чем здесь обитательницы женских покоев? Ведь не должны они оставаться в безвестности только потому, что я когда-то был непутевым, а теперь пожелал бы умолчать о своих прежних недостатках!

Да, именно поэтому я и должен писать. Ни жесткий плетеный стул, ни дымный очаг в моей убогой лачуге не могут помешать мне осуществить заветную мечту. Да и утренний ветерок и вечерняя луна, ивы у крыльца и цветы во дворе вызывают во мне желание взяться за кисть. Правда, я не отличаюсь большой ученостью, но разве я не могу воспользоваться вымышленными фразами и простыми деревенскими выражениями для того, чтобы излить свою душу?! Это поможет осветить жизнь женских покоев, развеять скуку и открыть глаза таким людям, как я сам. Не должен ли я написать книгу хотя бы ради этого? Вот почему своего второго героя я назвал Цзя Юй-цунь[3].

Кроме того, в книге употребляются такие слова, как «сон», «грезы»[4], – в них-то и заключается основная идея повествования. Я хотел бы, чтобы читатель задумался над этими словами.

Дорогой читатель, ты спросишь – с чего же начинается мой рассказ? Хотя ответ на этот вопрос граничит с вымыслом, в нем есть много интересного.

Это случилось в незапамятные времена, когда богиня Нюй-ва у подножия скалы Уцзияй в горах Дахуаншань выплавила тридцать шесть тысяч пятьсот один камень высотой в двенадцать чжанов[5] и по двадцать четыре чжана в длину и ширину, чтобы заделать пролом в небосводе. Но употребила она лишь тридцать шесть тысяч пятьсот камней; неиспользованным остался один камень, который был брошен у подножия хребта Цингэн.

Кто бы мог подумать, что этот камень, пройдя переплавку, обретет чудесные свойства? Он научился передвигаться, увеличиваться и уменьшаться в размерах, и только одно не давало ему покоя и заставляло вечно роптать на свою судьбу: он не вошел в число избранных, которым выпала доля участвовать в починке небосвода. Целые дни он скорбел и страдал.

Однажды в момент отчаяния чудесный камень неожиданно увидел двух приближающихся к нему монахов, – одного буддийского, другого даосского, с необычной внешностью и манерами. Они подошли к подножию хребта Цингэн, опустились на землю и стали беседовать. Взгляд их упал на этот кристально чистый камень, который сейчас сжался и стал не больше яшмовой подвески к вееру. Буддийский монах взял камень, взвесил его на ладони и с улыбкой сказал:

– Судя по внешнему виду, ты не простой камень. Только пользы от тебя никакой нет. Надо выгравировать на твоей поверхности несколько иероглифов, чтобы кто-нибудь, увидев тебя, понял, что перед ним чудесная вещь, и унес тебя в прекрасную цветущую страну, в семью ученых, носящих кисти на шапках, в приют наслаждений и роскоши, богатства и неги, чтобы там прошел твой период грез и снов.

Услышав это, камень обрадовался и спросил:

– Не представляю себе, какие вы можете выгравировать на мне иероглифы? Куда меня унесут? Объясните мне, прошу вас.

– Пока ни о чем не спрашивай, – ответил буддийский монах, – настанет время, и все само собой прояснится.

Он взмахнул рукавом и унесся как вихрь вместе с даосом.

Много лет и много калп[6] минуло с тех пор. Однажды монах Кун-кун, стремившийся постигнуть истину и стать бессмертным, проходил мимо скалы Уцзияй у подножия хребта Цингэн в горах Дахуаншань и увидел камень. На его поверхности он заметил отчетливо выступавшие следы иероглифов.

Оказалось, это был тот самый камень, которому не выпало счастье участвовать в починке небосвода и который был принесен в этот бренный мир учителем Ман-маном и праведником Мяо-мяо и брошен здесь, у подножия скалы. На нем было записано, где ему суждено появиться на свет из материнской утробы, перечислялись мелкие семейные события, говорилось о том, как он будет проводить время в женских покоях, приводились стихи и загадки, которыми он будет увлекаться, и только годы и название династии стерлись бесследно. И в самом конце записи была начертана гата, гласившая:

Сочтя непригодным, не им залатали

лазурного неба пролом.

Случилось попасть ему в мир этот бренный

на многие годы потом.

Здесь есть и дела до рождения в мире

и бывшие после кончины,

Но кто же составил по записям этим

чудесную повесть о нем?[7]

Прочитав написанное, даос Кун-кун понял, что у этого камня необыкновенное происхождение, и обратился к нему:

– Брат-камень, ты считаешь, что история твоя замечательна, поэтому она выгравирована на тебе, и ты хочешь, чтобы люди в бренном мире передавали ее из поколения в поколение. Но, мне кажется, в ней есть некоторые упущения: не обозначены даты, ничего не говорится о добродетельных правителях, мудро правивших государством и совершенствовавших нравы своих подданных. Здесь упоминается лишь о нескольких милых и умных либо глупых и ни на что не способных девушках, и если я даже перепишу эту историю, из нее все равно невозможно создать интересную, увлекательную книгу.

– Почему у вас такое предвзятое мнение? – решительно возразил ему камень. – Правда, во всех без исключения неофициальных историях принято говорить о знаменитых красавицах времен династий Хань и Тан[8], а на мне, не в пример установившимся правилам, записано лишь то, что мне самому пришлось пережить, но я все же считаю, что это свежо и оригинально. К тому же авторы всех неофициальных историй клевещут на государей и их сановников либо на чужих жен и дочерей, а что касается интриг и злодеяний, описанных в этих книгах, то они вообще не поддаются исчислению. Мало того, есть еще один род книг, которые прославляют мерзость и разврат, распространяют грязь и зловоние и могут легко испортить молодое поколение. Если же говорить о книгах, посвященных талантливым людям и известным красавицам, то здесь

Вэнь-цзюнь появляется в каждой строке,

Цзы-цзяня увидишь на каждой странице.

На тысячу песен один лишь мотив,

У сотни героев похожие лица.

К тому же в этих сочинениях тоже не обходится без описания случаев безудержного разврата. Сами авторы способны написать к этим произведениям лишь одно-два любовных стихотворения или несколько од легкого содержания, в которых встречается два имени – мужское и женское, – да еще имя какого-нибудь подлого человечка, который ссорит героев, подобно театральному шуту. Но еще более отвратителен в таких книгах язык и старый литературный стиль, которым описываются самые невероятные события, не соответствующие действительности и противоречащие друг другу! И наконец, о героях. Я не смею утверждать, что девушки, которых я сам видел, лучше героинь произведений древности, но все же, читая во всех подробностях их жизнеописания, можно будет разогнать скуку и рассеять тоску. Ну а что касается несуразных стихов, то не в них главное, пусть над ними посмеются. Ведь все они говорят о радостях встреч, о горестях разлуки, о возвышениях и падениях, отражают действительные события, и я не смел прибегать в них к вымыслу, чтобы не отступить от истины. Мне хочется лишь одного – пусть люди, которые просыпаются после тяжелого опьянения или бегут от мира, прочтут мою повесть ради развлечения: может быть, это поможет им сберечь силы и здоровье и они перестанут думать о пустом и гоняться за призрачным. Вы согласны с моими рассуждениями, учитель?

Даос долго размышлял, потом еще раз перечитал запись, сделанную на камне, и, заметив, что в ней главным образом говорится о чувствах, правдиво излагаются факты и нет ничего такого, что могло бы испортить современные нравы и посеять разврат, переписал всю историю от начала до конца, чтобы поведать миру и передать потомкам эту удивительную повесть.

С этих пор Кун-кун увидел в небытии форму, из формы родились чувства, чувства вновь обрели форму, а форма опять обратилась в небытие. Познав сущность небытия, Кун-кун переменил свое имя на Цин-сэн – Монах, познавший чувства, а «Записи на камне» назвал «Записками Цин-сэна».

Еще прошло время, и Кун Мэй-ци из Восточного Лу дал повести название «Драгоценное зеркало любви». Потом рукопись попала на «террасу Скорби по ушедшему счастью», где ее десять раз читал и пять раз исправлял Цао Сюэ-цинь. Он выделил в ней главы и разделы, составил оглавление и дал новое название – «История двенадцати головных шпилек из Цзиньлина», и все остальные названия сразу отпали. Так и появились на свет «Записи на камне».

В стихах, сложенных по этому поводу, говорится:

Хотя бумага

вся в словах невнятных,

Но горечь слез

в себе таит она.

Все люди скажут:

бестолковый автор, —

Но кто поймет,

чем грудь его полна?

Таким образом, происхождение «Записей на камне» вам уже известно. Остается выяснить: о ком и о чем рассказывается в ней?

Слушай же, читатель! В записи, сделанной на камне, сказано:

В те времена, когда земля обрушилась на юго-восточной стороне Поднебесной, там находился город Гусу, один из кварталов которого назывался Чанмынь. Здесь царили роскошь и разврат. За городскими воротами находился поселок Шилигай, и там в переулке Жэньцинсян стоял древний храм. Место это было довольно тесное, и жители называли храм – Хулумяо, то есть храм Тыквы-горлянки.

Неподалеку от храма жил отставной чиновник Чжэнь Фэй, известный также под именем – Чжэнь Ши-инь. Его жена, урожденная Фын, слыла умной и добродетельной женщиной и хорошо разбиралась в том, что такое этикет и долг. Правда, семья Чжэнь Ши-иня не отличалась особым богатством, но здешние жители считали ее знатной.

Сам Чжэнь Ши-инь был человек тихий и флегматичный. Он не стремился ни к подвигам, ни к славе, вел жизнь праведника и находил удовольствие лишь в том, что ухаживал за цветами, сажал бамбук, пил вино да читал нараспев стихи. И только одного ему не хватало: прожил он более пятидесяти лет, а сыновей у него не было – одна лишь трехлетняя дочка по имени Ин-лянь.

Однажды в знойный летний день Чжэнь Ши-инь сидел в своем кабинете с книгой в руках. Утомившись, он отбросил книгу, облокотился о столик и задремал. Неожиданно ему почудилось, что все вокруг заволокло туманом и он оказался в незнакомом месте. Откуда-то сбоку появились два монаха – буддийский и даосский. Они шли, разговаривая между собой.

– Куда ты собираешься идти с этой вещицей? – слышит он, как спрашивает даосский монах у буддийского.

– Не беспокойся, – отвечает тот. – Скоро должно быть вынесено решение по делу развратников и прелюбодеев. Люди эти еще не родились на свет, и я, воспользовавшись случаем, подсуну эту вещицу – пусть и она идет в мир.

– Я знаю, что прелюбодеев ждет земное перевоплощение, – промолвил даосский монах, – но скажи мне, откуда они явились? В какие края попадут?

– Это забавная история, – ответил буддийский монах. – Камень этот скитается по свету лишь потому, что в свое время богиня Нюй-ва не использовала его. Однажды он явился к бессмертной фее Цзин-хуань. Зная о его происхождении, та оставила его у себя во дворце Алой зари и дала ему имя «Хрустально-блещущего служителя дворца Алой зари». Здесь ему часто приходилось гулять по западному берегу реки Душ – Линхэ, где на самом краю прибрежного обрыва он увидел среди «Камней трех жизней» траву бессмертия – «Пурпурную жемчужину», прелестную и милую. День за днем он орошал ее сладкой росой, и только благодаря этому травка смогла прожить долгие годы и месяцы. Вобрав в себя все лучшее, что могут дать Небо и Земля, эта травка, окропленная сладкой росой, покинула свою растительную оболочку и, воплотившись в девичье тело, целыми днями бродит за пределами той небесной сферы, где не существует ненависти, вкушает «плоды сокровенного чувства», пьет «вливающую печаль воду». Но она бесконечно скорбит, что до сих пор еще не смогла отблагодарить камень за ту влагу, которую он когда-то дал ей. Она часто восклицает: «Он осыпал меня милостями, орошая дождем и росой, а мне нечем вернуть ему эту влагу. Если он явится в бренный мир в человеческом образе, я вместе с ним пройду период грез и отдам ему слезы всей моей жизни!» И вот сейчас собрали множество прелюбодеев, чтобы послать их в бренный мир. Трава бессмертия тоже находится среди них. Поскольку и этому камню суждено переродиться в человека, я взял его на суд бессмертной феи Цзин-хуань – пусть она запишет его в свою книгу и пошлет на землю, чтобы с этим делом раз и навсегда покончить.

– Право смешно: мне никогда не приходилось слышать, чтобы за благодеяние платили слезами! – заметил даос. – Может быть, спуститься в мир и помочь некоторым из этих людей освободиться от бремени земного существования? Разве мы не совершим тем самым доброе дело?

– Именно так думал и я, – сказал буддийский монах. – Только давай сначала отправимся во дворец феи Цзин-хуань и выясним, с кем связана судьба этого несчастного. А потом, когда души прелюбодеев снизойдут в бренный мир, спустимся вместе с ними. Пока перевоплотилась только половина из них, а остальные еще не явились на землю.

– Если так, я согласен, – заключил даос.

Услышав все это, Чжэнь Ши-инь не выдержал и подошел к монахам. Поздоровавшись с ними, он сказал:

– Разрешите побеспокоить вас, святые отцы!

– Пожалуйста, пожалуйста, – проговорил буддийский монах, торопливо отвечая на приветствие.

– Я только что слышал вашу беседу о судьбах прелюбодеев и о возмездии, ожидающем их, – проговорил Чжэнь Ши-инь. – Такие суждения редко удается услышать в мире смертных, и я, человек невежественный, не понял их до конца. Если вы окажетесь столь любезны и согласитесь просветить меня в моей тупости, я готов промыть себе уши и самым внимательным образом выслушать вас. Может быть, мне удастся познать истину и в свое время избежать гибели.

– Здесь кроется небесная тайна, – с улыбкой отвечали оба бессмертных, – и мы не имеем права преждевременно разглашать ее. Не забывай нас, и когда придет твое время, мы поможем тебе спастись из пекла.

Чжэнь Ши-инь внимательно слушал, но, так как расспрашивать больше было неудобно, он улыбнулся и произнес:

– Конечно, небесные тайны разглашать нельзя. Но мне послышалось, будто вы в своем разговоре упомянули слово «несчастный». Нельзя ли узнать, о ком шла речь?

– Ах вот оно что! Ты спрашиваешь об этой вещице! – проговорил буддийский монах. – В ней заключена лишь половина всей истории.

С этими словами он вынул яшму и протянул ее Чжэнь Ши-иню.

Чжэнь Ши-инь осмотрел ее со всех сторон – это оказался кусок чистейшей драгоценной яшмы, на котором сохранились четкие следы иероглифов «Тунлинбаоюй» – «Драгоценная яшма, в которую вселилась душа». На обратной стороне яшмы тоже имелась надпись, но когда Чжэнь Ши-инь собрался прочесть ее, буддийский монах отнял у него камень со словами:

– Мы уже подошли к границе мира грез!

Он взял под руку даоса и увел его под каменную арку, на которой висела надпись: «Область Небесных грез».

По обе стороны арки висела вертикальная парная надпись:

Когда за правду ложь сочтут,

тогда и правда – ложь;

там, где ничто есть бытие,

и бытие – ничто.

Чжэнь Ши-инь хотел пройти через арку вместе с монахами, но тут раздался удар грома – будто рухнули горы и разверзлась земля.

Громко вскрикнув, Чжэнь Ши-инь проснулся. В окне сияло ослепительное солнце, на ветру мерно раскачивались густо растущие бананы. Все, виденное только что во сне, он почти забыл.

Потом пред ним предстала кормилица с Ин-лянь на руках. И как-то вдруг сразу Чжэнь Ши-иню бросилось в глаза, что девочка день ото дня становится умнее и смышленее и хорошеет, как яшма, которую все время полируют. Он протянул руки, взял дочку и вместе с нею отправился посмотреть на уличную сутолоку. Возвращаясь домой, он заметил, что к нему направляются два монаха: один буддийский и один даосский. Они приближались, оживленно беседуя и жестикулируя. Буддийский монах с коростой на голове был босой, у даоса были всклочены волосы, и он заметно хромал.

Увидев Чжэнь Ши-иня с Ин-лянь на руках, буддийский монах вдруг запричитал и обратился к Чжэнь Ши-иню:

– Благодетель, зачем ты несешь на руках это несчастное создание, которое навлечет беду на своих родителей?

Чжэнь Ши-инь решил, что монах сумасшедший, и даже не обратил на него внимания.

Тогда буддийский монах воскликнул:

– Подай несчастному! Пожалей!

Чжэнь Ши-инь разозлился. Прижав к себе Ин-лянь, он повернулся и хотел уйти. Но буддийский монах, указывая на него пальцем, расхохотался и прочел четверостишие:

Смеюсь над глупостью того,

кто дочку так лелеет!

Не может лилия цвести,

коль снег шумит над нею[9].

Смотри же – в праздник Юань-сяо[10],

когда промчится ночь,

Рассвет погасит все огни

и дым от них развеет.

Когда Чжэнь Ши-инь услышал эти слова, в душу его закралось подозрение. Он хотел обратиться к буддийскому монаху, но тут даос сказал:

– Нам незачем идти вместе. Давай расстанемся здесь и будем зарабатывать на пропитание отдельно друг от друга. Через три калпы я буду ждать тебя у подножия Бэйманшаня. Оттуда мы отправимся в «Область Небесных грез», чтобы вычеркнуть запись из реестров бессмертной феи Цзин-хуань.

– Прекрасно! – ответил буддийский монах.

С этими словами они разошлись.

«Наверное, они явились неспроста, – подумал Чжэнь Ши-инь. – Нужно было расспросить их. Но теперь все равно уже поздно!»

И как раз в тот момент, когда Чжэнь Ши-инь шел, погруженный в размышления, ему повстречался ученый-конфуцианец, живший по соседству в храме Хулумяо. Звали этого человека Цзя Хуа, а прозвище у него было Ши-фэй. Кроме того, он был известен под именем Цзя Юй-цунь. Он направлялся навстречу Чжэнь Ши-иню.

Цзя Юй-цунь происходил из образованной чиновничьей семьи округа Хучжоу. Появился он на свет в то время, когда их семья переживала период упадка и состояние, нажитое его предками, почти полностью иссякло. Остальные члены семьи либо отправились в иной мир, либо разбрелись по свету, и Цзя Юй-цунь оказался один-одинешенек. На родине оставаться больше не было никакого смысла, и Цзя Юй-цунь отправился в столицу, надеясь выдержать экзамены и поправить дела своей семьи. Сюда он попал два года назад и задержался, найдя приют в храме. На жизнь себе он зарабатывал тем, что переписывал и составлял деловые бумаги. Чжэнь Ши-инь часто сталкивался с ним.

Завидев Чжэнь Ши-иня, Цзя Юй-цунь поздоровался с ним и спросил:

– Что это вы, почтенный, стоите, прислонившись к воротам, и так внимательно смотрите на улицу? Что-нибудь случилось?

– Нет, – с улыбкой отвечал Чжэнь Ши-инь. – Дочка заплакала, и я решил выйти ее развлечь. А вообще – скучно. Как хорошо, что вы пришли, брат Цзя Юй-цунь! Заходите, пожалуйста, скоротаем вместе этот бесконечный день!

Он передал девочку на попечение служанки, взял Цзя Юй-цуня под руку и направился в кабинет.

Мальчик-слуга подал чай. Но едва завязалась беседа, как кто-то из домочадцев прибежал к Чжэнь Ши-иню с вестью:

– Пришел почтенный господин Янь и желает справиться о вашем здоровье.

– Простите, – вскакивая с места, проговорил Чжэнь Ши-инь, обращаясь к собеседнику, – я вас на некоторое время покину.

– Как вам будет угодно, почтенный друг, – ответил Цзя Юй-цунь, тоже подымаясь. – Ведь я у вас частый гость – что за беда, если придется немного подождать?!

Чжэнь Ши-инь вышел из кабинета и отправился в гостиную.

Оставшись в одиночестве, Цзя Юй-цунь от нечего делать взял книгу стихов и стал ее перелистывать. Неожиданно под окном послышался кашель. Цзя Юй-цунь встал и выглянул наружу – оказалось, это служанка рвала возле дома цветы. Красавицей ее назвать нельзя было, но изящные манеры, тонкие брови и чистые глаза привлекали внимание и вызывали волнение.

Пораженный Цзя Юй-цунь, сам того не замечая, стал пристально следить за каждым ее шагом. А девушка, собрав букет, намеревалась уходить. Случайно подняв голову, она заметила в окне человека в старой одежде, с потрепанной повязкой на голове. С первого взгляда можно было определить, что он беден, но дородная плотная фигура, широкий лоб, большой резко очерченный рот, густые, похожие на изогнутый нож, брови, прямой нос, округлые щеки и глаза, сияющие, как звезды, выдавали в нем человека необыкновенного.

Девушка быстро повернулась и убежала, думая про себя: «Какой представительный с виду, а одет в лохмотья! У нас в семье как будто нет бедных родственников и друзей. Должно быть, это тот самый Цзя Юй-цунь, о котором все время говорит хозяин. И наверное, он прав, когда утверждает, что Цзя Юй-цунь «не такой человек, которому придется долго жить, в нужде». Моему хозяину давно хочется помочь ему деньгами, но все не представляется случая!»

Она невольно обернулась еще раз. Цзя Юй-цунь заметил это и решил, что понравился девушке.

«Эта девушка, – подумал он, – совсем необычная и, пожалуй, могла бы стать верной подругой среди жизненных треволнений».

Такая мысль доставила Цзя Юй-цуню необыкновенную радость.

Потом вошел мальчик-слуга, от которого Цзя Юй-цунь узнал, что гость остался ужинать. Дальше ждать было бесполезно, и Цзя Юй-цунь незаметно удалился через боковую калитку.

Вскоре Чжэнь Ши-инь распрощался с гостем и вернулся в кабинет. Узнав об уходе Цзя Юй-цуня, он не пошел за ним.

Наступил праздник середины осени[11]. Когда окончилось семейное торжество, Чжэнь Ши-инь распорядился приготовить угощение у себя в кабинете, а вечером сам отправился в храм, чтобы пригласить Цзя Юй-цуня.

Между тем Цзя Юй-цунь, увидевший в доме Чжэнь Ши-иня служанку, все время вспоминал о ней, мысленно называя ее подругой жизни. И вот сейчас, в праздник середины осени, он не выдержал и, обратив свой взор к луне, сочинил стихотворение:

Мог ли я думать:

всей жизни моей устремленье

Душу все больше

мою наполняет тоской.

Грусть появилась,

виски мои туго стянула;

Ты же ушла,

оглянувшись и раз и другой.

Тень промелькнула,

летевшая быстро как ветер;

Кто же подругой

может мне стать под луной?

Свет этот лунный,

как будто желая ответить,

Прежде всего

засиял над твоей головой!

Прочитав стихи, Цзя Юй-цунь вдруг вспомнил, к чему он стремился в жизни, вспомнил то время, когда ему еще не приходилось сталкиваться с лишениями, и, почесав затылок, снова обратился к небу и со вздохом прочитал двустишие:

Нефрит в шкатулку заключен,

ждет, кто его оценит;

Заколка в ларчик заперта,

взлететь она готова.

В это время к Цзя Юй-цуню незаметно подошел Чжэнь Ши-инь и, услышав стихи, с улыбкой сказал:

– А у вас и в самом деле необыкновенные устремления, брат Юй-цунь!

– Что вы! – поспешно возразил Цзя Юй-цунь. – Я просто произнес стихи, написанные нашими предками. Почему вы меня так расхваливаете? – и затем спросил у Чжэнь Ши-иня: – Что привело вас сюда, почтенный друг?

– Сегодня ночью – праздник середины осени, или, как говорят в народе, «праздник полной луны», – улыбаясь, проговорил Чжэнь Ши-инь. – Живя в храме, вы, наверное, скучаете, уважаемый брат, поэтому я приготовил угощение и приглашаю вас в свое убогое жилище. Осмелюсь спросить, не согласитесь ли вы отведать моего скромного угощения?

Цзя Юй-цунь не стал уклоняться от приглашения и с улыбкой сказал:

– Я удостоился такой милости незаслуженно – как же я посмею отказываться?

Они оба отправились в кабинет. Там они выпили чаю, потом перед ними поставили кубки и блюда. Нечего и говорить о том, какие были поданы великолепные вина и изысканные яства.

Друзья не торопясь выпили вина. Беседа постепенно оживилась, и они стали все чаще поднимать кубки. В соседних домах тоже веселились, повсюду слышались звуки свирелей, флейт и дудок, во всех дворах играли и пели.

И вот на небосклон всплыла ослепительно-яркая луна и застыла в радужном сиянии. При лунном свете беседа друзей потекла еще веселее и непринужденнее, они не переставая осушали свои кубки. Вскоре Цзя Юй-цунь был пьян. Охваченный безумным весельем, он обратился к луне и произнес такие стихи:

За новолуньем пятнадцатый день —

время для полной луны.

Снова перила из яшмы в садах

чистым сияньем полны.

Диск округлившийся только один

миру с небес засиял;

Подняли взоры сто тысяч людей,

светом его пленены.

– Великолепно! – вскричал Чжэнь Ши-инь, выслушав друга. – Я всегда говорил, что вы, брат мой, не из тех людей, которые долгое время остаются ниже других! Стихи, которые вы только что продекламировали, настолько хороши, что я склонен считать их добрым предзнаменованием. Я уверен, что в скором времени вы вознесетесь в заоблачные выси. Заранее поздравляю вас!

Цзя Юй-цунь осушил кубок, наполненный Чжэнь Ши-инем, но потом вдруг вздохнул и произнес:

– Не подумайте, что я болтаю спьяна! По знаниям я вполне мог бы вписать свое имя в число экзаменующихся в столице! Но, к сожалению, на переписке бумаг не скопишь столько денег, чтобы приобрести все необходимое для поездки в столицу и оплатить дорожные расходы.

– Почему, брат мой, вы не сказали мне об этом раньше? – перебил его Чжэнь Ши-инь. – Я давно хотел вам помочь, но при встрече мне ни разу не удавалось завести об этом речь. Признаюсь, я человек бездарный, но знаю, что такое «справедливость» и «благодеяние». В будущем году состоятся большие экзамены[12], и вам надо поскорее попасть в столицу. Лишь в том случае, если вы добьетесь успеха, учение не пропадет даром. Все дорожные расходы я беру на себя – может быть, хоть этим я немного оправдаю свое знакомство с вами, которого я не достоин.

Он тотчас же приказал мальчику-слуге упаковать две пары зимней одежды и пятьдесят лян серебра, а затем добавил:

– Девятнадцатого числа счастливый день, и вы можете нанять лодку и отправиться на запад. Разве для меня не будет великой радостью, если вы возвыситесь и мы с вами встретимся на будущую зиму?!

Приняв деньги и одежду, Цзя Юй-цунь только сдержанно поблагодарил и продолжал пить вино, беседовать и смеяться.

Оба друга расстались лишь после третьей стражи[13]. Чжэнь Ши-инь сразу лег спать и проснулся, когда солнце уже высоко стояло над землей.

Подумав о том, что произошло накануне вечером, Чжэнь Ши-инь решил написать в столицу два рекомендательных письма, чтобы Цзя Юй-цунь мог навестить одного служилого человека и временно остановиться у него. Однако посланный за Цзя Юй-цунем слуга вскоре возвратился и доложил:

– Монах сказал мне, что господин Цзя Юй-цунь на рассвете во время пятой стражи отправился в столицу и велел передать вам: «Ученый человек не верит в счастливые или несчастливые дни. Для него главное – суть дела. Не имею времени проститься с вами лично».

Чжэнь Ши-иню пришлось удовольствоваться этим ответом.

Время летело незаметно, и вот наступил праздник фонарей. Чжэнь Ши-инь велел служанке Хо-ци взять Ин-лянь и пойти на улицу полюбоваться новогодними фонарями. В полночь служанке захотелось сходить по малой нужде. Она посадила Ин-лянь на пороге какого-то дома, а сама отошла. Вернувшись, она хотела взять Ин-лянь на руки и тут обнаружила, что девочка исчезла.

Долго искала она девочку, но так и не нашла. Наступил рассвет. Не смея возвратиться к хозяевам, Хо-ци скрылась.

Чжэнь Ши-иня и его жену очень обеспокоило, что служанка с их дочерью долго не возвращается, и они послали людей на поиски. Но те вскоре возвратились и сообщили, что не обнаружили никаких следов пропавшей.

Можно представить себе горе родителей, у которых пропало единственное дитя! Дни и ночи плакали они и совершенно перестали заботиться о себе. Через месяц заболел Чжэнь Ши-инь. Госпожа Чжэнь тоже почувствовала себя плохо, каждый день приглашала лекаря да занималась гаданием о судьбе.

Случилось так, что в пятнадцатый день третьего месяца в храме Хулумяо совершалось жертвоприношение; монах по неосторожности опрокинул светильник, и от него загорелась бумага в окне[14]. Может быть, так распорядилась судьба, но во всяком случае, во всех домах были деревянные стены и бамбуковые ограды, и пожар быстро охватил всю улицу. На помощь подоспели солдаты, но спасти ничего не удалось. Пожар бушевал всю ночь, в огне погибло множество людей.

Чжэнь Ши-инь жил рядом с храмом, и дом его превратился в груду пепла; только жена его да несколько домашних благодаря счастливой случайности не пострадали. Взволнованный и расстроенный Чжэнь Ши-инь, спотыкаясь, бродил вокруг пожарища и горестно вздыхал.

Потом он посоветовался с женой и решил перебраться на жительство в деревню. Но, как назло, в последние годы был неурожай, да еще появились разбойники. Хотя их вылавливали правительственные войска, в деревне было неспокойно. Пришлось себе в убыток продать все имущество и вместе с женой и двумя служанками переехать к тестю.

Тестя Чжэнь Ши-иня звали Фын Су. Он был уроженцем округа Дажучжоу и хотя занимался только земледелием, все же жил богато. Теперь, когда зять оказался в затруднительном положении и явился к нему, старик почувствовал неудовольствие. К счастью, у Чжэнь Ши-иня были деньги, вырученные от продажи имущества, и он попросил Фын Су на собственное усмотрение купить для него дом и немного земли, чтобы можно было кое-как одеваться и кормиться. Однако Фын Су обманул зятя – он утаил часть денег, а Чжэнь Ши-иню купил участок земли похуже и полуразвалившийся домишко.

Чжэнь Ши-инь был человек образованный, он не привык заниматься хозяйством, и потому через два года совсем обеднел. Правда, Фын Су обращался с ним вежливо, но за глаза любил позлословить, что, мол, зять его не умеет жить, ленится работать, а любит лишь вкусно поесть да сладко попить.

Чжэнь Ши-иню становилось неприятно, когда он узнавал о таких разговорах. К тому же в памяти его еще были живы картины минувших лет. Посудите сами, каково человеку, дожившему до преклонного возраста, выдерживать один за другим безжалостные удары судьбы?

Сам того не желая, Чжэнь Ши-инь стал время от времени подумывать о смерти. Однажды, опираясь на костыль, он вышел на улицу, чтобы немного рассеяться, и увидел безумного даосского монаха в лохмотьях и грубых матерчатых туфлях, который приближался к нему и бормотал:

Понятна любому отшельника святость,

любого отшельник влечет.

Однако мечта о почете и славе

никак у людей не пройдет.

Вельмож и воителей было немало —

куда же девались они?

Курган утопает в бурьяне высоком,

коль время их жизни пройдет.

Понятна любому отшельника святость,

любого отшельник влечет.

Да только мечта о богатстве несметном

никак у людей не пройдет.

Всю жизнь человека одно занимает:

что мало богатства ему.

Накопит богатство, закроются очи,

и все за мгновенье пройдет.

Понятна любому отшельника святость,

любого отшельник влечет.

Да только мечта о соблазнах красавиц

никак у людей не пройдет.

Красавица вас каждый день уверяет,

что вам благодарна она.

Но вот вы умрете, другой подвернется,

и страсть ее разом пройдет.

Понятна любому отшельника святость,

любого отшельник влечет.

Да только забота о детях и внуках

никак у людей не пройдет.

Мы знаем родителей, сердцем скорбящих,

и ныне и в древние дни,

А будешь искать благодарных потомков,

и жизнь твоя даром пройдет.

Приблизившись к монаху, Чжэнь Ши-инь спросил:

– Что это вы такое говорите, я только слышу «влечет» да «пройдет»?

– Если вы слышали слова «влечет» и «пройдет», значит вы все поняли! – засмеялся даос. – Ведь вам же известно, что «влечет» все то, что «пройдет», а «пройдет» все то, что «влечет», не «пройдет» все то, что не «влечет», и не «влечет» то, что не «пройдет». Поэтому моя песенка и называется «О том, что влечет и что пройдет».

Чжэнь Ши-инь был человек догадливый и, когда услышал слова монаха, улыбнулся и сказал:

– Постойте, разрешите мне дать толкование вашей песенке «О том, что влечет и что пройдет»!

– Что же, пожалуйста, толкуйте! – сказал монах.

Чжэнь Ши-инь прочитал:

В брошенных ныне пустынных покоях

Столики прежде

табличек гостей не вмещали;

Желтые травы под ивой сухою

Скрыли то место,

где пели и где танцевали.

Здесь паутину густую паук

сплел по резным потолкам;

Бедные окна шелками зелеными

ныне украсились там.

Густо румяна лежат,

Пудра струит аромат, —

Но почему-то седеют виски,

инеем белым блестят.

Только вчера над костями насыпан

холмик могильный из желтой земли;

Ныне ж под шелковым пологом красным

в брачную ночь молодые легли.

Золотом полон сундук,

Полон сундук серебром, —

Станешь ты нищим в мгновение ока,

люди злословят кругом.

Ныне вздыхаешь, что краткую жизнь

прожил другой человек, —

Можешь ли знать, что, придя с похорон,

сам ты окончишь свой век?

Все наставленья на свете

Часто не могут помочь – и тиранами

вскоре становятся дети.

Тонкие яства вкушая,

Кто ожидает, что жизнь он окончит,

в грязных притонах скитаясь?

Те презирали

шапки ничтожных по чину, —

Нынче за это

в шейных колодках стоят!

Эти ходили

в рваной холодной одежде, —

Ныне ничто им

длинный вельможи халат.

Вся наша жизнь – суета:

Только окончишь ты песню свою, —

песня раздастся моя;

Земли, что были чужими вчера,

завтра – родные края.

Все наши хлопоты – вздор:

Мы ведь в конце-то концов

Людям другим – не себе —

К свадьбе готовим убор.

Даос радостно захлопал в ладоши и воскликнул:

– Разгадал, разгадал!

– Что ж, пошли! – произнес Чжэнь Ши-инь.

Он взял у даоса суму, перекинул ее через плечо и, не заходя домой, последовал за ним. Едва они скрылись из виду, как на улице поднялся переполох, люди из уст в уста передавали о случившемся.

Госпожа Чжэнь была совершенно убита известием об исчезновении мужа. Посоветовавшись с отцом, она отправила людей на поиски, но все было напрасно – посланные возвратились ни с чем. Делать было нечего – пришлось госпоже Чжэнь жить за счет родителей.

К счастью, при ней были две преданные служанки. Они помогали своей хозяйке вышивать, та продавала вышивки и, таким образом, частично возмещала расходы отца на ее содержание. Правда, Фын Су все время роптал, но, так как выхода никакого не было, вынужден был мириться с создавшимся положением.

Однажды служанка из семьи Чжэнь, покупая нитки у ворот дома, услышала на улице крики:

– Дорогу! Дорогу!

– Это едет наш новый начальник уезда! – говорили прохожие.

Девушка украдкой выглянула за ворота и увидела, как мимо нее беглым шагом прошли солдаты и служители ямыня, а за ними в большом паланкине пронесли чиновника в черной шапке и красном шелковом халате. У служанки подкосились ноги от страха, и в голове ее пронеслась мысль:

«Какое знакомое лицо у этого чиновника! Где я его видела?»

Девушка вернулась в дом и вскоре позабыла о случившемся. А вечером, когда все собирались спать, раздался страшный стук в ворота и гул множества голосов:

– Начальник уезда требует хозяина дома на допрос!

Фын Су онемел от испуга и только бессмысленно таращил глаза.

Если вы хотите знать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава вторая, в которой говорится о том, как жена Линь Жу-хая, урожденная Цзя, умерла в городе Янчжоу и как Лэн Цзы-син рассказывал о дворце Жунго

Услышав крики, Фын Су вышел за ворота и с подобострастной улыбкой спросил, в чем дело.

– Подавай нам господина Чжэня! – кричали люди.

– Моя фамилия Фын, а не Чжэнь, – робко улыбаясь, возразил Фын Су. – Правда, у меня был зять по фамилии Чжэнь, но вот уже два года, как он ушел из дому. Вы, может быть, о нем спрашиваете?

– Мы ничего не знаем! – отвечали служители ямыня. – Нам все равно – «Чжэнь» или «Цзя»[15]. Раз твоего зятя нет, мы тебя самого доставим к начальнику уезда.

Они схватили Фын Су и, грубо толкая его, удалились.

В доме Фын Су поднялся переполох, никто не знал, что случилось. И когда во время второй стражи Фын Су вернулся, домашние бросились к нему с расспросами.

– Оказывается, начальник уезда – старый друг моего зятя, – объяснил Фын Су. – Зовут его Цзя Юй-цунь. Увидев у ворот нашу служанку Цзяо-син, которая покупала нитки, он решил, что мой зять живет здесь, и прислал за ним. Когда я подробно изложил господину начальнику все обстоятельства дела, он тяжело вздохнул, затем спросил меня о внучке. Я ответил: «Внучка пропала в праздник фонарей». – «Ничего, погоди немного, – пообещал он мне. – Я пошлю людей, и они непременно ее разыщут». А когда я собрался уходить, он подарил мне два ляна серебра.

Разговор этот расстроил госпожу Чжэнь, и за весь вечер она не проронила ни слова.

На следующее утро посланцы Цзя Юй-цуня принесли госпоже Чжэнь два ляна серебра, четыре куска узорчатого атласа, а Фын Су вручили запечатанное письмо, в котором содержалась просьба начальника уезда, чтобы он уговорил госпожу Чжэнь отдать ему в наложницы служанку Цзяо-син.

Фын Су расплылся в счастливой улыбке. Ему так хотелось угодить начальнику уезда, что он тут же на все лады принялся уговаривать свою дочь, и в тот же вечер в небольшом паланкине отправил Цзяо-син в ямынь. На радостях Цзя Юй-цунь прислал в подарок Фын Су еще сто лян серебра и щедро одарил госпожу Чжэнь, чтобы она могла безбедно существовать в ожидании, пока отыщется ее дочь.

Цзяо-син была той самой служанкой, которая когда-то оглядывалась на Цзя Юй-цуня в саду Чжэнь Ши-иня. Взгляд, украдкой брошенный на Цзя Юй-цуня, принес девушке счастье. Трудно и представить себе более удивительное стечение обстоятельств!

Но мало того – судьба оказалась вдвойне благосклонной к ней: не прошло и года, как она родила сына, а еще через полгода умерла от болезни законная жена Цзя Юй-цуня, и Цзяо-син сделалась полновластной хозяйкой в доме. Вот уж поистине:

Она оглянулась

один-единственный раз —

И вдруг оказалась

возвышенной над людьми.

А произошло все это так: Цзя Юй-цунь взял деньги, данные ему Чжэнь Ши-инем на дорогу, и шестнадцатого числа отправился в столицу; там он блестяще выдержал экзамены, благодаря чему получил степень цзиньши[16], попал в число кандидатов на вакантные должности вне столицы и сейчас был назначен начальником этого уезда.

Цзя Юй-цунь обладал незаурядными способностями, но был корыстолюбив, завистлив и жесток. Возгордившись своими талантами, он вел себя надменно, и сослуживцы всегда смотрели на него искоса. Таким образом, уже через год высшее начальство подало императору доклад о том, что Цзя Юй-цунь лишь «с виду способен, душою – коварен и хитер». Поэтому одного обвинения, что он связался с деревенскими шэньши[17], потворствовал мелким взяточникам и казнокрадам, оказалось достаточным, чтобы император разгневался и повелел снять его с должности. Когда пришел приказ из ведомства, чиновники всего уезда открыто обрадовались. Цзя Юй-цунь, конечно, был удручен и пристыжен, но не выразил ни малейшего недовольства – шутил и смеялся как ни в чем не бывало.

Сдав служебные дела, он собрал накопленные за год деньги, отправил их вместе с семьей и со всеми домочадцами на родину, а сам, как говорится, оставшись с ветром в мешке да с луной в рукаве, пустился странствовать по прославленным историческим местам Поднебесной.

Попав однажды в Вэйян, Цзя Юй-цунь прослышал, что сборщиком соляного налога в этой местности в нынешнем году назначен Линь Жу-хай, уроженец города Гусу.

Линь Жу-хай значился третьим в списках победителей на предыдущих экзаменах и ныне возвысился до положения дафу Орхидеевых террас[18]. Получив указ императора о назначении на должность сборщика соляного налога, он недавно прибыл к месту службы.

Когда-то предок Линь Жу-хая в пятом колене получил титул лехоу[19]. Первоначально титул был пожалован с правом наследования в течение трех поколений. Но так как ныне правящий император славится своими добродетелями, он милостиво распорядился продлить привилегии еще на одно поколение – до отца Линь Жу-хая включительно, а Линь Жу-хай и его потомки должны были уже добиваться звания на государственных экзаменах.

Линь Жу-хай был выходцем из служилой семьи, члены которой могли наследовать должности, не сдавая экзаменов. Но тем не менее семья его относилась к числу образованных. К сожалению, род Линь был немногочислен, и хотя он насчитывал еще несколько семей, все их члены приходились отдаленными родственниками Линь Жу-хаю и не имели с ним прямого кровного родства.

Линь Жу-хаю было пятьдесят лет. Его единственный сын в прошлом году умер трех лет от роду. Кроме законной жены, у Линь Жу-хая было несколько наложниц, но судьба не посылала ему сыновей – и тут уж ничего поделать было невозможно. Одна лишь законная жена, урожденная Цзя, родила ему дочь, которой дали имя Дай-юй. Сейчас ей исполнилось пять лет, и супруги берегли ее как зеницу ока.

Линь Дай-юй была умной и способной девочкой, и родители, не имея прямого наследника, решили учить ее грамоте и воспитывать так, как воспитывали бы сына, пытаясь тем самым хоть немного скрасить свое одиночество.

Между тем Цзя Юй-цунь, живя в гостинице, простудился и заболел. Оправившись от болезни, он решил во избежание лишних расходов где-нибудь на время пристроиться, чтобы, как говорится, можно было снять с плеч ношу. Случайно ему повстречались два старых друга, которые были знакомы со сборщиком соляного налога. Они знали, что Линь Жу-хай собирается пригласить учителя для своей дочери, и рекомендовали ему для этой цели Цзя Юй-цуня.

Ученица была еще мала, слаба здоровьем, и для занятий время твердо не устанавливалось. С нею вместе учились лишь две девочки-служанки. Таким образом, Цзя Юй-цуню не приходилось особенно утруждать себя, и вскоре он поправился.

Цзя Юй-цунь не успел оглянуться, как снова пролетел год. И тут случилось несчастье – мать ученицы, госпожа Цзя, заболела и вскоре умерла.

Дай-юй ухаживала за матерью во время болезни, подавала ей лекарства, а после ее смерти строго соблюдала траур. Она слишком много плакала и убивалась, а так как от природы была слабой и хилой, вскрылась ее старая болезнь, и она долгое время не могла посещать занятия.

Цзя Юй-цунь, скучавший от безделья, в ясные солнечные дни после обеда отправлялся гулять. Однажды, желая насладиться живописным деревенским пейзажем, он вышел за город и, бродя без цели, очутился в незнакомом месте. Вокруг высились крутые поросшие лесом горы, в ущелье бурлила река, берега которой поросли густым бамбуком, а немного поодаль, среди зелени, виднелся древний буддийский храм. Ворота его покосились, со стен обвалилась штукатурка, но над входом сохранилась горизонтальная надпись: «Кумирня, где постигают мудрость». По обе стороны ворот видны были две старые, полустертые надписи, которые гласили:

Кто после себя оставляет богатство,

о нем и в гробу вспоминает;

Кто перед собой не увидит дороги,

вернуться назад помышляет.

Прочитав надпись, Цзя Юй-цунь задумался: «Слова как будто самые простые, но в них скрыт глубочайший смысл. Я обошел много знаменитых гор, бывал в монастырях, но нигде не встречал подобного изречения. Наверное, здесь есть человек, познавший истину. Может быть, зайти?»

Цзя Юй-цунь вошел в храм и увидел дряхлого монаха, варившего рис. Он не обратил внимания на преклонный возраст монаха, подошел к нему и задал вопрос, затем другой, но монах оказался глухим и невежественным, вдобавок у него давно выпали зубы, язык едва ворочался, и в ответ на вопросы Цзя Юй-цуня он шамкал что-то, но совсем не то, о чем его спрашивали.

Цзя Юй-цунь потерял терпение и вышел из храма с намерением зайти в сельский трактир и выпить кубка три вина, надеясь, что оно поднимет его интерес к здешним живописным местам.

Переступив порог трактира, Цзя Юй-цунь заметил нескольких посетителей, сидевших за столиками. Вдруг один из них встал, громко рассмеялся и с распростертыми объятиями бросился к Цзя Юй-цуню, восклицая:

– Вот так удивительная встреча! Вот так встреча!

Цзя Юй-цунь внимательно присмотрелся и узнал Лэн Цзы-сина, торговца антикварными изделиями, с которым он давно познакомился в столице.

Цзя Юй-цунь всегда восхищался энергией и способностями Лэн Цзы-сина, а тот в свою очередь часто пользовался услугами Цзя Юй-цуня, благодаря чему они крепко сдружились.

– Когда вы сюда прибыли, мой почтенный брат? – заулыбавшись, спросил Цзя Юй-цунь. – Я и не предполагал встретиться с вами! Право, нас свела судьба!

– В конце прошлого года я приехал домой, – объяснил Лэн Цзы-син. – Сейчас мне пришлось возвращаться в столицу. По пути я завернул к старому другу, и он задержал меня на два дня у себя. Кстати, у меня нет срочных дел, и я могу тронуться в путь в середине месяца! Но сегодня мой друг занят, и я от нечего делать забрел сюда. И вот неожиданная встреча!

Он предложил Цзя Юй-цуню место на циновке, заказал вина и закусок, потом они сели и принялись рассказывать друг другу о том, что́ им пришлось пережить после того, как они расстались.

– Вы получали какие-нибудь новости из столицы? – спросил Цзя Юй-цунь.

– Пожалуй, никаких, – ответил Лэн Цзы-син. – Только вот в семье вашего уважаемого родственника произошел довольно странный случай.

– У меня в столице нет никаких родственников, – улыбнулся Цзя Юй-цунь. – К чему вы это сказали?

– У вас одна и та же фамилия, и разве это не означает, что вы принадлежите к одному роду? – спросил Лэн Цзы-син.

– Какому роду?

– Роду Цзя из дворца Жунго, – ответил Лэн Цзы-син. – Неужто вы считаете для себя зазорным иметь такую родню?

– Так вот вы о ком! – воскликнул Цзя Юй-цунь. – Если так рассуждать, то в нашем роду действительно людей немало. Еще при Цзя Фу, жившем во времена Восточной Хань[20], появилось множество отпрысков рода Цзя, которые расселились по всем провинциям, так что доподлинно невозможно установить, кто кому и каким родственником приходится. Что касается рода Жунго, то мы с ним действительно принадлежим к одной родословной ветви. Однако род Жунго настолько прославился, что нам стало неудобно заявлять о своем родстве с ним, вот почему между нами возникло отчуждение.

– Зря вы так говорите, почтенный учитель! – вздохнул Лэн Цзы-син. – Нынешнее положение домов Жунго и Нинго не сравнить с прежним – во всем там чувствуется упадок и запустение.

– Но ведь еще недавно во дворцах Жунго и Нинго была уйма народу! – удивился Цзя Юй-цунь. – О каком запустении идет речь?

– Право же, это длинная история, – сказал Лэн Цзы-син.

Цзя Юй-цунь продолжал:

– В прошлом году я проезжал через Цзиньлин. Намереваясь осмотреть исторические памятники эпохи Шести династий[21], я побывал в Шитоучэне, и мне довелось проходить мимо этих дворцов. Они расположены совсем рядом и занимают добрую половину улицы, дворец Нинго находится на ее восточной стороне, дворец Жунго – на западной. У главных ворот действительно было пусто и безлюдно. Я заглянул внутрь через наружную каменную ограду: там высились залы и гостиные, башни и палаты, а за ними в саду все так же пышно зеленели густые деревья, громоздились искусственные каменные горки. Ничто не напоминало семью, пришедшую в упадок.

Лэн Цзы-син усмехнулся:

– Сразу видно, что вы добиваетесь всего только трудом! Поэтому ничего и не поняли! Ведь древние говорили, что «сороконожка и после смерти не падает». Правда, живут эти семьи сейчас не так роскошно, как в прежние годы, но намного лучше, чем простые служилые люди. Ныне у них с каждым днем становится все многолюднее, усложняется хозяйство, господа и слуги наслаждаются покоем и богатством, и никто из них не думает о хозяйственных делах и не заботится о том, чтобы жить поскромнее. Спесь все еще не сошла с них, но карман уже давно пуст. Да это все пустяки, есть кое-что поважнее: в такой приличной и знатной семье, где каждое приглашение к столу торжественно возвещается ударами гонга, нынешнее молодое поколение – сыновья и внуки – все более и более деградирует.

– Неужели в таких порядочных семьях столь пренебрежительно относятся к воспитанию детей? – усомнился Цзя Юй-цунь. – Я не могу ничего сказать о других ветвях рода Цзя, но мне всегда казалось, что семьи Нинго и Жунго в этом отношении могут служить примером. И как они дошли до такого положения?

– А речь идет именно об этих двух семьях, – вздохнул Лэн Цзы-син. – Сейчас я вам все расскажу. Нинго-гун[22] и Жунго-гун были единоутробными братьями. Старший, Нинго-гун, имел двух сыновей. После смерти Нинго-гуна должность перешла по наследству к старшему сыну – Цзя Дай-хуа, у которого тоже было двое сыновей. Старшего из них звали Цзя Фу, и умер он в возрасте восьми-девяти лет. В живых остался только второй сын – Цзя Цзин, который и унаследовал титул и должность отца. Ныне он увлекся учением даосов, плавит киноварь, прокаливает ртуть, пытаясь найти эликсир бессмертия, и больше ничем в мире не интересуется. Счастье еще, что у него в молодости родился сын – Цзя Чжэнь, и Цзя Цзин, которым овладела единственная мечта – сделаться бессмертным, передал ему свою должность, а сам свел знакомства с какими-то даосами, не желает жить дома и все время проводит за городом. Цзя Чжэнь имеет сына – Цзя Жуна, которому в нынешнем году минуло шестнадцать лет. Цзя Цзин совершенно не интересуется делами, а Цзя Чжэню заниматься ими недосуг, ибо у него на уме одни лишь развлечения, он перевернул вверх дном дворец Нинго, и никто не смеет его одернуть. А теперь послушайте о дворце Жунго: именно здесь произошла та странная история, о которой я только что упомянул. После смерти Жунго-гуна должность его по наследству перешла к старшему сыну Цзя Дай-шаню, который в свое время женился на девушке из знатного цзиньлинского рода Ши-хоу. Она родила ему двух сыновей, старшего из которых зовут Цзя Шэ, а младшего – Цзя Чжэн. Цзя Дай-шаня уже давно нет в живых, и его жена живет вдовой. Должность унаследовал старший сын Цзя Шэ. Это человек весьма посредственный, хозяйственными делами он совсем не занимается. И только брат его – Цзя Чжэн – с самого детства отличался честностью и прямотой, любил науки, и дед, не чаявший в нем души, хотел, чтобы он сдал государственные экзамены и получил должность. Будучи уже на смертном одре, Цзя Дай-шань написал прошение императору, и государь, всегда благосклонно относившийся к своему преданному слуге, повелел ему передать титул и должность старшему сыну, а всех остальных сыновей немедленно представить ему. Благодаря этому Цзя Чжэн получил тогда должность делопроизводителя. Ныне он возвысился до положения внештатного лана[23]. Его жена – урожденная Ван – родила ему сына Цзя Чжу, который в возрасте четырнадцати лет поступил в школу и вскоре женился: у него родился мальчик, а сам он заболел и умер, не дожив даже до двадцати лет. Затем госпожа Ван родила дочь, которая появилась на свет в первый день Нового года, что само по себе уже очень удивительно. Прошло еще более десяти лет, и вдруг у нее опять рождается сын. И самое удивительное то, что едва мальчик вышел из материнского чрева, как во рту у него обнаружили кусок яшмы, сверкавшей всеми цветами радуги, и на поверхности ее сохранились следы иероглифов! Ну скажите, разве это не новость?

– В самом деле, удивительно, – улыбнулся Цзя Юй-цунь. – Пожалуй, у этого мальчика необыкновенная история.

– Так все говорят, – усмехнулся Лэн Цзы-син, – потому и бабушка его любит. Когда мальчику исполнился год, господин Цзя Чжэн решил испытать его наклонности. Он разложил перед ним самые разнообразные предметы, чтобы посмотреть, к чему сын потянется. Но неожиданно для него мальчик протянул ручонки, схватил белила, румяна, шпильки и кольца и начал ими играть. Это очень не понравилось господину Цзя Чжэну, он сказал, что сын будет увлекаться только вином и женщинами. И с тех пор отец невзлюбил его. Только бабушка без ума от внука. Но вот что поразительно: сейчас ему десять лет, и хотя он избалован, однако умен и развит не по годам – едва ли найдется один такой на сотню детей его возраста! И рассуждения у него странные. «Женщины, – говорит он, – созданы из воды, мужчины – из грязи. При виде женщин меня охватывают радость и блаженство, а когда я вижу мужчин, от их зловония меня тошнит». Не смешно ли это? Наверное, из него выйдет отчаянный повеса!

– Не совсем так, – произнес Цзя Юй-цунь, и лицо его приняло суровое выражение. – Мне очень жаль, что вы не понимаете истории происхождения этого мальчика! Мне кажется, что господин Цзя Чжэн в одном из своих прежних воплощений был ошибочно принят за развратника. Но все это может понять только тот, кто прочел много книг и не щадил своих сил, стремясь постигнуть сущность вещей, познать истину и осмыслить первопричины жизни.

Серьезный тон Цзя Юй-цуня заставил Лэн Цзы-сина насторожиться, и он попросил своего собеседника разъяснить ему смысл всего вышесказанного.

– Небо и Земля рождают людей, – сказал ему Цзя Юй-цунь, – но все они мало чем разнятся друг от друга, если, конечно, не принимать в расчет людей великой гуманности и великих злодеев. Люди гуманные рождаются по предопределению доброй судьбы, а злодеи – по велению злого рока. Первые являются в мир, чтобы установить в нем порядок, вторые – чтобы принести ему бедствия и невзгоды. Яо, Шунь, Юй, Чэн Тан, Вэнь-ван, У-ван, Чжоу-гун, Шао-гун, Кун-цзы, Мын-цзы, Дун Чжун-шу, Хань Юй, Чжоу Дунь-и, Чэн Хао, Чжу Си, Чжан Цзай – родились по предопределению судьбы: Чи-ю, Гун-гун, Цзе-ван, Чжоу-ван, Цинь Ши-хуан, Ван Ман, Цао Цао, Хуань Вэнь, Ань Лу-шань, Цинь Куай – явились в мир по велению рока. Люди великой гуманности приводили Поднебесную в порядок, а великие злодеи сеяли в ней смуту. Чистота и разум – проявление доброго начала Вселенной – свойственны людям гуманным. Жестокость и коварство – проявление злого начала Вселенной – свойственны злодеям. Ныне, когда наступили дни великого счастья и благоденствия, мира и спокойствия, дух чистоты и разума властвует безраздельно повсюду, начиная от императорского дворца и кончая самыми глухими уголками страны. Накопившись в избытке, он обильно растекается вокруг, превращается в сладкую росу и ласковый ветерок, которые окропляют и овевают весь мир. Сейчас, когда сияет яркое солнце, дух зла и коварства не может распространяться в воздухе, он сгущается и заполняет глубокие рвы и расселины. Подавляемый ветром и облаками, он стремится вырваться на свободу хотя бы тонкой, как шелковинка, струйкой. Дух чистоты и разума не допускает зла и коварства, а зло и коварство всегда стремятся нанести вред чистоте и разуму. Эти две силы не могут уничтожить друг друга, они борются друг с другом подобно ветру и воде, грому и молнии. Вырвавшись в небольшом количестве на свободу, дух зла проявляется в людях, и если рождаются мужчины или женщины, в которых он успел вселиться, то они не могут стать ни людьми гуманными, ни великими злодеями. Но сопоставьте их с другими, и вы убедитесь, что по уму и способностям они окажутся выше, а по лживости и коварству ниже миллионов простых людей. Рожденные в знатных и богатых домах, они в большинстве случаев становятся развратниками; рожденные в образованных, но обедневших семьях, делаются отшельниками и приобретают известность; родившись даже в несчастной обездоленной семье, они становятся либо выдающимися актерами, либо знаменитыми гетерами, но никогда не доходят до того, чтобы стать рассыльными или слугами и добровольно подчиняться и угождать какому-нибудь пошлому, тупому обывателю. В древние времена к таким людям относились Сюй Ю, Тао Цянь, Юань Цзи, Цзи Кан, Лю Лин, Ван Дань-чжи и Се Ань, Гу Ху-тоу, Чэньский Хоу-чжу, Танский Мин-хуан, Сунский Хуэй-цзун, Лю Тин-чжи, Вэнь Фэй-цин, Ми Нань-гун, Ши Мань-цин, Лю Ци-цин, Цинь Шао-ю, а также Ни Юнь-линь, Тан Бо-ху, Чжу Чжи-шань, Ли Гуй-нянь, Хуан Фань-чо, Цзин Синь-мо, Чжо Вэнь-цзюнь, Хун Фу, Сюэ Тао, Цуй Ин, Чао Юнь. Все эти люди из разных мест, но подчиняются общему правилу.

– По-вашему выходит, что удача делает князем, а неудача – разбойником? – спросил Лэн Цзы-син.

– Именно это я имею в виду, – подтвердил Цзя Юй-цунь. – Ведь вам неизвестно, что после того, как меня сняли с должности, я в течение двух лет странствовал по разным провинциям и видел множество детей. Но в конечном счете всех их можно разделить на две категории, о которых я только что упоминал. Когда вы заговорили о Бао-юе, я почти угадал в нем такого человека. Можно привести еще пример. Вам знаком господин Чжэнь, который живет в Цзиньлине и занимает должность начальника провинциальной палаты Благотворительности?

– Кто его не знает?! – воскликнул Лэн Цзы-син. – Семья Чжэнь состоит в родстве с семьей Цзя и очень тесно с нею связана. Даже мне не раз приходилось иметь с ними дела.

Цзя Юй-цунь улыбнулся и продолжал:

– Так вот, в прошлом году, когда я был в Цзиньлине, меня рекомендовали учителем в семью Чжэнь. Я поступил туда, и оказалось, что в этой богатой и знатной семье, несмотря на роскошь, царят весьма строгие нравы, и более подходящего места мне было не сыскать. Правда, с этим учеником, только начинавшим учиться грамоте, заниматься было намного труднее, чем с человеком, уже выдержавшим экзамены. Забавнее всего было то, что он всегда говорил: «Пусть со мной вместе занимаются две девочки – только тогда я смогу запомнить иероглифы и понять ваши объяснения, иначе я навсегда останусь глупым и неученым». Кроме того, он часто поучал сопровождавших его слуг: «Слово „девочка“ – самое чистое и святое. Перед девочками я испытываю больше благоговения, чем перед сказочными животными и редкостными птицами, чудесными цветами и необыкновенными травами. И вам, сквернословам, я запрещаю без надобности произносить это слово. Запомните! Но если без этого слова вы обойтись не можете, прежде чем произнести его, прополощите рот чистой водой или ароматным чаем! Я выбью зубы и выколю глаза каждому, кто осмелится нарушить мое приказание». Все виды жестокости и бесчеловечности сочетались в нем, но стоило ему вернуться с занятий и увидеть девочек, как облик его совершенно менялся, он становился ласковым и покорным, остроумным и изящным. За это отец несколько раз до полусмерти избивал его палкой, но так ничего и не добился. Лишь всякий раз, когда боль становилась невыносимой, мальчик начинал кричать: «сестрицы», «сестрички». Девочки над ним насмехались: «Почему это, когда тебя бьют, ты все кричишь„сестрицы“ да „сестрички“? Может быть, думаешь, что мы станем просить, чтобы тебя пощадили? Как тебе не стыдно?» Отвечал он совершенно изумительно: «Всякий раз, когда мне особенно больно, стоит только воскликнуть „сестрицы“, „сестрички“, как мне кажется, что становится легче: вот я и обрел тайное средство – когда боль невыносима, я начинаю звать „сестричек“. Ну разве не смешно? Однако бабушка до безумия любит внука и после каждого наказания бранила меня, как учителя, и порицала сына. Поэтому мне и пришлось отказаться от места. Подобные дети не умеют хранить наследия предков и не поддаются увещеваниям своих учителей и друзей. Мне только жаль, что у этого мальчика сестры, каких редко встретишь на свете!

– В семье Цзя тоже есть три чудесные девушки, – заметил Лэн Цзы-син. – Старшая дочь господина Цзя Чжэна, по имени Юань-чунь, за мудрость и благочестие, добродетели и таланты взята в императорский дворец. Вторая барышня, по имени Ин-чунь – дочь господина Цзя Шэ и его наложницы, третья барышня, по имени Тань-чунь, родилась от наложницы господина Цзя Чжэна; а четвертая барышня, имя которой Си-чунь, приходится родной сестренкой господину Цзя Чжэню из дворца Нинго. Старая госпожа Цзя очень любит своих внучек, они у нее в доме живут и учатся, и, как я слышал, это неплохие девочки.

– В семье Чжэнь существует странный обычай, – вставил Цзя Юй-цунь. – Там все имена девочкам дают по тем же правилам, что и мальчикам, и не пользуются такими пышными словами, как «Чунь» – «Весна», «Хун» – «Красный», «Сян» – «Благоухание», «Юй» – «Яшма». Не пойму, как попал такой банальный обычай в семью Цзя!

– Вы не совсем правы, – возразил Лэн Цзы-син. – Старшая барышня родилась в первый день Нового года, с которого начинается весна, поэтому ее и назвали Юань-чунь – Начало весны, а потом и в именах остальных дочерей стало встречаться слово «чунь». На других членов семьи этот обычай не распространяется. Приведу вам доказательство: ведь жену вашего хозяина господина Линя – родную сестру гунов Цзя Шэ и Цзя Чжэна – дома звали Цзя Минь. Если сомневаетесь, вернитесь домой и справьтесь!

– Совершенно верно! – воскликнул Цзя Юй-цунь, всплеснув руками. – Мою ученицу зовут Дай-юй. Я замечал, что иероглиф «минь» она произносит как «ми», а при написании сокращает его на одну-две черты, и меня всякий раз охватывало недоумение. Теперь, когда я услышал ваш рассказ, все сомнения разрешились. Сейчас меня не удивляет, что речь и манеры у моей ученицы совсем не такие, как у других девочек! Я давно предполагал, что мать ее из знатного рода, иначе у нее не могла бы родиться такая дочь. Раз она принадлежит к роду Жунго, то тут все ясно. Жаль только, что мать ее в прошлом месяце скончалась.

– Ведь это была самая младшая из трех сестер старшего поколения, – сокрушенно вздохнул Лэн Цзы-син. – И та умерла. Интересно, кому достанутся в жены сестры младшего поколения?

– Да, интересно, – согласился Цзя Юй-цунь. – Но если не считать сына господина Цзя Чжэна, что родился с яшмой во рту, а также его малолетнего внука, есть ли у них еще мальчики? Есть ли хоть один сын у Цзя Шэ?

– После Бао-юя наложница господина Цзя Чжэна родила ему еще одного сына, – проговорил Лэн Цзы-син, – но я о нем ничего сказать не могу. Таким образом, пока у господина Цзя Чжэна два сына и один внук, а что будет дальше, судить невозможно. Что же касается Цзя Шэ, то у него тоже есть сын по имени Цзя Лянь. Сейчас ему двадцать лет, и вот уже четыре года, как он женат на Ван Си-фын – племяннице жены господина Цзя Чжэна. Этот Цзя Лянь купил себе должность, но служебными делами не интересуется, живет в доме господина Цзя Чжэна и помогает ему по хозяйству. А когда он женился, все в доме от мала до велика стали восхищаться его женой, и Цзя Ляню пришлось уступить ей первенство. Жена его красива, бойка на язык, ловка и находчива – даже среди мужчин редко встречаются такие.

– Вот это еще раз подтверждает, что я не ошибся, – улыбнулся Цзя Юй-цунь, выслушав Лэн Цзы-сина. – Я уверен, что люди, о которых мы только что говорили, явились в мир либо как носители духа «добра», либо как носители духа «зла».

– Пусть добрые будут добрыми, а злые – злыми, – произнес Лэн Цзы-син, – не нам об этом судить. Давайте лучше выпьем по чашке вина!

– Я уже осушил несколько чашек, пока мы беседовали, – ответил Цзя Юй-цунь.

– Ничуть не сомневаюсь, – засмеялся Лэн Цзы-син. – Когда болтаешь о чужих делах, вино пьется особенно легко. Но что мешает выпить еще?

– Уже поздно, как бы не заперли городские ворота, – проговорил Цзя Юй-цунь, взглянув на окно. – Пойдемте вместе в город и дорогой продолжим разговор.

Оба встали и рассчитались за вино. Но едва они собрались уходить, как позади услышали возглас:

– Брат Цзя Юй-цунь, поздравляю. Я пришел сообщить тебе радостную весть.

Цзя Юй-цунь обернулся… Если вас интересует, кого он увидел, прочтите третью главу.

Глава третья, в которой речь пойдет о том, как Линь Жу-хай через своего шурина пристроил учителя и как матушка Цзя жалела свою осиротевшую внучку

Обернувшись, Цзя Юй-цунь увидел, что перед ним стоит не кто иной, как Чжан Жу-гуй – его бывший сослуживец, который одновременно с ним был снят с должности. Уроженец этой местности, Чжан Жу-гуй жил сейчас дома. Недавно он узнал, что в столице утверждено ходатайство о восстановлении в должности всех уволенных чиновников, и, случайно встретившись с Цзя Юй-цунем, поспешил высказать ему свою радость.

Они поздоровались, и Чжан Жу-гуй рассказал Цзя Юй-цуню все, что ему было известно. Обрадованный Цзя Юй-цунь, поболтав с ним, поспешил распрощаться, ибо ему не терпелось поскорее вернуться домой.

Лэн Цзы-син, слышавший весь их разговор, тотчас же посоветовал Цзя Юй-цуню попросить Линь Жу-хая, чтобы тот разрешил ему отправиться в столицу и дал рекомендательное письмо к Цзя Чжэну.

Цзя Юй-цунь прибежал домой и, схватив правительственный вестник, удостоверился, что Чжан Жу-гуй был прав.

На следующий день он отправился к Линь Жу-хаю, чтобы посоветоваться с ним.

– Счастливое совпадение, – сказал Линь Жу-хай. – Моя жена недавно покинула мир, и теща, которая живет в столице, обеспокоенная судьбой моей дочки, прислала за ней лодку. Девочка еще не совсем поправилась и пока живет у меня, но в ближайшее время я намереваюсь отправить ее в столицу. Удостоившись ваших наставлений, я до сих пор не имел возможности вас отблагодарить. Неужели я теперь не окажу вам услугу?! Откровенно говоря, все это я обдумал давно и заготовил рекомендательное письмо для вас к моему шурину. Если только он сумеет вам помочь, я буду рад, что исполнил свой долг. О расходах вам незачем беспокоиться – я сообщил о них в письме к шурину.

Цзя Юй-цунь низко поклонился, и слова благодарности долго не сходили с его уст.

– Нельзя ли мне узнать, какой пост занимает ваш высокий родственник? – поинтересовался он. – А то, пожалуй, при своей грубости я не осмелюсь ему представиться!

– Уж если говорить о моем родственнике, то он принадлежит к той же семье, что и вы, почтенный брат, – улыбнулся Линь Жу-хай, – ведь он внук Жунго-гуна. Старший брат моей жены имеет звание полководца первого класса, – его зовут Цзя Шэ, по прозвищу Энь-хоу. Второй брат жены – Цзя Чжэн, по прозвищу Цунь-чжоу, занимает должность внештатного лана в ведомстве работ. Он скромен и добр, не в пример другим богатым бездельникам, и по характеру во многом напоминает деда. Только поэтому я осмеливаюсь побеспокоить его своей просьбой. Если бы я этого не сделал, я запятнал бы себя и оскорбил вас.

Теперь Цзя Юй-цунь окончательно убедился, что Лэн Цзы-син был прав, и снова поблагодарил Линь Жу-хая.

– Дочь моя уезжает во второй день следующего месяца, – сказал Линь Жу-хай. – Не хотите ли вы отправиться вместе с нею? Разве это не будет удобнее для вас?

Цзя Юй-цунь был доволен и кивал головой. Затем Линь Жу-хай занялся сборами в дорогу, а Цзя Юй-цунь только принимал все, что ему предлагали.

Ученице ни за что не хотелось покидать родной дом, но бабушка настоятельно требовала, чтобы она приехала, да и сам Линь Жу-хай убеждал дочь:

– Мне уже за пятьдесят, и снова жениться я не собираюсь. Ты еще мала, много болеешь, у тебя нет матери, которая занималась бы твоим воспитанием, и нет сестер, которые могли бы за тобой ухаживать. А там возле тебя будет бабушка, двоюродные сестры, да и у меня хлопот станет меньше. Почему ты не хочешь ехать?

Выслушав отца, Линь Дай-юй в слезах поклонилась ему на прощание, вместе со своей кормилицей и несколькими пожилыми женщинами-служанками, присланными за нею из дворца Жунго, села в лодку, и они отправились в путь. Цзя Юй-цунь следовал за нею в отдельной лодке, в которой, кроме него, находилось еще двое мальчиков-слуг.

Прибыв в столицу, Цзя Юй-цунь первым долгом привел в порядок парадную одежду и, захватив с собой визитную карточку, на которой значилось «родной племянник», в сопровождении слуги отправился к воротам дворца Жунго.

В это время Цзя Чжэн уже успел прочесть письмо зятя и немедленно приказал просить Цзя Юй-цуня.

Величественная внешность и изысканная речь Цзя Юй-цуня произвели на Цзя Чжэна благоприятное впечатление. Цзя Чжэн, во многих отношениях унаследовавший характер своего деда, больше всего уважал людей ученых, и даже с низшими по званию был вежлив и обходителен, стараясь помогать им в затруднительных случаях; к тому же Цзя Юй-цуня рекомендовал зять, поэтому Цзя Чжэн принял его с особенной любезностью и приложил все усилия, чтобы помочь ему. На первом же приеме у императора он добился восстановления Цзя Юй-цуня в должности. Не прошло и двух месяцев, как Цзя Юй-цунь получил назначение в область Интяньфу, попрощался с Цзя Чжэном и, выбрав счастливый для отъезда день, отбыл к месту службы. Но об этом мы здесь рассказывать не будем.

И вот Линь Дай-юй покинула лодку и сошла на берег, где ее ожидали паланкины и коляска для перевозки багажа, специально присланные за нею из дворца Жунго.

Мать часто рассказывала Дай-юй, что семья ее бабушки многим отличается от других семей. Теперь она сама убедилась, что сопровождающие ее служанки третьего класса едят и одеваются не как простые люди, и составила себе представление о той среде, в которую ей предстояло вступить. Ей казалось, что здесь нужно следить за каждым своим поступком, все время быть настороже, опасаться сделать лишний шаг или произнести лишнее слово, чтобы не вызвать насмешек.

Когда паланкин, в котором сидела Линь Дай-юй, вступил в город, она осторожно выглянула из-за шелковой занавески: на улице царила сутолока, сновали люди, по обе стороны громоздились жилые дома, – все совсем не так, как в других городах. Паланкин двигался довольно долго, как вдруг на северной стороне улицы девочка заметила двух каменных львов, присевших на задние лапы, и огромные с тремя пролетами ворота, украшенные головами диких зверей. У ворот в ряд сидело около десятка людей в роскошных головных уборах и дорогих одеждах. Над главными воротами на горизонтальной доске красовалась сделанная крупными иероглифами надпись: «Созданный по высочайшему повелению дворец Нинго».

«Вот и дом моего дедушки», – подумала Дай-юй.

Немного западнее стояли точно такие же большие ворота с тремя входами, но это уже был дворец Жунго. Вступили в него не через главный, а через западный боковой вход.

На расстоянии примерно одного полета стрелы от входа сделали поворот, паланкины остановились, и женщины-служанки вышли из них. Четыре слуги лет семнадцати-восемнадцати, в шапках и халатах, сменив старых носильщиков, понесли паланкин Линь Дай-юй дальше. Служанки последовали за ними пешком.

У вторых ворот паланкин опустили на землю, молодые слуги с достоинством удалились, а подоспевшие женщины раздвинули занавески и помогли Дай-юй выйти.

Опираясь на руки служанок, Дай-юй вступила во вторые ворота. В обе стороны от них уходили полукругом крытые галереи, прямо напротив высился проходной зал, перед входом в который стоял мраморный экран[24] на ножках из сандалового дерева. Далее одна за другой следовали три небольшие приемные и затем большой двор перед главным строением. Прямо впереди расположился господский дом из пяти покоев с резными балками и расписными колоннами. По обе стороны от него раскинулись флигеля с террасами, на которых были развешаны клетки с попугаями и другими редкими птицами.

На ступенях крыльца сидело несколько молодых служанок в нарядных разноцветных халатах. Едва заметив вошедших, они бросились навстречу.

– Хорошо, что вы приехали, старая госпожа только что о вас вспоминала!

Три или четыре из них бросились к двери, чтобы поднять занавес, и одновременно чей-то голос возвестил:

– Барышня Линь Дай-юй!

Линь Дай-юй вошла в дом и сразу увидела старуху с белыми, как серебро, волосами, которая шла ей навстречу, поддерживаемая под руки служанками. Дай-юй поняла, что это и есть ее бабушка, хотела поклониться ей, но старуха торопливо удержала ее, заключила в объятия и со слезами на глазах воскликнула:

– О мое дорогое дитя!

Растроганные этой картиной, присутствующие тоже прослезились. Дай-юй не выдержала и заплакала. Все бросились ее утешать.

Наконец Дай-юй поклонилась бабушке, и та стала знакомить ее с родными.

– Это твоя старшая тетя, – сказала она. – Это – вторая тетя. А вот жена твоего покойного старшего двоюродного брата – госпожа Цзя Чжу.

Каждой из них Дай-юй в отдельности поклонилась, а матушка Цзя продолжала:

– Позовите сюда барышень! Сегодня к нам из дальних краев приехала гостья, и они могут не ходить на занятия.

Две служанки кивнули и вышли. Вскоре явились три барышни в сопровождении трех мамок и пяти или шести девушек-служанок: первая из барышень – полненькая, среднего роста, стройная, с немного приплюснутым носом и смуглыми, как плод личи, щеками, но в общем очень миловидная, держалась скромно и просто. Вторая – высокая, стройная, с узкими покатыми плечами, овальным, как утиное яйцо, лицом, с большими глазами и густыми бровями, казалось, обладала изысканными манерами и вела себя непринужденно, заставляя отбросить всякую мысль о чем-то пошлом или вульгарном. Что же касается третьей, то она была еще слишком мала. Шпильки и кольца, юбки и кофты у всех трех были одинаковы. Дай-юй встала, чтобы приветствовать их, и они представились друг другу.

Затем все снова сели, и служанки подали чай.

Разговор зашел о болезни матери Дай-юй, о лекарствах, которые она принимала, о ее похоронах. Матушка Цзя, разумеется, опять расстроилась и сказала Дай-юй:

– Из всех своих дочерей я больше всего любила твою мать. Ну как же мне не печалиться, если она умерла раньше меня и в последний момент я даже не смогла ее видеть!

С этими словами она взяла Дай-юй за руку и разрыдалась. Насилу ее утешили.

Дай-юй была еще мала, но речь и манеры ее отличались изысканностью и утонченностью. По внешнему виду и некоторой вялости движений все поняли, что она нездорова. Посыпались вопросы:

– Какие ты принимаешь лекарства? Неужели до сих пор не выздоровела?

– Я всегда была такой, – отвечала Дай-юй. – С тех пор как я научилась есть, я все время пью лекарства. Какие только знаменитые врачи меня не осматривали! Но пользы никакой! Помню, когда мне было три года, приходил к нам один буддийский монах с коростой на голове. Он сказал, что меня надо отдать в монастырь. Но мои родители и слышать об этом не хотели. «Раз вы не в состоянии отказаться от нее, – сказал тот монах, – пожалуй, ей за всю жизнь не вылечиться. А если хотите, чтобы она поправилась, не позволяйте ей плакать, и пусть она не встречается ни с кем из родственников, кроме отца и матери, – только в этом случае она благополучно проживет жизнь». Монах этот, конечно, был сумасшедший, и никто не внял его речам. И сейчас я все время пью пилюли из женьшеня.

– Вот и хорошо, – вставила матушка Цзя, – у нас как раз готовят лекарства, и я велю заготовить побольше.

Едва она произнесла эти слова, как во дворе послышался смех и кто-то сказал:

– Как поздно я пришла! Не успела встретить дальнюю гостью!

«Здесь все так сдержанны, – подумала про себя Дай-юй, – кто же это осмелился вести себя так свободно и бесцеремонно?»

Тут из внутренних покоев в сопровождении нескольких молодых и старых служанок вышла какая-то красавица. Наряжена она была не так, как девушки: расшитые узорами одежды на ней сверкали, как у феи. Сложенные узлом волосы были перевиты нитями с жемчугом и заколоты шпильками в виде пяти жемчужных фениксов, обративших свои взоры к сияющему солнцу, на шее – ожерелье с подвесками в виде свернувшихся в клубок золотых драконов; на молодой женщине была узкая атласная кофта, вытканная золотыми бабочками; на фоне ярких цветов, поверх нее – накидка из темно-серого серебристого набивного шелка и креповая юбка с цветами по зеленому полю. Над треугольными, слегка раскосыми глазами изгибались брови, подобные листочкам ивы, свисавшим с ветки. Во всей фигуре женщины чувствовалась легкость и стремительность, густо напудренное лицо выглядело добродушно, и хотя алые губы были сжаты, на них играла улыбка.

Дай-юй поспешила подняться ей навстречу.

– Ты ее не знаешь? – спросила матушка Цзя. – Это наш знаменитый «перец» или «колючка», как говорят в Нанкине. Зови ее просто Фын-колючка.

Дай-юй растерялась, не зная, как назвать вошедшую, и сестры поторопились выручить ее из затруднительного положения.

– Это жена твоего второго двоюродного брата Цзя Ляня.

Дай-юй никогда не видела красавицу, но от матери часто слышала: «Сын твоего старшего дяди Цзя Шэ – по имени Цзя Лянь, женился на племяннице твоей второй тетки, урожденной Ван, которую с самого детства воспитывали, как воспитывают мальчиков, и ей дали школьное имя – Ван Си-фын».

Дай-юй тут же с улыбкой приветствовала молодую женщину и назвала ее «тетушкой».

Ван Си-фын взяла Дай-юй за руку, внимательно оглядела, потом посадила рядом с матушкой Цзя и сказала:

– Право же, бывают в Поднебесной люди с такой прекрасной внешностью! А я только сейчас впервые увидела! И вид у нее не такой, как у внучки по материнской линии, она похожа скорее на внучку по мужской линии. Неудивительно, что вы все время только и вспоминали о ней! Жаль, что моей сестричке не повезло: и почему ее матушка так рано умерла?

С этими словами она поднесла к глазам платочек и вытерла слезы.

– Я едва успокоилась, а ты пришла меня расстраивать, – упрекнула ее матушка Цзя. – Да и твоя сестрица только что с дороги! Она очень слаба здоровьем, ее тоже насилу утешили. Поговорила бы лучше о чем-нибудь другом!

Печаль Ван Си-фын мгновенно сменилась весельем, она засмеялась и сказала:

– И в самом деле! Как только я увидела сестрицу, мне стало и радостно и больно, и я совсем позабыла, что вы, бабушка, находитесь здесь. Ох и бить меня надо!

Она снова схватила Дай-юй за руку и как ни в чем не бывало спросила:

– Сколько тебе лет, сестричка? Ты, наверное, учишься? Какие пьешь лекарства? По дому не скучай! Если захочешь поесть или поиграть, скажи мне! Будешь недовольна служанками, жалуйся прямо мне!

Дай-юй кивала головой в знак согласия. Затем Ван Си-фын обратилась к служанкам и спросила:

– Внесли вещи барышни Линь Дай-юй? Сколько с нею приехало служанок? Подите сейчас же и приведите в порядок две комнаты, пусть они отдохнут.

Пока шел этот разговор, служанки внесли чай и фрукты, и Ван Си-фын пригласила всех к столу.

– Деньги слугам за этот месяц уже розданы? – спросила ее вторая тетка.

– Розданы, – ответила Ван Си-фын. – Мы со служанками только что ходили наверх искать тот самый атлас, о котором вчера говорила госпожа, но так и не нашли. Видимо, госпожа запамятовала.

– Какая важность – нашли или не нашли! – заметила госпожа Ван. – Возьми два любых куска на платье сестрице. Я вечером пришлю за ними служанку.

– Я рассчитала заранее, – ответила Ван Си-фын, – зная, что сестрица приедет на днях, я все приготовила и немедленно пришлю вам посмотреть.

Госпожа Ван улыбнулась, кивнула и больше ничего не сказала.

Служанки убрали со стола, и матушка Цзя приказала двум старым мамкам отвести Дай-юй повидаться с двумя дядями – братьями ее матери.

– Позвольте мне проводить племянницу, – промолвила жена Цзя Шэ – госпожа Син, вставая с циновки, – так, пожалуй, будет удобнее.

– Хорошо, – улыбнулась матушка Цзя. – Иди, чего зря сидеть!

Госпожа Син кивнула, взяла Дай-юй за руку и попрощалась с госпожой Ван. Их проводили до вторых ворот перед проходным залом.

Слуги подали крытую синим лаком коляску с зеленым верхом, госпожа Син и Дай-юй сели в нее, и служанки опустили занавески. Затем слуги вынесли коляску на более просторное место и впрягли в нее смирного мула.

Выехав через западные боковые ворота, коляска с госпожой Син и Дай-юй направилась к главному восточному входу дворца Жунго, миновала окрашенные черным лаком большие ворота и подъехала ко вторым внутренним воротам.

Госпожа Син вышла из коляски и, взяв Дай-юй за руку, направилась во двор. Дай-юй показалось, что здесь находится сад дворца Жунго.

Они миновали трехъярусные ворота и увидели главный дом с маленькими изящными флигелями и террасами, совершенно непохожими на внушительные, величественные строения той части дворца Жунго, где жила матушка Цзя. Двор был усажен деревьями, среди которых то там, то сям высились живописные каменные горки.

Едва они переступили порог зала, как их встретила целая толпа наложниц и служанок в нарядных платьях с дорогими украшениями.

Госпожа Син предложила Дай-юй сесть и послала служанку в кабинет пригласить Цзя Шэ.

Служанка вскоре вернулась и доложила:

– Господин велел передать, что ему нездоровится и он не выйдет, так как боится, что если он увидит барышню, то они оба расстроятся. Он просит барышню не грустить, потому что у бабушки и у тети ей будет не хуже, чем дома. «Сестры ее, правда, глупы и невежественны, – сказал он, – но все же вместе с ними ей будет веселее. Может быть, она чем-нибудь будет недовольна, пусть не стесняется и говорит».

Дай-юй встала и несколько раз почтительно кивнула. Затем посидела еще немного и стала прощаться.

Госпожа Син настойчиво просила ее остаться покушать, но Дай-юй с улыбкой ответила ей:

– Вы так любезны, тетя, что отказываться неудобно. Но мне нужно еще пойти поклониться второму дяде, и если я опоздаю, это сочтут неуважением с моей стороны. Я побываю у вас в другой раз, а сейчас, надеюсь, вы меня простите.

– Что ж, ладно, – согласилась госпожа Син и приказала двум мамкам отвезти Дай-юй обратно в коляске. Она попрощалась с девочкой, проводила ее до ворот, дала еще несколько указаний слугам и, когда коляска отъехала, вернулась в дом.

Дай-юй возвратилась в ту часть дворца Жунго, откуда приехала, вышла из коляски и увидела перед собой мощеную аллею, начинавшуюся прямо от ворот. Мамки и няньки тотчас окружили ее, повели в восточном направлении через проходной зал, растянувшийся с востока на запад, и у ритуальных ворот перед входом во двор остановились. Дай-юй снова увидела величественные строения, флигеля и сводчатые двери, но непохожие на те, которые она видела до сих пор. Только сейчас она поняла, что это и есть женские покои.

Когда Дай-юй подходила к залу, в глаза ей бросилась доска с девятью золотыми драконами по черному полю, на которой было написано: «Зал счастья и благоденствия». А под ними строка мелких иероглифов: «Такого-то года, месяца и числа сей автограф пожалован императором Цзя Юаню, удостоенному титула Жунго-гуна». Далее следовала императорская печать.

На красном столике из сандалового дерева с орнаментом в виде свернувшихся драконов стоял позеленевший от времени древний бронзовый треножник высотою в три чи[25], а за ним на стене висела выполненная тушью картина, изображавшая сцену ожидания приема в императорском дворце. По одну сторону картины стояла резная золотая чаша, по другую – хрустальный кубок, а на полу в ряд – шестнадцать стульев из кедрового дерева. Кроме того, в зале висела парная надпись на двух досках из черного дерева с врезанными в них золотыми иероглифами, восхвалявшая детей дома Жунго:

В пышных покоях блестят жемчуга,

будто бы солнце с луной;

В доме узорном покровы горят,

как облака на заре.

Ниже следовала строчка мелких иероглифов: «Собственноручная надпись, сделанная потомственным наставником My Ши, пожалованным за особые заслуги титулом Дунъаньского вана».

Обычно госпожа Ван жила не в главном доме, а в небольшом трехкомнатном восточном флигеле, поэтому мамки провели Дай-юй прямо туда.

Возле окна на широком кане, застланном бордовым заморским ковром, стояла продолговатая красная подушка с вышитым золотыми нитками драконом и лежал большой тюфяк с рисунком, изображающим дракона на желтом фоне. По обе стороны от него стояли два маленьких лакированных столика, по форме напоминавших цветок сливы; на столике слева стоял треножник времен Вэнь-вана, а рядом с ним – коробочка с благовониями и ложечка; на столике справа стояла прекрасная, переливающаяся всеми цветами радуги Жучжоуская ваза[26] с редчайшими живыми цветами. У западной стены стояли в ряд четыре больших стула в чехлах из красного с серебристым отливом шелка с цветами, и перед ними – четыре скамеечки для ног. Справа и слева от них тоже стояли два высоких столика с чайными чашками и вазами для цветов. Остальную обстановку подробно описывать не будем.

Мамка предложила Дай-юй сесть на кан, на краю которого лежали два небольших парчовых матраца. Однако Дай-юй, зная свое положение в доме, не поднялась на кан, а опустилась на стул, стоявший в восточной стороне комнаты. Девушки-служанки тотчас налили ей чаю. Прихлебывая чай, Дай-юй с интересом разглядывала одежду и украшения служанок и, наблюдая за их движениями и манерами, думала, что эти девушки отличаются от служанок из других семей.

Не успела Дай-юй выпить чай, как к ней подошла служанка в красной шелковой кофте с оборками и синей отороченной тесьмой безрукавке и, улыбнувшись, сказала:

– Госпожа просит барышню Линь Дай-юй к себе.

Старая мамка повела Дай-юй в юго-восточный трехкомнатный домик. Здесь прямо против входа на кане стоял низенький столик, на котором грудой лежали книги и была расставлена чайная посуда; к восточной стене была прислонена черная атласная подушка, какие обычно подкладывают под спину, чтобы удобнее было сидеть. Сама госпожа Ван, подоткнув под спину точно такую же подушку, сидела у западной стены и при появлении Дай-юй сделала ей знак сесть с восточной стороны. Дай-юй решила, что это место Цзя Чжэна, и потому, заметив перед каном три стула, покрытых раскрашенными чехлами, присела на один из них. Лишь после того, как госпожа Ван несколько раз повторила приглашение, Дай-юй наконец села рядом с нею.

– Твой дядя сегодня постится, – сказала ей госпожа Ван, – повидаешься с ним в другой раз. Он только велел сказать тебе, что три твои двоюродные сестры – замечательные девочки, ты вместе с ними будешь учиться читать и писать, заниматься вышиванием. Надеюсь, вы поладите. Меня беспокоит только одно: есть здесь у нас корень всех бед и источник зол – «злой дух нашего суетного мира». Сегодня он уехал в храм и еще не вернулся, но вечером ты его непременно увидишь. Не обращай на него внимания, твои сестры тоже стараются не задирать его.

Дай-юй давно слышала от матери: «Есть у меня племянник, родившийся с яшмой во рту, страшно упрямый и непослушный, учиться не хочет и только любит баловаться в женских покоях. Но бабушка души в нем не чает, и никто не решается его одергивать».

Сейчас из слов госпожи Ван она сразу поняла, что речь идет о ее двоюродном брате.

– Это вы, тетя, говорите о том самом, который родился с яшмой во рту? – с улыбкой спросила она. – Мне помнится, когда я жила дома, мама часто говорила, что брата зовут Бао-юй, он на год старше меня и, хотя по-детски шаловлив, к сестрам относится очень хорошо. К тому же я, разумеется, буду жить с сестрами, а он живет с братьями совсем на другом дворе, в другом доме – какие же у меня могут быть поводы затрагивать его?

– Ты ничего не знаешь, – засмеялась госпожа Ван. – В том-то и дело, что он не такой, как другие. Пользуясь тем, что бабушка с малых лет любит и балует его, он и привык жить вместе с сестрами. Когда сестры не обращают на него внимания, он ведет себя спокойно; но стоит одной из них сказать ему лишнее слово, он приходит в такой восторг и начинает творить такие дела, что хлопот не оберешься. Поэтому я тебя предупреждаю, чтобы ты не обращала на него внимания. Он то ведет разумные речи, то вдруг на него находит какое-то затмение и он начинает болтать всякий вздор. Ты ему не очень верь!

Дай-юй только кивала головой.

Неожиданно вошла служанка и сказала госпоже Ван:

– Старая госпожа приглашает ужинать.

Госпожа Ван заторопилась, подхватила Дай-юй под руку и вместе с нею вышла из дому через черный ход. Они прошли немного по галерее в западном направлении, вышли из нее через боковую дверь и очутились на мощеной дорожке, тянувшейся с юга на север. В южном конце ее находился небольшой зал с пристройками, а на севере дорожка упиралась в белый каменный экран, за которым скрывалась небольшая дверь маленького домика.

– Это домик твоей старшей сестры Фын-цзе, – объяснила госпожа Ван, называя Ван Си-фын именем, которым ее обычно называли дома. – Если она тебе понадобится, ты всегда можешь найти ее здесь. Если тебе что-нибудь будет необходимо, говори только ей.

У ворот дворика тоже стояли наготове несколько мальчиков-слуг в возрасте, когда только начинают отпускать волосы[27] и собирают их в пучок на макушке.

Госпожа Ван и Дай-юй миновали проходной зал, попали во внутренний дворик матушки Цзя и вошли в дом через заднюю дверь. При появлении госпожи Ван ожидавшие здесь служанки сразу же принялись расставлять столы и стулья.

Жена Цзя Чжу – госпожа Ли Вань, подала кубки, Ван Си-фын разложила палочки для еды, и после этого госпожа Ван внесла суп. Матушка Цзя сидела на тахте, справа и слева от нее стояло четыре пустых стула. Ван Си-фын поспешно подвела Дай-юй к первому стулу с левой стороны и пригласила ее сесть. Смущенная Дай-юй стала отказываться.

– Не стесняйся, – с улыбкой сказала ей матушка Цзя, – твоя тетя и жены старших братьев кушают не здесь, а ты у нас гостья и по праву должна сидеть на этом месте.

Только тогда Дай-юй попросила разрешения сесть и опустилась на стул. Матушка Цзя велела госпоже Ван тоже занять свое место. Затем Ин-чунь и две ее сестры получили разрешение сесть. Ин-чунь села первой справа, Тань-чунь – второй слева и Си-чунь – второй справа. Возле них встали служанки с мухогонками, полоскательницами и полотенцами в руках. У стола распоряжались Ли Вань и Ван Си-фын.

В передней толпилось множество женщин и девушек-служанок, но стояла полная тишина, не слышно было даже покашливания.

Едва окончился ужин, служанки подали чай. Дома мать всегда учила Линь Дай-юй не пить чай сразу после еды, чтобы не расстроить желудок. Здесь все было иначе, но приходилось делать так, как делали остальные. Как только Дай-юй взяла чашку с чаем, служанка поднесла ей полоскательницу, и Дай-юй прополоскала рот. Потом все умыли руки, и был снова подан чай, на этот раз уже для питья.

– Вы можете уйти, – проговорила матушка Цзя, обращаясь к старшим, – а мы здесь немного побеседуем.

Госпожа Ван встала, произнесла несколько ничего не значащих фраз и вышла в сопровождении Ли Вань и Фын-цзе.

Матушка Цзя стала расспрашивать Дай-юй, какие она читала книги, и Дай-юй ей отвечала:

– Недавно прочла «Четверокнижие»[28].

Затем Дай-юй в свою очередь спросила, какие книги прочли ее двоюродные сестры.

– Какие там книги! – махнула рукой матушка Цзя. – Они только выучили по нескольку иероглифов!

Разговор был прерван, так как снаружи послышались шаги, и вслед за тем вошла служанка, доложив матушке Цзя, что пришел Бао-юй.

«Наверное, этот Бао-юй – вялый и невзрачный на вид…» – подумала про себя Дай-юй.

Взор ее обратился к двери, и тут Дай-юй увидела перед собой стройного юношу в красной, шитой золотом и украшенной драгоценными каменьями шапочке, которая придерживала связанные в пучок на макушке волосы; лоб его почти до самых бровей скрывала повязка с изображением двух драконов, играющих жемчужиной. На нем была темно-красная парчовая куртка с узкими рукавами и с рисунком из пестрых бабочек, порхающих среди цветов, перехваченная по талии вытканным цветами поясом с длинной бахромой в виде колосьев; поверх куртки была накидка из темно-зеленого японского атласа, обшитая бахромой, на ногах черные атласные сапожки на белой подошве. Лицо юноши напоминало светлую луну в середине осени и свежестью своей не уступало цветку, распустившемуся весенним утром; волосы на висках у него были гладкие и ровные, будто подрезанные ножом, брови – густые и черные, словно подведенные тушью, нос прямой, а глаза чистые и прозрачные, как воды Хуанхэ осенью. Казалось, даже в моменты гнева он улыбается и во взгляде его всегда сквозит нежность. На шее у него сверкало ожерелье с подвесками из золотых драконов, и на шелковой тесьме, сплетенной из разноцветных ниток, висела великолепная яшма.

Дай-юй испуганно вздрогнула, и в голове у нее мелькнула мысль: «Странно! Кажется, я его уже где-то встречала! Как знакомо мне его лицо!..»

Бао-юй справился о здоровье матушки Цзя, затем та сказала ему:

– Навести свою мать и возвращайся!

Бао-юй повернулся и вышел. Когда он возвратился, на нем был другой наряд. Волосы вокруг головы были заплетены в тонкие косички, каждая из которых заканчивалась узенькой красной ленточкой; затем все косички собирались на макушке и заплетались в одну большую черную и блестевшую, как лак, косу, в которой сверкали четыре большие жемчужины и украшение из драгоценных камней в золотой оправе. Одет юноша был в серебристо-красную шелковую куртку с цветами и дымчато-зеленые штаны из набивного сатина; на ногах – черные чулки с парчовой каймой и красные туфли на толстой подошве; на шее по-прежнему висели драгоценная яшма, ладанка с именем, ожерелье и амулеты. Лицо Бао-юя казалось густо напудренным, губы – словно накрашены помадой, взор нежный и ласковый, а на устах неизменная улыбка. Все изящество, которое способна дать природа, воплотилось в изгибе его бровей; все чувства, свойственные живому существу, светились в уголках его глаз. Во всяком случае, он обладал прекрасной, совершенной внешностью, и только трудно было разгадать, что таится под нею.

Потомки сложили о нем два стихотворения на мотив песни «Луна над Сицзяном», где с предельной точностью сказано:

Без всякой причины

тоска и печаль на него нападают;

Бывают минуты —

он словно безумен, он глуп без предела.

Хотя оболочка из кожи неплохо

его при рожденье одела,

Но глубже копните —

нескладной душою наполнено тело.

Он жизни не знает,

и не понимает он дел повседневных

И как неразумный

ученье бросает и книги бросает.

Поступки его никому не понятны,

характер все странным считают,

Но нет ему дела,

что в мире молва о нем ходит такая.

И далее:

Богатым и знатным

не знал, что работа дает нам отраду;

Когда же стал бедным,

невзгоды и стужа его одолели.

Как жаль, что потратил он лучшие годы,

не сделав полезного дела!

Надежды страны

и надежды семьи оправдать не сумел он.

Во всей Поднебесной,

пожалуй, не сыщешь таких непутевых;

Ни встарь, ни сегодня

таких непочтительных к предкам не встретим.

Сказать бы построже богато одетым,

не знающим голода детям:

Пускай они лучше

ни в чем не равняются с мальчиком этим.

Между тем матушка Цзя, увидев вошедшего Бао-юя, с улыбкой спросила его:

– Зачем ты переоделся? Ведь ты еще не поздоровался с гостьей! Познакомься! Это твоя сестрица!

Бао-юй обернулся и, увидев перед собой хрупкую, прелестную девочку, сразу догадался, что это и есть дочь его тетки Линь. Он поспешно подошел и поклонился ей. Вернувшись затем на свое прежнее место, он сел и стал внимательно разглядывать Дай-юй. Она показалась ему необыкновенной, совсем не похожей на других девочек. Поистине:

Обвитые дымкой, изгибы бровей

как будто печальны, – но нет, не печальны.

Таящее чувство сияние глаз

как будто с улыбкой, – но нет, без улыбки.

Скрывается в ямочках щек

души ее вечная грусть.

Усилил телесный недуг

нестойкость ее красоты.

Чуть видно, чуть видно мерцание слез,

Чуть слышно, чуть слышно дыхание уст.

Тиха – словно нежный цветочек,

глядящийся в зеркало вод;

Гибка – будто тонкая ива,

пригнутая ветром к земле.

Понятливым сердцем – и сердце Би Ганя

могла бы она превзойти;

Во время болезни – прелестную Си-цзы

сумела бы, верно, затмить.

Глядя на Дай-юй, Бао-юй улыбнулся и сказал:

– Эту сестрицу я уже где-то видел.

– Глупости! – проговорила матушка Цзя. – Где ты мог ее видеть?

– Может быть, и не видел, – согласился Бао-юй, – но мне кажется, мы давно знакомы и как будто встретились снова после долгой разлуки.

– Ну ладно, ладно! – махнула рукой матушка Цзя. – Это значит, что вы с ней быстрее подружитесь.

Бао-юй пересел поближе к Дай-юй, еще раз окинул ее пристальным взглядом и спросил:

– Ты уже училась, сестрица?

– Почти нет, – отвечала Дай-юй. – Всего один год ходила на занятия и выучила некоторые иероглифы.

– Как тебя зовут?

Дай-юй назвала имя.

– А второе?

– Второго имени нет, – ответила девочка.

Бао-юй засмеялся.

– Я придумаю, – предложил он. – По-моему, лучше всего назвать тебя Чернобровой. Это очень красивое имя!

– Где ты нашел такое имя? – спросила его Тань-чунь.

– Недавно я читал книгу «Описание людей, живших в древности и живущих в настоящее время», – ответил Бао-юй, – там сказано, что в западных странах имеется камень, который называется «дай» и заменяет краску для бровей. А у сестрицы тонкие, словно чем-то подведенные брови – разве ей не подойдет такое имя?!

– Опять выдумываешь? – засмеялась Тань-чунь.

– Кроме «Четверокнижия», вообще все выдумано, – заметил Бао-юй и спросил Дай-юй: – А у тебя есть яшма?

Никто ничего не понял. Однако Дай-юй сразу сообразила: «У него есть яшма, поэтому он задает мне такой вопрос».

– У меня нет яшмы, – ответила она. – Ведь твоя яшма – вещь очень редкая, – разве она может быть у каждого?

Едва она произнесла эти слова, как Бао-юем овладело безумие, он сорвал с шеи яшму, со злостью швырнул ее в сторону и стал возмущаться:

– Подумаешь, какая редкость! Все говорят только о ней, а меня и не вспоминают! Не нужна мне эта дрянь!

– У твоей сестрицы тоже была яшма, – прикрикнула на него матушка Цзя, – но когда умерла ее мать, она унесла яшму с собою, так как хотела сохранить память о дочери. Твоя сестрица была обязана положить в гроб вещи, которые любила ее мать, да и твоя покойная тетя при виде этой яшмы всегда будет думать, что видит дочь. Вот Дай-юй и сказала, что у нее нет яшмы – неудобно было хвалиться. Надень свою яшму, а то как бы твоя мать не узнала, что ты безобразничаешь!

С этими словами она взяла яшму из рук служанки и повесила на шею Бао-юя. Юноша сразу притих и замолчал.

Вскоре пришла кормилица и спросила, где будет жить барышня.

– Переселите Бао-юя в теплую комнату в моем флигеле, – сказала матушка Цзя, – пусть барышня Линь зиму проживет под голубым пологом, а весной подыщем другое место.

– Дорогая бабушка! – сказал Бао-юй, – мне будет удобно на кровати за пологом. Зачем переезжать и беспокоить вас?

– Ну ладно, – подумав немного, согласилась матушка Цзя и распорядилась, чтобы за Дай-юй с Бао-юем постоянно присматривали мамки и служанки, а вся остальная прислуга по ночам дежурила бы в прихожей. Ван Си-фын, со своей стороны, приказала людям расставить там светло-коричневый полог и перенести туда атласный матрац, парчовое одеяло и остальные постельные принадлежности.

Дай-юй привезла с собой только двух служанок: свою кормилицу мамку Ван и десятилетнюю девочку Сюэ-янь.

Сюэ-янь была еще слишком мала, а мамка Ван слишком стара, поэтому матушка Цзя сочла, что они не подходят для обслуживания Дай-юй, и отдала ей свою служанку по имени Ин-гэ. Теперь у Дай-юй, как и у Ин-чунь, кроме кормилицы, четырех мамок и двух служанок, которые ведали ее платьями, украшениями и подавали ей умываться, было еще четыре или пять девочек, подметавших комнаты и выполнявших самые разнообразные поручения.

Мамка Ван и Ин-гэ прислуживали Дай-юй под голубым пологом, а няня Ли, кормилица Бао-юя, и старшая служанка Си-жэнь прислуживали Бао-юю.

Си-жэнь, собственно, была служанкой матушки Цзя, и по-настоящему звали ее Хуа Жуй-чжу. Матушка Цзя любила Бао-юя и, опасаясь, что другие служанки не смогут ему угодить, отдала внуку Жуй-чжу, которая отличалась добротой и преданностью. Бао-юй знал, что «хуа» – означает «цветок». К тому же в одном древнем стихотворении он прочел фразу: «Ароматом цветок привлекает людей…» Поэтому, с позволения матушки Цзя, он переменил имя служанки на Си-жэнь – Привлекающая людей.

Си-жэнь была преданна сверх меры: прислуживая матушке Цзя, она только о ней и думала; теперь она служила Бао-юю и думала только о Бао-юе. Юноша был избалован, Си-жэнь всякий раз усовещивала его, и если он не слушался, она искренне огорчалась. И вот вечером, когда Бао-юй и мамка Ли заснули, Си-жэнь заметила, что Дай-юй и Ин-гэ все еще не отдыхают. Она сняла с себя украшения, бесшумно вошла в комнату Дай-юй и спросила:

– Барышня, почему вы до сих пор не ложитесь?

Дай-юй тотчас же предложила ей место.

– Садитесь, пожалуйста, сестрица!

– Барышня Линь Дай-юй очень огорчена, – добавила Ин-гэ. – Она все время утирает слезы и говорит: «Я только приехала и уже успела расстроить брата. Если бы он разбил свою яшму, разве не я была бы виновата?!» Мне насилу удалось ее успокоить.

– Барышня, не убивайтесь, – проговорила Си-жэнь. – Я уверена, что вам придется увидеть кое-что более удивительное! Не стоит по всякому поводу огорчаться и расстраиваться. Не принимайте ничего близко к сердцу!

– Все, что вы сказали, сестры, я запомню, – отозвалась Дай-юй.

Они поговорили еще немного и разошлись отдыхать.

На следующее утро Дай-юй, навестив матушку Цзя, пришла к госпоже Ван. Госпожа Ван и Ван Си-фын только что прочли письмо, полученное из Цзиньлина, и о чем-то шептались с женщинами, приехавшими от старшего брата госпожи Ван.

Дай-юй ничего не поняла, но Тань-чунь и ее сестры знали, что речь идет о старшем сыне тетушки Сюэ, по имени Сюэ Пань; он жил в Цзиньлине и недавно кого-то убил. Он думал, что это сойдет ему с рук, поскольку он богат и принадлежит к влиятельной семье. Но разбором его дела занялся суд области Интяньфу, и его дядя, Ван Цзы-тэн, получив об этом письмо, решил предупредить госпожу Ван, а также сообщал ей, что ее сестра с детьми едет в столицу.

Чем окончилось это дело, вы узнаете в следующей главе.

Глава четвертая, которая повествует о том, как юноша с несчастной судьбой повстречался с несчастной девушкой и как послушник из храма Хулумяо помог разрешить запутанное дело

Итак, Дай-юй и ее сестры пришли к госпоже Ван и услышали, что она беседует с женщинами, присланными женой ее старшего брата, и речь идет о том, что кто-то подал в суд на ее племянника Сюэ Паня, обвиняя его в убийстве. Так как госпожа Ван была занята важными делами, сестры покинули ее и отправились к вдове Ли Вань.

Эта Ли Вань прежде была женой Цзя Чжу. Цзя Чжу умер в молодых годах, но, к счастью, после него остался сын по имени Цзя Лань, которому сейчас исполнилось пять лет, и он уже начал посещать школу.

Ли Вань была дочерью известного чиновника из Цзиньлина. Ее отца звали Ли Шоу-чжун, когда-то он занимал должность возлиятеля жертвенного вина[29] в императорской академии Гоцзы цзянь. Раньше в их роду все мужчины и женщины учились. Однако, начиная с Ли Шоу-чжуна, в отношении женщин стали придерживаться правила: «Чем меньше девушка талантлива, тем больше в ней добродетелей». Поэтому, когда родилась Ли Вань, ей не позволили учиться по-настоящему. Она прочла лишь «Четверокнижие для девушек» да «Жизнеописания знаменитых женщин», выучила кое-какие иероглифы и запомнила несколько имен мудрых и добродетельных женщин, живших при прежних династиях. На этом дело и кончилось. Главным занятием ее сделалось прядение и рукоделие, поэтому, собственно, ей и дали имя Вань, а прозвище – Гун-цай[30].

В ранние годы потеряв мужа, Ли Вань, несмотря на то что жила в довольстве и роскоши, исхудала, стала похожей на засохшее дерево или мертвый пепел, перестала интересоваться окружающим. Все ее внимание сосредоточилось на воспитании сына и на служении родителям покойного мужа; в свободное время она вместе со служанками занималась вышиванием или читала вслух.

Таким образом, Дай-юй хотя и жила здесь как гостья, сестры относились к ней по-дружески, и ей оставалось беспокоиться только о своем престарелом отце.

Теперь вернемся к Цзя Юй-цуню, который, как говорилось выше, получил назначение и отправился к месту службы. Едва он прибыл в Интяньфу и вступил в должность, как в суд на рассмотрение поступила жалоба: две семьи оспаривали покупку одной служанки, ни одна сторона не желала уступать, благодаря чему дело дошло до убийства. Цзя Юй-цунь немедленно распорядился арестовать истца и доставить к нему на допрос.

– Убит был мой хозяин, – говорил истец. – В тот день он купил себе девочку, вовсе не предполагая, что покупает ее у торговца живым товаром, который похитил ее с целью продажи. Торговец получил с нас деньги, и мой молодой хозяин сказал, что третий день будет счастливым и тогда он введет девочку в дом. За это время торговец вторично продал девочку в семью Сюэ. Мы об этом узнали, бросились искать продавца, чтобы отнять у него купленную нами девочку. К несчастью, семья Сюэ принадлежит к числу цзиньлинских деспотов, пользуется огромным влиянием, и когда мы пришли, толпа здоровенных слуг набросилась на моего хозяина и избила его так, что он вскоре умер. Убийцы – хозяин и слуги его – скрылись бесследно, осталось лишь несколько человек, совершенно непричастных к делу. Целый год я подавал жалобы, но никто не пожелал заняться их рассмотрением. Прошу вас, уважаемый господин начальник, сделайте доброе дело, арестуйте злодеев, и я до конца дней своих буду благодарить вас за великую милость!

– Как это так? – возмутился Цзя Юй-цунь, выслушав его. – Убили человека и безнаказанно сбежали! Неужели никого не задержали?

Он тотчас же распорядился выдать доверительную бирку на право ареста и послать служителей суда, чтобы те немедленно взяли под стражу семью убийцы и учинили допрос под пыткой. Но неожиданно Цзя Юй-цунь заметил, что стоящий у стола привратник глазами делает ему знак не торопиться.

В голове Цзя Юй-цуня мелькнуло подозрение, и он остановился. Покинув зал и пройдя в потайную комнату, он отпустил слуг, оставив при себе только привратника.

Когда все ушли, привратник приблизился к нему, спросил, как его здоровье, и с улыбкой сказал:

– Прошло уже почти девять лет, как вы начали подниматься по служебной лестнице, господин! Наверное, вы меня забыли?

– Лицо твое кажется знакомым, – произнес Цзя Юй-цунь. – Только не могу припомнить, где мы с тобой встречались.

– Неужели вы забыли родные места, господин? – снова улыбнулся привратник. – Вы не помните, как жили в храме Хулумяо девять лет назад?

Только сейчас у Цзя Юй-цуня в памяти всплыли события тех дней. Привратник оказался маленьким послушником из храма Хулумяо. После пожара, оставшись без крова, он принялся размышлять, как бы полегче заработать на пропитание; когда ему стало невмоготу терпеть холод и стужу, он, живя во дворе храма, отпустил себе волосы и поступил привратником в ямынь. Однако Цзя Юй-цунь и подумать не мог, что это тот самый послушник!

– Так вот в чем дело! – воскликнул Цзя Юй-цунь, беря привратника за руку. – Оказывается, мы старые друзья!

Он предложил привратнику сесть, но тот отказался.

– Ведь ты был моим другом в те дни, когда я терпел бедствия и нужду, – с улыбкой сказал ему Цзя Юй-цунь. – Мы здесь одни, помещение не служебное, не стесняйся, можешь садиться.

Лишь после этого привратник осторожно присел на краешек стула.

– Почему ты мне только что делал знак не выдавать доверительную бирку на арест? – спросил Цзя Юй-цунь.

– Неужели, получив назначение, вы не переписали себе «Охранную памятку чиновника» для этой провинции? – в свою очередь спросил его привратник.

– Что это за «Охранная памятка чиновника»? – удивился Цзя Юй-цунь.

– В нынешнее время каждый чиновник, получающий должность в провинции, имеет список, куда заносятся имена и фамилии наиболее влиятельных и богатых местных шэньши, – объяснил привратник. – Так делается в каждой провинции. Если по неведению, случайно придется столкнуться с одним из подобных людей, то не только за должность и звание, но и за жизнь трудно поручиться. Вот почему такой список и называется «Охранной памяткой чиновника». Семью Сюэ, о которой только что шла речь, вы никоим образом не должны затрагивать! Нынешнее дело разрешить несложно, и до сих пор не решено оно лишь потому, что прежние начальники ради своих личных интересов предпочитали поступиться долгом и честью.

С этими словами он вытащил из сумки переписанную им «Охранную памятку чиновника» и протянул ее Цзя Юй-цуню. Тот пробежал ее взглядом и увидел, что это всего лишь несколько пословиц и поговорок, сложенных в народе о самых могущественных и именитых здешних семьях. Там говорилось:

Семейство Цзя головы не клонит,

Из белой яшмы у них палаты, из золота кони.

Дворец Эфан[31] На триста ли раскинулся вширь,

Но он вместить не сумел бы

семейство цзиньлинских Ши.

Когда в Восточном море мало

нефритовых кроватей,

В Цзиньлин, в семейство Ван,

драконов ван[32] идет занять их.

Как снегом богат урожайный год,

семейство Сюэ богато:

Не меньше, чем глины, у них жемчугов,

и словно железа – злата.

Цзя Юй-цунь не успел дочитать, как послышался голос:

– Почтенный господин Ван прибыл с поклоном.

Цзя Юй-цунь торопливо привел в порядок одежду и головной убор и вышел навстречу гостю. Прошло примерно столько времени, сколько требуется для того, чтобы пообедать, когда он вернулся и снова стал расспрашивать привратника.

– Четыре семьи, которые перечислены в памятке, связаны родственными узами, – рассказывал привратник, – ущерб для одной семьи – это ущерб для них всех, слава для одной – слава для всех. Тот Сюэ, которого нынче обвиняют в убийстве, принадлежит к семье Сюэ, о которой сказано: «Как снегом в урожайный год, семейство Сюэ богато». Он не только пользуется поддержкой трех остальных семей, у него еще множество родственников и друзей в столице и в других местах. Кого же вы, почтенный господин начальник, собираетесь арестовывать?

– Выходит, вынести решение по этому делу невозможно? – выслушав привратника, спросил Цзя Юй-цунь с улыбкой. – Ты, вероятно, знаешь, в каком направлении скрылись убийцы?

– Не стану обманывать вас, господин, – признался привратник, – не только знаю, куда скрылись убийцы, но и того торговца живым товаром прекрасно знаю и с покойным покупателем был знаком. Если позволите, я вам все подробно расскажу. Убитый был сыном мелкого деревенского чиновника, и звали его Фын Юань. Родители его умерли, братьев у него не было, и владел он лишь небольшим состоянием, полученным по наследству. Ему было лет восемнадцать-девятнадцать, он занимался мужеложством и ненавидел женщин. Но, видимо, это было возмездием за грехи его прежней жизни, – он случайно повстречался с той девочкой, и она ему так приглянулась, что он тут же вознамерился купить ее и сделать своей наложницей. При этом он поклялся никогда больше не предаваться пороку и не брать в дом других женщин. Вот почему он отнесся к этому делу так серьезно и решил взять девочку только на третий день. И кто бы мог подумать, что торговец после этого продаст девочку в семью Сюэ? Возможно, он хотел получить деньги с обоих и сбежать; только это ему не удалось – оба покупателя поймали его и избили до полусмерти. Но никто из них не желал брать обратно деньги, каждый требовал девочку. Тогда этот Сюэ кликнул слуг, и те так избили молодого господина Фын Юаня, что на нем живого места не осталось. Его отнесли домой, и через три дня он умер. Что же касается Сюэ Паня, то он еще раньше собрался ехать в столицу и выбрал для этого счастливый день. Избив человека и отняв девочку, он вместе с семьей как ни в чем не бывало уехал своей дорогой – ему и в голову не приходило бежать. Это убийство для него пустяк, он уверен, что слуги и братья все уладят. Но не будем говорить об этом. А знаете ли вы, господин, кто та девочка, которую продали?

– Откуда же мне знать это? – удивился Цзя Юй-цунь.

Привратник усмехнулся:

– А ведь ее отец оказал вам большую милость, господин! Она дочь господина Чжэнь Ши-иня, который жил возле храма Хулумяо, и ее детское имя – Ин-лянь.

– Так это она! – воскликнул пораженный Цзя Юй-цунь. – Я слышал, что ее похитили в пятилетнем возрасте. Неужели ее продали лишь год тому назад?

– Торговцы живым товаром крадут только малолетних детей, кормят их лет до двенадцати-тринадцати, а затем уводят в другие места и там продают, – пояснил привратник. – В детстве Ин-лянь часто приходила играть в наш храм, поэтому мы все хорошо ее знали. За семь или восемь лет она успела вырасти, похорошела, но внешностью не очень изменилась, и я легко ее узнал. К тому же у нее между бровей было родимое пятнышко величиной с рисовое зерно. Торговец снимал комнату у меня в доме, и в его отсутствие я часто разговаривал с девочкой. Она была забита и запугана, ничего не осмеливалась говорить и только твердила, что торговец – ее отец и продает ее лишь потому, что ему негде взять денег для уплаты долга. Я пытался задобрить ее, но она принималась плакать и говорила: «Я не помню, что со мной было, когда я была маленькой!» Конечно, сомневаться тут не в чем. И вот в один прекрасный день ее увидел Фын Юань и купил. Когда он заплатил деньги, торговец напился пьяным, а Ин-лянь, облегченно вздыхая, говорила: «Наступил день искупления моих грехов!» Но, узнав затем, что ей только через три дня предстоит перейти в новый дом, она вновь сделалась грустной. Я не выдержал и, когда торговец ушел, послал жену утешить девочку: «Господин Фын Юань непременно хочет дождаться счастливого дня, чтобы взять тебя к себе в дом, – говорила жена, – а это значит, что он будет обращаться с тобой не как со служанкой. Он человек состоятельный и не повеса; он ненавидел женщин, и если сейчас не постоял за ценой, чтобы купить тебя, все должно быть ясно без слов. Потерпи еще денька два-три – зачем грустить?» Услышав такие речи, девочка немного успокоилась и решила, что отныне у нее будет постоянное пристанище. Но в Поднебесной случаются самые неожиданные вещи. На следующий день торговец продал ее в семью Сюэ. Хоть бы куда-нибудь в другое место, а то к этому Сюэ Паню, которому дали кличку «глупый деспот». Это первый сумасброд на всю Поднебесную и деньгами швыряется, как песком. Он так избил Фын Юаня, что того утащили полумертвого, а сам уехал и увез Ин-лянь, так что о дальнейшей судьбе девочки мне ничего не известно. Остается лишь пожалеть о Фын Юане, которому не повезло: и деньги зря истратил, и жизни лишился!

– Все это далеко не случайно! – вздохнул Цзя Юй-цунь. – Это ему возмездие за грехи, которые он совершил в прежней жизни! Иначе, почему Фын Юаню понравилась именно Ин-лянь? Да и Ин-лянь несколько лет терпела жестокое обращение со стороны торговца, пока перед нею открылся путь к покою и счастью. Она девочка добрая, и было бы замечательно, если б они соединились. Нужно же было, чтобы произошла такая история! Пусть даже семья Сюэ богаче и знатнее семьи Фын, но, подумать только, что это за люди! Сюэ Пань безудержно распутствует, наложниц у него хватает, и я уверен, что он не стал бы хранить верность одной женщине, как Фын Юань. Поистине, так предопределила судьба, пожелавшая, чтобы несчастный юноша встретился с не менее несчастной девушкой. Однако довольно болтать, надо подумать, какое решение вынести по этому делу!

– Раньше вы были решительным и проницательным человеком! – заметил ему привратник. – Почему вы стали таким нерешительным теперь? Я слышал, господин, что вы получили эту должность благодаря могуществу домов Цзя и Ван. Сюэ Пань же приходится родственником дому Цзя. Почему бы вам не пустить, как говорится, лодку по течению и не вынести приговор, руководствуясь лишь собственными интересами и чувством благодарности к его родственникам? Кроме того, и вам будет удобнее завязать близкие отношения с семьями Цзя и Ван.

– Ты, конечно, прав! – согласился Цзя Юй-цунь. – Но ведь речь идет о человеческой жизни! Меня назначил на должность государь, и я должен приложить все усилия, чтобы отблагодарить его за милость. Можно ли во имя личных соображений нарушать закон? Это недопустимо!

На губах привратника мелькнула холодная усмешка.

– Конечно, вы рассуждаете правильно, господин, – согласился он, – но для нашего времени такие рассуждения не подходят! Разве вам не известно изречение древних: «Великий муж действует в соответствии с требованиями времени»? Или другое: «Совершенен тот, кто стремится к счастью и избегает несчастья». А если поступать, как говорите вы, то не только невозможно послужить государю, но и собственную жизнь не удастся сберечь. Надо трижды обдумать, прежде чем решить.

– Как же, по-твоему, я должен поступить? – опустив голову, задумчиво спросил Цзя Юй-цунь.

– По этому поводу я могу дать вам хороший совет, – проговорил привратник. – Завтра, когда будете сидеть в зале, напустите на себя грозный вид, перелистайте бумаги и выдайте доверительную бирку на арест убийц. Тех, конечно, не поймают. Истец будет настаивать, и вы распорядитесь доставить на допрос нескольких членов семьи Сюэ да нескольких слуг. А я тайно подстрою все так, чтобы они показали, что, мол, Сюэ Пань «умер от тяжелой болезни», – это могут подтвердить все родственники и местные власти. Тогда вы заявите, что хотите посоветоваться с духами, поставите в зале жертвенник, и пусть стражники и остальные люди наблюдают за вами. Вы же объявите: «Духи утверждают, что между покойным Фын Юанем и Сюэ Панем еще в прежних воплощениях существовала вражда. Ныне они встретились на узкой дорожке, и исполнилось то, что было предопределено судьбой. Преследуемый душой Фын Юаня, Сюэ Пань заболел неизвестной болезнью и умер. Во всех несчастьях виноват торговец живым товаром, его по закону следует наказать, остальные к делу непричастны…» И так далее. Потом я уговорю торговца признаться в преступлении. Когда все увидят, что предсказание духов и показания торговца сходятся, сомнения сразу рассеются. Семья Сюэ богата, и вы можете присудить ей штраф в тысячу или в пятьсот лян в пользу семьи Фын, якобы для покрытия расходов на погребение убитого. Все эти родственники Фын Юаня не столь уж важные люди, и шумят они больше из-за денег. Стоит им получить деньги, как они сразу умолкнут. Подумайте, господин, подойдет ли такой план?

– Нет, не подойдет, – сказал Цзя Юй-цунь. – Хотя, погоди, дай подумать, а пока держи язык за зубами.

На том и порешили.

На следующий день Цзя Юй-цунь явился в зал суда и приступил к допросу обвиняемых. Он действительно убедился, что в семье Фын людей не густо и они хотят возместить деньги, истраченные на устройство похорон, а люди из семьи Сюэ, пользуясь своим могуществом, говорят неправду. Видя, что все равно тут ничего не добьешься, Цзя Юй-цунь махнул рукой на закон и вынес приговор. Родственники Фын Юаня получили деньги и успокоились. Цзя Юй-цунь тотчас же написал два письма: одно – Цзя Чжэну, другое – генерал-губернатору столицы Ван Цзы-тэну, в которых сообщал: «Дело Вашего племянника окончено, можете больше не беспокоиться…»

Устроить все это помог новый привратник – бывший послушник из храма Хулумяо. Однако Цзя Юй-цунь был им недоволен, опасаясь, что он может рассказать людям о тех временах, когда он, Цзя Юй-цунь, жил в бедности и нищете. Воспользовавшись как-то мелким проступком привратника, Цзя Юй-цунь постарался отослать его подальше. На том дело и кончилось.

Не будем пока рассказывать о Цзя Юй-цуне, а обратимся к Сюэ Паню, который купил Ин-лянь и избил Фын Юаня.

Сюэ Пань был уроженцем Цзиньлина и принадлежал к потомственной чиновничьей семье. В детстве он лишился отца, и мать, оставшись вдовой, жалела и баловала единственного сына. Сейчас Сюэ Пань стал взрослым, но ничему не научился. Семья владела огромным состоянием и получала деньги из казны.

Сюэ Пань был груб и заносчив, любил сорить деньгами. Хотя он учился в школе, ему удалось лишь с грехом пополам заучить несколько иероглифов; все время он тратил на петушиные бои, конные скачки, бродил по горам, любовался пейзажами, и только. Числясь в списках купцов – поставщиков товаров для императорского двора, он не имел ни малейшего представления о торговых делах; только благодаря заслугам своего деда он формально числился поставщиком императорского двора, но все дела за него вели приказчики и служащие.

Мать Сюэ Паня – урожденная Ван – приходилась сестрой нынешнему генерал-губернатору столицы Ван Цзы-тэну и госпоже Ван, жене Цзя Чжэна из дворца Жунго. Ей было уже около пятидесяти лет. Кроме Сюэ Паня, у нее была дочь, годом младше брата, по имени Бао-чай, обладавшая цветущей внешностью и изящными манерами.

Отец до безумия любил дочь, позволял ей читать книги и учиться писать, благодаря чему Бао-чай по своему развитию стояла намного выше Сюэ Паня. После смерти отца Бао-чай, видя, что старший брат не способен утешить материнское сердце, оставила учение и занялась хозяйственными делами, стараясь облегчить горе матери и принять часть ее забот на себя.

В последнее время государь стал особенно покровительствовать наукам. Он собирал вокруг себя знаменитых и талантливых людей и осыпал их щедрыми милостями; дочери знатных сановников должны были лично являться ко двору, и помимо того, что из них выбирали жен и наложниц императору, наиболее способных и талантливых девушек зачисляли в свиту императорских дочерей, с которыми они должны были вместе учиться и подавать им пример в занятиях.

После смерти Сюэ-старшего главный управляющий и приказчики из провинциальных торговых контор, пользуясь молодостью и неопытностью Сюэ Паня в житейских делах, принялись без зазрения совести обманывать его, в результате чего его торговые дела в столице расстроились.

Сюэ Пань давно слышал, что столица – это цветущая благодатная земля, и задумал совершить туда поездку под предлогом представить младшую сестру ко двору, навестить родственников, а также лично побывать в ведомстве, чтобы рассчитаться по старым счетам и получить новые заказы. В действительности цель его поездки заключалась в одном: познакомиться со столичными нравами. Поэтому он заранее рассчитал дорожные расходы, прикинул, что может понадобиться в пути, для друзей и родственников приготовил подарки из наиболее редких вещей местной выделки и избрал счастливый день для отъезда, как неожиданно ему подвернулся торговец живым товаром и предложил купить Ин-лянь.

Ин-лянь обладала незаурядной внешностью, и Сюэ Пань купил ее, намереваясь в будущем сделать своей наложницей. Но тут семья Фын вздумала отнять девочку, и Сюэ Пань, сознавая свое могущество, кликнул слуг, которые до смерти избили Фын Юаня. Затем Сюэ Пань поручил все свои дела старым и преданным слугам, а сам вместе с матерью и сестрой отправился в далекое путешествие.

Убийство и суд он рассматривал как забаву. «Придется истратить немного денег, – говорил он себе, – и все обойдется».

Я не знаю, сколько дней он провел в пути. Но незадолго перед приездом в столицу Сюэ Пань узнал, что его дядя Ван Цзы-тэн получил повышение по службе, назначен инспектором девяти провинций и в соответствии с высочайшим повелением выехал из столицы, чтобы проверить состояние дел на окраинах.

Сюэ Пань в душе даже обрадовался этому известию и подумал:

«А я-то печалился, что приеду в столицу и буду находиться под надзором дяди, даже кутнуть как следует не удастся. Его повышение и отъезд доказывают, что мне покровительствует Небо!»

Он решил посоветоваться с матерью и сказал ей:

– У нас в столице есть несколько домов, но вот уже десять лет, как в них никто не живет, и люди, которые за ними присматривали, разумеется, без нашего ведома сдавали их внаем. Придется сначала послать людей, чтобы они привели помещения в порядок.

– К чему это? – возразила мать. – Мы едем в столицу навестить родных и друзей, а остановимся у твоего дяди или в семье мужа твоей тетки. Дома у них просторные, места хватит. Поживем там, а тем временем слуги приведут в порядок наши дома. Разве так не будет спокойнее?

– Дядя собирается уезжать, – ответил ей Сюэ Пань, – в доме идут сборы в дорогу. Удобно ли будет всем нам к нему ввалиться?

– Пусть даже дядя уезжает, но ведь есть еще семья мужа твоей тетки, – продолжала настаивать мать. – Они уже несколько лет приглашают нас. Если мы приедем и твой дядя будет занят сборами в дорогу, тетя из семьи Цзя непременно оставит нас у себя. Разве не вызовет удивление, если мы поспешно начнем приводить в порядок свои дома? Я понимаю твою мысль: живя у дяди или у тети, ты будешь чувствовать себя стесненно, и конечно, это не так приятно, как жить одному и делать все, как захочется. Коль на то пошло, выбирай сам, где жить, а я несколько лет не видалась с тетей и сестрами и пару дней поживу с ними. Твою сестру Бао-чай я возьму с собой. Согласен?

Сюэ Пань понял, что ему все равно не переубедить мать, и отдал приказание людям ехать во дворец Жунго.

Госпожа Ван к этому времени уже знала, что дело Сюэ Паня разбиралось в суде и что Цзя Юй-цунь выручил ее племянника, поэтому она успокоилась. Вместе с тем ей было немного грустно, что брат уезжает и теперь у нее в столице останется еще меньше близких родственников.

Прошло несколько дней, как неожиданно ей сообщили:

– Ваша сестра с сыном и дочерью прибыли в столицу. Они уже выходят из колясок у ворот дворца.

Обрадованная госпожа Ван в сопровождении служанок поспешила в гостиную встречать сестру. О том, как они встретились, делились своими горестями и радостями, рассказывать не будем.

Затем госпожа Ван повела сестру поклониться матушке Цзя и поднести подарки. После этого госпожа Сюэ повидалась с остальными членами семьи, и было устроено угощение.

Сюэ Пань пошел поклониться Цзя Чжэну и Цзя Ляню, а те провели его к Цзя Шэ и Цзя Чжэню.

Затем Цзя Чжэн послал человека передать госпоже Ван:

– Сестра твоя уже в летах, а племянник слишком молод и неопытен, и если он будет жить где-нибудь на стороне, – боюсь, пойдут неурядицы. В юго-восточном углу нашего дворца есть «двор Душистой груши» и дом из десяти комнат, который ныне пустует. Пусть твоя сестра с сыном и дочерью поживут в нем.

Госпожа Ван и сама хотела оставить гостей у себя, да и матушка Цзя прислала служанку сказать:

– Очень просим госпожу поселиться здесь, поближе ко всем. Тетушке Сюэ тоже хотелось пожить вместе с родственниками, чтобы хоть немного сдержать сына, ибо она боялась, что, если они будут жить отдельно, Сюэ Пань из-за своего строптивого характера может навлечь на себя неприятности. Она сразу же приняла предложение госпожи Ван, а затем по секрету сказала ей:

– Мы могли бы пожить у вас подольше, если б вы сняли с себя повседневные расходы на нас.

Госпожа Ван не хотела их стеснять и предоставила им возможность поступать по своему усмотрению. После этого мать и дочь Сюэ поселились во «дворе Душистой груши».

Во «дворе Душистой груши» Жунго-гун провел на покое последние годы своей жизни. Здесь находился десятикомнатный дом с гостиной и внутренними покоями. Кроме того, тут были ворота, выходившие прямо на улицу, ими и пользовались все члены семьи Сюэ. В юго-западном углу двора – небольшая калитка, через которую можно было попасть в узенький переулочек, а оттуда на восточный двор главного дома, где жила госпожа Ван.

Каждый вечер или после обеда тетушка Сюэ приходила побеседовать с матушкой Цзя либо поговорить с госпожой Ван. Бао-чай целые дни проводила в обществе Дай-юй, Ин-чунь и других сестер. Они читали книги, играли в шахматы или же занимались вышиванием и были вполне удовлетворены обществом друг друга.

Вначале один только Сюэ Пань не хотел жить во дворце Цзя, ибо опасался, что дядя будет его сдерживать и он не всегда сможет поступать так, как ему захочется. Однако мать осталась твердой в своем решении поселиться здесь, да и все в доме Цзя были очень внимательны и настойчиво просили остаться у них. Поэтому Сюэ Паню пришлось временно поселиться здесь, хотя он тотчас же послал слуг привести в порядок собственный дом, намереваясь в дальнейшем перебраться туда.

Не прошло и месяца, как Сюэ Пань успел перезнакомиться почти со всеми, такими же, как и он сам, избалованными и распущенными сыновьями и племянниками рода Цзя, а всем этим молодым бездельникам в свою очередь нравилось дружить с ним. Они пили вино, любовались цветами, затем дело дошло до азартных игр и проституток. От таких соблазнов Сюэ Пань стал еще хуже, чем был прежде.

Хотя и говорили, что Цзя Чжэн умеет воспитывать сыновей и распоряжаться в доме, но семья была большая и народу в ней множество – за всеми не уследишь; кроме того, главой в доме был Цзя Чжэнь – старший внук из дворца Нинго, к которому по наследству перешла должность деда, и сейчас всеми делами рода ведал он; однако и Цзя Чжэнь, обладая беспечным характером, не интересовался делами и все свободное от службы время читал книги или играл в шахматы. К тому же «двор Душистой груши» отделялся от главного дома дворца двумя рядами строений, имел отдельные ворота, ведущие на улицу, благодаря чему у Сюэ Паня была полная возможность приходить и уходить, когда ему заблагорассудится; таким образом, молодая компания безудержно веселилась и развлекалась. Мысль о переезде в свой дом у Сюэ Паня постепенно исчезла.

Кто хочет знать о дальнейших событиях, пусть прочтет следующую главу.

Глава пятая, из которой читатель узнает о том, как душа Цзя Бао-юя странствовала по «Области Небесных грез» и как фея Цзин-хуань велела исполнить песни «Сон в красном тереме»

В предыдущей главе мы описывали жизнь семьи Сюэ во дворце Жунго и пока о ней больше говорить не будем.

Сейчас рассказ пойдет о том, как матушка Цзя нежно полюбила Линь Дай-юй, поселившуюся во дворце Жунго, заботилась о ней так же, как о Бао-юе, а трем остальным внучкам, Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь, она стала уделять меньше внимания.

Тесная дружба Бао-юя и Дай-юй тоже была необычной, совсем не такой, как у других детей. Целые дни они проводили вместе, вечером одновременно ложились спать, слова и мысли их всегда гармонировали – поистине, они были неразделимы, как лак с клеем. И вот неожиданно приехала Бао-чай. Хотя она была немного старше Дай-юй, но обладала прямым характером и очаровательной внешностью, и все стали поговаривать, что Дай-юй во многих отношениях далеко до нее.

Бао-чай была великодушна, по мере сил старалась приспосабливаться к обстановке, не была такой замкнутой и гордой, как Дай-юй, благодаря чему снискала глубокую симпатию всех без исключения служанок. Даже маленькие девочки-служанки и те подружились с нею. Все это вызывало в душе Дай-юй недовольство, но Бао-чай этого не замечала.

Бао-юй тоже был еще ребенок с увлекающимся и несдержанным характером. На всех братьев и сестер он смотрел одинаково, не делая различия между родными и чужими, близкими и дальними. Живя вместе с Дай-юй в доме матушки Цзя, Бао-юй, разумеется, был к ней ближе, чем к другим сестрам, и эта близость породила у него чувство симпатии к Дай-юй, которое могло привести к печальной развязке и вызвать незаслуженные нарекания.

Однажды, по неизвестной причине, между Бао-юем и Дай-юй произошла размолвка, Дай-юй в одиночестве сидела дома и проливала слезы. Бао-юй раскаивался, что был чересчур резок с ней, бросился просить прощения, и только после этого к Дай-юй вернулось прежнее расположение духа.

Надо вам сказать, что как раз в то время в саду восточного дворца Нинго пышно расцвели сливы, и жена Цзя Чжэня, госпожа Ю, решила устроить угощение и пригласить матушку Цзя, госпожу Син, госпожу Ван и других полюбоваться цветами. Утром она сама в сопровождении Цзя Жуна и его жены явилась во дворец Жунго, чтобы пригласить матушку Цзя на другой день приехать к ней погулять и отдохнуть в «саду Слияния ароматов», выпить чаю, вина. В этом небольшом семейном празднестве принимали участие только родственники из дворцов Нинго и Жунго, и там не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказать.

Бао-юй быстро утомился и захотел спать. Матушка Цзя приказала служанкам уговорить его немного отдохнуть, а затем прийти снова.

Тогда поспешила вмешаться жена Цзя Жуна, госпожа Цинь. Улыбнувшись, она сказала матушке Цзя:

– Для второго дяди Бао-юя у нас приготовлена комната. Не беспокойтесь и предоставьте это дело нам!

И затем обратилась к мамкам и служанкам Бао-юя со словами:

– Проводите второго дядю Бао-юя за мной!

Матушка Цзя считала госпожу Цинь во всех отношениях достойной и совершенной женщиной – прелестная и хрупкая с виду, она всегда была ласковой и нежной и нравилась матушке Цзя больше других жен ее внуков и правнуков; и когда она отправилась устраивать Бао-юя, матушка Цзя, разумеется, сразу успокоилась.

Следом за госпожой Цинь служанки с Бао-юем направились во внутренние покои. Бао-юй переступил порог; подняв голову, он увидел перед собой искусно нарисованную картину «Лю Сян пишет при горящем посохе» и ощутил смутное неудовольствие. Рядом висели парные надписи – дуйлянь, гласившие:

Чтобы постигнуть все в мире дела,

должно усердно учиться;

Чтобы воспитывать чувства людей,

нужно изящное слово.

Прочитав эти фразы, Бао-юй даже не стал смотреть на прекрасное помещение и роскошную постель и заявил, что не останется здесь.

– Идемте скорее отсюда! Скорее! – твердил он.

– Если вам не нравится здесь, куда же идти? – улыбнувшись, спросила госпожа Цинь. – Может быть, в мою комнату?

Бао-юй кивнул головой и засмеялся.

– Где это видано, чтобы дядя спал в комнате жены своего племянника? – запротестовала одна из мамок.

– А что тут страшного? – возразила госпожа Цинь. – Ведь дядя еще совсем мальчик – какие для него могут существовать запреты? Помнишь, в прошлом месяце приезжал мой младший брат? Правда, он одних лет с Бао-юем, но ростом, кажется, немного выше…

– Почему же я его не видел? – перебил ее удивленный Бао-юй. – Приведите его ко мне!

Все рассмеялись.

– Как же его привести, если он находится за двадцать – тридцать ли отсюда? – сказала госпожа Цинь. – Когда он снова приедет – непременно познакомлю вас.

Разговаривая между собой, они отправились в спальню госпожи Цинь.

Когда они вошли, какой-то неведомый тонкий аромат защекотал в носу Бао-юя, и он почувствовал, что глаза его слипаются, а по всему телу разливается сладостная истома.

– Какой приятный аромат! – воскликнул он.

Бао-юй огляделся. Прямо перед ним на стене висела картина Тан Бо-ху «Весенний сон райской яблоньки», а по обе стороны от нее свешивались парные надписи, принадлежавшие кисти Цинь Тай-сюя. Надписи гласили:

Легкий морозец, скрепляющий сон, —

значит, весна холодна;

Запах приятный, влекущий людей, —

это вина аромат.

На небольшом столике стояло драгоценное зеркало, некогда украшавшее зеркальные покои У Цзэ-тянь, а рядом с ним – золотое блюдо с фигуркой Чжао Фэй-янь. На блюде лежала айва, такая же крупная, как та, которой когда-то Ань Лу-шань бросал в Тай-чжэнь и ранил ее в грудь. На возвышении стояла роскошная кровать, на которой в давние времена во дворце Ханьчжан спала Шоучанская принцесса, и над кроватью возвышался жемчужный полог, вышитый принцессой Тун-чан.

– Вот здесь хорошо! – сдерживая улыбку, произнес Бао-юй.

– В моей комнате, наверное, не отказались бы жить даже бессмертные духи! – засмеялась в ответ госпожа Цинь.

Она откинула чистое, вымытое когда-то самой Си Ши, легкое шелковое одеяло и поправила мягкую подушку, какую прижимала когда-то к своей груди Хун-нян.

Уложив Бао-юя, мамки и няньки разошлись, и при нем остались только Си-жэнь, Цин-вэнь и Цю-вэнь. Госпожа Цинь послала девочек-служанок присматривать, чтобы под навес крыши не забрались кошки и не наделали шума.

Едва Бао-юй сомкнул глаза, как погрузился в глубокий сон; далеко впереди ему почудились очертания фигуры госпожи Цинь, он последовал за нею и попал в какое-то незнакомое место. Видит – перед ним красная ограда и яшмовые ступени, деревья и прозрачный ручеек, но всюду пусто и безмолвно, ни малейшего признака присутствия человека.

«Как прелестно! – сквозь сон подумал Бао-юй. – Остаться бы тут навсегда! Это куда интереснее, чем все время находиться под присмотром родителей и учителей!»

Пока он предавался несбыточным мечтам, откуда-то из-за горки донеслось пение:

Весенние грезы

рассеются, как облака.

Цветы опадают,

их быстро уносит река.

Скажите построже

девицам и юношам всем:

Пусть вас не пленяет

гнетущая сердце тоска!

Бао-юй прислушался – это был девичий голос. И как только смолкла песня, из-за склона появилась грациозная, стройная красавица, совершенно непохожая на обычных людей.

В доказательство этому есть ода:

Она показалась из ивовой рощи,

Явилась она из узорных покоев.

Где легкой ступила ногою,

Испуганно птицы взлетали над нею.

И вот уже близко она,

Прошла ее тень круговой галереей.

Ее рукава словно ветер кружатся,

Духов орхидеи струя аромат;

Качается платье, как лотос тихонько,

Подвески из яшмы на платье звенят.

Лицо улыбнется – как персик весенний,

Прическа, как туча, – а в ней изумруд;

Слегка приоткроются вишенки-губы —

Как зерна в гранате в них зубы блеснут.

Так плавно колеблется стан ее гибкий,

Как вьются снежинки от ветра зимой;

Украшена жемчугом и изумрудом,

Как зеленью утка, как гусь желтизной.

То выглянет вдруг, то закрыта цветами,

И в меру смеется, и в меру грустит;

Проходит неслышно над озером тихим,

То словно поплыла, то словно летит.

Почти что срастаются бабочки-брови,

Промолвили что-то, сказали без слов;

Чуть видно идут ее лотосы-ноги,

То словно бы стали, то двинулись вновь.

К досаде красавиц сравним ее тело

С отборною яшмой, с прозрачнейшим льдом;

На зависть красавицам платье с цветами,

Огнями сверкают узоры на нем.

Редка меж красавиц подобная внешность, —

Как холм благовоний, как гладкий нефрит;

Затмила красавиц изящной осанкой, —

Так мчится дракон или феникс парит.

Что может сравниться с ее белизною? —

Под снегом цветущая слива весной.

Что может сравниться с ее чистотою? —

Под инеем лотос осенней порой.

Что может сравниться с ее простотою? —

Сосна молодая в ущелье пустом.

Что может сравниться с ее красотою? —

Угасший закат над прозрачным прудом.

Что с грацией может сравниться такою? —

Дракона извивы над тихой водой.

Что можно сравнить с ее чистой душою? —

Студеную речку под ясной луной.

Си Ши среди древних она посрамила,

Ван Цян[33] из недавних пред нею бледна.

В каком же краю родилась эта дева?

Откуда на землю спустилась она?

Когда не пришла она с пира бессмертных,

Подобной не видывал Яшмовый пруд!

Заставьте ее поиграть на свирели —

В пурпурных чертогах такой не найдут!

Увидев, что это бессмертная фея, Бао-юй бросился ей навстречу, низко поклонился и с улыбкой спросил:

– Божественная дева, откуда вы пришли и куда направляетесь? Я не знаю, куда я попал, умоляю вас – возьмите меня с собой!

– Я живу в небесной сфере, где не существует ненависти, среди моря Орошающего печаль, – отвечала дева. – Я – бессмертная фея Цзин-хуань с горы Ниспосылающей весну, из чертогов Струящихся благоуханий, которые находятся в «Области Небесных грез». Я определяю возмездие за разврат и прелюбодеяния, в моей власти – заставлять женщин в мире смертных роптать на свою судьбу, а мужчин – предаваться глупым и безумным страстям. Недавно здесь собрались грешники, и я пришла, чтобы посеять среди них семена взаимного влечения. Наша встреча с тобой тоже не случайна. Ты находишься неподалеку от границы моих владений. У меня здесь нет ничего, кроме чашки чая бессмертия, нескольких кувшинов приготовленного мною прекрасного вина да нескольких девушек, обученных исполнению волшебных песен и танцев. Они недавно сложили двенадцать новых песен – «Сон в красном тереме». Пойдешь со мной?

Как только Бао-юй услышал слова феи, по его телу пробежала дрожь радости и нетерпения, он мгновенно позабыл о госпоже Цинь и покорно последовал за Цзин-хуань.

Неожиданно перед ним появилась широкая каменная арка с крупными иероглифами: «Область Небесных грез», а по обе стороны от нее – парная надпись, гласившая:

Когда за правду ложь сочтут,

тогда и правда – ложь;

Там, где ничто есть бытие,

и бытие – ничто.

Они миновали арку и очутились у дворцовых ворот, над которыми было начертано четыре иероглифа, означавших: «Небо страстей – море грехов», и на столбах по обе стороны – парная вертикальная надпись:

Тучная почва, высокое небо

Вздох затаили, что древних и новых

чувств не смогли исчерпать;

Юноша страстный, печальная дева

Будут жалеть, что у ветра с луною

взятое трудно отдать.

«Так и есть, – подумал про себя Бао-юй, прочитав надпись. – Только не совсем понятно, что такое «древних и новых чувств»? И что значит «у ветра с луною взятое»? Надо будет подумать и постараться понять смысл.

Занятый своими размышлениями, Бао-юй и не предполагал, что в его душу вливается какая-то чудодейственная сила.

Вошли в двухъярусные ворота, и взору Бао-юя предстали высившиеся справа и слева двумя рядами залы, на каждом из которых были прибиты доски с горизонтальными и вертикальными надписями… С первого взгляда невозможно было прочесть, что на них написано, но на некоторых он разобрал: «Приказ безрассудных влечений», «Приказ затаенных обид», «Приказ утренних стонов», «Приказ вечерних рыданий», «Приказ весенних волнений», «Приказ осенней скорби».

– Осмелюсь вас побеспокоить, божественная дева, – сказал Бао-юй, обращаясь к фее. – Нельзя ли погулять с вами по этим приказам?

– В этих приказах хранятся книги судеб всех девушек Поднебесной, – отвечала Цзин-хуань, – и тебе, обладающему простыми человеческими глазами и бренным телом, не должно обо всем этом знать заранее.

Однако Бао-юй не уступал и настойчиво упрашивал фею.

– Пусть будет так! – произнесла наконец Цзин-хуань. – Пройдемся по этому приказу.

Не скрывая своей радости, Бао-юй поднял голову и прочел над входом три слова: «Приказ несчастных судеб» и парную вертикальную надпись по сторонам:

Весенняя грусть, осенняя скорбь —

откуда берутся они?

Цветов обаянье, прелесть луны —

кто мог бы их победить?

Бао-юй печально вздохнул. Он вошел в помещение и увидел около десятка огромных опечатанных шкафов, на каждом из которых висел ярлык с названием провинции. Им сразу овладело желание найти ярлык с названием его родных мест, и он тут же на одном из шкафов заметил надпись: «Главная книга судеб двенадцати головных шпилек из Цзиньлина».

– Что это значит: «Главная книга судеб двенадцати головных шпилек из Цзиньлина»? – спросил Бао-юй.

– Это значит, что здесь записаны судьбы двенадцати самых благородных девушек твоей провинции, – ответила Цзин-хуань. – Поэтому и сказано «Главная книга».

– Я слышал, что Цзиньлин очень большой город, – заметил Бао-юй, – почему же здесь говорится только о двенадцати девушках? Даже в одной нашей семье вместе со служанками наберется несколько сот девушек.

– Конечно, во всей провинции девушек много, – улыбнулась Цзин-хуань, – но здесь записаны только самые замечательные из них; в двух шкафах, что стоят рядом, – второстепенные, а для всех остальных ничем не примечательных вовсе нет книг.

Бао-юй оглянулся на первый шкаф – на нем действительно было написано: «Дополнительная книга к судьбам двенадцати головных шпилек из Цзиньлина», а на другом шкафу значилось: «Вторая дополнительная книга к судьбам двенадцати головных шпилек из Цзиньлина». Бао-юй протянул руку, открыл дверцу шкафа со вторыми дополнительными книгами судеб, взял с полки первую попавшуюся тетрадь и раскрыл ее. На первой странице был изображен не то человек, не то пейзаж – разобрать было невозможно, ибо тушь от воды расплылась, и вся бумага, казалось, была покрыта черными тучами и мутной мглой. Внизу сохранилось стихотворение из нескольких строк:

Трудно увидеть луну после ливня,

Тучка узорная вмиг разлетелась.

Будто бы небо, душа высока,

Вниз ее тянет ничтожное тело.

Бойкий характер, пленительный облик

вызвали злость без предела.

Старый и малый поэтому много

зло на тебя клеветали.

Юноши знатного сердце одно

тщетно об этом жалело.

Бао-юй ничего не понял и стал смотреть дальше. Там были нарисованы букет свежих цветов и разорванная циновка, потом следовало стихотворение:

Были напрасны

ласки, уступки, согласье и нежность.

Нужны ль сравненья

прежде с корицей, потом с орхидеей.

Невыносимо,

если актеру достанется счастье.

Если обижен

юноша знатный судьбою своею.

Это было еще более непонятно для Бао-юя, и он положил на прежнее место эту тетрадь, открыл первый шкаф с дополнительными книгами судеб и взял другую. Здесь на первой странице была изображена цветущая веточка корицы, а под нею – небольшой пересохший пруд, покрытый увядшими лотосами, и далее следовала надпись в стихах:

Цветущие лотосы корни сплетают

и запахи вместе струят.

Всю жизнь она только преграды встречала,

душевные раны тая.

Но вот две земли появляются вместе,

и дерево рядом – одно.

И скоро придется душе ароматной

умчаться в родные края.

Бао-юй прочел, но опять ничего не понял. Затем он взял главную книгу судеб и на первой странице увидел два золотых дерева; на одном из них висел яшмовый пояс, а под деревьями в снежном сугробе лежала золотая шпилька для волос. Ниже было помещено стихотворение:

О той я вздыхаю,

чей нрав – добродетель сама;

И ту я жалею,

что тополя пух воспевала.

Нефритовый пояс

в лесу на деревьях повис,

Из золота шпилька

под снежным сугробом пропала.

Бао-юй никак не мог разгадать смысл, скрывавшийся за этими словами, и хотел спросить у Цзин-хуань, но тут же понял, что это бесполезно, ибо бессмертная фея не захочет выдавать небесные тайны, и отказался от своего намерения. Затем он хотел положить тетрадь на место, но опять-таки не сделал этого и стал смотреть дальше. На второй странице был изображен лук, висевший на ветке душистого цитруса, и ниже следовала песенка:

О том, кто прав, кто виноват,

судили двадцать лет.

Гранат раскрыл свои цветы,

в покоях их отсвет.

С Весною Первою не в силах

сравниться Три Весны,

Но тигра заяц повстречал —

сна-жизни больше нет.

Дальше были нарисованы два человека, запускающие бумажного змея, огромное море, корабль, на корабле – девушка, она закрыла лицо руками и плачет. Под картинкой опять стихотворение:

Светла, талантлива, чиста

и высока душою.

Рожденный в трудные года

всегда гоним судьбою.

В слезах на празднике Цин-мин

глядит туда, где Цзян,

Где как во сне за сотни ли,

восточный ветер воет.

Потом следовала картинка, изображающая цепочку плывущих в небе облаков и излучину реки, уходящей вдаль. Стихотворение внизу гласило:

Богатство, знатность —

много ль проку в них?

Ведь ты в пеленках потеряла

родителей своих.

Очей веселых

близится закат.

Сянцзяна воды вдаль уходят,

и тучи в Чу летят.

Затем был нарисован кусок драгоценной яшмы, упавшей в грязь, и следовали стихи:

Ты хочешь быть чистой,

но как чистоту сохранить?

Напрасным слывущее

может напрасным не быть.

Какая досада,

что золоту или нефриту

Внезапно приходится

в липкую грязь угодить!

На следующей странице Бао-юй вдруг увидел лютого волка, который преследовал красавицу девушку, намереваясь сожрать ее. Стихи под этой картинкой гласили:

Душою схож

с Чжуншаньским волком он,

Свирепым, злобным

сердцем наделен.

В покоях женских

процветал разврат,

И за год жизнь

прошла, как «с просом сон»[34].

Стихи под изображением древнего храма, внутри которого сидела в одиночестве девушка и читала священную книгу, гласили:

Узнает она: трех Весен других

недолог будет расцвет.

Однажды заменит черным нарядом

убор своих прежних лет.

Какая жалость, что знатного рода,

богатого дома дочь

Одна возле древнего Будды лежит,

где тусклой лампады свет.

Дальше была нарисована ледяная гора, на ней – самка феникса, а ниже шли строки:

«Обычная птица»[35] – но в мире явилась

в тяжелые годы она.

Все любят ее такой нежной любовью,

прелестной она рождена.

Во-первых, послушна, властна – во-вторых,

и «кто-то у дерева»[36] – в-третьих, —

И вот возвращается с плачем в Цзиньлин,

и повесть об этом грустна…

Затем – какой-то заброшенный трактир в захолустной деревне, и в нем красавица за прялкой. В пояснении к картинке сказано:

Надломлены силы,

замолкли о знатности речи.

Семья погибает,

не вспомнят родные о ней.

Но как-то за помощью

бабка пришла из деревни,

И вот удается

найти сердобольных людей.

После стихов следовало изображение вазы с цветущими орхидеями, а возле нее стояла красавица, роскошно одетая, в богатом головном уборе. Картина сопровождалась подписью:

Завязь на сливе и персике будет,

коль ветер весенний повеет.

В мире нет краше кувшина того,

В котором цветет орхидея.

Тщетно согласие льда и воды

она охраняла ревниво, —

Все же не стоит, как люди другие,

судачить, смеяться над нею.

Потом Бао-юй увидел высокие двухэтажные палаты, а в них повесившуюся красавицу, и ниже стихи:

«Чувство как небо и чувство как море,

чувство – мечты глубина.

Если ж нашли эти чувства друг друга,

похоть осталась одна», —

В доме Жунго без конца повторяли

эти пустые слова,

Все же на деле раздоров причина

в доме Нинго рождена.

Бао-юй собрался читать дальше, но Цзин-хуань, зная его ум и способности, побоялась разгласить небесную тайну, поэтому она проворно захлопнула тетрадь и с улыбкой сказала Бао-юю:

– Зачем рыться в непонятных для тебя записях? Лучше прогуляемся, посмотрим чудесные пейзажи!

Не сознавая того, что он делает, Бао-юй выпустил из рук тетрадь и покорно последовал за Цзин-хуань. Взору его представились расписные балки и резные карнизы, жемчужные занавесы и расшитые пологи, благоухающие цветы бессмертия и необыкновенные травы – поистине, это были великолепнейшие места! О них можно было бы сказать:

На красных дверях колеблется свет,

как золотом устлан пол;

На алом окне сверкающий снег,

из яшмы сделан дворец.

И снова ласковый голос Цзин-хуань коснулся слуха Бао-юя:

– Выходите скорее и встречайте дорогого гостя!

Не успела она произнести эти слова, как появились бессмертные девы. Кружились в воздухе лилейные рукава их одежд, трепетали на ветру крылатые платья; своей красотой девы были подобны весенним цветам, а чистотой и свежестью напоминали осеннюю луну.

Увидев Бао-юя, девы обратились к Цзин-хуань и недовольным тоном сказали:

– Мы не знали, о каком госте идет речь, сестра, и поэтому вышли его встречать. Ведь вы говорили, что сюда сегодня должна явиться душа нашей младшей сестры – Пурпурной жемчужины. Мы давно ее ждем. Зачем вы привели это грязное создание, которое оскверняет ваши владения?

Смущенный Бао-юй, услышав эти речи, хотел удалиться, но не мог. Он действительно чувствовал, что грязен. Цзин-хуань взяла его за руку и, обращаясь к толпе бессмертных дев, молвила:

– Вы не знаете, зачем я его привела. Я направлялась во дворец Жунго, чтобы встретить Пурпурную жемчужину, но, когда проходила через дворец Нинго, навстречу мне попались души Жунго-гуна и Нинго-гуна, которые сказали мне: «С тех пор как утвердилась ныне правящая династия, наши семьи славой и заслугами своими выделяются в мире, из поколения в поколение наследуют богатство и титулы. Прошло уже сто лет, счастье нашего рода исчерпано, и его не вернуть! У нас, правда, много сыновей и внуков, но никто из них не может быть достойным наследником. Лишь один внук, Бао-юй, подает надежды. Он обладает крайне странным необузданным характером, но умен и талантлив. Однако счастье нашего рода кончается, и мы боимся, что никто не сумеет направить Бао-юя на истинный путь. Как хорошо, что вы повстречались нам! Мы уповаем на то, что вы покажете ему всю пагубность мирских соблазнов и тем самым поможете вырваться из ловушки и вступить на праведный путь. Если вы это сделаете, мы будем бесконечно счастливы!» Они так настойчиво упрашивали меня, что я из жалости к ним привела сюда Бао-юя. Сначала я в шутку разрешила ему познакомиться с судьбами девушек его семьи, но он ничего не понял, – так пусть же здесь у нас испытает могущество страстей. Может быть, тогда он прозреет.

С этими словами она, держа Бао-юя за руку, вошла в покои. Бао-юй сразу почувствовал какой-то неведомый запах и не удержался от того, чтобы спросить:

– Что это такое?

– В грязном мире, где ты обитаешь, такого благоухания быть не может! – холодно усмехнулась Цзин-хуань. – Это – экстракт удивительных трав, растущих в чудесных горах, настоенный на душистом масле жемчужных деревьев. Называется он «квинтэссенцией всех благовоний».

Бао-юю оставалось лишь удивляться и восхищаться.

Потом они сели. Служанка подала чай, необыкновенно прозрачный и ароматичный, и Бао-юй спросил, как этот чай называется.

– Этот чай растет в пещере Ароматов на горе Весны, – пояснила Цзин-хуань, – а заварен он на росе, собранной с листьев цветов бессмертия, и называется «благоуханием тысячи роз из одного чертога».

Бао-юй кивнул головой в знак одобрения. Затем он окинул взглядом помещение, в котором находился: здесь было все – и яшмовый цинь[37], и драгоценные треножники, и старинные картины, и полотнища со стихами. На окнах висели шелковые занавеси, а по обеим сторонам от них – парные надписи, одна из которых особенно радовала душу:

Темная, скрытная,

полная тайны земля;

Непостижимое

и недоступное небо.

Прочитав эту надпись, Бао-юй обратился к Цзин-хуань и спросил у нее имена бессмертных дев. Оказалось, что одну из них зовут фея Безумных грез, другую – Излиятельница чувств, третью – Вызывающая печаль золотая дева, четвертую – Мудрость, измеряющая гнев и ненависть.

Вскоре служанки внесли стулья и столик, расставили на нем вино и угощения. Вот уж поистине:

До самого края рубиновым соком

хрустальные чаши полны;

Налиты густою нефритовой влагой,

янтарные кубки стоят.

Запах вина показался Бао-юю необычным, и он не удержался от того, чтобы спросить, что за аромат заключен в нем.

– Это вино – смесь нектара со ста цветов и десяти тысяч деревьев, – отвечала Цзин-хуань. – Оно сброжено на костях цилиня и молоке феникса и поэтому называется: «Десять тысяч прелестей в одном кубке».

Восторг Бао-юя не имел границ.

Как раз в тот момент, когда они пили вино, вошли двенадцать девушек-танцовщиц и спросили у бессмертной феи, какую песню им исполнить.

– Спойте двенадцать песен «Сон в красном тереме», которые недавно сложены, – приказала им Цзин-хуань.

Танцовщицы кивнули ей, ударили в таньбань[38], заиграли на серебряной цитре. Услышав, что они поют «В начале всего, в первозданные годы…», Цзин-хуань быстро прервала их:

– Эти песни непохожи на арии из классических драм, сочиненные в бренном мире. Земные арии неизменно подразделяются в соответствии с ролями положительных или отрицательных, главных или второстепенных героев, и написаны они на мотивы девяти северных и южных мелодий. А в наших песнях содержатся либо вздохи о чьей-нибудь судьбе либо отображаются чувства, вызванные каким-нибудь событием. Песни, сочиненные нами, тут же исполняются на музыкальных инструментах. Тому, кто не проник в смысл, заключенный в нашей песне, не понять ее прелести. Мне кажется, что и ему не слишком знакомы наши мотивы. Если он не прочтет сначала текст песен, он, пожалуй, не найдет в них ничего интересного.

С этими словами она повернула голову и приказала подать Бао-юю бумагу, на которой были написаны песни «Сон в красном тереме».

Бао-юй взял их, развернул бумагу и стал следить, как девушки пели песни:

ВСТУПЛЕНИЕ КО «СНУ В КРАСНОМ ТЕРЕМЕ»

В начале всего, в первозданные годы,

Кто чувства любовного вырастил всходы?

При чувстве глубоком,

при нежных свиданьях на лоне природы,

Когда одолеют сомнения,

В те дни, когда в сердце страдания,

Во время тоски и молчания

Вы глупые чувства развеять хотите.

По этой причине

Покажем мы «Красного терема сон»,

о золоте грустном, о скорбном нефрите.

ВСЯ ЖИЗНЬ – ОШИБКА

Все говорят:

связаны золото с яшмой судьбою;

Я ж вспоминаю:

камень и дерево клятву давали.

Тщетно противиться

блеску снегов, где мудрец обитал под горою;

Все же забудешь ты

в тихом лесу неземную богиню едва ли.

Сетуешь ты на людей:

Что и в прекрасном изъяны бывают,

понято нынче тобой.

Правда, всегда

будешь бокал поднимать до бровей.

Но никогда

ты не смиришься с судьбой.

НАПРАСНО ПРИСТАЛЬНО ГЛЯДИШЬ

Подобна одна

цветам, расцветающим в парке небесном.

Подобен другой —

без трещин и примесей яшме чудесной.

Ты, может быть, скажешь,

что их не связала судьба, —

Тогда почему же сегодня смогли

в их жизни скреститься пути?

Ты, может быть, скажешь:

их вместе связала судьба, —

Тогда почему же лишь к праздным словам

сердца их сумели прийти?

Зачем одного

вздыхать заставляет тоска?

Зачем от другой

спокойная жизнь далека?

Исчезнет один,

как лунные блики в воде,

Исчезнет другая,

как в зеркале образ цветка.

Как много слезинок вместится в глазах?

Скажи мне, ты думал об этом?

Откуда же слезы

бегут, пока осень не сменит зима,

И льются весною до самого лета?

Слушая эту песню, Бао-юй оставался рассеянным, ибо не видел в ней ничего, и только звуки мелодии вселяли в него тоску и опьяняли душу. Поэтому он не стал допытываться ни об источнике происхождения песни, ни об истории ее возникновения и, чтобы развеять тоску, принялся читать дальше.

СМЕРТЕЛЬНАЯ ТОСКА

Каждый рад расцветающий сад

увидать пред собою,

Но сменяется краткая радость

бесконечной тоскою.

Перед пристальным-пристальным взором

Промелькнули за миг этой жизни дела,

И тоскливых-тоскливых видений

Отогнать, угасая, душа не могла.

Взор к родной стороне обращен,

Куда путь так далек, – чрез высокие горы;

И родителей только во сне посетив,

ты свое им поведаешь горе:

«Жизнь моя позади,

я до Желтых истоков дошла.

О родные мои!

Вы должны бы себя оградить

поскорей от житейского зла».

ОТ КОСТИ ОТДЕЛИЛАСЬ ПЛОТЬ

Парус один, непогода и ветер,

путь на три тысячи ли.

Нынче семья и родные сады

брошены, скроются скоро вдали.

Слезы, рыдания

могут лишь жизнь сократить.

Скажешь родителям:

«Дочь проводив,

должно ее позабыть.

Рока велением крах и удача

издавна всем суждены;

Встречи, разлуки

тоже судьбою даны.

Мы же отныне

жители разных земель.

Думайте вы

только о жизни своей.

Дочь уезжает от вас,

Бросьте заботы о ней».

ТОСКА СРЕДИ ВЕСЕЛЬЯ

Она в колыбели была,

Но мать и отца

в то время уже потеряла.

Конечно, она

средь богато одетых росла,

Но теплой заботы она не видала.

Умна, и щедра, и богата она —

такой ей счастливый достался удел, —

И жар потаенных

желаний девиц и юнцов

Затронуть ей душу никак не посмел.

Блестит она, как в непогоду средь туч

нефритовый храм заблестел.

За юношу дивного,

просто святого она отдана,

Как небо с землею,

с ним долгое счастье узнала она,

Лишь самого раннего детства пора

была в ее жизни грустна.

Рассеется облако над Гаотаном,

и высохнут воды Сянцзяна, —

Но это непрочного мира удел,

на свете все кончится поздно иль рано,

Напрасна тоска,

душе наносящая раны.

ЭТОГО МИР НЕ ПРОЩАЕТ

Ты душою тонка,

хороша как цветок орхидеи,

И святые одни

с одаренностью спорят твоею.

Тебе Небом дано одинокою жить,

люди редко сравнятся с тобой.

Говоришь ты: «Коль пищу мясную вкушать,

будет запах дурной;

Коль узоры всегда созерцать,

взор пресытится твой».

И не ведаешь ты, что всех выше стоять —

значит зависть людскую узнать,

Что ты слишком чиста,

и весь мир недоволен тобой.

Жаль, что в храме старинном до старости ты

будешь жить при лампаде ночной.

Как обидно, что ты не узнала любви,

пропустила цветенье весны!

Но в конце-то концов,

Так давно повелось: скверной мира сего

все желанья души сражены.

Ты воистину белый нефрит без изъяна,

только грязь повстречалась тебе.

Почему же, скажи, некий юноша знатный

все вздыхает о горькой судьбе?

ДОРОГОЙ НЕДРУГ

Это волк-людоед из Чжуншани,

Это зверь, беспощадный и злой.

Он давно позабыл,

что с ним было и кто он такой.

Лишь разврат и беспутство по нраву ему,

только к женщинам рвется душой,

Лишь красотку из знатного рода считает

гибкой ивой над тихой водой.

Он позорит тебя и высокий твой род,

он глумится теперь над тобой.

Как печально,

что нежное, дивное сердце

За один только год

сражено безысходной тоской!

ПРОЗРЕНЬЕ НЕЖНОГО ЦВЕТКА

Судьбы трех вёсен кто угадает?

Иву зеленую, персик цветущий

что под конец ожидает? —

Будут рассеяны

пышные эти цветы,

Зелень поблекшая

в дали прозрачной растает.

Ты говоришь: в небесах

персиков нежных полно,

А в облаках

много цветов абрикоса?

Пусть, но в конце-то концов

Кто в этом мире

смог одолеть свою осень?

Часто в селе, в тополях серебристых,

слышны людские рыданья;

В роще, под кленами темно-зелеными

носятся духов стенанья.

Дни пролетят – и под желтыми травами

скроется холмик могилы.

Бедный вчера хочет нынче нажиться —

зря только тратятся силы;

Пышный весною, поникнуть под осень

каждый цветок осужден.

Тесно сплетается смерть с бытием,

кто от нее защищен?

Слышал я: где-то на Западе дальнем

дерево посо растет,

Долгую жизнь

людям дает его плод…

ИЗЛИШНИЙ УМ

Все жизни пружины понятны тебе,

ты так высока по уму,

Но вдруг для тебя

познание стало причиною мук.

Живя в этом мире,

ты сердце разбила свое,

А после кончины

достоинства нам ни к чему.

В богатой семье все спокойно живут,

Но гибнет семья, разбегаются люди,

все в чуждых краях кочуют.

Напрасно мирской суетой занимала

полжизни ты сердце свое:

Все это промчалось, как тягостный сон

на третью стражу ночную.

Внезапно разносится гром,

Как будто большой разрушается дом,

И сумрак наполнен тоской,

И кажется – гаснет светильник ночной.

Увы!

Веселость твоя рассеется вдруг,

тоска тебя будет терзать.

Как жалко, что в мире людей

Конец свой нельзя угадать!

ЗА ДОБРО ПОЖИНАЮТ ПЛОДЫ

За добро пожинают плоды,

За добро пожинают плоды:

Ты смогла повстречать милосердных людей.

И у них твоя щедрая мать,

И у них твоя щедрая мать

Заслужила любовь добротою своей.

Посоветуй же всем:

Помогайте в беде, утешайте в нужде

И на братьев и дядюшек жадных и злых

не бывайте похожи нигде!

Справедливы слова,

что убыток и прибыль, паденья и взлеты

Посылают небес голубые высоты.

ПЫШНЫЙ ПОЗДНИЙ РАСЦВЕТ

Если лишь в зеркале есть доброта,

Так же напрасна она,

как об имени громком мечта.

Долго ли будет

буйным цветеньем весна расцветать?

Но не старайся

полог узорный увидеть опять.

Жемчуг, блестящий на шапке богатой,

С фениксом пышный халат —

Против непрочной судьбы

вряд ли они устоят.

Все говорят, что не могут снести

люди под старость пришедшей нужды, —

Все же, быть может, твоей доброты

внуки увидят плоды.

Гордость наполнила душу —

яркий надел он убор головной.

Все засверкало кругом —

давит печать золотая на грудь.

Мощь устрашает людей —

он поднялся до высоких чинов.

Грусть и тоска одолели —

к Желтым истокам приблизился путь.

Древних времен полководцы, вельможи —

есть ли они среди нас?

Только лишь звуки пустые имен

чтут их потомки сейчас.

КОНЕЦ ВСЕХ ДОБРЫХ ДЕЛ

У балки узорной скончалась весна,

земля лепестками покрылась.

Тебя увлекает любовь,

Ты обликом словно луна —

И в этом причина

того, что семья развалилась.

В упадке от предков завещанный долг —

виновным считается Цзин;

Навеки распалась, погибла семья —

причина скрывается в Нин.

Но, кроме страстей,

нет этому больше причин.

ПРОЛЕТЕВШИЕ ПТИЦЫ ИСЧЕЗЛИ В ЛЕСУ

Кто чиновником был,

У того к разорению клонится дом.

Кто богатств не считал,

Тот расстался и с золотом и с серебром.

Кто был добрым ко всем,

Жизнь того только в смерти спасенье нашла.

Кто бесчувственным был,

Тот увидел расплату за злые дела.

Отнимавшему жизни

Нынче жизни лишиться пришлось;

Исторгавшему слезы

Нет спасенья от собственных слез.

За обиду обидой воздастся потом,

и расплата нелегкою будет;

По веленью судьбы и разлука придет,

и счастливые встретятся люди.

Потому-то причины несчастной судьбы

нужно в прошлых рожденьях искать,

И лишь случай счастливый на старости лет

может сделать богатым опять.

Чье разрушено счастье,

Тот прощается с миром, уйдя от людей;

Кто страстям предавался,

Тот напрасно пожертвовал жизнью своей.

Если кончится корм,

в роще тотчас скрываются птицы,

Остается лишь чистое поле,

только голая степь без границы.

Оканчивалась одна песня, начиналась другая. Заметив, что Бао-юй не проявляет к песням ни малейшего интереса, Цзин-хуань со вздохом произнесла:

– Заблудший юноша, ты так ничего и не понял!

Бао-юй сделал знак девушкам прекратить пение, в голове у него кружилось, как у пьяного, и он попросился спать.

Цзин-хуань велела прислужницам убрать остатки угощения и повела Бао-юя в девичьи покои. Здесь повсюду были расставлены редкостные вещи, какие не увидишь на земле. Но больше всего поразила Бао-юя находившаяся там молодая прелестная дева, которая ростом и внешностью напоминала Бао-чай, а стройностью и грациозностью манер походила на Дай-юй.

Бао-юй растерялся, не понимая, что происходит с ним, но тут неожиданно Цзин-хуань сказала:

– Сколько бы ни было в том грязном мире благородных семей, все равно ветер и луна в зеленом окне, луч солнечной зари в девичьих покоях попраны и осквернены знатными молодыми повесами и гулящими девками. Но еще возмутительнее то, что с самых древнейших времен легкомысленные бездельники толкуют, что сладострастие не разврат, и оправдывают себя тем, что страсть не прелюбодеяние. Все это лишь пустые слова, предназначенные для того, чтобы приукрасить зло и скрыть истинную подлость. А ведь сладострастие – уже разврат, познание страсти – разврат вдвойне. Все эти встречи на горе Ушань, радости «облака и дождя» источником своим имеют стремление к тому, к чему всегда влечет любовь. Я люблю тебя потому, что ты с древнейших времен и поныне был и остаешься первым развратником во всей Поднебесной!

– Божественная дева, – поспешно возразил испуганный Бао-юй, – вы ошибаетесь! Я ленив в учении, поэтому отец и мать поучают меня, но разве меня можно назвать развратником?! Ведь я еще молод и даже не знаю, что означает слово «разврат»!

– Нет, это не так! – продолжала Цзин-хуань. – Понятие разврата едино, хотя объясняют его по-разному. Обычные развратники только забавляются пением и танцами, увлекаются радостями «облака и дождя» и возмущаются, что красавицы всей Поднебесной не могут доставить им мимолетного наслаждения. Это просто глупцы, которые ищут удовольствия лишь для своего тела. Такие же, как ты, от природы склонны к безумным увлечениям, которые мы считаем мысленным развратом. Эти два слова «мысленный разврат» можно понять лишь сердцем, но значение их нельзя выразить в словах, их можно почувствовать душою, но нельзя передать человеческой речью. Ты обладаешь всем тем, что заключено в значении этих двух слов, и хотя ты можешь стать хорошим другом в девичьих покоях, на жизненном пути тебе не избежать заблуждений и лжи, насмешек, стоустой клеветы и гневных взглядов десятков тысяч глаз. Ныне я встретила твоих дедов – Нинго-гуна и Жунго-гуна, они очень просили, чтоб я помогла тебе вступить на праведный путь, и я не могла допустить, чтобы, озарив мои покои своим посещением, ты вновь был брошен в грязный мир. Поэтому я привела тебя сюда, напоила прекрасным вином, угостила чаем бессмертия, предостерегла от ошибок волшебными песнями и сейчас приставлю к тебе одну из моих младших сестер, имя которой – Цзянь-мэй, а прозвище – Кэ-цин. Сейчас настало счастливое время, чтобы ты с нею сочетался. Знай, что в мире бессмертных все делается так же, как в мире смертных. Но я хочу, чтобы ты понял сущность скрытых в тебе страстей, постиг учение Кун-цзы и Мын-цзы и посвятил себя совершенствованию в управлении хозяйством.

Она объяснила Бао-юю, что такое «облако с дождем», а затем втолкнула его в комнату, закрыла дверь и ушла.

Бао-юй, ничего не сознавая и следуя наставлениям Цзин-хуань, свершил то, что делают между собою юноши и девушки. Но все это трудно описать полностью.

Всю ночь до утра Бао-юй нежился с Кэ-цин, ласкал ее и никак не мог с нею расстаться. Потом они, взявшись за руки, пошли гулять и попали в густые заросли терновника, где бродили волки и тигры. Впереди путь преграждала река, через которую не было моста.

Бао-юй заколебался и неожиданно заметил, что Цзин-хуань догоняет его.

– Остановись! – сказала она. – Поскорее возвращайся обратно!

– Куда я попал? – мгновенно застыв на месте, спросил Бао-юй.

– Это брод Заблуждений, – пояснила Цзин-хуань. – Глубиною он в десять тысяч чжанов, шириною в тысячу ли. Через него не переправишься ни в какой лодке, кроме деревянного плота, которым правит Деревянный кумир, а толкает шестом Служитель пепла. Они не берут в награду ни золото, ни серебро и перевозят только тех, кому уготована счастливая судьба. Ты забрел сюда случайно, и если утонешь на этом броде, значит ты пренебрег моими наставлениями.

Не успела она произнести все это, как со стороны брода Заблуждений донесся шум, напоминающий раскат грома, толпа чертей и якш подхватила Бао-юя и увлекла вниз. От ужаса у него выступил холодный пот, и он закричал:

– Кэ-цин, спаси меня!

Перепуганная Си-жэнь и остальные служанки бросились к нему с возгласами:

– Бао-юй, не бойся – мы здесь!

В это время госпожа Цинь находилась тут же, она пришла просить служанок следить, чтобы кошки не разбудили Бао-юя. Услышав, что Бао-юй во сне зовет ее, она удивилась.

«Ведь мое детское имя здесь никто не знает! Как он его угадал?»

Что произошло потом, можно узнать из следующей главы.

Глава шестая, в которой будет рассказано о том, как чувство «облака и дождя» познал Цзя Бао-юй и как впервые в дом Жунго явилась бабушка Лю

Когда госпожа Цинь услышала, что Бао-юй произносит во сне ее детское имя, душой ее овладела какая-то печаль, но расспрашивать юношу о чем-либо она сочла неудобным.

Бао-юй, до сих пор находившийся в таком состоянии, словно он что-то потерял, постепенно пришел в себя и стал оправлять на себе одежду. Си-жэнь стала помогать ему завязывать пояс. Коснувшись случайно холодного липкого пятна у его бедра, она испуганно отдернула руку и не удержалась от возгласа:

– Откуда это?

Бао-юй покраснел и сжал ее руку.

Си-жэнь была девушка умная и возрастом на два года старше Бао-юя, поэтому она немного разбиралась в жизни. Заметив смущение Бао-юя, она догадалась, в чем дело, и стыдливый румянец невольно проступил через пудру на ее лице. Ей было неловко расспрашивать его, она только помогла ему одеться и повела к матушке Цзя. Она даже не помнила, как прошел ужин, и едва они вернулись к себе, сразу воспользовалась моментом, когда кормилиц и служанок поблизости не было, для того чтобы сменить Бао-юю нижнее белье.

– Добрая сестрица, – робко попросил ее Бао-юй, – ты уж об этом никому не говори!

Сдерживая смущение, Си-жэнь еле заметно улыбнулась.

– Ты почему… – произнесла она, сделала паузу и, оглядевшись вокруг, добавила: – Откуда это у тебя?

Бао-юй покраснел и ничего не ответил, а Си-жэнь смотрела на него и смеялась. Помедлив с минуту, он подробно рассказал Си-жэнь о том, что видел во сне.

Когда Бао-юй стал описывать чувство «облака и дождя», Си-жэнь от стыда опустила голову и закрыла лицо руками. Бао-юю всегда нравилось, что Си-жэнь так кротка и мила; набравшись храбрости, он привлек ее к себе и стал понуждать вместе совершить то, чему научила его фея Цзин-хуань.

Си-жэнь помнила, что Бао-юю ее отдала матушка Цзя и отказывать ему ни в чем нельзя, поэтому она для приличия немного пококетничала и, так как иного выхода не было, согласилась разок понежиться с Бао-юем… С тех пор Бао-юй стал смотреть на Си-жэнь совершенно по-иному, а Си-жэнь в свою очередь стала относиться к нему с еще большим вниманием и заботливостью. Однако об этом речь впереди.

Следует сказать, что во дворце Жунго вместе с хозяевами и слугами обитало более трехсот человек. Каждый день здесь происходили какие-нибудь события и что-нибудь случалось, жизнь походила на пучок пеньки, которую невозможно распутать. Вот и приходится ломать голову, с кого, с какого события начинать повествование.

Случилось так, что в один прекрасный день из-за тысячи ли, маленький, ничтожный, как горчичное зернышко, человечек, имеющий лишь отдаленные родственные связи с семьей Цзя, является во дворец Жунго. И пусть даже с него приходится начинать рассказ, все равно это даст нам в руки некую путеводную нить.

Семья, к которой принадлежал этот человек, носила фамилию Ван. Они были местными уроженцами, их дед служил мелким чиновником в столице и когда-то был знаком с дедом Фын-цзе – отцом госпожи Ван. Дед, завидуя славе и могуществу семьи Ван и желая извлечь выгоду, причислил себя к ее родственникам и сумел доказать, что он является племянником отца госпожи Ван. О существовании отдаленной родни не знал никто, кроме старшего брата госпожи Ван – отца Фын-цзе да самой госпожи Ван, которая находилась тогда в столице и случайно об этом услышала.

Сам дед давно покинул этот мир, а его единственный сын по имени Ван Чэн разорился и переехал жить в деревню. Потом и Ван Чэн умер, оставив после себя сына, которого в детстве звали Гоу-эр. Гоу-эр женился на девушке из семьи Лю, и она родила ему сына, которого назвали Бань-эр, и дочь – Цин-эр. Семья состояла из четырех человек, занимались они земледелием.

Так как Гоу-эр целыми днями работал, а его жена, урожденная Лю, занималась домашними делами, за детьми присматривать было некому, и Гоу-эр решил взять к себе в дом тещу – старуху Лю, которую все попросту называли бабушкой.

Бабушка Лю была вдовой, сыновей не имела и жила исключительно на те доходы, которые приносили ей два му тощей земли. Как же ей было не согласиться, если зять брал ее к себе?! Поселившись в доме, она стала усердно помогать дочери и зятю.

Когда окончилась осень и наступила зима с морозами, в доме еще не успели к ней подготовиться. Гоу-эр был крайне озабочен, выпил с горя несколько чашек вина и стал искать, на ком бы сорвать свой гнев. Жена не осмеливалась перечить ему, но бабушка Лю не утерпела и стала его упрекать:

– Ты уж, зятюшка, не прогневайся, что вмешиваюсь. Говоря по правде, кто из нас, деревенских, когда-нибудь ел вдоволь?! А ты еще мальчишкой привык за счет родителей пить и есть, сколько тебе вздумается, и сейчас, как появятся у тебя деньжата, смотришь на голову и не видишь хвоста, а нет денег – ни за что ни про что злишься и строишь из себя важного вельможу! Мы живем за городом, но все равно, что у ног Сына Неба. Ведь здесь, в столице, вся земля вымощена деньгами, да вы не умеете их брать! А дома устраиваете скандалы.

– А ты, старуха, только и знаешь, что сидеть на кане да молоть чушь! – буркнул Гоу-эр. – Прикажешь заниматься грабежом?

– Кто тебя посылает грабить? – проговорила бабушка Лю. – Было бы лучше, если б мы вместе пораскинули умом да нашли выход. Ты что думаешь, деньги сами потекут к тебе в карман?

– Если б это было возможно, чего бы я ждал до сих пор! – с холодной усмешкой произнес Гоу-эр. – Из моих родственников никто не служит сборщиком налогов, друзей-чиновников у меня тоже нет, что ж тут можно придумать?! А если б даже и были, не думаю, чтобы они захотели чем-нибудь помочь.

– Вот и не так, – возразила бабушка Лю. – «Человек предполагает, а Небо располагает». Давай поразмыслим, а там с помощью всемогущего Будды и счастливой судьбы, может быть, чего-нибудь и добьемся. Мне пришла в голову мысль. Когда-то твои предки были связаны с семьей Ван из Цзиньлина. Еще двадцать лет назад Ваны хорошо к вам относились, но вы все упорствуете, не хотите поддерживать с ними отношения, и, само собой, они отдалились. Я помню, как мы с дочкой у них однажды были! Уж очень у них вторая барышня приветлива: с людьми умеет обращаться и не зазнается. Она вышла замуж за второго господина Цзя Ляня из дворца Жунго. Говорят, теперь она еще больше стала жалеть бедных и помогать старым, любит одаривать монахов и делать пожертвования в монастыри. Дом Ванов поднялся до высоких чинов, но я думаю, что вторая барышня нас не забыла. Почему тебе не пойти к ним? Может, она вспомнит прошлое, и нам будет польза. Нужно, чтобы она лишь проявила доброту: пусть оторвет от себя хоть волосок, для нас он будет толще поясницы!

– Поёшь ты красиво, мама! – вмешалась дочь. – Но только как могут такие, как мы, подойти к их привратнику? Боюсь, он не захочет даже доложить о нас. Стоит ли лезть на рожон?

Однако Гоу-эр горел таким желанием добиться богатства, что, едва услышал речи своей тещи, сердце его учащенно забилось.

– Раз бабушка так говорит и раньше видела старую госпожу, – рассудил он, – почему бы ей самой не пойти завтра и не разузнать, что и как?

– Ах-и-ах! – сказала бабушка. – Верно говорят: «В ворота знатной семьи пройти не легче, чем переплыть море»! Что я собой представляю? Меня там никто не знает, и если я пойду, пользы не будет.

– Пустяки, я дам тебе совет! – воскликнул Гоу-эр. – Сначала разыщи их слугу Чжоу, которого госпожа Ван, выходя замуж, взяла с собой из дому. Если ты с ним повидаешься, он поможет тебе. Ведь господин Чжоу когда-то вел дела с моим отцом и был его другом.

– Это так, – согласилась бабушка Лю. – Но я давно там не была и не знаю, как у них дела. Конечно, тебе в таком виде не стоит туда являться, да и жене твоей не в чем показаться людям, так что, видимо, придется пойти мне, старухе, и Бань-эра с собой прихватить. Повезет – всем будет удача.

В тот вечер они обо всем договорились.

На следующее утро, как только забрезжил рассвет, бабушка Лю встала, причесалась, умылась и наказала Бань-эру, как он должен вести себя. Шестилетний мальчуган, услышав, что его берут в город, был согласен на все.

Держа Бань-эра за руку, бабушка Лю пришла с ним на ту улицу, где находились дворцы Жунго и Нинго. Возле каменных львов у ворот дворца Жунго стояли паланкины и лошади, и бабушка Лю не осмелилась приблизиться. Она сделала Бань-эру два-три наставления и нерешительно направилась к боковой калитке. Здесь она увидела нескольких людей, которые с важным видом сидели у входа и от нечего делать точили лясы.

– Желаю вам всяческого счастья, господа! – подковыляв к ним, произнесла бабушка Лю.

– Ты куда? – смерив ее пристальным взглядом, спросили те.

– Мне нужен господин Чжоу Жуй, слуга из дома здешней госпожи, – улыбнулась бабушка Лю. – Может быть, кто-нибудь из вас будет так добр и попросит его выйти?

Никто из сидящих не обратил внимания на просьбу старухи, лишь после некоторого молчания один из них сказал:

– Постой у того угла, скоро из их дома кто-нибудь выйдет.

– Какая надобность задерживать ее, – вмешался в разговор один старик и, обращаясь к бабушке Лю, добавил: – Господин Чжоу ушел куда-то в южном направлении, дома осталась его жена. Живут они на другой половине дворца, зайди с задней улицы и там спроси!

Бабушка Лю поблагодарила старика, взяла Бань-эра за руку и направилась к задним воротам дворца Жунго.

У ворот отдыхало несколько лоточников, толпились торговцы снедью, игрушечники, между ними шныряло десятка два-три мальчишек, стоял невообразимый шум и гам.

– Скажи-ка, братец, госпожа Чжоу дома? – спросила бабушка Лю, остановив одного из мальчишек.

– Какая госпожа Чжоу? – лукаво подмигнув, осведомился мальчишка. – У нас их несколько – какую вам надо?

– Жену того самого слуги, что из дома здешней госпожи.

– Ах, эту! – воскликнул мальчишка. – Идемте со мной!

Он повел старушку во двор и указал рукой на дом, стоявший у дворцовой стены.

– Вот, – сказал он и затем крикнул: – Матушка Чжоу, тебя ищет почтенная старушка!

– Кто такая? – тотчас же отозвалась жена Чжоу Жуя, торопливо выходя из дому.

Бабушка Лю двинулась ей навстречу и с улыбкой приветствовала ее:

– Тетушка Чжоу! Как поживаете?

Жена Чжоу Жуя всматривалась в нее, что-то припоминая, потом вдруг на губах ее появилась улыбка.

– Это ты, бабушка Лю? – воскликнула она. – Здравствуй! Подумай только, несколько лет мы с тобой не видались, и я тебя совсем забыла! Входи, пожалуйста!

– Вы, как и все знатные люди, обо многом забываете, – заметила бабушка Лю, следуя за ней. – Где уж вам помнить о нас?!

Разговаривая, они вошли в комнату. Служанка жены Чжоу Жуя подала чай.

– Это Бань-эр такой большой? – удивилась жена Чжоу Жуя.

Поболтав с гостьей, она осведомилась, как попала сюда бабушка Лю – просто заглянула по пути или пришла по какому-нибудь делу.

– Собственно, пришла вас навестить, – отвечала бабушка Лю, – да справиться о здоровье старой госпожи. Если сможете провести меня к ней – хорошо; не сможете – тогда просто передайте от меня поклон.

Услышав это, жена Чжоу Жуя отчасти догадалась о цели прихода бабушки Лю. И лишь потому, что некогда ее муж благодаря помощи отца Гоу-эра успешно выиграл дело с покупкой земли, а сейчас бабушка Лю оказалась в таком положении, она сочла неудобным отказывать старухе; кроме того, она не прочь была показать бабушке Лю влияние и уважение, которыми пользовалась в доме.

– Разве можно отказать в лицезрении Будды богомольцу, пришедшему с искренними намерениями?! – улыбнулась она. – Откровенно говоря, я не ведаю приемом гостей и всех, приходящих по делам. У нас здесь каждый занимается своим делом. Мой муж собирает только арендную плату, а в свободное время сопровождает молодых господ, когда они выходят из дому. Я же сопровождаю только старых господ. Поскольку ты родственница госпожи и считаешь меня человеком достойным доверия, я нарушу обычай и замолвлю за тебя словечко. Только хочу тебя предупредить об одном: у нас теперь совсем не так, как было лет пять назад. Сама госпожа уже делами не занимается, всем хозяйством управляет вторая госпожа Цзя Лянь. Ты представляешь себе, кто эта вторая госпожа Цзя Лянь? Племянница госпожи, дочь ее старшего брата по материнской линии. Ее детское имя – Фын-цзе.

– Так это, оказывается, она? – воскликнула бабушка Лю. – Вот замечательно! Я давно говорила, что из нее выйдет толк! Нельзя ли мне сегодня с ней повидаться?

– Само собой, – согласилась жена Чжоу Жуя. – Нынче, если к нам приходят гости, только барышня Фын-цзе их принимает. Тебе даже лучше встретиться с ней, а не с самой госпожой – тогда ты сможешь считать, что приходила не зря.

– Амитофо! – произнесла бабушка Лю. – Теперь все зависит от вас, тетушка!

– Да что ты, бабушка! – возразила жена Чжоу Жуя. – Верно говорится в пословице: «Помоги людям, и они тебе помогут». Только делай так, как я тебе говорю, а мне от этого хлопот никаких.

Жена Чжоу Жуя тут же послала девочку-служанку осторожно разузнать, подавали ли обед старой госпоже.

Пока служанки не было, женщины продолжали беседу.

– Ведь барышне Фын-цзе нынче, наверное, исполнилось лет восемнадцать-девятнадцать, – говорила бабушка Лю. – Редко кто может в таком возрасте вести хозяйство такой огромной семьи!

– Ах, бабушка, не знаю, что и сказать тебе, – ответила жена Чжоу Жуя. – Госпожа Фын-цзе и вправду молода годами, но управляется с такими делами, что не каждому взрослому под силу! И какая она красавица! Мало того, что привлекательна, еще и на язык остра! Поставь тут сразу хоть десять мужчин, умеющих поговорить, все равно она их переговорит! Погоди, увидишься с ней – сама убедишься. Одно плохо – чересчур она строга со слугами.

Тут вернулась девочка-служанка и сообщила жене Чжоу Жуя:

– Старой госпоже подали обед в ее комнату, а вторая госпожа Фын-цзе находится в комнате у госпожи.

Услышав это, жена Чжоу Жуя встала и заторопила бабушку Лю:

– Скорее идем! Она свободна только во время обеда. Уж лучше мы там немного ее подождем. Стоит чуть опоздать, как к ней начнут приходить с разными делами, и не удастся поговорить. А если она ляжет отдыхать, тогда и подавно ничего не выйдет.

Женщины сошли с кана, оправили на себе одежду, бабушка Лю сделала еще несколько наставлений Бань-эру и следом за женой Чжоу Жуя поплелась к дому, где жил Цзя Лянь.

Оставив старушку ожидать, жена Чжоу Жуя обогнула каменный экран перед воротами и скрылась во дворе. Зная, что Фын-цзе еще не приходила, она сначала разыскала ее доверенную служанку по имени Пин-эр, рассказала ей о бабушке Лю и в заключение добавила:

– Старушка пришла издалека, чтобы узнать о здоровье госпожи. В прежние годы госпожа часто ее принимала, поэтому я и осмелилась привести ее сюда. Когда придет вторая госпожа, я ей все подробно расскажу, – надеюсь, она не прогневается на меня за мою дерзость.

– Что ж, пусть войдет и посидит здесь, – после некоторого раздумья решила Пин-эр.

Жена Чжоу Жуя вышла и вскоре привела бабушку Лю и Бань-эра. Когда они взошли на крыльцо, девочка-служанка откинула перед ними ярко-красную дверную занавеску. Едва бабушка Лю переступила порог зала, в лицо ей пахнул какой-то неведомый аромат, и ей показалось, будто она плавает в облаках.

Вещи, стоявшие в зале, сверкали одна ярче другой, их блеск ослеплял глаза: от него кружилась голова и рябило в глазах. Бабушка Лю только одобрительно кивала головой, причмокивала губами да поминала Будду.

Миновав зал, они попали в комнату, расположенную в восточной стороне дома, где находилась спальня дочери Цзя Ляня. Пин-эр, стоявшая возле кана, окинула бабушку Лю внимательным взглядом, поздоровалась с ней и предложила сесть.

При виде Пин-эр, одетой в шелка, украшенной золотыми и серебряными украшениями и прекрасной, как цветок, бабушка Лю решила, что это и есть Фын-цзе, и уже хотела назвать ее «уважаемой госпожой», как жена Чжоу Жуя сказала:

– Это барышня Пин-эр.

Только услышав, что Пин-эр в ответ назвала жену Чжоу Жуя «матушкой Чжоу», старушка поняла, что перед нею всего лишь служанка, пользующаяся доверием своей госпожи.

Предложив бабушке Лю и Бань-эру сесть на кан, Пин-эр и жена Чжоу Жуя присели напротив их. Служанки тотчас подали чай.

Вдруг бабушка Лю услышала шум и шипение, словно кто-то просеивал муку через сито, и она невольно стала оглядываться по сторонам. В глаза ей бросился какой-то ящик, висевший на колонне, а под ним – похожий на весовую гирю предмет, который все время равномерно раскачивался.

«Что это? – подумала про себя бабушка Лю. – Для чего этот ящик?»

Пока она дивилась, неожиданно раздался звук «дан-н», словно ударили в медный колокол, и бабушка Лю испуганно вытаращила глаза. Но тут же последовало еще восемь или девять ударов.

Ей захотелось спросить, что все это значит, но она заметила, что служанки вдруг засуетились, забегали, послышались возгласы:

– Госпожа идет!..

Пин-эр и жена Чжоу Жуя проворно встали, предупредив бабушку Лю:

– Сиди пока здесь. Когда нужно будет, мы тебя позовем.

С этими словами они поспешили навстречу госпоже.

Затаив дыхание, бабушка Лю прислушивалась к голосам, доносившимся из-за двери. Ей показалось, что десять или двадцать женщин, шурша шелковыми платьями и юбками, смеясь и разговаривая между собой, прошли через зал и скрылись в боковой комнате. Затем появились еще три женщины с темно-красными лаковыми ларцами в руках и остановились неподалеку от входа в ту комнату, где сидела бабушка Лю. С противоположной стороны зала послышался голос: «Подавайте!» Все сразу исчезли, осталось лишь несколько служанок, разносивших чай.

Наступила мертвая тишина. Через некоторое время две женщины внесли столик, уставленный мясными и рыбными блюдами, и поставили его на кан. Некоторые чашки и тарелки на нем были нетронутыми, из других взято понемногу.

При виде кушаний Бань-эр раскапризничался, заявил, что хочет мяса, и бабушка вынуждена была дать ему шлепка.

Вдруг в дверях появилась улыбающаяся жена Чжоу Жуя и рукой поманила бабушку Лю. Та быстро спустилась с кана и вышла в зал. Жена Чжоу Жуя что-то прошептала ей на ухо, и бабушка Лю заковыляла к дверям комнаты на противоположной стороне.

Перед дверью на медных крючках висела мягкая узорчатая занавеска, в глубине комнаты под окном, выходящим на южную сторону, находился кан, застланный красным ковром, а на нем, у восточной стены, лежала подушка, какие обычно подкладывают под спину, подушка для сидения, матрац, сверкавший золотым шитьем, и серебряная плевательница.

Фын-цзе в соболиной шапочке Чжао-цзюнь, в темно-зеленой шелковой на беличьем меху шубке с жемчужным поясом, в отороченной горностаем темно-красной креповой юбке, густо нарумяненная и напудренная, сидела в комнате и бронзовыми щипцами разгребала золу в жаровне для согревания рук. Возле кана стояла Пин-эр с лаковым чайным подносом в руках, на котором была лишь одна маленькая чашечка с крышкой.

Не поднимая головы и по-прежнему занимаясь разгребанием золы, Фын-цзе медленно спросила:

– Еще не пригласили?

Она подняла голову и протянула руку, чтобы взять чай с подноса. И в тот же момент заметила, что перед нею стоят старуха и мальчик, которых привела жена Чжоу Жуя. Фын-цзе сделала движение, собираясь встать. Лицо ее сразу приняло ласковое выражение, она поинтересовалась здоровьем бабушки Лю, а затем повернула голову и недовольным тоном сказала жене Чжоу Жуя:

– Что же ты сразу мне не сказала!

Бабушка Лю несколько раз низко поклонилась и осведомилась, как чувствует себя уважаемая госпожа.

– Сестра Чжоу, поддержи ее, пусть она не кланяется, – попросила Фын-цзе. – Ведь я с ней незнакома, не знаю, кем она мне приходится по старшинству, и даже не решаюсь именовать ее!

– Это та самая бабушка, о которой я только что вам докладывала, – поспешно сказала жена Чжоу Жуя.

Фын-цзе кивнула головой.

Бабушка Лю присела на край кана, а Бань-эр спрятался у нее за спиной, и никакими уговорами нельзя было заставить его выйти оттуда и поклониться.

– Оказывается, родственники не очень охотно поддерживают с нами связь, – с улыбкой заметила Фын-цзе. – Те, кто в курсе дела, говорят, что вы нас недолюбливаете, поэтому не хотите к нам приходить. Те же, кто ничего не понимает, уверяют, что это мы относимся с пренебрежением к вам.

Еще раз помянув про себя Будду, бабушка Лю сказала:

– Нам дома и так тяжело приходится, денег на дорогу нет, когда нам думать о визитах?! Сюда ходить – только унижать вас да себя ставить в смешное положение перед слугами.

– Ты нас обижаешь, бабушка, – улыбнулась Фын-цзе. – Мы ведь люди бедные, живем только славой предков. Кто из нас имеет что-нибудь? Наше богатство – только видимость! Недаром пословица гласит: «При императорском дворе всегда найдется три ветви бедных родственников». А что уж говорить о нас с вами?! Ты докладывала госпоже? – внезапно спросила Фын-цзе, обращаясь к жене Чжоу Жуя.

– Ждала ваших указаний, – ответила та.

– Поди погляди, – наказала ей Фын-цзе. – Если там кто-либо есть, не говори ничего, а если госпожа одна – доложи ей и послушай, что она скажет.

Жена Чжоу Жуя почтительно кивнула и вышла.

Между тем Фын-цзе велела дать Бань-эру фруктов, и едва успела спросить бабушку Лю о кое-каких пустяках, как появилась целая толпа экономок с разными хозяйственными делами. Пин-эр доложила об этом Фын-цзе.

– Я занята с гостями, – ответила Фын-цзе, – пусть приходят вечером. Если у них что-нибудь особо важное, впусти!

Пин-эр вышла, но через минуту вернулась обратно:

– Я опросила их – ничего важного нет. Я их пока отпустила.

Фын-цзе одобрительно кивнула.

Вскоре вернулась жена Чжоу Жуя и обратилась к Фын-цзе:

– Госпожа говорит: «Сегодня у меня нет времени. Пусть примет вторая госпожа – все равно. Премного благодарна за внимание. Если бабушка пришла по какому-нибудь делу – пусть скажет второй госпоже».

– Нет, нет, – заторопилась старушка. – Я просто хотела повидаться с госпожой да со второй госпожой – ведь это долг родственников.

– Нечего сказать – ладно, – вставила жена Чжоу Жуя. – А если есть – говори второй госпоже, это все равно что обратиться к самой госпоже.

С этими словами она подмигнула бабушке Лю. Старушка покраснела. Она уже раскаивалась, что пришла, но делать было нечего, и, собравшись с духом, она произнесла:

– Откровенно, мне не следовало ничего говорить, поскольку я попала сюда впервые. Но так как я пришла издалека, все же придется сказать…

Тут ее прервал голос служанки, донесшийся от вторых дверей:

– Пришел молодой господин из восточного дворца Нинго.

– Погоди! – махнув рукой бабушке Лю, сказала Фын-цзе и вслед за тем спросила: – Это ты?

Заскрипели сапоги, и в двери показался стройный юноша лет семнадцати-восемнадцати с прекрасным, чистым лицом, в роскошной одежде и расшитом головном уборе. На нем была легкая шубка, подпоясанная драгоценным поясом.

Бабушка Лю не знала, нужно ли ей встать, хотелось спрятаться, но было некуда.

– Сиди, – спокойно сказала ей Фын-цзе, – это мой племянник.

Бабушка Лю робко подвинулась на край кана.

Цзя Жун, осведомившись о здоровье Фын-цзе, обратился к ней со словами:

– Отец прислал меня к вам с просьбой, тетя! Завтра у нас будут важные гости, и он просит у вас на время стеклянную ширму, которую прислала вам жена дяди. Как только гости уйдут, мы вам ее вернем.

– Опоздал, – усмехнулась Фын-цзе, – я еще вчера ее отдала.

Цзя Жун, хихикая, оперся коленями о край кана и стал просить:

– Тетушка, не откажите в просьбе, а то отец опять скажет, что я не умею разговаривать с людьми, и задаст мне трепку. Пожалейте меня, добрая тетя!

– Что вы ни увидите, все вам надо! – засмеялась Фын-цзе. – Прямо хоть ничего не показывай, не то потом покоя не будет!

– Умоляю вас, тетя, сделайте милость! – продолжал упрашивать Цзя Жун.

– Ладно! – уступила Фын-цзе. – Но если разобьешь – берегись!

Она приказала Пин-эр принести ключ от верхней комнаты и позвать служанок, чтобы они помогли Цзя Жуну отнести ширму.

– Я привел своих людей! – просияв от радости, сказал Цзя Жун. – Не беспокойтесь, они не разобьют!

С этими словами Цзя Жун бросился к выходу. Словно о чем-то вспомнив, Фын-цзе крикнула ему вслед:

– Цзя Жун, вернись!

Несколько голосов за окном тотчас же подхватило:

– Господина Цзя Жуна просят вернуться!

Цзя Жун с веселым видом вернулся обратно и стал ждать, что ему прикажут. Фын-цзе неторопливо прихлебывала чай, долго о чем-то думала, потом вдруг залилась румянцем и улыбнулась:

– Ну ладно, иди! Поговорим после ужина. У меня люди, да и я устала.

Цзя Жун кивнул и, еле сдерживая улыбку, удалился.

Бабушка Лю после этого немного успокоилась и сказала:

– Я привела твоего племянника. Отец его голодает, сейчас наступили холода, и пришлось обратиться к тебе. Как тебя отец учил? – Она вдруг с ожесточением ткнула Бань-эра в бок и добавила: – За чем он нас послал? Только и знаешь, что есть фрукты!

С первых же слов старушки Фын-цзе поняла, что она не умеет вести учтивые разговоры.

– Можешь не объяснять, я все поняла, – прервала она старуху, а затем, обращаясь к жене Чжоу Жуя, спросила: – Бабушка уже ела?

– Мы пришли сюда спозаранку, – поторопилась вставить бабушка Лю, – откуда у нас могло быть время поесть!

– Живо накормите ее! – распорядилась Фын-цзе.

Жена Чжоу Жуя тотчас накрыла в восточной комнате стол и повела туда бабушку Лю и Бань-эра.

– Сестра Чжоу, угости их получше, – напутствовала Фын-цзе, – жаль, что я не могу составить им компанию.

Через некоторое время она снова позвала жену Чжоу Жуя и спросила:

– Ты докладывала госпоже? Что она говорит?

– Госпожа говорит, что дело не в том, что они наши родственники, а в том, что когда-то их дед служил с нашим старым господином и они были друзьями, – ответила жена Чжоу Жуя. – Только в последние годы они не поддерживали с нами никаких связей. Но так как в прежние времена они никогда не уходили от нас с пустыми руками, то и сейчас, когда бабушка пришла с добрыми намерениями, надо быть внимательнее к ней. Если же она явилась по какому-нибудь делу, госпожа велит вам самой распорядиться.

– Странно все же, – выслушав ее, недоверчиво произнесла Фын-цзе. – Если они наши родственники, почему я даже с виду их не знаю?

Пока между ними происходил этот разговор, бабушка Лю успела поесть и вновь появилась в комнате с Бань-эром. Облизываясь и причмокивая губами, она без конца благодарила Фын-цзе.

– Ладно, – засмеялась Фын-цзе, – садись и послушай, что я тебе скажу. Я знаю, что вам надо. Если уж говорить по-родственному, нам не следовало ждать, пока вы к нам придете, а самим о вас позаботиться. Только вот у нас в доме без того дел много, госпожа уже в летах и всего, разумеется, упомнить не может. Сейчас хозяйством ведаю я, но и я не всех родственников знаю. К тому же лишь со стороны кажется, будто мы живем роскошно, на самом деле никто не знает, что и у богатых бывают большие затруднения, только об этом приходится молчать, так как все равно никто не поверит. Но раз уж ты пришла издалека и разговариваешь со мной впервые, я не могу отпустить тебя с пустыми руками. К счастью, двадцать лян серебра, которые мне вчера дала госпожа на одежду служанкам, еще не тронуты, и ты можешь взять их, если тебе этого не покажется слишком мало, и израсходовать по своему усмотрению.

Сначала, когда Фын-цзе повела речь о затруднениях, бабушка Лю совсем потеряла надежду что-либо получить, но, услышав, что ей дают двадцать лян серебра, вся засияла от радости.

– Мы тоже знаем, что такое затруднения, – вставила она. – Но только есть верная пословица: «Самый тощий верблюд все же больше лошади». Как там ни говорите, а если вы оторвете от себя один волосок, он все равно окажется толще нашей поясницы!

Жена Чжоу Жуя, стоявшая рядом и слушавшая грубые, неуклюжие выражения бабушки Лю, тайком делала ей знаки замолчать.

Фын-цзе, не слушая излияний старухи, приказала Пин-эр принести вчерашний сверток с серебром, взять еще связку монет и все это отдать бабушке Лю.

– Эти двадцать лян, – сказала Фын-цзе, – истрать на покупку зимней одежды детям. Заходи в свободное время – так будет по-родственному. Ну ладно, уже поздно, не стану тебя задерживать. Передай от меня поклон всем вашим!

С этими словами она встала. Бабушка Лю, рассыпаясь в благодарностях, вышла из комнаты следом за женой Чжоу Жуя.

– Матушка ты моя! – начала возмущаться жена Чжоу Жуя. – Пришла к ней, а сама-то и сказать ничего толково не умеешь! Не успела рот раскрыть, как сразу «твой племянник». Я тебе скажу прямо, даже если ты и обидишься: пусть это был бы хоть ее родной племянник, все равно следовало выражаться повежливее. Настоящий ее племянник – это господин Цзя Жун, а этот откуда еще выскочил?

– Ах, тетушка, – засмеялась бабушка Лю, – когда я ее увидела, сразу растерялась! Где там было думать о вежливых выражениях?!

Разговаривая между собой, обе женщины вернулись в дом Чжоу Жуя и посидели еще немного. Бабушка Лю хотела оставить жене Чжоу Жуя один лян серебра на гостинцы детям, но жена Чжоу Жуя наотрез отказалась его взять.

Бабушка Лю еще раз поблагодарила ее и наконец ушла тем же путем, каким пришла.

Если вы не знаете о том, что произошло дальше, загляните в следующую главу.

Глава седьмая, повествующая о том, как Цзя Лянь развлекался с женой, когда принесли цветы, и как Бао-юй во дворце Нинго познакомился с Цинь Чжуном

Проводив бабушку Лю, жена Чжоу Жуя отправилась к госпоже Ван, но ее не оказалось дома. Служанки сказали, что она ушла к тетушке Сюэ.

Жена Чжоу Жуя вышла через восточную калитку, миновала восточный дворик и направилась во «двор Душистой груши». Подойдя к воротам, она увидела на крыльце дома служанку госпожи Ван по имени Цзинь-чуань, которая играла с какой-то девочкой.

При виде жены Чжоу Жуя они сразу умолкли, понимая, что она пришла о чем-то доложить госпоже.

Жена Чжоу Жуя осторожно приподняла занавеску на дверях и увидела госпожу Ван, которая сидела напротив тетушки Сюэ и беседовала с нею о семейных делах.

Жена Чжоу Жуя не посмела потревожить женщин и незаметно прошла внутрь дома. Бао-чай, одетая по-домашнему, с собранными в узел на макушке густыми волосами, сидела на краю кана, склонившись над столиком, и вместе со служанкой Ин-эр переснимала узоры для вышивания. При появлении жены Чжоу Жуя она опустила кисть и с улыбкой сказала:

– Садитесь, пожалуйста, сестра Чжоу.

– Как вы себя чувствуете, барышня? – тоже улыбаясь, осведомилась жена Чжоу Жуя и присела на кан. – Уже несколько дней я замечаю, что вы не приходите к нам. Не обидел ли вас старший брат Бао-юй?

– Что вы! Что вы! – засмеялась Бао-чай. – Просто ко мне вернулась старая болезнь, и пришлось два дня полежать.

– В самом деле? – спросила жена Чжоу Жуя. – Чем же вы больны, барышня? Надо сейчас же позвать лекаря! Ведь заболеть в детстве – не шутка!

– Ох, не напоминайте! – махнула рукой Бао-чай. – И каких только врачей ни приглашали, каких только лекарств я ни пила, а улучшения никакого – только деньги зря потратили. И вдруг случайно попал в наши края один монах, умеющий исцелять от всяких неизвестных болезней. Его пригласили ко мне, он осмотрел меня и сказал, что это горячка, которую я принесла из чрева матери, но, так как я в прежней своей жизни была здорова, болезнь для меня не опасна. А от пилюль, добавил он, пользы не будет. Затем он дал мне рецепт какого-то чудесного порошка и целебного настоя, которым порошок надо запивать, и поручился, что, если это лекарство один раз выпить во время приступа, все сразу пройдет. И как ни странно – его средство помогло!

– Вы не запомнили этот рецепт? – спросила жена Чжоу Жуя. – Мы бы тоже записали его на случай, если кому-нибудь понадобится. Может быть, кто заболеет такой же болезнью, так мы сможем сделать доброе дело.

– Уж лучше бы вам и не спрашивать о рецепте, – проговорила Бао-чай. – Он такой сложный, что, пока приготовишь лекарство, можно несколько раз умереть! Правда, снадобий, которые входят в состав этого лекарства, немного, и имеются они повсюду, но достать их трудно – тут, как говорится, должна быть «удача». Прежде всего, надо собрать двенадцать лян тычинок и пестиков белого пиона, распускающегося весной, двенадцать лян тычинок и пестиков цветка белой лилии, распускающейся летом, двенадцать лян тычинок и пестиков цветка белого лотоса, распускающегося осенью, и двенадцать лян тычинок и пестиков цветка сливы, распускающейся зимой. На следующую весну во время Чунь-фын нужно высушить эти тычинки и пестики, смешать с лекарством и растереть в порошок. Затем еще необходимо двенадцать цяней[39] дождевой воды, собранной в период Юй-шуй…

– Ай-я-я! – засмеялась жена Чжоу Жуя. – На все это потребуется не меньше трех лет! Ну а как быть, если в период Юй-шуй не будет дождя?

– В том-то и дело! Откуда вовремя взять дождь? – с улыбкой согласилась Бао-чай. – Тогда придется ждать следующего года. Кроме того, требуется еще двенадцать цяней росы, которая выпадает в период Бай-лу, двенадцать цяней инея в период Шуан-цзян да двенадцать цяней снега, выпавшего в период Сяо-сюэ. Все эти четыре вида воды надо слить вместе, развести в ней порошок, потом скатать пилюли величиною с глаз дракона, положить их в старый фарфоровый кувшин и зарыть в землю под корнями цветов. Как только начинается приступ, надо проглотить одну пилюлю, запив ее отваром из кипариса.

– Амитофо! – воскликнула жена Чжоу Жуя. – Тут и в самом деле умереть можно! Всего этого и за десять лет, пожалуй, не соберешь!

– Мне все-таки посчастливилось достать все необходимое и кое-как составить лекарство! – сказала Бао-чай. – Я привезла его с собой сюда и закопала под грушей.

– Как называется это лекарство? – снова спросила жена Чжоу Жуя.

– Тот монах сказал мне, что называется оно «пилюли холодного аромата», – ответила Бао-чай.

– Каковы признаки болезни?

– Особых признаков нет – просто начинается кашель, – пояснила Бао-чай. – Стоит проглотить одну пилюлю, и все проходит.

Жена Чжоу Жуя хотела спросить еще о чем-то, но в этот момент послышался голос госпожи Ван:

– Кто здесь?

Жена Чжоу Жуя тотчас отозвалась, вышла к госпоже Ван и доложила ей о том, как приняли бабушку Лю.

Госпожа Ван молчала, поэтому жена Чжоу Жуя немного подождала и уже собралась уходить, как вдруг к ней обратилась тетушка Сюэ:

– Погоди немного, я тебе кое-что дам – отнесешь, – сказала она и позвала: – Сян-лин!

Зашуршала занавеска, и на пороге появилась та самая девочка, которая на крыльце играла с Цзинь-чуань в тот момент, когда пришла жена Чжоу Жуя.

– Вы меня звали, госпожа? – спросила она.

– Дай сюда цветы, что в той шкатулке, – велела ей тетушка Сюэ.

Сян-лин тотчас почтительно поднесла ей маленькую обтянутую парчой шкатулочку.

– Это новые образцы цветов из тонкого шелка, которые недавно сделали при дворе, – пояснила тетушка Сюэ. – Здесь ниткой связано в пучок двенадцать штук. Вчера мне пришло в голову, что они лежат без толку и только портятся. Лучше отдать их сестрам – пусть носят. Хотела послать еще вчера, но потом позабыла. Раз уж ты пришла, захвати их! У вас там три барышни, ты каждой дай по два цветка, а из шести оставшихся два отдашь барышне Линь Дай-юй и четыре отнесешь Фын-цзе.

– Оставьте для Бао-чай, – напомнила ей госпожа Ван.

– Ах, госпожа, – сказала тетушка Сюэ, – Бао-чай какая-то странная: не любит ни цветов, ни пудры.

Жена Чжоу Жуя взяла шкатулку и вышла из дому. Цзинь-чуань сидела на прежнем месте и грелась на солнце.

– Так Сян-лин и есть та самая служанка, которую купили перед отъездом в столицу? – спросила у нее жена Чжоу Жуя. – Это из-за нее был суд по делу об убийстве?

– А то как будто из-за кого другого! – неохотно ответила Цзинь-чуань.

В это время, хихикая, подошла Сян-лин. Жена Чжоу Жуя взяла ее за руку, внимательно оглядела с головы до ног, а затем обратилась к Цзинь-чуань и сказала:

– С виду она чем-то напоминает жену господина Цзя Жуна из восточного дворца Нинго.

– То же самое и я говорила, – подтвердила Цзинь-чуань.

– Где твои родители? – спросила у Сян-лин жена Чжоу Жуя. – Сколько тебе было лет, когда ты попала в семью Сюэ? Откуда ты родом?

– Я ничего не помню, – в ответ покачала головой Сян-лин.

Жена Чжоу Жуя и Цзинь-чуань вздохнули. Затем жена Чжоу Жуя отправилась на внутреннюю половину дворца Жунго, где жила госпожа Ван.

Не так давно матушка Цзя заявила, что с нею живет слишком много внучек, всем вместе тесно и неудобно. Оставив у себя только Бао-юя и Дай-юй, чтобы не было так скучно, она распорядилась переселить Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь во флигель рядом с домом госпожи Ван, а Ли Вань получила повеление находиться с девушками и присматривать за ними. Вот почему жена Чжоу Жуя попутно решила зайти сначала сюда.

В передней молча сидело несколько девочек-служанок, ожидая, когда их позовут. Вскоре дверная занавеска отодвинулась, и из внутренних покоев вышли Сы-ци – служанка Ин-чунь, и Ши-шу – служанка Тань-чунь, в руках у них был поднос с чайными чашками. Жена Чжоу Жуя поняла, что сестры сейчас вместе, и вошла к ним.

Ин-чунь и Тань-чунь играли в облавные шашки. Жена Чжоу Жуя поднесла им цветы и объяснила, откуда они. Девушки прервали игру, привстали, поблагодарили ее и велели служанкам принять подарок.

– Четвертой барышни Си-чунь нет дома? – спросила жена Чжоу Жуя. – Она, наверное, у старой госпожи?

– А разве ее нет в той комнате? – удивились служанки.

Жена Чжоу Жуя прошла в боковую комнату и увидела Си-чунь, которая о чем-то болтала с Чжи-нэн, монашенкой из буддийского монастыря Шуйюэ. При появлении женщины Си-чунь осведомилась о причине ее прихода. Жена Чжоу Жуя открыла перед ней шкатулку.

– Я только что говорила Чжи-нэн, что завтра тоже обрею себе голову и вместе с нею уйду в монастырь, – засмеялась Си-чунь. – И тут как раз присылают цветы! Если бы я уже обрила голову, как бы я их носила?

При этих словах все засмеялись. Си-чунь приказала служанке принять цветы.

– Ты давно ли здесь? – спросила у Чжи-нэн жена Чжоу Жуя. – Куда девалась твоя настоятельница, эта «Лысая греховодница»?

– Мы пришли рано поутру, – ответила Чжи-нэн. – Моя настоятельница повидалась с госпожой, а затем отправилась к почтенному господину Юю, велев мне дожидаться ее здесь.

– Пятнадцатого числа вы получили приношения на благовонные курения? – снова обратилась к девочке жена Чжоу Жуя.

– Не знаю, – промолвила Чжи-нэн.

– Кто теперь ведает ежемесячными денежными приношениями в храмы? – неожиданно спросила Си-чунь у жены Чжоу Жуя.

– Юй Синь, – ответила та.

– Так и есть, – усмехнулась Си-чунь. – То-то я смотрю, не успела настоятельница прийти, как жена Юй Синя догнала ее, и они долго о чем-то шушукались. Наверное, по поводу денег.

Жена Чжоу Жуя еще немного побалагурила с Чжи-нэн, а затем отправилась к Фын-цзе. Следуя по узенькой тропинке, она миновала обвитую цветами решетку под окном Ли Вань, прошла через западную калитку и очутилась во дворе Фын-цзе. Здесь она заметила сидевшую на пороге зала маленькую служанку по имени Фын-эр, которая при приближении жены Чжоу Жуя махнула рукой, делая ей знак идти прямо в восточную комнату.

Жена Чжоу Жуя поняла и незаметно проскользнула в восточную комнату. Там сидела кормилица и баюкала Да-цзе.

– Вторая госпожа спит? – спросила жена Чжоу Жуя. – Наверное, ее пора будить.

Кормилица криво улыбнулась и покачала головой. В этот момент в комнате рядом послышался приглушенный смех – это был голос Цзя Ляня. Вслед за тем скрипнула дверь, появилась Пин-эр с большим медным тазом и велела одной из служанок принести воды.

Заметив в комнате жену Чжоу Жуя, Пин-эр спросила:

– Зачем вы опять пришли?

Жена Чжоу Жуя поспешно встала и протянула шкатулку.

– Принесла цветы.

Пин-эр открыла шкатулку, взяла четыре цветка и удалилась. Вскоре она вернулась с двумя цветками в руке, сначала позвала Цай-мин и велела ей отнести цветы супруге господина Цзя Жуна во дворец Нинго, а затем приказала жене Чжоу Жуя поблагодарить тетушку Сюэ за подарок.

Лишь после этого жена Чжоу Жуя отправилась к матушке Цзя. В проходном зале навстречу ей попалась дочь, наряженная и напудренная, только что приехавшая из дома своего мужа.

– Ты зачем здесь? – спросила ее женщина.

– Как поживаешь, мама? – справилась дочь. – Я долго тебя ждала, а ты все не приходила! В чем дело? Неужели ты так занята, что и домой забежать некогда? Мне надоело сидеть одной, сначала я справилась о здоровье старой госпожи, а сейчас иду к госпоже Ван. У тебя есть какие-нибудь поручения, мама? Что у тебя в руках?

– Ах, сегодня, как нарочно, пришла бабушка Лю, – с улыбкой сказала жена Чжоу Жуя. – У меня и своих дел хватает, а тут еще с ней пришлось полдня возиться. Да и госпожа Сюэ велела разнести барышням цветы, а я до сих пор никак не могу их разнести. Ты, наверное, пришла по делу?

– Ты очень догадлива, мама! – ответила дочь. – Сразу сообразила! Говоря по правде, дело вот какое: твой зять недавно подвыпил и завел ссору с людьми, а те, неизвестно каким образом, донесли на него в ямынь, будто он занимается темными делами. Теперь его собираются выслать в деревню. Вот я и пришла посоветоваться с тобой и попросить помощи. Я не знаю, к кому обратиться, кто может уладить это дело.

– Я знаю, – кивнула жена Чжоу Жуя. – Только неужели дело настолько важное, что нужно так торопиться? Иди домой и жди меня там, я отнесу цветы барышне Линь Дай-юй и мигом вернусь. У госпожи и у второй госпожи все равно сейчас нет свободного времени.

Дочь направилась к дому, но на ходу обернулась и добавила:

– Мама, приходи поскорее!

– Ладно, – бросила в ответ жена Чжоу Жуя. – Такие людишки, как вы, неопытны в делах, поэтому и волнуются!

С этими словами она вошла в дом, где жила Дай-юй.

Случилось так, что Дай-юй в комнате не оказалось, она находилась у Бао-юя, где они вместе играли в «цепь из девяти колец».

Жена Чжоу Жуя прошла туда и сказала Дай-юй:

– Барышня Линь, госпожа Сюэ прислала вам цветы.

– Какие цветы? – услышав голос жены Чжоу Жуя, торопливо спросил Бао-юй. – Дай-ка мне посмотреть!

Он протянул руку и взял шкатулку: в ней оказалось два новых шелковых искусственных цветка, какие обычно делали при императорском дворе.

Поглядев на цветы, которые Бао-юй держал в руке, и даже не притронувшись к ним, Дай-юй поинтересовалась:

– Это только мне прислали или другим барышням тоже?

– Другим я уже отнесла, – ответила жена Чжоу Жуя, – а эти два цветка – ваши.

– Я же знаю, – холодно усмехнулась Дай-юй, – пока все другие не выберут, мне не достанется.

Жена Чжоу Жуя молчала, не смея произнести ни слова.

– Сестра Чжоу, а ты зачем ходила к тетушке Сюэ? – спросил Бао-юй.

– Ваша матушка была там, и я пошла доложить кое о чем, – сказала жена Чжоу Жуя, – попутно госпожа Сюэ поручила мне отнести эти цветы.

– Что поделывает сестра Бао-чай? – поинтересовался Бао-юй. – Что это она уже несколько дней не показывается?

– Ей нездоровится, – ответила жена Чжоу Жуя.

Услышав это, Бао-юй сразу обратился к служанкам со словами:

– Кто пойдет ее навестить? Скажите, что мы с сестрицей Линь Дай-юй прислали справиться о здоровье тетушки и сестры Бао-чай. И расспросите, чем больна сестра, какое принимает лекарство. Говоря по правде, мне самому следовало бы пойти к ней, но вы уж скажите, что я только что пришел из школы и немного простудился, так что приду в другой раз.

Цянь-сюэ кивнула и вышла. Жена Чжоу Жуя тоже удалилась. Но больше об этом мы рассказывать не будем.

Надо вам сказать, что зятем жены Чжоу Жуя был Лэн Цзы-син – лучший друг Цзя Юй-цуня. Недавно он продал кое-какие старинные вещи, люди подали на него в суд, и теперь он прислал свою жену во дворец Жунго просить покровительства. Жена Чжоу Жуя, прекрасно зная о могуществе своих хозяев, не очень беспокоилась. Вечером она попросила помощи у Фын-цзе, и все мгновенно было улажено.

Когда наступило время зажигать лампы, Фын-цзе, сняв с себя украшения, пришла к госпоже Ван и доложила:

– Вещи, которые присланы нам в подарок семьей Чжэнь, я уже приняла. Ответные подарки отправлены с той же лодкой, в которой они прислали подарки.

Госпожа Ван кивнула, и Фын-цзе продолжала:

– Подарки ко дню рождения супруги Линьаньского князя тоже готовы. С кем их отправить?

– Узнай, кто меньше занят, – ответила госпожа Ван. – Выберите четырех женщин, пусть они отнесут. Зачем ты меня об этом спрашиваешь?

– Жена Цзя Чжэня приглашала меня завтра к себе, – продолжала Фын-цзе. – Предвидятся на завтра какие-нибудь дела?

– Это все равно, – проговорила госпожа Ван. – Обычно, когда она приглашает тебя вместе с нами, ты, конечно, чувствуешь себя стесненно. Поскольку сейчас она приглашает только тебя, ясно, что она делает это умышленно, чтобы ты могла свободно развлечься. Придется тебе съездить, чтобы не обидеть ее.

Фын-цзе кивнула.

О том, как Ли Вань, Тань-чунь и ее сестры навестили по обычаю вечером родителей и разошлись по своим комнатам, мы здесь рассказывать не будем.

На следующее утро Фын-цзе причесалась, умылась, доложила госпоже Ван, что уезжает, и пришла попрощаться с матушкой Цзя. Когда Бао-юй услышал, что Фын-цзе едет во дворец Нинго, ему тоже во что бы то ни стало захотелось туда. Фын-цзе пришлось согласиться и подождать, пока он переоденется. Потом они вдвоем сели в коляску и отправились во дворец Нинго.

Жена Цзя Чжэня, госпожа Ю, и жена Цзя Жуна, госпожа Цинь, в сопровождении целой толпы служанок и наложниц встретили их у вторых ворот.

Госпожа Ю немного пошутила с Фын-цзе, затем взяла за руку Бао-юя, и они вместе направились в дом отдохнуть. Госпожа Цинь подала чай.

– Зачем ты меня пригласила? – спросила Фын-цзе, обращаясь к госпоже Ю. – Может, ты хочешь меня чем-нибудь угостить? Если есть что-нибудь вкусное, подавай сразу, а то у меня дела!

Госпожа Ю не успела ответить, как в разговор вмешались несколько женщин.

– Если б вы не приехали, дело другое, – сказали они. – А раз уж вы здесь, то ждите!

Пока они разговаривали, вошел Цзя Жун и справился о здоровье Фын-цзе.

– Разве моего старшего брата нет дома? – спросил Бао-юй.

– Он уехал за город к своему батюшке справиться о здоровье, – ответила госпожа Ю и после небольшого молчания добавила: – Тебе, наверное, скучно? Зачем ты сидишь здесь? Пошел бы прогулялся!

– Сегодня тебе повезло, – добавила госпожа Цинь. – Ты выражал желание повидаться с моим младшим братом – он как раз приехал и сидит в кабинете. Почему бы тебе не пойти к нему?

Бао-юй охотно согласился, и госпожа Ю тотчас же приказала служанкам:

– Идите с господином и присматривайте за ним!

– Если уж на то пошло, – перебила Фын-цзе, – почему не пригласить твоего брата сюда? И я бы с ним познакомилась.

– Ладно, ладно! – остановила ее госпожа Ю. – Тебе это ни к чему! Он не похож на детей из нашего дома, которые привыкли держаться свободно. Брат моей невестки никогда не встречался с такими «грубиянками», как ты. Потом, чего доброго, еще будет над тобой потешаться.

– А разве он посмеет смеяться надо мной, если я не буду смеяться над ним? – полюбопытствовала Фын-цзе.

– Он очень робок, – добавил Цзя Жун, – никогда не видел большого общества, и я уверен, что вы в нем разочаруетесь, тетушка.

– Тьфу! Глупости какие! – возмутилась Фын-цзе. – Пусть он будет хоть сам черт, все равно хочу его видеть! И не болтай больше! Если сейчас же не приведешь его, получишь хорошую затрещину!

– Зачем вы сердитесь, тетушка? – искоса взглянув на нее, произнес Цзя Жун. – Сейчас приведем его, и делу конец.

Фын-цзе улыбнулась. Цзя Жун вышел и вскоре действительно вернулся в сопровождении мальчика.

Мальчик был строен, несколько худощавее Бао-юя, с бледным красивым лицом и алыми губами. Манеры у него, пожалуй, были изящнее, чем у Бао-юя, и только робостью и стыдливостью он немного напоминал девушку. Смущаясь, он обратился к Фын-цзе и, невнятно бормоча, справился у нее о здоровье.

– Как раз тебе под стать! – весело сказала Фын-цзе, подтолкнув Бао-юя.

Затем она наклонилась вперед, пожала руку мальчика, усадила его рядом с собой и стала не торопясь расспрашивать, сколько ему лет, давно ли он учится, и узнала, что его зовут Цинь Чжун.

Женщины и девушки-служанки, пришедшие с Фын-цзе, видя, что она встречается с Цинь Чжуном впервые и не подготовила подарки, которые в соответствии с этикетом положено подносить при первой встрече, поспешили сообщить об этом Пин-эр.

Пин-эр, давно зная, что Фын-цзе находится в близких отношениях с госпожой Цинь, выбрала на свое усмотрение кусок материи, две маленькие золотые пластинки «кандидата, выдержавшего экзамен на высшую степень» и велела служанкам немедленно отнести все это во дворец Нинго.

– Слишком ничтожный подарок! – сказала Фын-цзе.

Госпожа Цинь поблагодарила. Вскоре все покушали, и госпожа Ю, Фын-цзе и госпожа Цинь сели играть в домино. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Между тем Бао-юй и Цинь Чжун безо всяких церемоний завели беседу. Как только Бао-юй увидел Цинь Чжуна, у него появилось такое ощущение, словно он что-то потерял. Мысли одна глупее другой теснились в его голове.

«И бывают же в Поднебесной такие люди! – думал он. – Стоило мне встретиться с ним, как я чувствую себя перед ним грязной свиньей или паршивым щенком! Какая досада, что я родился в этой богатой и знатной семье. Если б я жил в какой-нибудь бедной ученой семье, мы давно подружились бы с ним, и я мог бы считать, что не напрасно прожил жизнь. Я по происхождению знатнее его, но шелк и парча, которые я ношу, облекают человека никчемного, как сухой пень или гнилое дерево: нежнейшая баранина, которую я ем, тончайшие вина, которые я пью, наполняют мою грязную утробу, ничем не отличающуюся от помойной ямы и сточной канавы. Два слова «богатство и знатность» губят меня!..»

Цинь Чжун, который видел, что Бао-юй внешностью и манерами выделяется среди других, одевается в шелка, носит на голове украшенную золотом шапку и окружен прелестными служанками и красавцами-слугами, тоже думал:

«Поистине неудивительно, что старшая сестра целыми днями расхваливает его. Я же, как назло, родился в бедной семье и не могу стать его другом. Для меня счастье хоть одно мгновение побыть рядом с ним!..»

Так они оба предавались глупым размышлениям.

Бао-юй спросил Цинь Чжуна, какие книги он прочел. На его вопрос Цинь Чжун ответил правдиво и откровенно. Чем дальше, тем оживленнее становился разговор, тем большую симпатию чувствовали они друг к другу.

Вскоре подали чай и фрукты.

– Вина мы пить не будем, – объявил Бао-юй госпоже Цинь, – пусть поставят нам фрукты на маленький кан во внутренней комнате, и мы пойдем туда, чтобы не мешать остальным.

С этими словами он встал и вместе с Цинь Чжуном удалился во внутреннюю комнату.

Пригласив Фын-цзе к чаю, госпожа Цинь вошла во внутреннюю комнату и предупредила Бао-юя:

– Дядя Бао-юй, твой племянник молод и неопытен, если он будет грубо выражаться, скажи мне, а на него не обижайся! Правда, он застенчив, но упрям и строптив.

– Ладно, я знаю, – засмеялся Бао-юй.

Госпожа Цинь сделала еще несколько наставлений брату и лишь только после этого вышла и присоединилась к Фын-цзе.

Через некоторое время от Фын-цзе и госпожи Ю пришла служанка спросить, не требуется ли чего-нибудь Бао-юю.

Бао-юй ответил, что ему ничего не нужно, и продолжал расспрашивать Цинь Чжуна о его жизни дома.

Цинь Чжун рассказывал ему:

– Наш домашний учитель в прошлом году отказался от места, а отец мой уже стар, здоровье его подорвано, кроме того, он завален служебными делами и никак не может подыскать другого учителя. Мне все это время приходилось сидеть дома и повторять пройденное. Но чтобы занятия шли успешно, надо, по крайней мере, иметь одного или двух товарищей, с которыми можно было бы обсуждать прочитанное…

Не дождавшись окончания рассказа, Бао-юй перебил Цинь Чжуна:

– И в самом деле! А у нас в семье есть своя домашняя школа, и если кто-нибудь из родных не в состоянии нанять учителя своим детям, их посылают в эту школу. Там в большинстве учатся дети и младшие братья наших дальних родственников. Так как мой учитель уехал к себе на родину, я совсем забросил занятия. В этом году отец захотел послать меня в школу, чтобы я там повторял пройденное, пока не возвратится учитель и мы не сможем продолжать занятия дома. Но бабушка сказала, что в домашней школе слишком много детей и, наверное, они все балуются. Да и несколько дней я проболел. Так что со школой пришлось отложить. Оказывается, этим же обеспокоен и ваш отец. Почему бы вам не сказать отцу, когда вы вернетесь домой, что вы будете ходить в нашу домашнюю школу? Я бы составил вам компанию, и для нас обоих была бы польза.

– Мой отец еще раньше жаловался, что трудно содержать учителя, – с улыбкой сказал Цинь Чжун. – Он говорил также, что здесь есть хорошая бесплатная школа, но для того, чтобы туда поступить, надо посоветоваться с господами и попросить у них содействия. Только у господ дел много, неудобно приставать к ним с такими мелочами. Если вы действительно меня устроите, второй дядя, разве я не стану делать для вас все, даже мыть тушечницу и растирать тушь? Вдвоем нам не придется скучать. Это будет великолепно, если мы всегда сможем встречаться и беседовать друг с другом. Этим мы доставим утешение родителям и сами познаем радость дружбы.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь, – прервал его Бао-юй. – Мы скажем об этом мужу вашей сестры и супруге господина Цзя Ляня. Потом вы поговорите со своим батюшкой, а я все объясню бабушке, и можно не сомневаться, что дело уладится.

Пока они договаривались, незаметно наступило время зажигать лампы. Бао-юй и Цинь Чжун вышли в комнату, где сидели все остальные. Игра в домино окончилась. Когда произвели подсчеты, оказалось, что госпожа Ю и госпожа Цинь проиграли на угощение, и все сговорились, что это угощение состоится послезавтра. Потом был подан ужин.

– Надо бы послать двух слуг проводить Цинь Чжуна, – сказала госпожа Ю, заметив, что уже совсем стемнело.

Женщины-служанки вышли передать приказание, а Цинь Чжун встал и начал прощаться.

– Кого послали провожатым? – осведомилась госпожа Ю у служанок.

– Хотели послать Цзяо Да, – ответили те, – да он напился и обругал нас!

– Ну зачем вы его беспокоили? – с укором произнесли госпожа Ю и госпожа Цинь. – Этого чудака никуда нельзя посылать! Вечно вы его задираете!

– Все говорят, что вы слишком уступчивы, – не выдержала Фын-цзе. – Разве полагается так распускать слуг?

– Неужели ты не знаешь этого Цзяо Да? – изумилась госпожа Ю. – Даже господин Цзя Чжэн прощает ему многое, и твой старший брат Цзя Чжэнь все ему спускает. Ведь Цзяо Да в молодости четырежды бывал в походах с самим Нинго-гуном, на плечах вынес его с поля боя, вытащив из кучи убитых, и этим самым спас ему жизнь. Цзяо Да голодал, но где-то добывал пищу и приносил ее своему господину. Два дня у них не было воды, и он достал полчашки для господина, а сам пил конскую мочу. За эти заслуги ему так и благоволят. Когда жив был Нинго-гун, он относился к Цзяо Да с особым вниманием, кто же из нас теперь захочет обижать его?! Да и сам он уже старик, не заботится о своем добром имени, знай себе пьет вино, а как напьется, начинает ругать всех без разбору. Я давно говорила управляющему, чтобы его больше ни с какими поручениями не посылали – пусть спокойно доживает свой век. А вы опять вздумали посылать его!

– Почему же я не знаю этого Цзяо Да? – удивленно спросила Фын-цзе. – По-моему, у вас просто не хватает решимости. Почему вы не отправите его куда-нибудь подальше в деревню? – И затем обратилась к служанке: – Наша коляска готова?

– Ждет вас, – был ответ.

Фын-цзе встала, попрощалась с хозяевами и вышла, держа Бао-юя за руку.

Госпожа Ю и остальные проводили их до большого зала. Всюду ярко пылали светильники, на красном парадном крыльце в ожидании стояла прислуга.

Цзяо Да, воспользовавшись отсутствием Цзя Чжэня, успел напиться и первым делом принялся на чем свет стоит ругать и поносить главного управляющего Лай Эра:

– Мошенник! Злодей! Слабых обижаешь, а сильных боишься! С хорошими поручениями других посылаешь, а как только среди ночи кого-нибудь проводить, суешь меня! Ублюдок! Черепашье отродье! Горе-управитель! Не на свое место ты сел! Ты же мне, господину Цзяо Да, в подметки не годишься! С кем за последние двадцать лет считался господин Цзяо Да? Уж конечно, не с такими выродками, как все вы тут!

Когда Цзя Жун вышел проводить Фын-цзе к коляске, Цзяо Да бранился особенно яростно, и никто не мог его унять. Цзя Жун не вытерпел, несколько раз прикрикнул на него и, когда это не подействовало, коротко приказал:

– Связать! Завтра протрезвится, тогда спросим, какого черта он лез на рожон!

Какое там! Что стоил Цзя Жун в глазах Цзяо Да? Цзяо Да еще бросился к Цзя Жуну с возгласами:

– Братец Цзя Жун! Брось свои барские замашки! О таких молокососах, как ты, и говорить нечего, когда даже твой отец и дед не задирали нос перед Цзяо Да! Кого вы должны благодарить, что стали чиновниками, пользуетесь славой и богатством? Цзяо Да! Твой предок, положивший начало вашему роду, только благодаря мне когда-то остался в живых, а вы сейчас, вместо того чтобы благодарить меня за доброту, вздумали передо мной изображать хозяев! Лучше молчи, а то скажешь слово, и мой белый нож покраснеет от твоей крови!

Фын-цзе, уже сидевшая в коляске, с возмущением сказала Цзя Жуну:

– Почему вы не расстанетесь с этим дебоширом? Как вы его терпите? Ведь если узнают родные, друзья, они станут смеяться над вами и говорить, что у вас в доме нет никакого порядка.

– Совершенно верно, – поддакнул Цзя Жун.

Видя, что Цзяо Да уж слишком разбушевался, несколько слуг набросились на него, свалили с ног, связали веревкой и хотели тащить на конюшню. Цзяо Да разъярился еще больше, помянул крепким словом самого Цзя Чжэня, а затем стал кричать, что пойдет в храм предков оплакивать своего господина – Нинго-гуна.

– Он, наверное, и не представлял себе, что могут народиться такие скоты! Воры, снохачи распроклятые! Ваши бабы ваших же малолетних братьев «подкармливают»! Думаете, я не знаю? Только если «сломалась рука, вы прячете ее в рукаве»!

Тут уж он стал выражаться совсем неприлично, и перепуганные до смерти слуги поспешили туже затянуть на нем веревки, а чтобы заставить его замолчать, набили ему в рот земли и конского навоза.

Фын-цзе и Цзя Жуну все было прекрасно слышно, но они делали вид, будто ничего не слышат. И только Бао-юй, сидевший в коляске рядом с Фын-цзе, не вытерпел и спросил:

– Сестра, ты слышала, он говорил «снохачи»? Что это такое?

– Не болтай глупостей! – прикрикнула на него Фын-цзе. – Старый хрыч напился и несет всякую околесицу, а ты не только прислушиваешься к его словам, но еще начинаешь расспрашивать, что да как! Вот погоди, расскажу матушке, посмотрим, погладит ли она тебя по головке!

Перепуганный Бао-юй стал упрашивать ее молчать.

– Дорогая сестра, я больше никогда не произнесу этого слова, – пообещал он.

– Вот и хорошо, – смягчилась Фын-цзе и, чтобы окончательно успокоить Бао-юя, добавила: – Когда вернемся домой, сразу расскажем бабушке, что мы пригласили Цинь Чжуна учиться у нас в школе – пусть она пошлет кого-нибудь сообщить об этом учителю. Для нас сейчас это самое главное.

Пока они разговаривали, коляска уже вкатилась в ворота дворца Жунго.

Кто хочет знать, что было дальше, пусть прочтет следующую главу.

Глава восьмая, повествующая о том, что видел Бао-юй на золотом замке и как Бао-чай узнала о чудесной яшме

Между тем Бао-юй и Фын-цзе возвратились домой, навестили старших, а затем Бао-юй рассказал матушке Цзя, как ему хотелось бы устроить Цинь Чжуна в домашнюю школу, ибо тогда у него появился бы друг и товарищ по учению, который ему подавал бы пример. Он искренне восхищался характером и манерами Цинь Чжуна, который, по его мнению, вполне заслуживал того, чтобы его любили и жалели.

Фын-цзе, со своей стороны, желая помочь Бао-юю, добавила:

– Цинь Чжун как-нибудь придет вам поклониться, бабушка!

Матушка Цзя осталась очень довольной этим. Фын-цзе воспользовалась моментом и пригласила ее пойти посмотреть спектакль, так как матушка Цзя, несмотря на свой преклонный возраст, увлекалась театром.

Через день госпожа Ю тоже пришла приглашать матушку Цзя, и та, взяв с собою госпожу Ван, Дай-юй и Бао-юя, отправилась во дворец Нинго смотреть представление.

В полдень матушка Цзя вернулась домой отдыхать. Госпожа Ван, любившая покой и тишину, не преминула последовать ее примеру. После их ухода Фын-цзе заняла место на главной циновке и, ничем больше не стесненная, от всей души веселилась до самого вечера.

Бао-юй, проводив матушку Цзя домой и дождавшись, когда она легла спать, вышел от нее и хотел снова пойти смотреть спектакль, но ему казалось неудобным беспокоить госпожу Цинь. Вспомнив, что Бао-чай больна и в последние дни вынуждена сидеть дома, Бао-юй решил навестить сестру, так как все это время не видел ее.

Идти из дома прямо к ней через небольшую калитку в задней стене он не решался, ибо опасался, что кто-нибудь попадется ему на пути и начнет докучать, или же встретится отец, что еще более некстати. Пришлось идти окольным путем.

Мамки и няньки, сопровождавшие Бао-юя, думали, что он будет переодеваться, но совершенно неожиданно для них он появился в прежнем наряде и направился ко вторым воротам. Мамки и няньки бросились за ним, решив, что он снова отправится во дворец Нинго смотреть спектакль. Однако Бао-юй, дойдя до проходного зала, неожиданно свернул на северо-восток, обогнул сзади главный зал и скрылся. Тут, как назло, навстречу ему попались два молодых повесы из приживальщиков их дома. Одного звали Чжань Гуан, другого – Шань Пинь-жэнь. Увидев Бао-юя, они со смехом бросились к нему. Один обхватил его за талию, другой потащил за руки.

– Ах, дорогой братец! – восклицали они. – Наконец-то мы тебя нашли – для нас эта встреча как дивный сон!

Поболтав немного, они удалились.

Одна из старых мамок окликнула их:

– Вы идете к старому господину?

– Да, да, – закивали они и, смеясь, добавили: – Старый господин отдыхает в кабинете «Сонного склона».

Тон, с которым все это было произнесено, рассмешил Бао-юя. Однако он поспешил воспользоваться тем, что возле него никого не осталось, и со всех ног бросился в северном направлении, где находился «двор Душистой груши».

В это время главный смотритель кладовых У Синь-дэн и амбарный староста Дай Лян в сопровождении пяти приказчиков вышли из конторы и тут увидели Бао-юя. Они сразу встали навытяжку. И только один торговый посредник Цянь Хуа, уже много дней не видевший Бао-юя, подбежал к нему, опустился на колени и справился о здоровье. Сдерживая улыбку, Бао-юй подал ему знак встать.

Все остальные засмеялись и обратились к Бао-юю со словами:

– Мы недавно видели, что вы прекрасно пишете квадратики[40], второй господин! Вот если бы вы написали и нам!

– Где вы их видели? – удивился Бао-юй.

– Во многих местах, – ответили ему. – Все ими восхищаются и приходят просить у нас.

– Это пустяки, можно сделать, – снисходительно сказал Бао-юй. – Только напомните моим слугам!

С этими словами Бао-юй двинулся дальше. Люди постояли, пока он отошел от них, затем разошлись.

Но не будем отвлекаться описанием второстепенных событий. Расскажем о том, что Бао-юй, попав во «двор Душистой груши», зашел к тетушке Сюэ и увидел, что та сидит вместе со своими служанками и что-то вышивает.

Бао-юй поспешил справиться о ее здоровье. Тетушка Сюэ прижала его к своей груди и с улыбкой сказала:

– Сегодня такая холодная погода, мой мальчик! Мы никак не ожидали, что ты придешь! Скорее садись на кан!

И она тут же приказала служанкам подать горячего чая.

– Разве старшего брата нет дома? – спросил ее Бао-юй.

Тетушка Сюэ вздохнула:

– Он как конь без узды – целый день бегает и никак не нагуляется. Разве он способен хоть день побыть дома?

– А как себя чувствует сестра? – снова спросил Бао-юй.

– Вот как раз кстати! – воскликнула тетушка Сюэ. – Спасибо, что ты о ней вспомнил и прислал служанок навестить ее! Она там, во внутренних покоях! Посиди с нею, у нее теплее, чем здесь, а я покончу с делами и приду поговорить с тобой.

Бао-юй проворно соскочил с кана и побежал к двери, завешенной красной шелковой занавеской. Резким движением руки он откинул занавеску и увидел Бао-чай, которая сидела на кане и вышивала.

Волосы ее, блестящие и черные, как лак, были сложены узлом. На девушке был медового цвета ватный халат, темно-красная безрукавка, шитая золотыми и серебряными нитями, и немного поношенная юбка из набивного сатина цвета пожелтевшего лука. Никакой роскоши, ничего кричащего, – во всем изящество и простота.

Когда она была сдержанна в словах или молчала – ее считали глуповатой; когда она начинала приспосабливаться к людям – ей казалось, что у нее ничего не получается.

Бао-юй, стоявший на пороге, вперил в нее пристальный взгляд и спросил:

– Ты уже выздоровела, сестра?

Бао-чай подняла голову. Увидев Бао-юя, она поспешно встала и со сдержанной улыбкой произнесла:

– Да, уже поправилась. Спасибо за внимание!

Она предложила Бао-юю сесть на край кана и велела Ин-эр налить ему чаю.

Спрашивая Бао-юя о здоровье старой госпожи, тети и сестер, Бао-чай не могла оторвать взгляда от золотой шапочки на голове юноши, которая была украшена драгоценными жемчужными нитями, и повязки на лбу, на которой были изображены два дракона, играющие жемчужиной. Бао-юй носил куртку с узкими рукавами, подбитую мехом из подпашин лисицы и покрытую узором из драконов, и украшенный бахромой пояс с вытканными на нем пестрыми бабочками; на шее висел замочек долголетия, амулет с именем и та самая «драгоценная яшма» – «бао-юй», которая при рождении оказалась у него во рту.

– У нас в доме целыми днями только и говорят о твоей яшме, – промолвила Бао-чай, – но я никогда не видела ее вблизи. Разреши мне посмотреть!

С этими словами она придвинулась к нему поближе. Бао-юй тоже придвинулся к ней, снял с шеи яшму и положил ее на руку Бао-чай. Она повертела яшму на ладони и увидела, что это камень величиною с воробьиное яйцо, сияет словно утренняя заря, белизной напоминает молоко и пронизан прожилками всех цветов радуги.

Дорогой читатель, ты, должно быть, уже догадался, что это был тот самый грубый, неотделанный камень, который бросили когда-то у подножия хребта Цингэн в горах Дахуаншань.

По этому поводу потомки в шутку написали такие стихи:

Сомнительно даже и то, что Нюй-ва

расплавила кучу камней,

Но все же об этом сомнительном деле

сумбурный рассказ говорит:

Что камень утратит природою данный

начальный и подлинный облик,

И новый зловонный из кожи мешок

как в сказке его облачит.

Он скоро узнает крушенье надежды —

и золото блеск потеряет;

Когда же вздохнет он о трудной поре —

сиянье утратит нефрит.

Горою лежат побелевшие кости,

давно имена позабыты:

Конечно, здесь юноши знатного прах

и девушка рядом лежит.

На оборотной стороне этого грубого камня была начертана история его перевоплощения и письмена, выгравированные буддийским монахом с коростой на голове. Однако по размерам камень был настолько мал, что умещался во рту новорожденного младенца, и иероглифы на нем, следовательно, были чересчур мелкими, так что как бы ни напрягать зрение, их невозможно было прочесть. Поэтому камень впоследствии увеличился до таких размеров, что даже пьяный при свете лампы мог бы прочесть эти иероглифы.

Я поясняю все это для того, чтобы у читателя не возникло недоумения насчет того, какой же величины должен был быть рот у младенца, находившегося во чреве матери, если он оказался способным вместить такую большую вещь.

Осмотрев яшму со всех сторон, Бао-чай вновь повернула ее лицевой стороной кверху и вслух прочла:

Ни в чем нет ошибки, ничто не забыто,

Святых долголетье, успехов избыток.

На оборотной стороне камня была надпись, рассказывавшая о его свойствах:

Во-первых, изгонит нечистую силу,

Второе – излечит болезни, обиды,

А в-третьих, предскажет судьбы перемены.

Прочитав дважды, Бао-чай повернулась к Ин-эр и сказала:

– Что ты стоишь здесь и глаза таращишь? Наливай нам чай.

– Когда я услышала то, что вы прочли, мне показалось, что эти слова под пару тем двум фразам, которые выгравированы на вашем ожерелье, барышня, – хихикая, ответила Ин-эр.

– Так на твоем ожерелье тоже есть надпись, сестра? – удивился Бао-юй. – Я бы хотел посмотреть.

– Не слушай, что она болтает, – проговорила Бао-чай, – нет там никакой надписи.

– Дорогая сестра, зачем же тогда ты разглядывала мою яшму? – не отступал Бао-юй.

Бао-чай была не в силах от него отвязаться и наконец призналась:

– На моем ожерелье один человек выгравировал мне пожелание счастья, поэтому я его и ношу. Иначе какой был бы интерес таскать на себе такую тяжесть?

С этими словами она расстегнула халат и сняла с шеи блестевшее золотом и сверкавшее жемчугами ожерелье.

Бао-юй повертел замок. На нем с каждой стороны было выгравировано по четыре иероглифа, которые вместе составляли две фразы, содержавшие в себе предсказание счастья и начертанные в соответствии со всеми правилами:

Не будет разлуки, не будет забвенья,

Цветущие годы и рода продленье.

Бао-юй дважды прочел иероглифы на ожерелье Бао-чай, потом дважды надпись на своей яшме и, обратившись к Бао-чай, сказал:

– Твои восемь иероглифов, сестра, все-таки составляют парную надпись с моими.

– Это пожелание буддийского монаха, – не вытерпев, вмешалась Ин-эр. – Он сказал, что пожелание непременно надо выгравировать на золотом предмете.

Не дожидаясь, пока Ин-эр окончит фразу, Бао-чай вдруг рассердилась, почему служанка до сих пор не отправилась за чаем, и затем снова повернулась к Бао-юю и спросила, откуда он пришел.

Бао-юй и Бао-чай сидели рядом плечом к плечу, и юноша вдруг почувствовал волну какого-то необыкновенного аромата, приятно щекотавшего ноздри. Не понимая, что это за запах, он спросил:

– Сестра, какими благовониями ты надушилась? Я никогда не слышал подобного запаха.

– Терпеть не могу никаких благовоний, – ответила Бао-чай, – да и одета я в хорошее платье, зачем его обливать духами?

– В таком случае чем же это пахнет? – не унимался Бао-юй.

– Ах да! – немного подумав, воскликнула Бао-чай. – Это запах от «пилюли холодного аромата», которую я приняла сегодня утром.

– Что это за «пилюли холодного аромата»? – с улыбкой спросил Бао-юй. – Какой прекрасный запах! Дорогая сестра, дай и мне попробовать одну пилюльку.

– Опять говоришь ерунду! – засмеялась Бао-чай. – Разве лекарство принимают без надобности?

В этот момент из-за двери послышался голос служанки:

– Пришла барышня Линь Дай-юй.

Вслед за этим в комнату вприпрыжку вошла Дай-юй и, заметив Бао-юя, с улыбкой сказала:

– Ай-я-я! Вот я некстати!

Бао-юй вскочил с места и предложил ей сесть.

– Как это понимать? – засмеялась Бао-чай, обратившись к Дай-юй.

– Если бы я знала, что он здесь, я не пришла бы, – ответила Дай-юй.

– Что ты этим хочешь сказать? – вновь спросила Бао-чай.

– Что хочу сказать? – воскликнула Дай-юй. – А то, что у нас получается: либо приходим вместе, либо не приходит никто. Не лучше ли было бы, если б каждый день тебя кто-нибудь один навещал: сегодня он, завтра я? Тогда не получалось бы: один день пусто, другой день густо. Что тут непонятного, сестра?

Заметив на Дай-юй шубку из темно-красного голландского сукна, Бао-юй спросил:

– Что, пошел снег?

– Уже давно, – ответили стоявшие перед каном женщины.

– Захватили мой плащ? – спросил Бао-юй.

– Вот как! – засмеялась Дай-юй. – Только я появилась, ему сразу понадобилось уходить!

– Разве я сказал, что собираюсь уходить? – возразил Бао-юй. – Просто я хотел узнать.

Кормилица Бао-юя, мамка Ли, сказала:

– Снег опять пошел, придется переждать здесь. Побудь с сестрицами! Госпожа для вас приготовила чай. Я пошлю служанку за плащом, а слуг отпущу домой.

Бао-юй кивнул.

– Можете разойтись, – приказала тогда слугам мамка Ли.

Между тем тетушка Сюэ приготовила чай и разные изысканные угощения и пригласила всех к столу.

За столом Бао-юй начал расхваливать гусиные лапки, которые третьего дня ел в восточном дворце Нинго у жены Цзя Чжэня. Тогда тетушка Сюэ угостила его такими же гусиными лапками, ею самою приготовленными.

– Еще бы вина – тогда совсем было бы хорошо! – воскликнул Бао-юй.

Тетушка Сюэ распорядилась подать самого лучшего вина.

– Не нужно давать ему вино, госпожа, – запротестовала мамка Ли.

– Милая няня, я выпью только один кубок, – стал упрашивать ее Бао-юй.

– Не годится, – заупрямилась мамка Ли. – Будь здесь твоя бабушка или мать, тогда пей хоть целый кувшин! В прошлый раз, когда я недосмотрела и кто-то дал тебе выпить глоток вина, чтобы доставить тебе удовольствие, меня, несчастную, потом два дня ругали! Госпожа, неужели вы его не знаете? Он едва выпьет, так и начинает безобразничать. Только один раз, когда бабушка была в хорошем настроении, она разрешила ему выпить, а так никогда не позволяет. Зачем мне потом за него расплачиваться?

– Помолчи, старая! – прервала ее тетушка Сюэ. – Иди и тоже выпей! Я не позволю ему пить много. А если уж старая госпожа будет спрашивать, на это есть я.

И она тут же приказала служанкам:

– Дайте тетушке кубок вина, пусть согреется.

Когда мамка Ли услышала это, ей не оставалось ничего иного, как пить вместе со всеми.

– Только мне не нужно подогревать вино, – предупредил Бао-юй. – Я люблю холодное.

– Вот это не годится, – возразила тетушка Сюэ. – От холодного вина будут дрожать руки, и ты не сможешь писать.

– Брат Бао-юй, наверное, все науки, которыми ты дома целыми днями так усердно занимаешься, не идут тебе впрок! – насмешливо заметила Бао-чай. – Неужто тебе неизвестно, что вино по самой своей природе горячее? Если пить его подогретым, оно быстрее усваивается; если пить холодным, оно может сгуститься внутри и внутренностям придется разогревать его. Разве это не вредно для здоровья? Отныне ты должен изменить свою привычку! Не пей холодное!

Рассудительная речь Бао-чай подействовала: Бао-юй отставил кубок с холодным вином и велел подать подогретого.

Дай-юй щелкала дынные семечки и прикрывала рот рукой, чтобы не рассмеяться.

Как раз в это время служанка Дай-юй, по имени Сюэ-янь, принесла своей барышне маленькую грелку для рук. Сдерживая усмешку, Дай-юй спросила у нее:

– Кто тебя прислал? Спасибо за заботу! А то я совсем замерзла!

– Сестрица Цзы-цзюань побоялась, что вам будет холодно, барышня, – ответила Сюэ-янь, – вот она и послала меня.

– Ведь она тебе столько хлопот доставила! – с язвительной усмешкой заметила Дай-юй. – Как же ты ее послушалась! Мне иногда целыми днями приходится что-нибудь твердить тебе, a ты все пропускаешь мимо ушей. Никак не пойму, почему всё, что она приказывает, ты исполняешь быстрее, чем исполняла бы высочайшее повеление?!

Услышав эти слова, Бао-юй понял, что Дай-юй решила воспользоваться оплошностью служанки, чтобы позлословить, и он только захихикал. Бао-чай, хорошо знавшая эту привычку Дай-юй, пропустила ее слова мимо ушей.

– У тебя всегда было слабое здоровье, – улыбнувшись, вставила тетушка Сюэ, – и холода ты не переносишь. Что ж тут плохого, если они о тебе позаботились?

– Вы ничего не знаете, тетя! – возразила Дай-юй. – Хорошо, что я у вас! Будь я у кого-нибудь другого, еще обиделись бы! Неужто у людей не нашлось бы для меня грелки, что мне свою из дому присылают? Что они чересчур заботливы, это ладно. А если обо мне скажут, что я избалована?

– Ты очень мнительна, у тебя всегда странные мысли, – заметила тетушка Сюэ, – мне это даже в голову не пришло.

За разговором Бао-юй выпил три кубка, и мамка Ли стала удерживать его. Но где уж там! Бао-юй был в самом прекрасном настроении, разговаривал с сестрами, шутил, смеялся.

– Дорогая няня, – сказал он с обидой в голосе, – я выпью еще только два кубка.

– Берегись! – предостерегла его мамка Ли. – Твой отец дома и в любую минуту может спросить тебя о занятиях!

Крайне недовольный этим предупреждением, Бао-юй медленно поставил на стол кубок и опустил голову.

– Не нагоняй грусть на других, – проговорила Дай-юй. – Если отец позовет, скажешь, что тетушка задержала. Няня сказала это просто для того, чтобы нас позабавить!

Она легонько подтолкнула Бао-юя, чтобы приободрить его, и незаметно процедила сквозь зубы:

– Не обращай внимания на эту старую каргу! Будем веселиться, как нам нравится!

Мамка Ли, хорошо знавшая характер Дай-юй, упрекнула ее:

– Барышня Линь, ты его не подстрекай! Лучше бы придержала его, он тебя, пожалуй, послушается.

– Мне незачем его подстрекать, – с холодной усмешкой возразила Дай-юй. – И не к чему удерживать. Ты слишком уж осторожна, няня! Ведь бабушка всегда дает ему вино, и если он у тетушки выпил немного лишнего, я думаю, ничего не случится. Может быть, ты считаешь, что тетушка для нас человек посторонний и пить у нее вино неприлично?

– Право же, каждое слово барышни Линь острее ножа! – сдерживая раздражение, шутливым тоном произнесла мамка Ли.

Бао-чай не могла выдержать, со смехом ущипнула Дай-юй за щеку и сказала:

– Совершенно верно! Эта Чернобровая как только откроет рот, приходится злиться или покатываться со смеху!

– Не бойся, мой мальчик! – утешала Бао-юя тетушка Сюэ. – Раз уж ты пришел сюда, я угощу тебя как следует, не принимай близко к сердцу всякие мелочи и не обижай меня! Кушай спокойно, ведь я здесь! Хорошенько поужинай, а если опьянеешь, останешься спать у нас. – Затем коротко приказала служанкам: – Подогрейте еще немного вина, – и вновь обратилась к Бао-юю: – Мы с тобой выпьем по два кубка, а потом ужинать.

После этих слов Бао-юй немного оживился. Тогда мамка Ли сказала служанкам:

– Хорошенько присматривайте за ним. Я пойду домой переоденусь и тотчас вернусь.

Обратившись затем к тетушке Сюэ, она унылым голосом добавила:

– Госпожа, только не давайте ему пить лишнего…

С этими словами она ушла.

Правда, осталось несколько служанок, но для них все было безразлично, и когда мамка Ли удалилась, они тоже не замедлили улизнуть кто куда. Оставшиеся две девочки-служанки изо всех сил старались угодить Бао-юю.

Хорошо, что тетушка Сюэ не разрешала ему много пить. Как только Бао-юй выпил несколько кубков, она приказала убрать вино со стола и подать ужин. Сделав над собой усилие, Бао-юй съел немного супа из курицы и маринованных ростков бамбука и запил все это отваром из отборного осеннего риса. Бао-юй и Дай-юй после ужина выпили по нескольку чашечек чаю. Только тогда тетушка Сюэ успокоилась.

Сюэ-янь и остальные служанки уже успели поесть и ожидали их.

– Ты идешь? – спросила Дай-юй у Бао-юя.

Бао-юй прищурился и искоса поглядел на нее.

– Что ж, если ты собираешься уходить, я с тобой.

– Тогда пошли, на сегодня, пожалуй, хватит, – решительно заявила Дай-юй и встала.

Оба стали прощаться. Девочка-служанка подала Бао-юю широкополую шляпу от снега. Бао-юй наклонил голову и велел ей надеть. Служанка встряхнула эту красную войлочную шляпу и, повинуясь приказанию, нахлобучила ее на голову Бао-юя.

– Постой, постой! – удержал ее Бао-юй. – Дура! Немного полегче! Неужто ты не видела, как другие это делают? Дай-ка я сам!

– Иди сюда, я тебе надену! – позвала Дай-юй, стоявшая на краю кана.

Бао-юй подошел к ней. Осторожно придерживая маленькую шапочку для волос на его голове, Дай-юй надвинула шляпу настолько, чтобы не закрыть повязку на его лбу, затем вытащила булавку и красные бархатные кисти, чтобы их можно было видеть из-под шляпы. Затем она осмотрела Бао-юя и сказала:

– Готово, можешь надевать плащ!

Бао-юй поспешно набросил плащ.

– Твои няни еще не вернулись, – заметила тетушка Сюэ, – подождал бы немного.

– Это я должен ждать! – возмутился Бао-юй. – Со мной есть служанки, и ладно.

Но тетушка Сюэ велела двум девушкам проводить его и Дай-юй.

Извинившись перед тетушкой Сюэ за беспокойство, Бао-юй и Дай-юй вместе направились в дом, где жила матушка Цзя. Матушка Цзя еще не ужинала и была очень довольна, когда узнала, что они вернулись от тетушки Сюэ. Увидев, что Бао-юй пил вино, она велела ему идти в свою комнату и лечь отдохнуть, не разрешив больше выходить, а служанкам приказала хорошенько присматривать за ним. Потом вдруг она вспомнила о людях, которые сопровождали Бао-юя, и спросила:

– Что это не видно мамки Ли?

Бао-юй и Дай-юй не посмели признаться, что она ушла домой, и только ответили:

– Она пришла с нами, но неожиданно вспомнила о каких-то делах и ушла.

Бао-юй, покачиваясь на ногах, повернул голову и сказал:

– Она устроилась, пожалуй, лучше, чем вы, бабушка! К чему о ней спрашивать? Не будь ее, я бы по крайней мере дня на два дольше прожил!

Бао-юй круто повернулся и ушел к себе в спальню. Здесь ему в глаза бросились тушь и кисти, лежавшие на столике.

– Нечего сказать, – начала упрекать его Цин-вэнь. – Велел мне растирать тушь, с утра воодушевился, написал три иероглифа, потом все бросил и ушел, обманул меня и заставил прождать целый день! Ну-ка садись и пиши, пока не испишешь всю тушь!

Только теперь Бао-юй вспомнил, что произошло утром, и засмеялся:

– Где же эти три иероглифа, которые я написал?

– Да он совсем пьян! – ахнула Цин-вэнь. – Ведь уходя во дворец Нинго, ты сам велел мне наклеить их над воротами. Я побоялась, что другие могут сделать это плохо, и сама вынуждена была взбираться на высокую лестницу и наклеивать. Еще и сейчас руки у меня от мороза как одеревенелые!

– А мне и в голову не пришло, что у тебя замерзли руки, – улыбнулся Бао-юй. – Иди сюда, я их погрею.

Он взял Цин-вэнь за руки, и они вместе стали смотреть на три иероглифа, приклеенные над входом.

Вскоре пришла Дай-юй.

– Милая сестрица, – обратился к ней Бао-юй, – посмотри на эти иероглифы и скажи прямо – какой из них написан лучше?

Дай-юй подняла голову, прочла «терраса Красной руты» и с улыбкой сказала:

– Все как один хороши! Неужели это ты так красиво написал? Напиши завтра и для меня.

– Опять ты смеешься надо мной! – упрекнул ее Бао-юй. Затем он спросил: – Где сестра Си-жэнь?

Цин-вэнь что-то буркнула в ответ и кивнула головой в сторону кана. Бао-юй повернул голову и увидел Си-жэнь, спавшую одетой на кане.

– Вот это ловко! Так рано уснула! – засмеялся он и, вновь обернувшись к Цин-вэнь, проговорил: – Сегодня я завтракал во дворце Нинго, и там были пирожки из соевого теста. Я вспомнил, что ты их очень любишь, и попросил жену господина Цзя Чжэня, чтобы она прислала сюда тарелочку, а я, мол, вечером их съем. Ты не видела, где они?

– Лучше не вспоминай об этом! – прервала его Цин-вэнь. – Как только пирожки принесли, я сразу поняла, что это для меня. Но, как назло, я была сыта, и мне не хотелось есть. Поэтому я поставила их вон там. Потом пришла мамка Ли, увидела и говорит: «Бао-юй, наверное, есть не будет. Дай я лучше отнесу их своему внуку». Так и велела отнести к себе домой.

Пока происходил этот разговор, Цянь-сюэ подала чай.

– Сестрица Линь, выпей чаю, – предложил Бао-юй.

Все расхохотались:

– Ты угощаешь барышню Линь Дай-юй, а она давно ушла!

Бао-юй отпил полчашки и неожиданно вспомнил о том чае, который пил утром.

– Ты утром заварила чашку чая «кленовая роса», – сказал он, обращаясь к Цянь-сюэ. – Я еще говорил, что этот чай дает настоящий цвет после трех-четырех заварок. Зачем ты подала мне вновь заваренный?

– Тот чай я оставила, но пришла няня Ли и выпила, – ответила Цянь-сюэ.

Бао-юй с яростью швырнул на пол чашку, которую держал в руках; раздался звон, чашка разлетелась вдребезги, и чаем забрызгало юбку Цянь-сюэ.

– Она такая же госпожа, как ты! – вскочив с места, обрушился он на Цянь-сюэ. – Что вы ее все так уважаете? Младенцем я всего-навсего несколько дней пил ее молоко, а сейчас она так зазналась, что ставит себя чуть ли не выше моих предков! Вон ее, вон, всем от этого только легче станет!

И он заявил, что немедленно пойдет и доложит обо всем матушке Цзя.

Си-жэнь, которая только притворялась спящей, чтобы подразнить Бао-юя, слыша, что он завел разговор об иероглифах и спросил о пирожках, решила, что пока можно не вставать; но когда он разбушевался и швырнул чашку, она поспешно вскочила на ноги, чтобы унять его. Однако в это мгновение прибежала служанка от матушки Цзя и спросила:

– Что случилось?

– Я только что наливала чай, поскользнулась и разбила чашку, – ответила Си-жэнь.

Вслед за тем она принялась уговаривать Бао-юя:

– Если уж ты хочешь ее выгнать, пусть будет по-твоему. Мы тоже хотим уйти, так воспользуйся случаем и заодно выгони нас всех. Тогда тебе не придется сокрушаться, что у тебя нет хороших служанок!

При этих словах Бао-юй умолк. Си-жэнь и другие служанки помогли ему забраться на кан и раздеться. Никто не мог понять, что говорил Бао-юй дальше; язык у него заплетался, глаза еще больше помутнели, поэтому его поспешили уложить спать. Си-жэнь сняла с шеи Бао-юя «драгоценную яшму, в которую вселилась душа», завернула ее в шелковый платочек и сунула под матрац, опасаясь, как бы утром, когда он снова наденет ее, она не была холодной.

Коснувшись головой подушки, Бао-юй сразу уснул. Все это время мамка Ли и другие пожилые служанки находились поблизости, но, зная, что Бао-юй пьян, не осмеливались войти, и, только удостоверившись, что Бао-юй улегся спать, они спокойно разошлись по домам.

На следующий день, когда Бао-юй проснулся, ему сообщили:

– Господин Цзя Жун из дворца Нинго привел Цинь Чжуна на поклон.

Бао-юй тотчас поспешил ему навстречу и повел поклониться матушке Цзя. Красивая внешность и приятные манеры Цинь Чжуна понравились матушке Цзя, и она решила, что Цинь Чжун может учиться вместе с Бао-юем. Матушка Цзя была так довольна, что оставила Цинь Чжуна пить чай, завтракать, а затем велела представить его госпоже Ван и всем остальным. Так как все без исключения любили госпожу Цинь, то и ее младший брат произвел на всех благоприятное впечатление.

Когда настало время уходить, все наперебой старались оказывать Цинь Чжуну всяческие знаки внимания. Матушка Цзя подарила ему маленький вышитый кошелек и золотую фигурку бога Куй-сина в знак того, что Цинь Чжун всегда должен находиться в «согласии с богом – покровителем науки».

– Твоя семья живет далеко, – говорила она Цинь Чжуну. – Ездить оттуда на занятия тебе, пожалуй, будет не совсем удобно, особенно в холод или в жару, так что лучше живи у нас. Только смотри, будь все время со вторым дядей Бао-юем и не перенимай дурных привычек у учеников, которые не хотят прилежно учиться.

Цинь Чжун со всем почтительно соглашался, а когда вернулся домой, подробно рассказал об этом отцу.

Отец Цинь Чжуна, по имени Цинь Бан-е, служил в управлении строительства. Ему было уже более шестидесяти лет, жена его давно умерла. Так как в молодости своих детей у него не было, он взял в сиротском доме на воспитание мальчика и девочку. В то время ему было пятьдесят лет. Однако мальчик вскоре умер, и осталась только девочка, детское имя которой было Кэ-эр. Когда девочка немного подросла, ее имя изменили на Цзянь-мэй. Она была стройна, красива, немного кокетлива и обладала мягким характером. У старика были отдаленные родственные связи с семьей Цзя, куда он и выдал замуж свою воспитанницу.

Когда Цинь Бан-е было пятьдесят три года, у него родился Цинь Чжун, которому сейчас исполнилось двенадцать лет. В прошлом году его учитель уехал домой на юг, и Цинь Чжун вынужден был сидеть дома и повторять пройденное, поэтому отец подумывал, как бы поговорить со своими родственниками из семьи Цзя и пристроить сына в их домашнюю школу. К счастью, Цинь Чжун встретился с Бао-юем, узнал от него, что домашней школой рода Цзя ведает ученый-конфуцианец Цзя Дай-жу, и отец был очень рад, что сумеет устроить сына в школу, надеясь, что тот будет успешно учиться и это даст ему возможность добиться известности и сделать карьеру. Цинь Бан-е смущало лишь то, что сын его все время будет находиться вместе с детьми богатых и знатных родителей, поэтому, чтобы не уронить свое достоинство, неизбежны были большие расходы. Однако во имя будущего сына он не останавливался ни перед чем. Собрав, откуда только было возможно, двадцать четыре ляна серебра на подарки, которые полагалось подносить при первой встрече, он вместе с Цинь Чжуном отправился к Цзя Дай-жу. После этого Бао-юй избрал счастливый день, когда Цинь Чжун впервые вместе с ним должен был пойти в школу. И с этих пор в школе начались скандалы.

Но об этом мы расскажем в следующей главе.

Глава девятая, из которой можно узнать о том, как Ли Гуй получил наказ наставлять дурного мальчишку и как Мин-янь, рассердившись на сорванцов, учинил скандал в школе

Цинь Бан-е и его сын ожидали письма от семьи Цзя с сообщением о начале занятий в школе. Бао-юй был так нетерпелив в своем желании поскорее встретиться с Цинь Чжуном, что решил непременно идти в школу через три дня, о чем и не замедлил известить своего друга письмом.

В тот день, когда Бао-юй проснулся, Си-жэнь, которая уже успела собрать и привести в порядок книги, кисти для письма и другие школьные принадлежности, грустная и задумчивая сидела на краю его кровати. Как только Бао-юй поднялся с постели, она стала помогать ему причесываться и умываться.

– Дорогая сестра, почему ты так невесела? – спросил Бао-юй, заметив печальное выражение на лице Си-жэнь. – Неужели ты боишься, что если я буду посещать школу, я охладею к вам?

– Зачем ты говоришь ерунду! – упрекнула его Си-жэнь. – Ученье – дело хорошее! Не учиться, значит напрасно жить на свете. Только об одном тебя прошу: когда читаешь – пусть все твои мысли будут заняты книгой; когда не занимаешься – думай о доме. И смотри, не балуйся с мальчишками, не то узнает твой отец, а с ним шутки плохи! Хоть ты и говоришь, что преисполнился решимостью учиться, но, по-моему, время занятий следует ограничить – захватишь слишком большой кусок, не сможешь его проглотить, да и здоровье нужно беречь. Это лишь мое собственное мнение, но все же подумай над моими словами.

На каждую фразу Си-жэнь юноша отвечал кивком головы.

– Твой халат на меху я уложила в узел и отдала слугам, – продолжала между тем Си-жэнь. – Если в школе будет холодно, наденешь его сам, потому что там некому будет о тебе заботиться, как дома. Грелки для рук и для ног я тоже туда отослала, требуй, чтобы слуги подавали тебе их, когда понадобится. Ведь все они лентяи, и если им не напомнишь, они только рады будут. Чего доброго, еще заморозят тебя!

– Не беспокойся, я сам справлюсь, – пообещал ей Бао-юй. – Только вы здесь не скучайте, почаще ходите гулять с сестрицей Линь Дай-юй.

Пока они разговаривали, Бао-юй оделся и собрался, и Си-жэнь стала торопить его пойти навестить матушку Цзя, Цзя Чжэна и госпожу Ван.

Поговорив немного с Цин-вэнь и Шэ-юэ, Бао-юй наконец отправился к матушке Цзя, которая тоже не упустила случая, чтобы сделать ему кое-какие наставления. Потом Бао-юй повидался с госпожой Ван и, выйдя от нее, направился в кабинет Цзя Чжэна.

В это утро Цзя Чжэн сидел у себя в кабинете и вел праздную беседу с молодыми людьми из числа приживальщиков дома, как вдруг к нему вошел Бао-юй, справился о здоровье и сообщил, что отправляется в школу.

Язвительная, холодная усмешка промелькнула на губах Цзя Чжэна:

– Этими словами «иду в школу» ты прямо-таки заставляешь меня сгорать от стыда! Я бы сказал, что ты идешь играть в бирюльки – это было бы вернее! Погляжу я на тебя, и кажется, что ты только пачкаешь пол, на котором стоишь, и оскверняешь дверь, к которой прислоняешься!

– Зачем вы так строги с ним? – засмеялись гости, вставая. – Если ваш сын начнет старательно заниматься, то, гляди, годика через два-три и прославится. Ведь не будет же он вести себя так, как в прежние годы. – А тебе, братец, нечего медлить, – добавили они, обращаясь к Бао-юю, – время уже к завтраку.

И тотчас два старика под руки вывели Бао-юя.

– Эй, кто там из слуг сопровождает Бао-юя? – крикнул Цзя Чжэн в дверь.

Снаружи отозвалось несколько голосов, и на пороге появились три или четыре рослых детины: они опустились на колени перед Цзя Чжэном и справились о здоровье. В одном из них Цзя Чжэн узнал Ли Гуя, сына кормилицы Бао-юя, мамки Ли.

Обращаясь к нему, Цзя Чжэн спросил:

– Вы с Бао-юем целыми днями пропадаете в школе, скажи мне наконец, какие книги он прочел? Наверное, запомнил наизусть несколько легкомысленных рассказиков да научился всяким проделкам! Вот погоди, освобожусь, так с тебя с первого шкуру спущу, а потом и с этим тупицей рассчитаюсь!

Перепуганный Ли Гуй сдернул с головы шапку. Отвесив земной поклон, он произнес: «Слушаюсь!» – и добавил:

– Старший брат Бао-юй выучил три раздела «Шицзина» до какой-то там песни: «Оленей, оленей вдали слышен зов, там лотосов листья и ряска прудов»[41]. Ей-ей, не смею вам лгать!

Все так и покатились со смеху. Цзя Чжэн, который тоже не мог сдержать улыбку, сказал:

– Боюсь, что если он выучит еще тридцать разделов «Шицзина», толку будет не больше, чем, «заткнув уши, красть колокол» – просто обман людей! Так что пойди, справься о здоровье господина учителя и передай ему от меня: «Не нужно приводить всякие легкомысленные пустые истории для объяснения «Шицзина» и древних текстов; первым долгом заставьте Бао-юя выучить «Четверокнижие». Это сейчас самое важное».

Ли Гуй еще раз произнес: «Слушаюсь» и, заметив, что Цзя Чжэн замолчал, поднялся с колен и вышел.

В это время Бао-юй, затаив дыхание, в одиночестве стоял за дворовыми воротами и поджидал, пока слуги выйдут, чтобы вместе отправиться в школу.

Между тем Ли Гуй, отряхивая на себе одежду, говорил Бао-юю:

– Слышал, брат? Сначала собираются с нас шкуру спустить! У других людей слуги, сопровождающие хозяина, пользуются почетом и уважением, а мы вот за тебя только терпим понапрасну ругань и побои. Хоть бы пожалел нас!

– Не обижайся, дорогой братец, – улыбнулся Бао-юй, – я как-нибудь на славу угощу тебя.

– Эх, молодой господин, кто же смеет на это надеяться? – со вздохом произнес Ли Гуй. – Слушай хоть, что тебе говорят, и то ладно.

Подошли к дому матушки Цзя. Цинь Чжун был уже там, и матушка Цзя с ним беседовала. Бао-юй поздоровался с Цинь Чжуном, затем они оба простились с матушкой Цзя.

Бао-юй неожиданно вспомнил, что еще не попрощался с Дай-юй, и побежал в ее комнату. Дай-юй сидела возле окна перед зеркалом и наряжалась. Узнав, что Бао-юй идет в школу, Дай-юй обернулась и с улыбкой сказала:

– Вот и прекрасно! Думаю, что на сей раз ты «сломаешь коричную ветку во дворце луны»[42]. Проводить тебя я не могу.

– Подожди, милая сестрица, пока я вернусь с занятий, – проговорил Бао-юй, – тогда мы поужинаем и сделаем для тебя румяна.

Поболтав еще некоторое время, Бао-юй повернулся и направился к выходу. Дай-юй поспешила окликнуть его:

– Что же ты не идешь прощаться с сестрой Бао-чай?

Бао-юй засмеялся, но ничего не ответил и вместе с Цинь Чжуном отправился в школу.

Собственно говоря, эта бесплатная школа находилась неподалеку от дома и была создана основателем рода, прадедом Бао-юя, с тем чтобы в ней могли учиться дети родителей, принадлежащих к семье Цзя, которые сами были не в состоянии нанять учителей. Все члены рода, занимавшие чиновничьи должности, обязаны были вносить деньги на расходы по содержанию школы. Учителем обычно избирался самый пожилой и добродетельный человек в семье.

Придя в школу, Бао-юй и Цинь Чжун познакомились с учениками и без промедления приступили к занятиям. Они были неразлучны, всюду ходили вместе, вместе садились, вместе вставали, дружба их становилась все крепче и теснее. Матушка Цзя тоже полюбила Цинь Чжуна, часто на несколько дней оставляла его у себя и относилась к нему как к своему правнуку. Зная, что семья Цинь Чжуна не из богатых, матушка Цзя иногда помогала мальчику одеждой либо другими вещами. Таким образом, не прошло и двух месяцев, как Цинь Чжун полностью освоился с жизнью во дворце Жунго.

Бао-юй, в противоположность Цинь Чжуну, не умел сдерживать свои желания и быть благоразумным и требовал, чтобы все его прихоти исполнялись немедленно. Поэтому, когда однажды на него напала блажь, он потихоньку сказал Цинь Чжуну:

– Мы с тобой одного возраста, вместе учимся – давай не называть друг друга дядей и племянником, будем братьями.

Цинь Чжун сначала не мог на это решиться, но Бао-юй и слышать ничего не хотел, упорно звал его братом, дал прозвище Цзин-цин, и Цинь Чжуну в конце концов пришлось последовать его примеру.

Надо сказать, что хотя в школе учились лишь сыновья и племянники, принадлежавшие к одному роду, но, как гласит пословица, «у дракона девять сыновей, и у каждого из них свои отличия»; поскольку учеников в школе было много, это неизбежно приводило к тому, что в число «драконов» попадали «змеи» – мелкие и низкие людишки.

С появлением в школе Цинь Чжуна и Бао-юя все сразу обратили внимание на то, что Цинь Чжун робок и стыдлив, краснеет и смущается еще до того, как ему что-нибудь скажут, и манерами напоминает девушку; а Бао-юй тоже такой же мягкий и покорный, обладает чутким, отзывчивым характером, и только всегда ведет чересчур витиеватые и заумные речи. К тому же мальчики были очень дружны, что не могло не вызвать подозрений со стороны соучеников, и те за глаза стали шептаться о них, злословить, распускать всякие нелепые слухи как в школе, так и вне ее.

Сюэ Пань, поселившись в доме госпожи Ван, быстро разузнал о существовании домашней школы. У него внезапно вспыхнула «страсть Лун Яна», и он заявил, что якобы хочет учиться, однако на самом деле он «три дня ловил рыбу, два дня сушил сети», посылал подарки учителю Цзя Дай-жу, в учебе никаких успехов не делал и только помышлял о том, как бы поближе завязать дружбу с мальчиками.

Разумеется, в школе нашлись ученики, которые, соблазнившись деньгами и угощениями Сюэ Паня, поддались на обман и попались в его сети. О двух из них ничего не было известно: никто не знал, чьи они родственники, каково их настоящее имя; поскольку они были красивы и близки с Сюэ Панем, им дали прозвища: одному – Сян-лянь – Сладостная нежность, другому – Юй-ай – Яшмовая любовь. Хотя у мальчиков при виде их, как говорится, слюнки текли и появлялось «преступное» желание, никто не осмеливался их затрагивать из страха перед Сюэ Панем.

Когда Бао-юй и Цинь Чжун появились в школе, они тоже почувствовали симпатию к Сян-ляню и Юй-аю, но, зная об их связи с Сюэ Панем, не осмеливались допускать по отношению к ним легкомысленных поступков. Сян-лянь и Юй-ай в свою очередь дружески относились к Бао-юю и Цинь Чжуну. Таким образом, хотя все четверо в душе симпатизировали друг другу, эта симпатия пока еще не проявлялась открыто.

Ежедневно, приходя в школу, мальчики неотрывно следили за каждым движением друг друга, либо начинали перебрасываться загадками, говорить намеками, но старались все это делать так, чтобы понятно было только им самим и не привлекало внимания остальных. Однако несколько хитрецов и пройдох подметили их взаимоотношения, стали у них за спиной корчить гримасы, покашливать. Так продолжалось изо дня в день.

Однажды у Цзя Дай-жу было какое-то дело. Дав ученикам задание сочинить к следующему дню парное выражение из семи слов в строке, он ушел домой, оставив присматривать за порядком в школе своего старшего внука Цзя Жуя.

В этот день Сюэ Пань не явился на утреннюю перекличку в школу, и Цинь Чжун, воспользовавшись этим, перемигнулся с Сян-лянем, они встали и под предлогом естественной надобности вышли во внутренний дворик. Цинь Чжун первый спросил:

– Твои домашние интересуются, с кем ты дружишь?

Не успел он произнести эти слова, как за спиной его кто-то нарочито громко кашлянул. Мальчики испуганно обернулись и увидели перед собой своего соученика Цзинь Жуна.

Сян-лянь обладал вспыльчивым характером, но тут неожиданно смутился и недовольным тоном спросил:

– Чего кашляешь? Что, нам поговорить нельзя?

– Если вам можно говорить, почему мне нельзя кашлять? – вызывающе сказал Цзинь Жун. – Я только хотел вас спросить, какими штучками вы здесь занимаетесь? Ведь я вас поймал! Как вы отопретесь? Принимайте в компанию, не то всем расскажу!

– На чем ты нас поймал? – покраснев от волнения, спросили Цинь Чжун и Сян-лянь.

– На том, что вы в самом деле делали! – засмеялся Цзинь Жун и, захлопав в ладоши, закричал: – Давайте выкуп!

Взволнованные и рассерженные, Сян-лянь и Цинь Чжун бросились жаловаться Цзя Жую, что Цзинь Жун безо всякой причины обижает их.

Цзя Жуй оказался бессовестным человеком, который заботился лишь о своих интересах и из всего старался извлечь выгоду; и всякий раз, когда ему приходилось бывать в школе, он требовал, чтобы ученики его угощали. Он во всем потворствовал Сюэ Паню в надежде на его подачки, и поэтому, когда Сюэ Пань безобразничал, Цзя Жуй не только не останавливал его, но еще помогал ему, стремясь тем самым снискать его расположение. Как назло, Сюэ Пань отличался крайним непостоянством: сегодня ему нравилось одно, завтра – другое, а в последнее время у него завелись новые друзья, и он сразу бросил и Сян-ляня, и Юй-ая, точно так же, как бросил Цзинь Жуна, когда у него появились Сян-лянь и Юй-ай. Цзя Жуй, конечно, вовсе не выражал недовольства тем, что Сюэ Пань, встречая нечто новое, мгновенно забывал о старом; его возмущало то, что Сян-лянь и Юй-ай в свое время не помогли ему снискать благосклонность Сюэ Паня. Вот почему Цзя Жуй, Цзинь Жун и некоторые другие ненавидели Сян-ляня и Юй-ая. И сейчас, когда Цинь Чжун и Сян-лянь пришли жаловаться на Цзинь Жуна, Цзя Жуй был крайне недоволен, но, не осмеливаясь грубо прикрикнуть на Цинь Чжуна, отыгрался на Сян-ляне, заявив, что тот всегда лезет не в свои дела, и вдобавок ни с того ни с сего на него накричал, что возмутило даже Цинь Чжуна. В конце концов оба мальчика отошли от Цзя Жуя и молча вернулись на свои места. Цзинь Жун, который был доволен таким оборотом дела, только качал головой, прищелкивая языком, да болтал всякую чепуху. Сидевший неподалеку от него Юй-ай прекрасно слышал все, что говорил тот, и, не утерпев, начал возражать ему.

– Я только что своими глазами видел, как они целовались и гладили друг друга по заднице! – нагло заявил Цзинь Жун. – К согласию они уже давно пришли и сейчас только договаривались о подробностях.

Он так увлекся, что начал болтать совершенно неприличные вещи, не обращая внимания на присутствие других учеников. И вот один из них рассердился! И представляете кто? Цзя Цян!

Цзя Цян был правнуком Нинго-гуна по прямой линии. Родители его давно умерли, и с самого детства он жил у Цзя Чжэня. Недавно ему исполнилось шестнадцать лет, он обладал более утонченными манерами, чем Цзя Жун, родной сын Цзя Чжэня. С Цзя Жуном его связывала тесная дружба, и жили они вместе.

Во дворце Нинго обитали самые разнообразные по характеру и склонностям люди, насчет которых обиженные чем-нибудь слуги и служанки не упускали случая позлословить; они не стеснялись отпускать по адресу господ самые неприличные и бранные слова, какие только встречаются в обиходе простолюдинов. Понимая, что о Цзя Цяне тоже может пойти дурная слава, Цзя Чжэнь, чтобы отвести от себя подозрения, недавно выделил для него отдельный дом, приказал ему переселиться туда из дворца Нинго и обзавестись своей семьей.

Цзя Цян был умный, понятливый юноша и обладал приятной наружностью. Он ходил в школу только для отвода глаз, на самом деле он увлекался лишь петушиными боями да собачьими бегами, наслаждался цветами да любовался ивами. И кто мог осмелиться перечить ему, если он пользовался любовью Цзя Чжэня и дружил с Цзя Жуном! Чувствуя несправедливость, он тут же захотел вмешаться, но потом подумал:

«Цзинь Жун и Цзя Жуй – друзья моего дяди Сюэ Паня, да и я с Сюэ Панем в хороших отношениях. Если я вмешаюсь и они пожалуются Сюэ Паню, это может повредить нашей дружбе! Промолчать тоже нельзя – пойдут сплетни. Почему бы мне не схитрить? Тогда прекратятся всякие разговоры, да и моя репутация не пострадает».

Он сделал вид, что направляется во двор по естественным надобностям, а сам незаметно подозвал к себе Мин-яня, слугу Бао-юя, носившего его книги, и сказал ему несколько слов с целью подстрекнуть его.

Мин-янь, любимец Бао-юя, молодой и неопытный в житейских делах, едва услышал, что Цзинь Жун только что обидел Цинь Чжуна и его господин Бао-юй замешан в это дело, решил проучить обидчика.

Мин-янь, и без того никому не дававший спуску, чувствовал сейчас за собой поддержку Цзя Цяна и сразу бросился искать Цзинь Жуна. Увидев его, он даже не назвал обидчика «господином», а прямо набросился:

– Эй, Цзинь Жун! Сволочь ты этакая!

Услышав это, Цзя Цян притопнул ногой, отряхнул на себе платье и сказал:

– Пожалуй, мне пора!

Он заявил Цзя Жую, что у него дела и ему нужно уйти пораньше. Цзя Жуй не осмелился задерживать его.

Между тем Мин-янь поймал Цзинь Жуна за руку и угрожающе спросил:

– Какое тебе дело, что мы со своими задницами делаем? Ведь мы твоего папашу не трогаем, и молчи! А если ты такой храбрец, выходи, давай померяемся силой!

Все дети, находившиеся в классе, оторопели и испуганно таращили на них глаза.

– Мин-янь! – закричал Цзя Жуй. – Не устраивай безобразия!

– Ты бунтовать! – позеленев от злости, выкрикнул Цзинь Жун. – Все эти рабы – подлецы! Вот погоди, поговорю я с твоим хозяином!

С этими словами он вырвал у Мин-яня свою руку и бросился к Бао-юю. В это время Цинь Чжун, стоявший рядом, услышал возле своего уха шум, напоминающий свист ветра, и заметил, как мимо пролетела неизвестно кем брошенная тушечница, которая упала на скамью, где сидели Цзя Лань и Цзя Цзюнь.

Цзя Лань и Цзя Цзюнь тоже принадлежали к внукам Жунго-гуна. Цзя Цзюнь был связан тесной дружбой с Цзя Ланем, и поэтому они сидели вместе. Но, несмотря на то что Цзя Цзюнь был еще совсем малыш, он отличался твердостью духа и был настолько избалован, что не боялся никого на свете. Случайно Цзя Цзюнь заметил, как друг Цзинь Жуна, желая ему помочь, запустил в Мин-яня тушечницей, но промахнулся, и тушечница, пролетев мимо, шлепнулась на его собственный стол, разбив вдребезги его собственную фарфоровую тушечницу и забрызгав тушью книгу. Как Цзя Цзюнь мог стерпеть такое?

– Арестантское отродье! – выругался он. – Распустили руки!

С этими словами он схватил тушечницу и хотел запустить в своего врага, однако Цзя Лань, более спокойный и рассудительный, удержал его за руку:

– Дорогой брат, ведь это нас не касается!

Но разве можно было унять Цзя Цзюня? Он подхватил короб для книг и с яростью швырнул в обидчика. Но он был мал ростом, сил у него не хватило, и короб, не долетев до места назначения, шлепнулся на стол Бао-юя и Цинь Чжуна. Раздался звон – на пол посыпались осколки от чайной чашки Бао-юя, разлился чай, разлетелись в стороны книги, бумага, кисти, тушечница.

Цзя Цзюнь вскочил и хотел вцепиться в мальчишку, бросившего тушечницу. В этот же момент Цзинь Жун схватил попавшуюся ему бамбуковую палку. Хотя размахнуться в таком узком месте не было возможности, Мин-яню все же несколько раз попало, и он диким голосом закричал:

– Эй, вы, чего не помогаете?!

Следует заметить, что у Бао-юя было еще несколько мальчиков-слуг, одного из них звали Сао-хун, другого – Чу-яо, третьего – Мо-юй. Разумеется, эти трое тоже были не прочь побаловаться.

– Эй, ублюдок! – закричали они. – Так ты вздумал пустить в ход оружие!

Мо-юй выдернул дверной засов, у Сао-хуна и Чу-яо в руках оказались конские хлысты, и они дружно ринулись вперед.

Цзя Жуй бросался то к одному, то к другому, упрашивал, угрожал, но никто его не слушал. Началась свалка. Озорные мальчишки, не смевшие прямо вступить в драку, старались увеличить сумятицу, хлопали в ладоши, кричали и смеялись, подзадоривая дерущихся. Школа походила на кипящий котел. Ли Гуй и несколько других слуг, находившихся во дворе, услышали шум и крики, бросились в дом и, громко прикрикнув на шалунов, кое-как утихомирили их. Затем спросили, что случилось. В ответ заговорили все сразу, причем каждый доказывал свое. Ли Гуй обругал Мин-яня и остальных слуг Бао-юя и выгнал их.

На макушке у Цинь Чжуна, которого Цзинь Жун ударил палкой, синела большая ссадина. Бао-юй полой куртки растирал ему голову. Когда шум понемногу затих, он повернулся к Ли Гую и приказал:

– Собери книги! И подай мне коня, я поеду доложу обо всем господину Цзя Дай-жу! Нас обидели! Соблюдая правила приличия, мы пожаловались господину Цзя Жую, но вместо того, чтобы за нас заступиться, он всю вину взвалил на нас! Да еще других науськивал! Разве Мин-янь не должен был заступиться, если видел, что нас обижают? Они всей шайкой набросились, побили Мин-яня, а Цинь Чжуну чуть не проломили голову. Как учиться в этой школе?

– Я бы все же не советовал вам слишком торопиться, старший брат, – принялся уговаривать его Ли Гуй. – У господина Цзя Дай-жу дела, и он ушел домой. Если мы начнем досаждать ему всякими пустяками, это будет свидетельствовать о нашей непочтительности к пожилому человеку. По-моему, лучше решить дело на месте, а не тревожить учителя. Ведь это ваше упущение, господин, – продолжал он, обращаясь к Цзя Жую. – В отсутствие вашего дедушки – вы глава в школе, и все взирают на вас. Если мальчики провинились, выпорите кого следует, кого нужно – накажите. Зачем доводить дело до скандала?

– Я на них кричал, но меня никто не слушал, – оправдывался Цзя Жуй.

– Можете сердиться, но я все равно скажу, – спокойно продолжал Ли Гуй, – дети не слушаются вас потому, что вы относитесь к ним несправедливо. Ведь если этот скандал дойдет до господина Цзя Дай-жу, вам не миновать неприятностей. А вы даже не спешите уладить дело миром!

– Что тут улаживать? – перебил его Бао-юй. – Я все равно уйду!

– Если Цзинь Жун останется в школе, я тоже уйду! – заявил Цинь Чжун.

– Это почему же? – спросил его Бао-юй. – Неужели другим можно ходить в школу, а тебе нельзя? Я непременно попрошу старую госпожу, чтобы Цзинь Жуна выгнали! Чей родственник этот Цзинь Жун? – обратился он к Ли Гую.

– Не стоит об этом спрашивать, – немного подумав, произнес Ли Гуй. – Если затронуть его родственников, можно испортить добрые отношения между братьями.

– Он – племянник жены Цзя Хуана из дворца Нинго, – поспешил вмешаться Мин-янь, стоявший снаружи под окном. – Подумаешь, важная особа – тоже вздумал нас пугать! Жена Цзя Хуана приходится ему теткой по отцовской линии. Твоя тетка только и умеет лебезить перед другими! Перед второй госпожой Фын-цзе она недавно на коленях ползала и умоляла одолжить ей денег под залог! На такую госпожу-тетушку мне и смотреть противно!

– Вот щенок! – прикрикнул на него Ли Гуй. – И это ему известно! Уже успел наквакать!

– А я-то думал, чей он родственник! – холодно усмехнулся Бао-юй. – Оказывается, племянник жены Цзя Хуана! Сейчас поеду и расспрошу ее!

Он велел Мин-яню сложить книги, а сам собрался идти.

– Вам вовсе незачем ходить к ней, господин, – произнес сияющий от удовольствия Мин-янь, собирая книги. – Я сам разыщу ее и скажу, что старая госпожа хочет кое-что у нее спросить, найму коляску и привезу ее. Разве не проще будет, если вы с ней поговорите в присутствии старой госпожи?

– Ах, чтоб ты пропал! – цыкнул на него Ли Гуй. – Берегись, как бы я не вышвырнул тебя отсюда, а потом не доложил старой госпоже, что это ты подстрекал старшего брата Бао-юя! Насилу удалось прекратить драку, а ты снова пришел затевать! Всю школу перевернул вверх дном, и не только не хочешь загладить свою вину, а сам еще лезешь на рожон!

Мин-янь прикусил язык и не осмеливался больше произнести ни слова.

Цзя Жуй больше всего опасался, как бы скандал не получил огласки, ибо его совесть тоже была не совсем чиста. Поэтому, скрыв обиду, он принялся уговаривать Цинь Чжуна и Бао-юя не уходить. Те сначала не соглашались, но потом Бао-юй уступил.

– Хорошо, мы останемся, – промолвил он. – Но пусть прежде Цзинь Жун попросит прощения.

Цзинь Жун сперва не хотел, тогда Цзя Жуй вышел из себя и стал принуждать его силой. Ли Гую тоже пришлось вмешаться.

– Ведь ты же первый все затеял, – говорил он Цзинь Жуну. – Ты понимаешь, что может получиться, если ты не попросишь прощения?

Наконец Цзинь Жун сдался, почтительно сложил руки и слегка поклонился Цинь Чжуну. Однако Бао-юй не принимал такого извинения и требовал непременно земного поклона.

Цзя Жуй, который во что бы то ни стало хотел замять скандал, тоже потихоньку уговаривал Цзинь Жуна:

– Вспомни пословицу: «Сдержишь минутный гнев – век проживешь без хлопот»!

Послушался ли его Цзинь Жун, вы узнаете из следующей главы.

Глава десятая, в которой рассказано о том, как вдова Цзинь стерпела обиду и как доктор Чжан старался найти источник болезни

Присутствие большой толпы людей и понуждения Цзя Жуя подействовали наконец на Цзинь Жуна, он попросил прощения и отвесил земной поклон Цинь Чжуну. Лишь после этого Бао-юй успокоился.

Вскоре все разошлись. Возвратившись домой, Цзинь Жун думал о случившемся, и в душе его нарастали гнев и досада:

«Этот Цинь Чжун всего-навсего младший брат жены Цзя Жуна, прямого отношения к семье Цзя не имеет, ходит в школу на равных правах со мной, но, пользуясь дружбой с Бао-юем, смотрит на всех свысока. Не мешало бы ему держаться поскромнее и не задирать носа. Он не должен был баловаться с Бао-юем, а то думает, что все слепы и ничего не видят. Сегодня он снова подцепил мальчишку, но я это обнаружил, поэтому и получился скандал. Мне-то чего бояться?!»

Мать Цзинь Жуна – урожденная Ху, услышав, что сын что-то бормочет себе под нос, спросила:

– Опять что-нибудь затеваешь? Сколько трудов мне стоило убедить твою тетушку, чтобы она поговорила со второй госпожой Фын-цзе и добилась разрешения определить тебя в эту школу! Спасибо, люди помогли, а то разве мы в состоянии были бы нанять учителя?! В школе ты на всем готовом, и за два года твоей учебы нам удалось порядочно сэкономить. На эти деньги тебе сделали приличную одежду. Да и разве ты познакомился бы с господином Сюэ Панем, если бы не ходил в школу? А ведь господин Сюэ Пань за один год подарил нам семьдесят или восемьдесят лян серебра. Если ты учинишь скандал и тебя выгонят из школы, где ты еще найдешь такое место? Скажу тебе прямо: это будет труднее, чем взобраться на небо! Ладно, иди спать!

Сдержав свое возмущение, Цзинь Жун промолчал и вскоре ушел спать. А на следующий день он по-прежнему как ни в чем не бывало отправился в школу.

А теперь расскажем о тетушке Цзинь Жуна – жене одного из «яшмовых» Цзя[43], имя которого было Цзя Хуан. Но разве эта ветвь рода обладала таким могуществом, как прямые наследники Жунго-гуна и Нинго-гуна? Разумеется, нет, и говорить об этом не приходится.

Обладая более чем скромным достатком, Цзя Хуан и его жена часто ездили на поклон во дворцы Жунго и Нинго, и лишь благодаря тому, что мать Цзинь Жуна умела льстить Фын-цзе и госпоже Ю, те всегда помогали ей, и она кое-как сводила концы с концами.

В этот день погода выдалась ясная, дома дел не было, и мать Цзинь Жуна, захватив с собой служанку, села в коляску и отправилась навестить невестку и племянника.

Беседа началась с того, что мать Цзинь Жуна рассказала младшей сестре своего мужа о происшествии, случившемся накануне в домашней школе семьи Цзя.

Выслушав ее, жена Цзя Хуана вскипела от гнева:

– Если уж этот Цинь Чжун – родственник семьи Цзя, то чем наш Цзинь Жун хуже? Чересчур много они на себя берут! Ну что такого зазорного сделал Цзинь Жун? Не стоило Бао-юю заставлять его кланяться до земли… Но ничего! Поеду во дворец Нинго, поговорю с супругой господина Цзя Чжэня, да и старшей сестре Цинь Чжуна намекну – пусть они разберутся!

Взволнованная мать Цзинь Жуна стала ее просить:

– Виновата во всем я из-за своей болтливости. Не говори об этом никому. Разве тут поймешь, кто прав, кто виноват? Если начнется скандал – мой сын не удержится в школе. А кто наймет ему домашнего учителя? Мало того, еще придется тратиться на его содержание!

– Глупости! – возмутилась супруга Цзя Хуана. – Я сначала поговорю с госпожой Ю, а там посмотрим!

Не обращая внимания на уговоры невестки, она приказала женщине-служанке заложить коляску, села в нее и отправилась во дворец Нинго. Но когда она вошла в дом и встретилась с госпожой Ю, от ее возмущения не осталось и следа. Самым любезным образом она потолковала с госпожой Ю о погоде, рассказала ей о кое-каких пустяках, а затем спросила:

– Что это сегодня не видно супруги господина Цзя Жуна?

– Не знаю, – ответила госпожа Ю, – мне даже неизвестно, как она себя чувствует в последние два месяца. У нее давно уже нет месячных, но врач говорит, что это не беременность. Со дня полнолуния она еле двигается, говорит с трудом и с виду совсем вялая. Я ей сказала: «Отбрось церемонии, не навещай утром и вечером родителей, заботься о своем здоровье! Если придут родные, я их приму! Станет кто-нибудь из старших тебя укорять, я скажу, что ты больна». Даже Цзя Жуну я говорила: «Не утруждай ее, не серди, – пусть некоторое время поживет спокойно. Захочет она что-нибудь поесть – скажи мне! Случится с ней несчастье, другую жену с таким характером и такой красотой ты днем с фонарем не сыщешь!» Она старшим всегда угождала, поэтому все ее любят. Последние дни я из-за нее не нахожу себе покоя! А тут как нарочно утром пришел ее брат. Он так наивен и неопытен, совершенно не разбирается ни в чем. Он хорошо знает, что сестра нездорова и никакими делами ее нельзя беспокоить – даже если бы ему нанесли самую страшную обиду. Вчера в школе произошла драка, кто-то из учеников обидел его и обругал неприличными словами, а он возьми да и расскажи об этом сестре. Она любит шутить, но ты ведь знаешь, какая это мнительная женщина. Стоит ей недослышать одно слово, как она три дня и три ночи будет строить всякие предположения. И болезнь эта у нее от того, что она чересчур много думает! Как только она услышала, что кто-то обидел ее братишку, сразу рассердилась и расстроилась. Рассердилась она на непорядочных друзей, которые подстрекают к ссоре; расстроилась же потому, что братец у нее непутевый, плохо учится, не думает о занятиях, и это привело к скандалу в школе. Из-за всей этой истории она даже завтракать не стала. Я только что ходила ее успокаивать, заодно сделала выговор ее брату и отослала его во дворец Жунго к Бао-юю. Лишь после этого она в моем присутствии с трудом съела полчашки супа из ласточкиных гнезд. Вот и скажи, тетушка, как мне не переживать. К тому же и врача хорошего нет. Как только я подумаю, что она больна, меня словно иголками в сердце колют! Ты не знаешь, есть ли где-нибудь опытный врач?

Госпожа Цзинь от испуга сразу позабыла о гневе, которым только что пылала в присутствии своей невестки, и о возмущении, которое она намеревалась выразить госпоже Цинь по поводу ее младшего брата. Услышав, что госпожа Ю интересуется врачом, она поспешила ответить:

– Мне не приходилось слышать о хорошем враче. Но из того, что вы мне рассказали, никак нельзя заключить, что ваша невестка беременна. Уж вы не разрешайте лечить ее кому попало, если начнут лечить неправильно, дело может худо окончиться!

– Совершенно верно, – согласилась госпожа Ю.

Разговор женщин был прерван появлением Цзя Чжэня. Войдя в комнату и заметив госпожу Цзинь, он спросил:

– Это жена господина Цзя Хуана?

Госпожа Цзинь поспешила справиться о здоровье Цзя Чжэня.

– Ты бы угостила сестрицу, – предложил Цзя Чжэнь, обращаясь к госпоже Ю, и вслед за тем вышел в другую комнату.

Собственно говоря, госпожа Цзинь пришла с целью пожаловаться госпоже Цинь на Цинь Чжуна, который якобы обидел ее племянника, но когда она услышала, что госпожа Цинь больна, то даже не посмела заикнуться об этом. К тому же Цзя Чжэнь и госпожа Ю любезно ее приняли, поэтому гнев ее прошел. Посидев еще немного, она поболтала о пустяках и наконец попрощалась.

После ухода госпожи Цзинь снова вошел Цзя Чжэнь и спросил госпожу Ю:

– О чем она тебе говорила?

– Так, ничего особенного, – ответила госпожа Ю. – Когда она вошла, я заметила на ее лице выражение недовольства, а когда зашел разговор о болезни нашей невестки, ее раздражение понемногу улеглось. Потом ты велел ее угостить, но она, видимо, сочла неудобным слишком засиживаться в то время, когда наша невестка больна, поговорила еще немного и ушла, так ни о чем и не попросив. Кстати, давай решим, как быть с невесткой. По-моему, надо без промедления найти хорошего врача, пусть он ее осмотрит – это сейчас самое главное. Все эти врачи, которые ходят к нам в дом, ничего не стоят! Каждый из них старается послушать, что говорят другие, и уж только потом от себя добавит несколько мудреных словечек. И усердствуют они сверх всякой меры, целыми днями так и идут чередой, а то соберутся сразу четыре или пять и начинают проверять пульс. Потом советуются, какое прописать лекарство. А его сколько ни принимай, все равно без толку. Да еще перед приходом этих врачей больную приходится по нескольку раз в день переодевать – право же, и нам хлопоты, и для нее никакой пользы.

– Она тоже глупа! – заметил Цзя Чжэнь. – Зачем ей всякий раз переодеваться? Ведь она может простудиться и прибавится новая болезнь! Ну что стоит даже самое хорошее платье? Для нас важнее всего ее здоровье, а платье – пустяки. Если нет здоровья, хоть каждый день наряжайся в новое, все ни к чему. Я как раз хотел тебе сказать: только что ко мне заходил Фын Цзы-ин; он заметил мое беспокойство и спросил, что меня тревожит. Я и рассказал ему, что нашей невестке нездоровится, а мы никак не можем найти хорошего врача, который смог бы определить, то ли она беременна, то ли чем-то больна, представляет ли эта болезнь опасность для ее жизни. Тогда Фын Цзы-ин сказал, что есть у него врач, с которым они в молодости вместе учились. Зовут его Чжан Ю-ши, он обладает незаурядными знаниями, а в медицине настолько искусен, что с первого взгляда на больного может определить, угрожает ли ему смерть. В нынешнем году он приехал в столицу, намереваясь купить должность своему сыну, и живет в доме у Фын Цзы-ина. Может быть, ему удастся вылечить нашу невестку. Я послал слугу со своей визитной карточкой пригласить его. Сейчас уже поздно, и он, возможно, не придет, но завтра, я думаю, будет у нас непременно. Фын Цзы-ин, возвращаясь домой, пообещал мне лично уговорить доктора осмотреть больную. Подождем, пока господин Чжан ее осмотрит, а потом еще раз поговорим.

Обрадованная его словами, госпожа Ю проговорила:

– Послезавтра день рождения старого господина Цзя Цзина. Как быть?

– Я только что ходил к нему справляться о здоровье, – ответил Цзя Чжэнь, – и приглашал его принять участие в семейном празднике. А он мне сказал: «Я привык к покою и не желаю идти на ваше сборище. Уж если ты настаиваешь, что в день моего рождения я непременно должен принимать поздравления и подарки, так прикажи переписать и вырезать на досках: «Трактат о таинственных предопределениях», который я прокомментировал, это будет в сто раз полезней никому не нужных поздравлений! Если завтра и послезавтра будут приходить родственники, примите их у себя, а мне никаких подарков не присылайте. Сами послезавтра можете ко мне не приходить. Если уж не можете обойтись без поздравлений, поздравьте сегодня. Будете беспокоить меня послезавтра, не прощу!» Такова его воля, и послезавтра я не посмею пойти к нему. Пока я только вызову Лай Шэна и велю ему сделать приготовления к пиру, который будет продолжаться два дня.

Госпожа Ю позвала Цзя Жуна и приказала ему:

– Скажи Лай Шэну, пусть сделает приготовления к пиру, да чтобы всего было вдоволь. Потом пойди в западный дворец Жунго и пригласи старую госпожу, старшую госпожу Син, вторую госпожу Ван и свою тетушку – супругу Цзя Ляня. Твой отец нашел хорошего врача и уже послал за ним. Думаю, завтра он придет. Ты ему и расскажешь, как твоя жена чувствует себя.

Цзя Жун почтительно кивнул матери и вышел. У дверей ему встретился слуга, который ходил приглашать врача.

Слуга сообщил:

– Я только что ездил с визитной карточкой нашего господина домой к господину Фын Цзы-ину приглашать доктора. Доктор мне сказал: «Господин Фын Цзы-ин уже разговаривал со мной об этом. Весь день я был занят визитами и только сейчас вернулся домой. Устал страшно, и даже если поеду к вам, все равно не смогу хорошенько исследовать пульс больной, лучше я приду завтра. Мои познания в медицине крайне скудны, и я никоим образом не заслуживаю столь высокой рекомендации. Но раз уж господин Фын Цзы-ин обещал вашему господину, придется поехать. Так и доложи своему господину. Что же касается его визитной карточки, то я ее, право, не смею принять». И он велел мне забрать визитную карточку. Может быть, вы вместо меня доложите об этом господину?

Цзя Жун вернулся в комнату, передал Цзя Чжэню и госпоже Ю ответ врача и отправился искать Лай Шэна, чтобы дать ему указания относительно приготовлений к пиру.

Выслушав его, Лай Шэн кивнул головой и, как обычно, ушел хлопотать по хозяйству. Но об этом мы рассказывать не будем.

В полдень следующего дня привратник доложил Цзя Чжэню:

– Доктор Чжан явился по приглашению.

Цзя Чжэнь тотчас проводил врача в гостиную, они выпили чаю, и лишь после этого начался разговор.

– Вчера мне посчастливилось узнать от господина Фын Цзы-ина о ваших достоинствах и учености, – начал Цзя Чжэнь, – и ваши глубокие познания в медицине преисполнили меня великим почтением к вам.

– Что вы! Что вы! – запротестовал доктор Чжан. – Я груб и невежествен, знания мои ничтожны, но так как господин Фын Цзы-ин рекомендовал меня вашей светлости и вы удостоили меня своим приглашением, я не осмелился нарушить ваше повеление. Никакими настоящими познаниями я не обладаю, и это заставляет меня особенно краснеть от стыда.

– Не скромничайте, – ответил Цзя Чжэнь, – уж если мы пригласили вас осмотреть жену нашего сына, значит мы вполне надеемся, что с вашим высокопросвещенным умом вы сумеете рассеять наши сомнения и предположения.

Цзя Жун провел врача во внутренние покои. Увидев госпожу Цинь, доктор Чжан спросил у Цзя Жуна:

– Это и есть ваша уважаемая супруга?

– Да, – ответил Цзя Жун. – Садитесь, пожалуйста, доктор. Я сначала расскажу вам о ее болезни, потом вы ее осмотрите.

– А мне кажется, что сначала следовало бы проверить пульс, – возразил доктор, – и потом уж я попрошу вас рассказать, с чего началась болезнь. В вашем доме я впервые и не знаю, как лечили вашу супругу, но так как наш господин Фын Цзы-ин настаивал, чтобы я осмотрел ее, я не мог не прийти к вам. Сейчас я проверю у больной пульс, и вы послушаете, правильно ли мое заключение, потом сами расскажете мне о течении болезни в последние дни, и мы сообща подумаем, какое лучше прописать лекарство, а употреблять ли его, решите сами.

– Вы поистине мудрец, доктор! – воскликнул восхищенный Цзя Жун. – И как досадно, что мы о вас так поздно узнали! Прошу вас, проверьте пульс и скажите, можно ли вылечить жену, чтобы я поскорее успокоил отца и мать.

Женщины-служанки принесли большую подушку и подложили ее под спину госпожи Цинь, затем завернули ей рукав и обнажили руку до локтя. Нащупав пульс на правой руке больной, доктор, затаив дыхание, некоторое время сосредоточенно и внимательно исследовал его, подсчитал предельное число ударов, затем немного подумал и проделал то же самое с левой рукой госпожи Цинь.

– Посидим в передней, – предложил он наконец Цзя Жуну, окончив осмотр.

Они вышли в переднюю и сели на кан. Служанка поднесла чай.

– Выпейте, пожалуйста, чаю, доктор, – предложил Цзя Жун.

Когда чаепитие окончилось, Цзя Жун спросил:

– Скажите, доктор, как вы считаете, судя по пульсу, можно вылечить мою жену?

– Пульсы[44] вашей супруги я исследовал, – начал доктор Чжан. – Нижний пульс левой руки замедлен, средний пульс – слаб; нижний пульс правой руки част, но бессилен, средний пульс – пуст и лишен энергии. Если нижний пульс левой руки замедлен, это говорит об истощении жизненных сил сердца и возникновении «огня»; слабость среднего пульса левой руки говорит об упадке жизненных сил печени и малокровии. Если нижний пульс правой руки част, но бессилен, это указывает на крайнее падение жизненного духа легких; если средний пульс правой руки пуст и лишен энергии, это свидетельствует о том, что «земля» селезенки подавлена «деревом» печени. Истощение жизненных сил сердца и возникновение «огня» влекут за собой нарушение сроков месячных и бессонницу; малокровие и упадок жизненных сил печени вызывают болезненное вздутие под боком, задержку месячных, внутренний жар; крайнее падение жизненного духа легких служит причиной частых головокружений и обильных выделений пота в предутренние часы; поскольку «земля» селезенки подавлена «деревом» печени, это вызывает потерю аппетита, угнетенное состояние духа, слабость в конечностях… Судя по характеру пульсов, у вашей супруги должны быть налицо все названные мною симптомы. Если вы утверждаете, что такие пульсы бывают при беременности, тогда простите меня, я больше не осмелюсь выслушивать ваших повелений.

Одна из женщин, присматривающих за больной, подтвердила:

– Удивительно! Поистине, господин доктор, вы говорите, как волшебник, и нам нечего вам рассказывать! У нас в доме перебывало много врачей, все они исследовали больную, но никто не мог сказать ничего определенного. Одни считали, что нас ждет великая радость, другие утверждали, что это болезнь; одни говорили, что нет ничего опасного, другие, наоборот, доказывали, что эта болезнь опасна до дня зимнего солнцестояния. Но никто из них не сделал правильного заключения. Пожалуйста, господин доктор, говорите, мы будем повиноваться всему, что вы прикажете!

– Вы сами запустили болезнь госпожи! – воскликнул доктор Чжан. – Если бы она начала принимать лекарства в то время, когда у нее еще были месячные, то сейчас, пожалуй, она была бы уже здорова. Но поскольку болезнь запущена, вполне естественно, возникли осложнения. Тем не менее я считаю, что болезнь излечима. Если к больной после приема моего лекарства возвратится нормальный сон, это увеличит шансы на благополучный исход. Судя по пульсам, госпожа обладает упрямым характером и незаурядным умом. А так как она очень умна, ей не нравится многое из того, что происходит вокруг, она слишком много думает и переживает. Все это привело к расстройству селезенки и созданию благоприятных условий для «дерева» печени, в результате чего месячные не могли наступить в положенный срок. Ведь у вашей госпожи и прежде срок месячных с каждым разом все больше удлинялся – не так ли?

– Совершенно верно, – подтвердила одна из служанок. – Раньше никогда не случалось, чтобы срок месячных у нее сокращался, наоборот, он постоянно увеличивался, то дня на два, на три, а иногда и на целых десять.

– Вот именно, – заметил доктор Чжан, – в этом и заключается источник болезни. Если бы госпожа раньше начала принимать лекарство, которое укрепляет сердце и успокаивает дух, она не дошла бы до такого состояния! А сейчас все признаки болезни ясно указывают на ослабление деятельности элемента «воды» и процветание элемента «огня». Посмотрим, как подействует мое лекарство.

Затем он выписал рецепт и вручил его Цзя Жуну. В рецепте значилось:

«Отвар для поддержания бодрости духа и для укрепления печени и селезенки».

Женьшеня – два цяня, стоголовника – два цяня (мелко растертого и пережаренного), гриба юньлин – три цяня, корня наперстянки – четыре цяня, аралии – два цяня, белой гортензии – два цяня, сычуаньского жигунца – один цянь и пять долей, астрагала – три цяня, осоки ароматной – два цяня, володушки кислой – восемь долей, Хуайшаньского снадобья (поджаренного) – два цяня, натурального клея Ацзяо (прожаренного с ракушечным маслом) – два цяня, хохлатки (сваренной в вине) – полтора цяня, лакрицы сушеной – восемь долей, зерен лотоса (без сердцевины) – семь штук, два жужуба».

Прочитав рецепт, Цзя Жун сказал:

– Очень мудро, доктор. Но скажите, эта болезнь представляет опасность для жизни?

– Ведь вы человек умный, – ответил доктор Чжан, – вы прекрасно знаете, что запущенная болезнь длится не один день. Сначала пусть больная примет лекарство, а там посмотрим. Я думаю, до зимы ничего страшного не произойдет, ваша жена поправится, но полное выздоровление ее наступит не раньше будущей весны.

Будучи человеком понятливым, Цзя Жун не стал допытываться о подробностях.

Проводив доктора, Цзя Жун отправился к Цзя Чжэню и передал ему результаты исследования пульсов и рецепт, рассказав все, что говорил врач.

Госпожа Ю сказала Цзя Чжэню:

– Ни один из врачей, посещавших нас, не выражался так точно и определенно, как этот, и я думаю, что лекарство он прописал хорошее.

– Да, он не из тех, кто ради заработка затягивает лечение, – согласился Цзя Чжэнь. – Он дружит с Фын Цзы-ином и поэтому пришел сразу, как только его пригласили. А раз мы нашли такого врача, наша невестка, возможно, поправится. Здесь в рецепте указан женьшень – так пусть возьмут из того, что купили позавчера.

Получив указания Цзя Чжэня, Цзя Жун вышел и распорядился, чтобы приготовили лекарство и отнесли его госпоже Цинь.

Если вас интересует, как госпожа Цинь принимала это лекарство и улучшилось ли ее состояние, прочитайте следующую главу.

Глава одиннадцатая, из которой читатель узнает о том, как в день рождения Цзя Цзина во дворце Нинго был устроен пир и как при виде Ван Си-фын у Цзя Жуя вспыхнула страсть

Когда наступил день рождения Цзя Цзина, Цзя Чжэнь велел уложить в шестнадцать больших коробов изысканные яства, редчайшие фрукты и приказал Цзя Жуну вместе со слугами отнести все это Цзя Цзину.

– Смотри внимательно, – наказывал он Цзя Жуну, – обрадуется ли старый господин. Когда будешь кланяться ему, скажи так: «Отец мой, уважая ваше повеление, не осмелился к вам явиться, но вся семья, обратившись лицом в сторону вашего дома, почтительно вам кланяется».

Выслушав отца, Цзя Жун, сопровождаемый слугами, удалился. А к Цзя Чжэню постепенно начали собираться гости. Сначала пришли Цзя Лянь и Цзя Цян. Осмотрев все приготовления к празднеству, они поинтересовались:

– Будут сегодня какие-нибудь развлечения?

– Наши господа сначала рассчитывали, что старый господин тоже будет присутствовать, и поэтому не решились устраивать развлечений, – отвечали домашние. – Однако вчера узнали, что старый господин не придет, и приказали слугам разыскать труппу актеров и оркестр. Сейчас они в саду готовят сцену для представления.

Затем появились госпожа Син, госпожа Ван, Фын-цзе и Бао-юй. Цзя Чжэнь и госпожа Ю вышли к гостям. Мать госпожи Ю уже давно находилась здесь. Поздоровавшись, хозяева стали предлагать гостям чай.

Подавая чай, Цзя Чжэнь и госпожа Ю, улыбаясь, говорили:

– Старая госпожа уже в преклонном возрасте, а наш отец приходится ей только племянником, поэтому мы не осмелились тревожить ее своим приглашением. Но сегодня так свежо и прохладно, а в саду пышно расцвели орхидеи, и мы решили пригласить ее развлечься и поглядеть, как веселятся ее дети и внуки. Против всякого ожидания бабушка не пожелала удостоить нас своим посещением.

– Старая госпожа говорила вчера, что собирается прийти, – перебила Фын-цзе, – но вечером, когда Бао-юй ел персики, она не утерпела и тоже решила попробовать. Съела больше половины персика, а ночью у нее расстроился желудок, и во время пятой стражи ей пришлось два раза вставать, так что утром она чувствовала себя немного утомленной. Поэтому она велела передать старшему господину Цзя Чжэню, что никак не сможет прийти и просит прислать ей чего-нибудь вкусного, только бы оно было хорошо сварено.

– Я же говорил, что старая госпожа любит развлечения, и если она не придет, значит на то есть уважительная причина, – улыбнулся Цзя Чжэнь. – Так и оказалось.

– Позавчера я слышала от твоей сестры, что жене Цзя Жуна нездоровится, – промолвила госпожа Ван, обращаясь к госпоже Ю. – Что с ней?

– Какая-то странная у нее болезнь, – ответила госпожа Ю. – Помните, однажды в прошлом месяце, в сезон середины осени[45], она веселилась со старой госпожой и с вами и вернулась домой в полночь. После двадцатого числа она вдруг стала ощущать сильную слабость и совсем потеряла аппетит. И так вот почти две недели. Да и месячные у нее не появляются уже несколько месяцев.

– А не ждет ли она ребенка? – спросила госпожа Син.

Тут раздался голос слуги, который громко возвестил из-за двери:

– Старший господин Цзя Шэ и второй господин Цзя Чжэн пришли со всеми членами семьи и находятся в гостиной!

Цзя Чжэнь вышел встречать гостей, а госпожа Ю продолжала рассказывать:

– Сначала врачи тоже думали, что она беременна. Но недавно Фын Цзы-ин порекомендовал нам врача, с которым учился в юности. Этот врач владеет прекрасными методами лечения. Он осмотрел нашу невестку и сказал, что она просто больна, и прописал ей лекарство. Сегодня она уже приняла лекарство, головокружение немного уменьшилось, хотя других улучшений пока не видно.

– Я не думала, что она так плохо себя чувствует, что не сможет в такой день прийти сюда, – заметила Фын-цзе.

– Ты ее видела здесь третьего числа, – заметила госпожа Ю, – тогда она насилу выдержала полдня в нашем обществе и не ушла лишь потому, что вы с нею дружите и она очень к тебе привязана.

При этих словах глаза Фын-цзе на мгновение покраснели и затуманились слезами.

– Судьба человека так же изменчива, как ветер и тучи – несчастный утром может стать счастливым к вечеру, – произнесла она. – Но если в такие годы с нею случится несчастье, какой интерес жить на свете!

В это время вошел Цзя Жун, справился о здоровье госпожи Син, госпожи Ван и Фын-цзе и обратился к госпоже Ю:

– Я только что носил угощения старому господину Цзя Цзину и сказал ему: «Мой отец принимает гостей и родственников и, выполняя вашу волю, не осмелился к вам явиться». Услышав это, старый господин очень обрадовался и проговорил: «Вот и хорошо». Он приказал передать отцу и вам, матушка, чтобы вы ухаживали за гостями, а мне велел старательно прислуживать дядям, тетям и старшим братьям. Потом он пожелал, чтобы поскорее вырезали на досках «Трактат о таинственных предопределениях», отпечатали десять тысяч штук и распространили. Об этом я уже доложил отцу. Сейчас мне надо пригласить к столу старших господ и остальных родственников.

– Погоди, братец Цзя Жун, – позвала его Фын-цзе. – Как себя чувствует твоя жена?

– Плохо! – Цзя Жун нахмурил брови. – Навестите ее, тетушка, и сами увидите.

Он повернулся и вышел. А госпожа Ю спросила госпожу Син и госпожу Ван:

– Вы будете есть здесь или пройдете в сад? Там актеры готовятся к представлению.

– Пожалуй, здесь будет лучше, – сказала госпожа Ван, взглянув на госпожу Син.

Госпожа Ю распорядилась, чтобы служанки тотчас же накрывали на стол. Те из-за дверей хором ответили: «Слушаемся» – и отправились выполнять приказание.

Вскоре стол был собран. Госпожа Ю попросила госпожу Син, госпожу Ван и свою мать занять места, а сама вместе с Фын-цзе и Бао-юем села на циновке, лежащей сбоку.

– Мы, собственно, пришли пожелать старому господину долголетия, – проговорили госпожа Син и госпожа Ван, – разве это не значит, что мы пришли праздновать день его рождения?

– Старый господин всегда любил отшельническую жизнь, – поспешила вставить Фын-цзе. – Он уже достиг совершенства и может считаться святым. А ваши слова, госпожи, доказывают, что в мудрости и проницательности вас можно уподобить только бессмертным духам!

При этих словах все присутствующие рассмеялись.

После еды мать госпожи Ю, госпожа Син, госпожа Ван и Фын-цзе прополоскали рот, вымыли руки и заявили, что собираются идти в сад. В этот момент вошел Цзя Жун и сказал госпоже Ю:

– Старшие господа, дяди и братья уже откушали. Старший господин Цзя Шэ и второй господин Цзя Чжэн ушли. Цзя Шэ заявил, что у него дела, а Цзя Чжэн сослался на то, что не любит театра, да и опасается, что будет слишком шумно. Всех остальных родственников дядя Цзя Лянь и господин Цзя Цян повели смотреть спектакль. Только что прибыли люди с визитными карточками и подарками от Наньаньского, Дунпинского, Сининского и Бэйцзинского цзюньванов, от шести семей гунов, в числе которых семья Умиротворителя государства гуна Ню, и от восьми семей хоу, в том числе от семей Преданного и Почтительного хоу Ши. Я доложил об этом отцу и принял от гостей подарки. Список подарков я положил в шкаф, а людям, доставившим их, вручил благодарственные письма. Ну и, кроме того, их, по обычаю, одарили и угостили. Вам тоже, матушка, следовало бы пригласить госпожу и тетушек в сад.

– Мы только что поели и как раз собирались туда, – проговорила госпожа Ю.

– Госпожа, – обратилась Фын-цзе к госпоже Ван, – разрешите, я навещу супругу брата Цзя Жуна, а потом приду.

– Да, да, – кивнула госпожа Ван. – Нам всем хотелось бы ее навестить, но боюсь, что шум утомит ее. Ты уж передай ей, что мы желаем ей поскорее поправиться!

– Дорогая сестра, моя невестка тебя слушается, – промолвила госпожа Ю, – если ты дашь ей несколько наставлений, мне тоже будет спокойнее. Только не задерживайся и приходи в сад!

Бао-юй выразил желание вместе с Фын-цзе навестить госпожу Цинь.

– Проведай ее и тотчас возвращайся, – наказала ему госпожа Ван, – не забывай, что это жена твоего племянника и засиживаться у нее неудобно.

Затем госпожа Ю пригласила госпожу Син, госпожу Ван и свою мать пройти в «сад Слияния ароматов». Фын-цзе и Бао-юй в сопровождении Цзя Жуна отправились к госпоже Цинь. Осторожно, стараясь не шуметь, они прошли во внутренние покои. Увидев их, Цинь Кэ-цин сразу захотела встать.

– Не поднимайся, – остановила ее Фын-цзе, – голова закружится. – Фын-цзе быстро сделала два шага в сторону госпожи Цинь, взяла ее руку и добавила: – Дорогая моя! Всего несколько дней я тебя не видела, а ты так похудела!

Фын-цзе присела на край матраца, на котором лежала госпожа Цинь. Бао-юй тоже справился о здоровье госпожи Цинь и присел на стул напротив нее.

– Живее чаю! – распорядился Цзя Жун. – Тетя и второй дядя еще не пили чаю.

Держа за руку Фын-цзе, госпожа Цинь, сделав над собой усилие, улыбнулась:

– Мне все не везет! Я взрослая, а свекру и свекрови приходится ухаживать за мной, как за ребенком. Твой племянник хотя и молод, но уважает меня, а я уважаю его, и нам никогда не приходилось краснеть друг за друга. Все родные одного со мной возраста, не говоря уже о вас, тетушка, любят меня и хорошо ко мне относятся. Но сейчас я не могу придерживаться этикета и угождать свекру, а также выразить тебе свое почтение и послушание, как я делала всегда. Я уверена, что не доживу до Нового года!

В это время Бао-юй внимательно рассматривал картину «Весенний сон райской яблоньки» и парную надпись кисти Цинь Тай-сюя, гласившую:

Легкий морозец, скрепляющий сон —

значит весна холодна;

Запах приятный, влекущий людей, —

это вина аромат.

И ему невольно вспомнилось, как однажды он спал здесь днем и во сне попал в «Область Небесных грез». Услышав слова госпожи Цинь, Бао-юй почувствовал, будто десять тысяч стрел вонзились в его сердце, и из глаз его невольно покатились слезы. От этого на душе Фын-цзе стало еще тяжелее. Но, боясь, что больная еще больше расстроится, в то время как они пришли ее утешить, Фын-цзе сказала Бао-юю:

– Ты совсем как баба. Ведь она говорит так потому, что больна! Неужели ты думаешь, что до этого дойдет? Она молода, поболеет немного и поправится.

Затем она обернулась к госпоже Цинь:

– А ты тоже не думай о глупостях! Разве этим ты не обостряешь свою болезнь?

– При такой болезни самое главное – хорошо есть, – не замедлил вставить Цзя Жун, – тогда все обойдется.

– Бао-юй, – напомнила Фын-цзе, – матушка велела тебе приходить поскорее! И не хнычь, а то ты еще больше расстраиваешь больную. Лучше иди, чтобы матушка не беспокоилась! – Потом она предложила Цзя Жуну: – Пойдите в сад с дядей Бао-юем, а мы здесь немного посидим.

Повинуясь ей, Цзя Жун и Бао-юй отправились в «сад Слияния ароматов».

Фын-цзе продолжала утешать госпожу Цинь, шепотом говорила ей ласковые сочувственные слова. И лишь после того, как госпожа Ю несколько раз присылала за ней служанок, Фын-цзе наконец стала прощаться:

– Хорошенько лечись, я еще зайду к тебе! Теперь волноваться нечего, совершенно ясно, что ты должна поправиться, поэтому судьба и послала нам хорошего врача.

– Пусть он будет хоть чудотворцем, он может только лечить болезни, а предопределения судьбы изменить не в его силах! – воскликнула госпожа Цинь. – Ведь я знаю, тетушка, что мне осталось жить считаные дни.

– Как же ты сможешь поправиться, если будешь так думать? – упрекнула ее Фын-цзе. – Выбрось из головы все эти мысли! Ты ведь слышала, как доктор говорил: «Если не лечить сейчас, боюсь, что весной будет хуже». Если б мы не в состоянии были покупать женьшень, тогда дело другое. Но твои свекор и свекровь как только узнали, что тебя можно вылечить, не только два цяня, а целых два цзиня женьшеня на день достанут. Ну смотри, лечись, а мне надо в сад!

– Тетушка, прости, что я не могу пойти с тобой, – промолвила госпожа Цинь. – Прошу тебя, заходи, посидим, побеседуем.

На лице Фын-цзе появилось печальное выражение, и она пообещала:

– Когда будет свободное время, непременно зайду.

Она попрощалась с госпожой Цинь и в сопровождении служанок, которые пришли вместе с нею, и нескольких служанок из дворца Нинго через боковую калитку направилась в сад. И вот каким был этот сад:

Всюду на поле желтеют цветы,

Склон рассекли серебристые ивы.

Маленький мостик —

словно на речке в Жое,

Тропка витая —

как у дороги в Тяньтай.

Между камней

чистый источник струится, струится;

Возле плетня опадают цветы;

В ветках деревьев

красные листья летают, летают,

Как на картине сквозящий лесок.

Западный ветер когда налетит,

Иволги голос звучит одиноко;

В ясные дни, только станет теплей,

Стрекот кузнечиков пению вторит.

Вдаль посмотрите, на юго-восток:

Рядом с горой

там поднимаются башни;

Ближе взгляните, на северо-запад:

Возле реки

три протянулись террасы.

Шэна[46] рулады наполнили уши,

Слышатся в них сокровенные чувства;

Газом узорным окутана роща,

Радуя взор гармоничным пейзажем.

Фын-цзе шла, любуясь красотой сада. Внезапно из-за небольшой искусственной горки навстречу ей вышел человек и спросил:

– Как поживаете, сестра?

Фын-цзе вздрогнула и отступила шаг назад.

– Господин Цзя Жуй, не так ли?

– Вы меня даже не узнали, сестра? – удивился Цзя Жуй.

– Не то что не узнала, просто не предполагала, что вы можете очутиться здесь, – ответила Фын-цзе.

– Видимо, эта встреча была предопределена судьбой, – продолжал Цзя Жуй. – Только что я украдкой ускользнул с пира и от нечего делать здесь прогуливался, как вдруг встречаю вас. Ну разве это не судьба?

Он не сводил глаз с Фын-цзе. Она была женщина умная и по виду Цзя Жуя сразу догадалась, к чему он клонит.

– Неудивительно, что ваш старший брат все время вспоминает и хвалит вас, – сказала она, притворно улыбаясь. – Судя по вашим речам, вы действительно умны и учтивы. Я иду к госпожам и, к сожалению, мне некогда беседовать с вами, но мы еще встретимся.

– Я бы с удовольствием пришел к вам домой справиться о здоровье, да боюсь, что вам неудобно будет со мной встретиться, так как вы молоды, – сказал Цзя Жуй.

– Ведь мы из одной семьи, – возразила Фын-цзе, лукаво улыбаясь. – Какая может быть речь о молодости?

Радость Цзя Жуя не знала границ. «Никак не предполагал, что произойдет такая удивительная встреча!» – подумал он про себя, и кровь еще сильнее забурлила в нем.

– А пока идите, – продолжала Фын-цзе, – не то хватятся, что вас нет, и заставят пить штрафной кубок!

Лишь после этих слов Цзя Жуй, который стоял как завороженный, почти не владея собой, стал медленно удаляться, все время оглядываясь на ходу. Фын-цзе подождала, пока он отошел на довольно значительное расстояние, и потом подумала: «Вот что значит «знать человека в лицо, но не знать его душу»! И откуда только берутся такие скоты! Если у него в самом деле подобное намерение, подохнет он от моих рук! Тогда убедится, на что я способна!»

Фын-цзе отправилась дальше. Огибая склон горки, она увидела нескольких взволнованных женщин, которые спешили ей навстречу.

– Госпожа очень обеспокоена вашим долгим отсутствием, – сказали они. – Она снова послала нас за вами.

– Какая же нетерпеливая ваша госпожа, – заметила Фын-цзе и, продолжая идти, спросила у женщин: – Сколько актов уже сыграно?

– Восемь или девять, – ответили те.

Разговаривая между собой, они подошли к задним воротам «башни Небесных благоуханий» и увидели Бао-юя, окруженного толпой девушек-служанок и молодых слуг.

– Брат Бао-юй, не балуйся, – наказала ему Фын-цзе.

– Госпожи наверху, – проговорила одна из служанок, – подымитесь, пожалуйста, к ним с этой стороны!

Фын-цзе подобрала полы халата и не торопясь поднялась на верхний этаж. У выхода на лестницу ее уже поджидала госпожа Ю.

– Хороши же вы! – упрекнула она Фын-цзе. – Как встретились, так и расстаться не можете! Ты бы уж совсем переехала к ней. Садись, я поднесу тебе кубок вина.

Фын-цзе подошла к госпоже Син и госпоже Ван и попросила разрешения сесть. Госпожа Ю протянула Фын-цзе программу спектакля и предложила выбрать несколько актов для исполнения.

– Как же я посмею выбирать, если госпожи находятся здесь, – проговорила Фын-цзе.

– Мы уже выбрали по нескольку актов, – сообщили ей госпожа Син и госпожа Ван, – теперь твоя очередь, а мы послушаем.

Фын-цзе согласилась, встала и взяла программу. Прочитав ее, она выбрала два акта: «Возвращение души» и «Ария под аккомпанемент».

– Когда окончится акт «Указ о назначении двух чиновников», – сказала она, возвращая программу, – пусть сыграют эти два акта, и пора будет расходиться.

– В самом деле! – согласилась госпожа Ван. – Надо дать отдохнуть твоему старшему брату и его жене, у них и без того достаточно хлопот.

– Вы не очень часто у нас бываете, – возразила ей госпожа Ю. – Нам будет приятнее, если вы еще немного посидите, ведь время раннее.

Фын-цзе встала, поглядела вниз с башни и спросила:

– Куда же ушли все господа?

– Они на «террасе Яркого блеска», – пояснила одна из служанок. – Они взяли с собой музыкантов и пьют там вино.

– Здесь им неудобно, так они ушли втихомолку творить невесть что! – произнесла Фын-цзе.

– Неужто ты думаешь, что все такие праведники, как ты! – засмеялась госпожа Ю.

Пока они шутили и смеялись, все избранные акты были сыграны, со столов убрали вина и закуски и подали рис. После еды госпожа Син и госпожа Ван покинули сад и перешли в дом, где выпили чаю, и велели подавать коляски, намереваясь возвращаться домой. Они попрощались с матерью госпожи Ю, а госпожа Ю со служанками вышла их провожать.

Цзя Чжэнь, его сыновья и племянники, стоявшие возле колясок, просили их:

– Завтра приезжайте непременно, тетушки!

– Нет, хватит! – оборвала госпожа Ван. – Мы сегодня и так весь день провели здесь, утомились. Завтра нужно отдохнуть.

Все стали садиться в коляски. Цзя Жуй все время не сводил глаз с Фын-цзе.

Как только Цзя Чжэнь удалился, Ли Гуй подвел коня, Бао-юй сел верхом и тронулся следом за госпожой Ван. Цзя Чжэнь еще отобедал вместе с братьями и племянниками, и лишь после этого все разошлись.

О том, как вся семья провела второй день праздника, рассказывать незачем. Следует упомянуть лишь, что с этих пор Фын-цзе стала часто навещать госпожу Цинь. Иногда госпожа Цинь по нескольку дней чувствовала себя лучше, затем состояние ее снова ухудшалось. Цзя Чжэнь, госпожа Ю и Цзя Жун были крайне озабочены.

Между тем Цзя Жуй уже несколько раз приходил во дворец Жунго, но всякий раз случалось, что Фын-цзе в это время уезжала во дворец Нинго.

Наступил тридцатый день одиннадцатого месяца – сезон зимнего солнцестояния[47]. В последние дни этого сезона матушка Цзя, госпожа Ван и Фын-цзе ежедневно стали присылать служанок навещать госпожу Цинь. Возвращаясь оттуда, служанки неизменно докладывали:

– Состояние прежнее.

– Если в такой сезон года состояние не ухудшается, значит есть надежда на выздоровление, – говорила матушке Цзя госпожа Ван.

– Да, конечно, – соглашалась с ней матушка Цзя. – Милое дитя! Если с ней что-нибудь случится, мы все умрем с горя.

Она расстроилась и сказала Фын-цзе:

– Ты с ней дружишь, завтра первый день нового месяца, и, к сожалению, дел много, но послезавтра непременно навести ее. Посмотри внимательно, как она выглядит: если лучше – скажешь мне. Вели посылать ей кушанья, какие это дитя любит.

На каждое приказание старой госпожи Фын-цзе только почтительно поддакивала.

Когда наступило второе число, Фын-цзе позавтракала и приехала во дворец Нинго навестить госпожу Цинь. Хотя она не заметила признаков ухудшения болезни, в глаза ей бросилась необычайная худоба больной. Фын-цзе присела возле госпожи Цинь, стала болтать с нею о всякой всячине, стараясь уверить ее, что болезнь не опасна.

– Поправлюсь ли я – увидим весной, – сказала ей госпожа Цинь. – Уже миновал период зимнего солнцестояния, а изменений незаметно. Но все же передай старой госпоже и госпоже, чтобы они не беспокоились. Недавно я съела два кусочка пирожка с начинкой из фиников, который прислала вчера старая госпожа, и как будто ничего – перевариваются.

– Завтра я еще пришлю, – обещала Фын-цзе. – А сейчас я зайду повидаюсь с твоей свекровью, а потом надо пойти к старой госпоже.

– Передай от меня поклон старой госпоже и госпоже, – попросила госпожа Цинь.

Фын-цзе кивнула и вышла. Затем она отправилась к госпоже Ю.

– Ты беспристрастно осмотрела мою невестку, – сказала ей госпожа Ю. – Как по-твоему, она поправится?

Фын-цзе долго сидела с опущенной головой.

– Ничего не поделаешь, – проговорила она наконец. – Придется подумать о будущем и приготовить все необходимое на случай похорон.

– Я уже давно приказала слугам тайком все приготовить, – призналась госпожа Ю. – Правда, пока еще не удалось достать хорошего дерева для гроба, но, думаю, постепенно все подготовим.

Фын-цзе выпила чаю, поболтала немного с госпожой Ю и сказала:

– Мне надо поскорее доложить обо всем старой госпоже.

– Только говори осторожно, – предупредила госпожа Ю, – а то, гляди, напугаешь старую госпожу.

– Сама знаю, – ответила Фын-цзе.

Она попрощалась и возвратилась во дворец Жунго. Явившись к матушке Цзя, она сказала:

– Жена Цзя Жуна шлет вам поклон, она просила справиться о вашем здоровье и передать, что ей немного лучше и потому не стоит беспокоиться. Если почувствует облегчение, первым долгом придет сама поклониться вам.

– Как ее состояние? – спросила матушка Цзя.

– Пока ничего страшного, – ответила Фын-цзе, – настроение неплохое.

Выслушав ее, матушка Цзя долго охала и сокрушенно вздыхала и в конце концов сказала:

– Ладно, иди переоденься и отдохни!

Фын-цзе кивнула, вышла от матушки Цзя, повидалась с госпожой Ван и вернулась домой. Пин-эр сразу же подала ей согретое платье, которое Фын-цзе обычно носила дома.

– Ну, что произошло во время моего отсутствия? – поинтересовалась Фын-цзе.

– Ничего, – ответила Пин-эр, подавая ей чай. – Только жена Ван-эра принесла проценты на триста лян серебра, и я их приняла. Да еще господин Цзя Жуй присылал человека разузнать, дома ли вы – он намеревается прийти справиться о вашем здоровье и поговорить с вами.

– Гибели своей ищет, скотина! – рассердилась Фын-цзе, услышав эту новость. – Ладно, посмотрим!

– Что это господин Цзя Жуй зачастил к нам? – поинтересовалась Пин-эр.

Тогда Фын-цзе рассказала ей о своей встрече с Цзя Жуем в саду дворца Нинго и о том, что он ей тогда говорил.

– Паршивая лягушка захотела полакомиться небесным лебедем! – возмутилась Пин-эр. – Негодяй, позабывший правила приличия! Если уж он такое задумал, пусть издохнет собачьей смертью!

– Погоди, – остановила ее Фын-цзе. – Пусть придет, я знаю, что делать.

Если вы хотите узнать, что произошло, когда пришел Цзя Жуй, прочтите следующую главу.

Глава двенадцатая, повествующая о том, как безжалостная Ван Си-фын устроила ловушку тому, кто мечтал о ней, и как Цзя Жуй смотрелся в лицевую сторону «Драгоценного зеркала любви»

В то время, когда Фын-цзе разговаривала с Пин-эр, вошла служанка и сообщила:

– Пришел господин Цзя Жуй.

– Проси, – приказала Фын-цзе.

Услышав, что его приглашают, обрадованный Цзя Жуй вошел и, представ перед Фын-цзе, справился о ее здоровье. На лице его сияла довольная улыбка. Фын-цзе нарочно старалась оказывать ему всяческие знаки внимания, предложила сесть, угостила чаем. Глядя, как Фын-цзе за ним ухаживает, Цзя Жуй совсем растаял и, прищурив глаз, спросил:

– Что это второй старший брат до сих пор не вернулся?

– Не знаю, – ответила Фын-цзе.

– Не иначе как дорогой его кто-нибудь попутал и он не в силах распрощаться, – улыбаясь, высказал предположение Цзя Жуй.

– Конечно, бывают такие мужчины, которые с первого взгляда влюбляются в первую встречную женщину, – согласилась Фын-цзе.

– Ну нет, – смеясь, возразил Цзя Жуй. – Меня к таким отнести никак нельзя.

– А сколько на свете может быть таких, как вы? – проговорила Фын-цзе. – Едва ли найдется один из десятка!

От радости Цзя Жуй совершенно перестал владеть собой.

– Вам, наверное, постоянно приходится скучать? – продолжал спрашивать он.

– В самом деле, – подтвердила Фын-цзе, – я только и надеюсь, что кто-нибудь придет поговорить, рассеять мою скуку.

– А я как раз целыми днями свободен! Вы не против, если я буду каждый день приходить развлекать вас? – любезно предложил Цзя Жуй.

– Вы меня обманываете! Неужели вы действительно согласились бы приходить сюда каждый день?

– Пусть меня тут же гром поразит, если я лгу! – горячо начал клясться Цзя Жуй. – Прежде я боялся приходить только потому, что слышал, будто вы опасная женщина и в вашем присутствии нужно быть всегда настороже. Сейчас я убедился, что вы добродушны и отзывчивы – почему же мне не навещать вас? Непременно буду приходить, если бы мне за это грозила даже смерть!

– Вы в самом деле очень умны! – воскликнула Фын-цзе с притворным восхищением. – Куда Цзя Жуну и его брату до вас! Прежде, когда я видела их изящные манеры, я думала, что у них тонкая душа, а оказалось, это два бесчувственных дурака.

Каждое слово Фын-цзе глубоко западало в сердце Цзя Жуя. Он уже не мог сдерживать своих чувств, встал с места, сделал несколько шагов вперед и, уставившись масляными глазками на вышитую сумочку Фын-цзе, ни с того ни с сего спросил:

– Какие кольца вы носите?

– Будьте осторожнее! – тихо сказала ему Фын-цзе. – Не нужно, чтобы служанки что-нибудь заподозрили.

Эти слова прозвучали для Цзя Жуя как «высочайшее повеление и святейшее поучение», и он быстро отступил назад.

– Вам уже пора уходить, – проговорила Фын-цзе.

– Если разрешите, я побуду еще немного, – взмолился Цзя Жуй. – Жестокая сестрица!

– Днем здесь постоянно люди, – осторожно продолжала Фын-цзе, – если вас заметят, будет неудобно. Лучше ждите меня вечером в западном проходном зале.

– Только не обманите! – торопливо произнес Цзя Жуй, которому казалось, будто он обрел драгоценную жемчужину. – А как там спрятаться? Ведь там тоже полно людей.

– Об этом можете не беспокоиться, – поспешила заверить его Фын-цзе. – Всех ночных слуг я отпущу, а двери с обеих сторон мы запрем, и никто ходить не будет.

Цзя Жуй пришел в восторг; он попрощался с Фын-цзе и ушел в полном убеждении, что одержал победу. Насилу дождавшись вечера, он украдкой проскользнул во дворец Жунго и, воспользовавшись тем, что двери еще не запирали, проник в проходной зал. Там стояла кромешная тьма и действительно не было ни души. Дверь, ведущая из зала в покои матушки Цзя, давно была заперта на замок, и открытой оставалась лишь дверь с восточной стороны. Цзя Жуй внимательно прислушался, но вокруг было тихо. Потом послышалось щелканье – это запирали на замок восточную дверь.

Цзя Жуй не осмелился издать ни звука, бесшумно вышел из своего укрытия и слегка толкнул дверь – она не поддавалась. Теперь, если бы он даже захотел выйти, это было невозможно: с севера и с юга высились глухие стены, через которые нельзя перелезть, ибо не за что было уцепиться.

По пустому залу свободно разгуливал ветер. Это было в двенадцатом месяце, когда ночи стояли самые длинные. Холодный северный ветер пронизывал Цзя Жуя до костей, и к утру он чуть не замерз.

Едва забрезжил рассвет, пришла старуха-служанка, отперла восточную дверь и прошла через зал, чтобы отпереть западную. Как только она повернулась спиной, Цзя Жуй, весь съежившись, молниеносно выскочил наружу. К счастью, в такую рань еще все спали, и он, беспрепятственно миновав задние ворота, со всех ног бросился домой.

Надо вам сказать, что родители Цзя Жуя давно умерли и его воспитывал дед – Цзя Дай-жу. Цзя Дай-жу строго присматривал за внуком, не позволял ему сделать лишнего шага, пуще смерти боялся, как бы Цзя Жуй не начал пить и играть в карты, ибо это могло отразиться на его занятиях. И сейчас, когда старик обнаружил, что внука всю ночь нет дома, первой его мыслью было, что тот пьет где-нибудь или играет в азартные игры, а может быть, и ночует с проститутками. Разве мог он додуматься до того, что произошло в действительности?

Всю ночь Цзя Дай-жу от возмущения не находил себе места. Видя деда в таком состоянии, Цзя Жуй, не успевший еще вытереть со лба пот, выступивший от быстрого бега, соврал ему:

– Я вчера пошел к дядюшке, но, так как стемнело, он оставил меня ночевать у себя.

– Сколько раз я тебя предупреждал, чтоб ты не смел уходить без моего разрешения! – загремел Цзя Дай-жу. – Почему ты у меня не спросился? Уже за одно это бить тебя надо, а ты еще и врешь!

Он сгреб внука в охапку, беспощадно отколотил палкой и, не дав даже поесть, велел ему встать на колени посреди двора и стоять до тех пор, пока тот не вызубрит уроки на десять дней вперед.

Бедный Цзя Жуй! Как невыносимы были его страдания! Целую ночь он дрожал от холода, перетерпел побои и вдобавок должен был на коленях стоять на открытом дворе и читать вслух на голодный желудок!

Однако и это нисколько не умерило страсть Цзя Жуя. Ему и в голову не приходило, что Фын-цзе издевается над ним. Через два дня он, улучив момент, как ни в чем не бывало вновь отправился к Фын-цзе. Она сделала вид, будто сердится на него за то, что он нарушил обещание, и взволнованный Цзя Жуй опять начал клясться. Видя, что он сам лезет в расставленные для него сети, Фын-цзе придумала другой план, чтобы заставить его исправиться.

– Сегодня вечером туда не ходите, – сказала она Цзя Жую. – Ждите меня в пустом домике у дорожки, что проходит за моим домом. Только смотрите, не подводите меня больше!

– Вы правду говорите? – недоверчиво спросил Цзя Жуй.

– Если сомневаетесь, можете не приходить!

– Обязательно приду, непременно! – поспешил заверить Цзя Жуй. – Приду, даже если мне будет грозить смерть!

– А сейчас уходите, – приказала Фын-цзе.

Цзя Жуй ушел, уверенный, что на этот раз все будет в порядке, а Фын-цзе, как говорится, «отобрала войска и назначила полководцев» и подготовила для него западню.

Цзя Жуй с нетерпением ждал вечера. Но тут, как назло, пришли родственники и засиделись до самого ужина. Уже после ужина, когда настало время зажигать лампы и дед лег отдыхать, Цзя Жуй осторожно пробрался во дворец Жунго, проник в домик возле дорожки и стал ждать, от нетерпения мечась по комнате, как муравей, попавший в раскаленный котелок. Вокруг не слышно было ни звука, не чувствовалось ни малейшего признака присутствия человека. Цзя Жуй встревожился и стал строить догадки: «Наверное, не придет. Неужели она решила проморозить меня еще одну ночь?»

Предаваясь таким размышлениям, Цзя Жуй неожиданно заметил кого-то в дверях. Уверенный, что это Фын-цзе, он даже не стал всматриваться и, как только фигура приблизилась, бросился на нее, как тигр на добычу или как кошка на мышь.

– Дорогая сестрица! – восклицал он. – Я совсем тебя заждался!

Целуя и лихорадочно шепча «милая», он повалил свою «любимую» на кан и сдернул с нее штаны. Она молчала. Цзя Жуй стал торопливо раздеваться. Возбужденный до предела и всецело поглощенный желанием, он ничего не замечал вокруг. Вдруг в дверях мелькнул свет, и на пороге появился Цзя Цян со свечой в руке.

– Эй, кто здесь?

С кана послышался смех:

– Это дядюшка Цзя Жуй собрался меня изнасиловать!

Цзя Жуй готов был сквозь землю провалиться от стыда. Как вы думаете, кто лежал перед ним?.. Цзя Жун!

Цзя Жуй хотел бежать, но Цзя Цян загородил ему дорогу.

– Стой! Вторая госпожа нынче рассказала старой госпоже, что ты с нею заигрываешь, и она заманила тебя сюда. Старая госпожа страшно рассердилась и послала меня за тобой. Идем!

От слов «старая госпожа» у Цзя Жуя душа ушла в пятки, и он смог только вымолвить:

– Дорогой племянник, скажи, что меня здесь нет! Я тебя завтра щедро вознагражу!

– Отпустить тебя мне ничего не стоит, но сколько ты мне дашь за это в награду? – спросил Цзя Цян. – Да и на устное обещание я не слишком полагаюсь, пиши расписку.

– Как писать?

– Очень просто, – сказал Цзя Цян. – Пиши, что проиграл и взял в долг столько-то лян серебра.

– Это не трудно, – согласился Цзя Жуй.

Цзя Цян вышел. Через минуту он появился с бумагой и кистью и велел Цзя Жую писать. Поторговавшись немного, они сошлись на пятидесяти лянах, и Цзя Жуй поставил свою подпись. Цзя Цян взял расписку и стал подтрунивать над Цзя Жуном. Цзя Жун вышел из себя и, скрежеща зубами от злости, твердил:

– Завтра же расскажу всем, пусть судят, как хотят!

Напуганный Цзя Жуй стал кланяться ему до земли. Цзя Цян сделал вид, что хочет уладить дело миром, и уговорил Цзя Жуя написать и на имя Цзя Жуна расписку на пятьдесят лян серебра. На этом все и кончилось.

Затем Цзя Цян обратился к Цзя Жую:

– Я буду виноват, если отпущу тебя. Ворота, ведущие на сторону старой госпожи, давно уже заперты, а в гостиной старый господин рассматривает недавно привезенные из Нанкина вещи, так что и той дорогой пройти невозможно. Лучше всего тебе пройти через заднюю калитку, но и там сейчас кто-нибудь может встретиться. Придется немного подождать, я посмотрю, а потом проведу тебя. Здесь оставаться нельзя, того и гляди, могут нагрянуть. Постой, сейчас я найду место!

С этими словами он погасил свечу и, увлекая за собой Цзя Жуя, вышел во двор. Они ощупью добрались до крыльца, и Цзя Цян сказал:

– Сядь под крыльцом и подожди моего возвращения. Только смотри, ни звука!

Цзя Цян и Цзя Жун удалились. Цзя Жую, который совсем лишился присутствия духа, не оставалось ничего иного, как забраться под крыльцо. Он начал обдумывать свое положение, как вдруг наверху послышался шум, и кто-то выплеснул ведро нечистот, да так ловко, что Цзя Жуй оказался облитым с головы до ног. Он невольно охнул, но тут же спохватился и зажал себе рот рукой. Облитый мочой, он всем телом дрожал от холода. Потом прибежал Цзя Цян.

– Идем, идем скорее!

Цзя Жуй кое-как выбрался из-под крыльца и опрометью бросился домой. Это было уже во время третьей стражи, и ему пришлось кричать, чтобы открыли дверь.

– Что случилось? – спрашивали люди, увидев Цзя Жуя в таком состоянии.

– Было очень темно, – солгал он, – я оступился и упал в отхожее место.

Добравшись до своей комнаты, Цзя Жуй умылся и переоделся. Только теперь он понял, что все это время Фын-цзе лишь играла с ним, и его охватила ярость. Но, вновь и вновь вспоминая красоту Фын-цзе, он чувствовал досаду, что не может заключить ее в свои объятия, и всю ночь не сомкнул глаз. Хотя он не мог забыть Фын-цзе, однако больше не осмеливался ходить во дворец Жунго.

Цзя Жун и Цзя Цян чуть не каждый день приходили к нему требовать деньги, и Цзя Жуй боялся, как бы дед не узнал о его похождениях. Страсть к Фын-цзе по-прежнему пылала в нем, а тут еще прибавились долги. И при всем том ему целыми днями приходилось усиленно заниматься.

Несмотря на свои двадцать лет, Цзя Жуй все еще не был женат, и мысль о том, что Фын-цзе так и не попала в его руки, извела его настолько, что у него, как говорят, «ломота в пальцах появилась». Вдобавок ему пришлось дрогнуть на морозе и потом спасаться бегством. В результате он заболел. Внутри у него все горело, он лишился аппетита, ноги стали какими-то слабыми, в глазах рябило, по ночам подымался жар, днем он чувствовал постоянное недомогание, появилось недержание мочи, кровохарканье… Все это вспыхнуло у него менее чем за месяц. Он уже был не в состоянии держаться на ногах и лежал в постели; когда закрывал глаза, мысли его путались, он начинал болтать всякие глупости, чего-то страшно пугался. Его осматривали врачи, прописывали лекарства. Он принял несколько десятков цзиней циннамона, аконита, вытяжки из черепашьего щита, корня майдун, купены, но все оставалось по-прежнему.

Год кончался, приближалась весна, и болезнь Цзя Жуя еще более обострилась. Цзя Дай-жу сбился с ног, приглашая врачей, но все было напрасно. Оставалось одно средство – пить настойку женьшеня. Но разве у Дай-жу были на это деньги? Пришлось отправиться на поклон во дворец Жунго. Госпожа Ван приказала Фын-цзе отвесить два ляна женьшеня и дать ему.

– Мы ведь недавно приготовляли лекарство для старой госпожи, – сказала ей в ответ Фын-цзе. – Оставшийся целый женьшень послали супруге военного губернатора Яна. Я еще вчера велела его отнести.

– Если нет у нас, спроси у своей свекрови, – приказала ей госпожа Ван. – Может быть, и у Цзя Чжэня есть. Собери немного и дай человеку – пусть лечится. Если ты спасешь человеку жизнь, тебе это зачтется!

Фын-цзе пообещала, но сама и не думала никуда посылать людей. Собрав несколько цяней крошек женьшеня, она велела отнести их Цзя Дай-жу и передать, будто это прислала госпожа и что, мол, больше нет.

А после этого она отправилась к госпоже Ван и сказала ей:

– Я искала женьшень повсюду, собрала больше двух лян и все отослала.

Цзя Жуй в это время находился в полном отчаянии, он перепробовал все средства, но ничего не помогало и только напрасно тратились деньги.

И вдруг однажды у ворот дома появился хромой даосский монах, просивший милостыню; он заявил, что лечит болезни, ниспосланные на человека как возмездие за грехи.

– Скорее зовите этого святого, – закричал Цзя Жуй, как только услышал об этом, – пусть он спасет мне жизнь!

Он вскочил на постели, стал низко кланяться и биться головой о подушку. Слугам не оставалось ничего иного, как привести даоса.

– Милосердный Бодисатва, спаси меня! – умолял Цзя Жуй, уцепившись за рукав монаха.

– Твою болезнь никакими лекарствами не излечить! – со вздохом произнес даос. – Но я дам тебе одно сокровище, и если ты будешь каждый день смотреться в него, жизнь твоя спасена.

С этими словами он вытащил из сумы небольшое зеркальце. На оборотной стороне его было нацарапано «Драгоценное зеркало любви». Подавая зеркальце Цзя Жую, даос пояснил:

– Это зеркальце из храма Кунлин, который находится в «Области Небесных грез», его сделала бессмертная Цзин-хуань. Оно излечивает от болезней, вызванных грешными мыслями и безумными поступками, оно обладает способностью наставлять человека на путь истины и сохранять ему жизнь. Я принес его в этот мир для того, чтобы в него смотрелись умные и талантливые люди из знатных семей. Но предупреждаю тебя, никогда не смотрись в лицевую сторону зеркальца, а только в его оборотную сторону. В этом самое главное! В этом самое главное! Когда через три дня я приду за зеркальцем, ты будешь здоров!

И он ушел, несмотря на то что Цзя Жуй уговаривал его остаться.

Цзя Жуй взял зеркальце и подумал:

«Интересный этот даос! Почему бы мне не попробовать посмотреться?»

С этой мыслью Цзя Жуй поднял «драгоценное зеркало», посмотрелся в его оборотную сторону и увидел перед собой скелет. Он быстро опустил зеркальце и обругал монаха:

– Негодяй! Еще вздумал пугать меня! Посмотрюсь-ка я в лицевую сторону – что будет там?

Он перевернул зеркальце и увидел Фын-цзе, которая манила его рукой. Цзя Жуя охватила безумная радость. Вдруг ему почудилось, что он сам входит в это зеркальце, соединяется с Фын-цзе, а потом Фын-цзе выводит его обратно. Но едва он добрался до своей кровати, как зеркальце перевернулось и перед ним стоял скелет. Цзя Жуй почувствовал, что весь покрыт холодным потом. Однако душа его не удовлетворилась, он снова повернул зеркальце лицевой стороной и увидел, что Фын-цзе опять манит его. Так повторялось три или четыре раза. В последний раз, когда он хотел выйти из зеркала, перед ним появились два человека, которые надели на него железные цепи и куда-то потащили.

– Постойте, я возьму зеркальце! – истошно закричал Цзя Жуй.

Больше он не мог произнести ни слова.

Люди, которые за ним ухаживали, видели, как он упал навзничь, но по-прежнему широко раскрытыми глазами продолжал смотреть в руку, из которой давно выпало зеркальце и покатилось по полу.

Когда к нему подбежали, он уже не дышал; под ним была только холодная клейкая лужа. Его поспешно одели и положили на кровать.

Цзя Дай-жу и его жена рыдали навзрыд и на чем свет стоит проклинали даоса:

– Это злой волшебник!

Цзя Дай-жу даже приказал развести огонь и бросить в него зеркальце. Но тут же услышал голос:

– А кто велел ему смотреться в лицевую сторону и принимать ложное за действительное?! Зачем же жечь мое зеркальце?

Вслед за тем зеркальце взвилось в воздух и вылетело из дома. А когда Цзя Дай-жу вышел за ворота, он увидел босого даосского монаха, который кричал:

– Верните мне мое драгоценное зеркало!

Как только зеркальце вылетело из дома, он подобрал его и исчез.

Цзя Дай-жу вынужден был заняться похоронами внука. Он разослал извещения родственникам, на третий день началось чтение молитв, а на седьмой день состоялось погребение. Гроб с телом отнесли и поставили позади «кумирни Железного порога». Потом стали приходить члены семьи Цзя с выражением соболезнования.

Цзя Шэ из дворца Жунго пожертвовал на похороны двадцать лян серебра, Цзя Чжэн тоже пожертвовал двадцать лян, как и Цзя Чжэнь из дворца Нинго. Остальные родственники, в зависимости от достатка, пожертвовали, кто один-два ляна, кто три-четыре ляна. Из посторонних – соученики Цзя Жуя внесли свою долю, которая в целом составила двадцать – тридцать лян. При такой помощи Цзя Дай-жу, несмотря на скромные доходы, сумел устроить вполне приличные похороны.

В конце года неожиданно тяжело заболел Линь Жу-хай, он прислал письмо, в котором просил Линь Дай-юй приехать к нему.

Узнав об этом, матушка Цзя опечалилась. Но так как другого выхода не было, ей пришлось собрать Дай-юй в дорогу.

Бао-юй тоже огорчился, но помешать дочери выполнить свой долг по отношению к отцу ему было неудобно.

Матушка Цзя решила, что Дай-юй непременно должна ехать в сопровождении Цзя Ляня, который и привезет ее обратно.

Что же касается путевых расходов и затрат на подарки, то об этом говорить не приходится – матушка Цзя все брала на себя. Тотчас же был выбран счастливый день для отъезда. Цзя Лянь и Дай-юй, попрощавшись со всеми, в сопровождении слуг сели в лодку и отплыли в Янчжоу.

Если хотите знать, чем кончилась эта поездка, прочтите следующую главу.

Глава тринадцатая, рассказывающая о том, как после смерти госпожи Цинь муж ее получил звание офицера императорской охраны и как Ван Си-фын взяла на себя управление дворцом Нинго

Здесь мы расскажем о том, как после отъезда Цзя Ляня и Дай-юй в Янчжоу, Фын-цзе утратила интерес ко всему и каждый вечер, поболтав немного с Пин-эр, ложилась спать.

Однажды вечером, погревшись у жаровни, она приказала Пин-эр согреть атласное одеяло, забралась под него и стала на пальцах высчитывать, до какого места уже доехал Цзя Лянь. В это время пробили третью стражу. Вскоре Пин-эр уснула крепким сном. Фын-цзе едва сомкнула веки, как неожиданно ей почудилось, будто вошла Цинь Кэ-цин.

– Спокойного сна, тетушка! – сдерживая улыбку, сказала госпожа Цинь. – Я ухожу навсегда, а ты не хочешь меня даже проводить! Но мы всегда дружили с тобой, поэтому я не могу уйти, не попрощавшись с тобой. Кроме того, у меня есть одна просьба, с которой можно обратиться только к тебе.

– Какая просьба? – услышав ее слова, торопливо спросила Фын-цзе. – Говори, я все исполню.

– Тетушка, – продолжала тогда госпожа Цинь, – ведь ты самая выдающаяся среди женщин, и даже мужчины, которые носят чиновничий пояс и шапку, не в состоянии превзойти тебя. Почему же ты не можешь понять пословиц: «Полная луна всегда идет на ущерб», «Вода из переполненного сосуда переливается через край» или «Чем выше подымешься, тем больнее падать». Вот уже почти сто лет, как наша семья знатна и могущественна, но, возможно, придет день, когда «великая радость сменится горем». Если вспомнить пословицу «Когда дерево падает, обезьяны разбегаются», не будет ли это означать, что старинная родовитая семья перестанет оправдывать свое имя?

Фын-цзе была взволнована, но внешне сохраняла полное спокойствие.

– Ты совершенно права, – заметила она, – однако что нужно сделать, чтобы навсегда сохранить благосостояние нашей семьи?

– Ну и глупа же ты, тетушка! – холодно усмехнулась госпожа Цинь. – «Горе всегда сменяется радостью», позор и слава издревле следуют друг за другом – неужели человек в силах вечно хранить свое счастье? Но ныне, в период процветания, еще можно найти средства, чтобы обеспечить состояние на время упадка и уберечь себя от нищеты. У вас в порядке все дела, кроме двух. Но их тоже можно уладить, и если ты это сделаешь, то избавишься от несчастий.

– Какие это дела? – с удивлением спросила Фын-цзе.

В ответ госпожа Цинь сказала ей:

– Хотя вы четырежды в год совершаете жертвоприношения на могилах предков и содержите домашнюю школу, точная сумма расходов на эти нужды у вас не установлена, и каждый дает сколько может. Но если в период расцвета у вас нет недостатка в средствах на совершение жертвоприношений предкам и на содержание школы, то откуда вы их возьмете в период упадка? Чем вы будете их пополнять? Вот я и решила, что нет ничего лучше, как направить имеющиеся у вас богатства на то, чтобы создать побольше имений и усадеб вблизи могил предков, построить побольше домов и развести побольше огородов, чтобы из них черпать средства для существования, для жертвоприношений предкам и на содержание школы. Нужно установить твердый порядок, чтобы старшие и младшие члены вашего рода попеременно каждый год ведали этими пашнями, жертвоприношениями и средствами на содержание школы. Если вы будете строго придерживаться такой очередности, прекратятся всякие споры и никто не будет отдавать имущество под залог. Если даже кто-нибудь провинится по службе и его личное имущество будет конфисковано, все равно общее имущество, доходы с которого предназначаются для совершения жертвоприношений предкам, останется неприкосновенным и власти не смогут его конфисковать. Если наступит полный крах семьи, у детей и внуков будет выход – они смогут уехать в деревню учиться и заниматься хозяйством, а жертвоприношения предкам будут продолжаться вечно. Думать, что слава и процветание никогда не окончатся и не заботиться о будущем – значит проявлять недальновидность. Вскоре тебе предстоит быть свидетельницей необычайно радостного события, встречать которое с чрезмерной роскошью так же излишне, как подливать масло в ярко пылающий огонь или украшать цветами и без того пеструю узорчатую ткань. Знай же, это – мгновенный расцвет, кратковременная радость, и не забывай поговорку: «Даже самый роскошный пир когда-нибудь кончается»! Если заранее не позаботиться о будущем, потом раскаиваться будет бесполезно!

– О каком радостном событии ты говоришь? – поспешно спросила Фын-цзе.

– Небесные тайны разглашать нельзя, – ответила ей Цинь Кэ-цин. – Но так как мы с тобой дружили, я перед расставанием прочту тебе две фразы – запомни их хорошенько!

И вслед за тем она громко прочла:

Все три весны[48] навеки ушли,

и нет ароматов теперь;

Отныне каждый ищет свое,

своя у каждого дверь.

Фын-цзе снова хотела задать ей вопрос, но в этот момент у вторых ворот четыре раза ударили в «облачную доску», и эти скорбные звуки пробудили Фын-цзе.

– В восточном дворце Нинго скончалась супруга господина Цзя Жуна, – сообщили служанки.

От испуга все тело Фын-цзе покрылось холодной испариной. Но раздумывать было некогда, нужно было поскорее одеваться и идти к госпоже Ван. Вскоре о смерти стало известно всей семье, все опечалились, и вместе с тем каждого охватило чувство какой-то тревоги. Старшие вспоминали, как почтительна и покорна всегда была госпожа Цинь, ровесники думали о ее сердечности и отзывчивости, младшие по возрасту думали о том, как ласково она обращалась с ними. Что же касается слуг и служанок, то все они, независимо от возраста, вспоминали о том, как она всегда жалела бедных и несчастных, как уважала престарелых и была добра с детьми. Во всем доме не было человека, который не скорбел бы и не оплакивал покойную.

Но не будем слишком распространяться о второстепенном и расскажем о Бао-юе. Оставшись в одиночестве после недавнего отъезда Линь Дай-юй в Янчжоу, Бао-юй совсем перестал играть и забавляться и, как только наступал вечер, сразу ложился спать.

В эту ночь, услышав сквозь сон, что умерла госпожа Цинь, он хотел подняться, но вдруг почувствовал, будто в сердце ему вонзили нож. Он только вскрикнул и выплюнул изо рта сгусток крови. Си-жэнь и другие служанки переполошились, бросились поднимать его, стали расспрашивать, что с ним, хотели пойти к матушке Цзя и пригласить врача.

– Не волнуйтесь, пустяки, – остановил их Бао-юй. – Это у меня от волнения огонь проник в сердце, и кровь перестала поступать в жилы.

С этими словами он встал, потребовал одежду и заявил, что пойдет к матушке Цзя просить разрешения тотчас взглянуть на покойницу. Хотя Си-жэнь не очень хотелось его отпускать, но удерживать юношу она не осмеливалась и предоставила ему возможность поступать так, как ему угодно. Но когда матушка Цзя узнала, что он собирается во дворец Нинго, она принялась отговаривать его:

– Она только что умерла, там грязно, не успели убрать. Да и ветер сейчас сильный, пойдешь утром.

Однако Бао-юй продолжал настаивать, и матушка Цзя в конце концов распорядилась заложить для него коляску и послала множество слуг сопровождать его.

Добравшись до дворца Нинго, Бао-юй увидел, что дворцовые ворота широко распахнуты, от фонарей, ярко горящих по обе стороны, светло как днем, взад и вперед в суматохе снуют люди. Из дома доносились вопли, от которых, казалось, содрогались горы.

Бао-юй вышел из коляски и бросился в зал, где стоял гроб. Поплакав там, он отправился повидаться с госпожой Ю, но у нее неожиданно начался приступ старой болезни, и она лежала в постели. Бао-юй вышел от нее и стал разыскивать Цзя Чжэня.

Вскоре пришли Цзя Дай-жу, Цзя Дай-сю, Цзя Чи, Цзя Сяо, Цзя Дунь, Цзя Шэ, Цзя Чжэн, Цзя Цун, Цзя Пянь, Цзя Хэн, Цзя Гуан, Цзя Чэнь, Цзя Цюн, Цзя Линь, Цзя Цян, Цзя Чан, Цзя Лин, Цзя Юнь, Цзя Цинь, Цзя Чжэнь, Цзя Пин, Цзя Цзао, Цзя Хен, Цзя Фэнь, Цзя Фан, Цзя Лань, Цзя Цзюнь, Цзя Чжи и другие родственники.

Цзя Чжэнь, рыдая, как настоящий плакальщик, говорил Цзя Дай-жу и всем остальным:

– Все в нашем роде, старые и малые, близкие и дальние родственники и друзья, знают, что наша невестка была в десять раз лучше моего сына! И сейчас, когда она умерла, особенно заметно, как опустел этот дом!

Он снова горестно заплакал. Все присутствующие принялись утешать его:

– Когда человек расстался с миром, плакать бесполезно. Надо подумать, как распорядиться насчет самого главного.

– Как распорядиться! – всплеснул руками Цзя Чжэнь. – Да я отдам все, что у меня есть!

В тот момент, когда он произносил эти слова, в зал вошли Цинь Бан-е, Цинь Чжун и несколько родственников и сестер госпожи Ю. Тогда Цзя Чжэнь приказал Цзя Цюну, Цзя Чэню, Цзя Линю и Цзя Цяну принимать гостей и тут же велел пригласить придворного астролога и гадателя, чтобы избрать день, благоприятный для похорон.

Было решено, что покойница будет лежать в гробу сорок девять дней, а через три дня разошлют извещения о ее смерти, и начнется траур. На эти сорок девять дней решили особо пригласить сто восемь буддийских монахов, которые должны были в зале читать молитвы по усопшей, чтобы спасти ее от наказания за грехи, совершенные в жизни; кроме того, было отдано распоряжение воздвигнуть алтарь в «башне Небесных благоуханий», где девяносто девять даосских монахов в течение девятнадцати дней должны были приносить жертвы и молить о прощении за несправедливо причиненные ей обиды. Гроб с телом покойницы установили в «саду Слияния ароматов» и перед ним на помостах, расположенных друг против друга, пятьдесят высокоправедных буддийских монахов и пятьдесят высокоправедных даосских монахов должны были отпевать покойницу и поочередно, через каждые семь дней, раздавать нищим остатки от жертвоприношений.

Когда Цзя Цзин узнал о смерти жены своего старшего внука, он счел, что рано или поздно сам должен вознестись на небо, и поэтому не захотел возвращаться к семье, боясь заразиться земной суетой и тем самым отрешиться от прежней подвижнической жизни. Он не стал вмешиваться ни в какие дела и всецело положился на Цзя Чжэня.

Между тем Цзя Чжэнь, которому предоставили право действовать по своему усмотрению, решил, не считаясь ни с чем, устроить пышные похороны. Набор кедровых досок для гроба пришелся ему не по вкусу. Тут как раз подвернулся Сюэ Пань. Узнав, что Цзя Чжэнь ищет хорошее дерево, он предложил:

– На моем лесном складе есть подходящее дерево. Говорят, его когда-то вывезли из гор Теваншань; если из него сделать гроб, он и за десять тысяч лет не сгниет. Это дерево достал еще мой покойный отец и собирался продать одному из родственников императорской фамилии – Преданному и справедливому вану, но впоследствии у того дела пошатнулись, поэтому дерево так и осталось на складе. До сих пор никто не в состоянии его купить. Если вам нужно, я велю принести его сюда.

Обрадованный Цзя Чжэнь приказал принести дерево. Оно оказалось толщиной в восемь вершков, по внешнему виду было похоже на орех, а запахом напоминало сандаловое дерево. Когда по нему щелкали пальцем, оно звенело, как яшма. Все хором выразили свое восхищение.

– Сколько стоит? – поинтересовался Цзя Чжэнь.

– Да такого дерева вы, пожалуй, не найдете нигде и за тысячу лян серебра, – с улыбкой ответил Сюэ Пань. – Стоит ли говорить о цене! Дайте несколько лян серебра мастеровым за работу, и все.

Цзя Чжэнь стал благодарить его, велел распилить дерево и сделать гроб.

– Такие вещи не для нас, – пытался отговаривать его Цзя Чжэн, – вполне достаточно было бы для покойницы гроба из хороших кедровых досок.

Но разве Цзя Чжэнь слушал доводы?!

Неожиданно сообщили, что служанка госпожи Цинь – по имени Жуй-чжу, – узнав о смерти своей хозяйки, покончила с собой, разбив голову о колонну. Такое событие считалось весьма редким, и все члены рода преисполнились благоговением к преданной девушке. Цзя Чжэнь распорядился обрядить ее как свою внучку и положить в гроб со всеми церемониями, а гроб поставить в «башне Восхождения к бессмертию», которая находилась в «саду Слияния ароматов».

Вследствие того, что у госпожи Цинь не было детей, другая девушка-служанка, по имени Бао-чжу, выразила желание стать ее приемной дочерью и попросила разрешения разбить таз и идти перед гробом. Цзя Чжэнь был этим очень доволен и распорядился, чтобы отныне Бао-чжу называли «барышней». Бао-чжу, как полагается незамужней женщине, скорбела и рыдала перед гробом своей госпожи.

Все члены рода, согласно старому обычаю, тщательно выполняли свои обязанности, больше всего боясь что-нибудь перепутать.

Цзя Чжэнь между тем думал:

«Цзя Жун пока лишь студент, неудобно, что на траурном флаге нет титулов, да и регалий на похоронах будет немного»…

От подобных мыслей ему становилось не по себе.

В четвертый день первой недели евнух Дай Цюань из «дворца Великой светлости» прислал людей со всем необходимым для жертвоприношений, а вслед за тем и сам прибыл в большом паланкине под грохот гонгов.

Цзя Чжэнь незамедлительно принял его, усадил на «террасе, Привлекающей пчел» и стал угощать чаем. Он уже давно принял решение и сейчас, когда представился случай, стал высказываться. Он заявил, что хочет купить должность для Цзя Жуна.

– Хотите придать больше блеска похоронной церемонии? – спросил его Дай Цюань.

– Вы угадали, – ответил Цзя Чжэнь.

– Это кстати, – сказал Дай Цюань, – есть хорошая вакансия. Не хватает двух офицеров в императорской дворцовой охране. Правда, вчера ко мне обратился с просьбой третий брат Сянъянского хоу и дал мне полторы тысячи лян серебра. Вы сами знаете, что мы с ним старые друзья, и я, приняв во внимание высокое положение его деда, подумал и согласился. Осталась еще одна вакансия. Но неожиданным образом правитель области Юнсин вдруг захотел купить должность для своего сына! Однако у меня не было времени ему ответить. Если вам нужна должность для сына, скорее пишите родословную.

Цзя Чжэнь тут же велел подать лист красной бумаги и написал. Дай Цюань стал читать:

«Студент Цзя Жун, двадцати лет от роду, уроженец уезда Цзяннин области Интяньфу в Цзяннани. Прадед – Цзя Дай-хуа, полководец Божественного могущества и столичный генерал-губернатор с наследственным титулом первого класса. Дед – Цзя Цзин – получил степень цзиньши на экзаменах в таком-то году. Отец – Доблестный и Могущественный полководец Цзя Чжэнь с наследственным титулом третьего класса».

Дай Цюань прочитал бумагу и сказал стоявшему рядом слуге:

– Когда вернемся, передашь эту бумагу начальнику ведомства финансов и скажешь, что я прошу его составить свидетельство офицера императорской дворцовой охраны и выписать соответствующую бумагу с занесением в нее всей этой родословной. Деньги я взвешу и пришлю завтра.

На все приказания слуга почтительно кивал головой.

Затем Дай Цюань стал прощаться, Цзя Чжэню никак не удалось удержать его – пришлось проводить гостя до ворот дворца.

Когда Дай Цюань садился в паланкин, Цзя Чжэнь спросил его:

– Мне самому сходить в казначейство и взвесить серебро или прислать вам на дом?

– В казначействе больше хлопот, – ответил Дай Цюань, – лучше отвесьте точно тысячу лян и пришлите мне домой.

Цзя Чжэнь принялся благодарить его.

– Как только окончится срок траура, мы со своим щенком придем к вам, чтобы лично выразить свою признательность.

Не успел он закончить фразу, как послышались крики и шум – это прибыла жена Преданного и почтительного хоу Ши Дина со своей племянницей Ши Сян-юнь. Но едва госпожа Син, госпожа Ван и Фын-цзе успели встретить ее и проводить в дом, как прибыли люди из семей Цзиньсянского хоу, Чуаньнинского хоу и Шоушаньского бо[49], чтобы совершить жертвоприношения перед гробом покойницы. Когда они вышли из паланкинов, их встретил Цзя Чжэнь и проводил в зал.

И так родные и друзья шли непрерывной чередой. Все сорок девять дней на улице, где находился дворец Нинго, царило оживление, сновали люди, толпами проходили чиновники.

Когда настал срок, Цзя Чжэнь велел Цзя Жуну нарядиться в праздничную одежду и поехать получить свидетельство. Потом перед гробом покойницы были расставлены вещи и совершались церемонии, какие положены при погребении жены чиновника пятого класса. На табличке значилось: «Местопребывание госпожи Цинь из семьи Цзя, супруги чиновника пятого класса».

Ворота из «сада Слияния ароматов», ведущие на улицу, были широко распахнуты, а по обе стороны от них сооружены помосты для музыкантов и выставлены топоры, секиры и мечи. Кроме того, на воротах висела большая красная доска с золотыми иероглифами, которые значили:

«Офицер императорской гвардии по охране дворцов Запретного города, несущий службу при особе государя».

Напротив высились алтари для буддийских и даосских монахов. На досках крупными иероглифами было написано: «На похоронах супруги чиновника пятого класса урожденной Цинь, жены старшего внука потомственного Нинго-гуна из рода Цзя, офицера императорской гвардии по охране дворцов Запретного города, несущего службу при особе государя, в месте наивысшей справедливости четырех материков, в государстве великого спокойствия, навеки созданного велением Неба, праведный буддийский монах, смиренный служитель Пустоты и Спокойствия – Вань, и проповедник единственно истинной веры даос Е, благоговейно соблюдая пост, с почтением обращаются к Небу и взывают к Будде».

Затем следовала другая надпись:

«Место, где почтительно просят духов-хранителей учения Будды излить свою божественную милость, распространить свое могущество и избавить за сорок девять дней душу покойницы от наказаний и возмездий за прежде совершенные грехи и дать ей успокоение».

Следовали и другие надписи, которые незачем перечислять.

Цзя Чжэнь испытывал удовлетворение, но в то же время чувствовал беспокойство, так как госпожа Ю была больна и не могла принимать знатных дам и он опасался каких-нибудь упущений в церемониях.

Бао-юй, находившийся возле него, спросил:

– Почему вы печалитесь, брат мой? Ведь все дела как будто улажены?

Тогда Цзя Чжэнь рассказал ему, что он беспокоится потому, что некому распоряжаться приемом гостей.

– Что вы! – воскликнул Бао-юй. – Я назову вам человека, который справится со всеми делами очень просто!

Цзя Чжэнь спросил, кто же это. В комнате было много родственников, и Бао-юй не осмелился говорить громко, а нагнулся к уху Цзя Чжэня и что-то прошептал ему.

Цзя Чжэнь не мог скрыть своей радости.

– Теперь действительно все будет в порядке! – воскликнул он. – Идем сейчас же!

Он попрощался с присутствующими и, увлекая за собой Бао-юя, направился в верхнюю комнату.

Это происходило в будничный день, когда родственников и друзей пришло мало и в зале находилось лишь несколько человек своих близких. Госпожа Син, госпожа Ван и Фын-цзе разговаривали с близкими родственниками.

Услышав «Старший господин идет!», находившиеся здесь служанки испуганно ахнули и быстро спрятались. Фын-цзе с достоинством встала навстречу Цзя Чжэню.

Цзя Чжэнь вошел медленно, опираясь на палку, ибо он был тоже немного болен и, кроме того, сильно убит горем.

– Вам следовало бы отдохнуть, – посоветовала ему госпожа Син. – Вы плохо себя чувствуете, а уже несколько дней так усиленно хлопочете. Зачем вы пришли?

Цзя Чжэнь с трудом поклонился ей, справился о здоровье и попросил извинения за причиненное беспокойство.

Госпожа Син велела Бао-юю поддержать его и распорядилась, чтобы служанки подали стул.

Цзя Чжэнь не захотел садиться. Сделав над собой усилие, он улыбнулся и сказал:

– Я пришел с просьбой ко второй тетушке и старшей сестрице.

– В чем дело? – спросила госпожа Син.

– Тетушка, конечно, поймет меня, – начал Цзя Чжэнь. – Сейчас, когда умерла жена моего сына, а моя жена лежит больная, в доме никак не удается достойно соблюсти все положенные церемонии. Поэтому я и хочу просить уважаемую сестрицу, чтобы она на месяц взяла все дела в свои руки, тогда я буду спокоен.

– Так ты, оказывается, за этим! – улыбнулась госпожа Син. – Ведь сестра Фын-цзе живет у твоей второй тетушки, вот и разговаривай с ней!

– Фын-цзе еще ребенок, разве ей когда-нибудь приходилось заниматься подобным делом? – вмешалась госпожа Ван. – А если она сделает что-нибудь не так и люди будут насмехаться? Нет уж, лучше побеспокой кого-либо другого!

– Я понял вас, тетушка! – воскликнул Цзя Чжэнь. – Вы хотите сказать, что сестре Фын-цзе будет трудновато. Я не думаю, чтобы вы считали, будто она допустит промахи или не управится. Ведь она с самого детства отличалась аккуратностью и не допускала ни малейших ошибок, а сейчас, будучи замужем и ведая хозяйством всего вашего дворца, она обрела опыт и умение. Я твердо убежден, что, кроме нее, никто не справится. Если уж вы не уважаете меня и мою жену, сделайте это из уважения к покойной!

Из глаз Цзя Чжэня покатились слезы.

До сих пор Фын-цзе ни разу не распоряжалась похоронами, и госпожа Ван действительно опасалась, что она не управится и люди ее осмеют. Но сейчас, когда Цзя Чжэнь так настойчиво упрашивал, она заколебалась и бросила взгляд на Фын-цзе. Фын-цзе вообще была властолюбива и не прочь похвастаться своими способностями. Она в душе сразу согласилась, но, заметив нерешительность госпожи Ван, сказала ей:

– Если старший брат так просит, соглашайтесь, госпожа!

– А ты сможешь? – осторожно осведомилась госпожа Ван.

– Что тут мудреного! – воскликнула Фын-цзе. – Все наиболее важные дела старший брат уже уладил, и присмотреть нужно только за делами в доме. Если встретится какое-нибудь затруднение, я в любой момент могу обратиться к вам.

Она говорила разумно, и госпожа Ван замолчала. Поняв, что Фын-цзе согласна, Цзя Чжэнь проговорил:

– Если сестрица не сумеет управиться со всеми делами, пусть делает хоть то, что сможет. Я заранее признателен ей за все, а когда эти церемонии окончатся, я приеду во дворец лично поблагодарить ее.

С этими словами он низко поклонился. В ответ Фын-цзе тоже несколько раз поклонилась ему.

Тогда Цзя Чжэнь приказал принести доверительный знак дворца Нинго и велел Бао-юю отдать его Фын-цзе.

– Делайте все по своему усмотрению, – сказал он. – Если вам что-нибудь понадобится, предъявите доверительный знак и берите – меня спрашивать не нужно. Но только прошу вас: не будьте чересчур экономны – для меня главное, чтобы все было красиво. Кроме того, обращайтесь со слугами точно так же, как вы обращались у себя во дворце, и не бойтесь, что они будут роптать. Меня волнует только это, за все остальное я спокоен.

– Что ж, если брат тебя просит, постарайся! – проговорила госпожа Ван, обращаясь к Фын-цзе. – Но только не бери на себя чрезмерную власть и во всех важных делах советуйся с братом и его женой.

Бао-юй взял из рук Цзя Чжэня доверительный знак и вручил его Фын-цзе.

Цзя Чжэнь спросил:

– Сестрица, вы будете жить здесь или приезжать каждый день? Ежедневно приезжать трудно. Если хотите, я прикажу обставить для вас отдельный домик, и вы сможете спокойно прожить у нас некоторое время.

– Не нужно, – ответила Фын-цзе. – Ведь у нас без меня тоже не обойдутся, поэтому лучше уж я буду приезжать.

– Пусть будет по-вашему, – согласился Цзя Чжэнь.

Они еще немного поговорили, и Цзя Чжэнь ушел.

Вскоре все родственники разошлись, и тогда госпожа Ван спросила у Фын-цзе:

– Что ты теперь намерена делать?

– Не беспокойтесь, госпожа, возвращайтесь домой, – сказала Фын-цзе, – я сначала приноровлюсь к делу, а потом тоже приеду.

Госпожа Ван и госпожа Син уехали. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Фын-цзе ушла в трехкомнатный флигель и принялась размышлять: во-первых, людей много, а вещи пропадают; во-вторых, у людей нет твердо установленных обязанностей, и при случае каждый старается увильнуть от работы; в-третьих, расходы чрезмерны, и слуги, получая деньги, часть их присваивают себе; в-четвертых, обязанности между слугами распределены неравномерно – одни выбиваются из сил, другие бездельничают; в-пятых, совестливых слуг ограничивать не следует, а всех бессовестных нужно прижать. Такие правила издавна существовали во дворце Нинго.

Если вы не знаете о том, как управлялась с делами Фын-цзе, прочтите следующую главу.

Глава четырнадцатая, в которой будет рассказано о том, как тело Линь Жу-хая перевезли в Сучжоу и как на дороге Цзя Бао-юй был представлен Бэйцзинскому вану

Когда Лай Шэн, главный управитель дворца Нинго, узнал, что Фын-цзе будет распоряжаться всеми делами, он собрал подчиненных ему слуг и сказал им так:

– Из западного дворца Жунго пригласили супругу господина Цзя Ляня ведать у нас хозяйственными делами. Слушайтесь ее во всем! Приходите пораньше, уходите попозже, лучше побольше потрудитесь в этом месяце, а потом сможете отдохнуть. Смотрите, не ударьте перед нею лицом в грязь! Она строга и вспыльчива, угодить ей трудно, если рассердится, ни с кем не считается.

– Верно, – согласились все.

И лишь один из слуг усмехнулся и возразил:

– На что ж это будет похоже, если мы ей во всем станем угождать?

Как раз во время этого разговора пришла жена Лай Вана с доверительным знаком на получение бумаги для прошений, молитв и извещений и с распиской, на которой было точно указано количество необходимой бумаги. Ей тут же предложили сесть, налили чаю, а людям приказали выдать бумагу в соответствии с требованием. Ее взял Лай Ван, донес до вторых ворот и только там передал жене.

Между тем Фын-цзе приказала Цай-мин сшить приходо-расходную книгу, затем вызвала жену Лай Шэна, потребовала у нее поименный список прислуги и назначила время на следующий день, когда все слуги и служанки дворца должны были явиться к ней за указаниями. Подсчитав по списку число прислуги, она задала несколько вопросов жене Лай Шэна, села в коляску и уехала.

На следующее утро Фын-цзе снова приехала во дворец Нинго. Все слуги и служанки уже были в сборе, но не осмеливались войти, а только под окном внимательно прислушивались, как Фын-цзе с женой Лай Шэна распределяют обязанности. Послышался голос Фын-цзе, которая говорила жене Лай Шэна:

– Раз уж мне поручили это дело, я буду вести его по-своему, не считаясь с тем, нравится это вам или нет, у меня не такой характер, как у вашей госпожи Ю, при которой вы можете делать все, что вздумается. Получая от меня распоряжения, не возражайте, что у вас во дворце прежде было не так – теперь все будет делаться по-моему. Всякого, кто нарушит мой приказ, я буду наказывать, невзирая на его положение и заслуги.

Она приказала Цай-мин читать поименный список и по очереди вызывать слуг и служанок, чтобы познакомиться с ними. Как только знакомство окончилось, Фын-цзе приказала:

– Этих двадцать человек разбить на две смены по десять человек в каждой; они будут встречать гостей и родственников и подавать чай, прочие дела их не касаются. Этих двадцать человек тоже разделить на две смены, они будут подавать чай и кушанья только для своих господ. Этих сорок человек тоже разделить на две смены, они будут ставить перед гробом жертвенный рис и чай, воскуривать благовония, подливать масло в светильники, вешать занавесы и охранять гроб, а в случае необходимости – выполнять роль плакальщиков. Четыре человека будут ведать посудой в комнатах для чаепития, и если пропадет хоть одна вещь, стоимость ее будет возмещена за счет их жалованья. А эти четверо будут ведать кубками, чарками и обеденной посудой и за любую недостачу отвечают вместе. Восемь слуг будут следить только за приемом даров и подношений. Восемь других будут ведать фонарями, свечами, жертвенной утварью и бумажными деньгами[50] – необходимое я выдам сразу на всех, а затем каждому в отдельности укажу место, где он должен находиться. Двадцать человек будут поочередно нести ночное дежурство в разных местах, присматривать за входами во дворец, следить за тем, чтобы всюду горели светильники, и подметать пол в комнатах. Оставшихся я распределю по разным помещениям, за каждым закреплю определенное место, и если там исчезнет или окажется испорченной какая-нибудь вещь, начиная от столов, стульев и старинных украшений и кончая плевательницами и метелками для смахивания пыли, убыток будет возмещаться за счет того, кто за этим местом присматривал. Жена Лай Шэна ежедневно будет проверять всех, кто осмелится нерадиво относиться к своим обязанностям, играть в азартные игры, пьянствовать, учинять драки или сквернословить, – таких немедленно отправлять ко мне. Если ты из личных соображений что-нибудь скроешь, – предупредила она жену Лай Шэна, – а я об этом дознаюсь – берегись! Пусть у тебя будет самая лучшая репутация, заслуженная в течение трех или четырех поколений, я ни на что не посмотрю! Теперь каждая группа точно знает свои обязанности, у кого обнаружится непорядок, с тех и буду взыскивать. У служанки, которая постоянно состоит при мне, есть часы, и все, начиная от мелочи и кончая серьезным делом, будет делаться в точно установленное время. И у вас в господском доме тоже есть башенные часы. Так вот: в половине шестого я делаю перекличку, в девять часов завтрак. Со всеми докладами и требованиями на получение необходимых вещей обращайтесь ко мне только в полдень. В семь часов вечера зажигаете фонари, я все проверяю, и вступающие на ночное дежурство сдают мне ключи. Говорить не приходится – в эти дни всем нам придется как следует потрудиться. Но как только окончатся похороны, господин безусловно вас наградит.

Окончив свою речь, Фын-цзе распорядилась выдать в нужном количестве чай, масло для светильников, метелки из куриных перьев для смахивания пыли, метелки для подметания полов и так далее; она велела также принести вещи, необходимые в домашнем обиходе: скатерти, чехлы для стульев, матрацы для сидения, циновки, плевательницы, подставки для ног и тому подобное. Производя выдачу, она тотчас же записывала: такой-то и такой-то присматривает за таким-то местом, такой-то и такой-то получил такие вещи – все было точно и ясно. Получив указания, каждый шел заниматься своим делом, – не то что раньше, когда все старались получить работу полегче, а как только случалось что-нибудь потруднее – никого не дозовешься. Теперь нельзя было терять вещи и, сославшись на суматоху, оставаться безнаказанным. Даже когда приходили гости, все было спокойно, исчезла прежняя путаница. Никто не отлынивал от работы, кражи полностью прекратились.

Фын-цзе с достоинством отдавала приказы и распоряжения, и это доставляло ей необычайное удовольствие.

Так как госпожа Ю была больна, а Цзя Чжэнь от чрезмерного горя и расстройства ел мало, Фын-цзе вынуждена была каждый день дома заказывать для себя горячие блюда и закуски, которые ей приносили во дворец Нинго. Кроме того, Цзя Чжэнь распорядился ежедневно посылать во флигель, в котором жила Фын-цзе, самые отборные яства, специально для нее приготовленные.

Фын-цзе не жалела сил для выполнения возложенных на нее обязанностей, каждое утро в точно установленное время собирала прислугу и устраивала перекличку, отдавала указания. Она жила во флигеле одна и не общалась с невестками и золовками из дворца Нинго, и если иногда ей приходилось иметь с ними дело, она не встречала их и не провожала.

В пятый день пятой недели приглашенные на похороны буддийские монахи совершали обряд проводов души в потусторонний мир, просили Янь-цзюня[51] обуздать злых демонов и умоляли Ди Цзан-вана открыть золотой мост и с траурными флагами провести по мосту душу покойницы. Даосские монахи, пав ниц, молились верховному божеству, обращались к трем высшим мирам и взывали к Яшмовому владыке. Буддийские праведники воскуривали благовония, насыщали огненные пасти демонов, совершали покаяние омовением, а в это время двенадцать молодых буддийских монахинь, одетых в расшитые узорами одеяния и обутых в красные туфли, бормотали «Прими и введи» и другие заклинания.

Зная, что в этот день будет много гостей, Фын-цзе встала в пять часов утра, быстро оделась, умылась и причесалась. Едва она успела выпить несколько глотков молока, как было уже половина шестого и жена Лай Вана со всеми слугами и служанками ожидала ее.

Фын-цзе вышла из дому и села в коляску. Впереди шли две служанки с зажженными фонарями, на которых крупными иероглифами было написано: «Дворец Жунго». Вскоре Фын-цзе подъехала ко дворцу Нинго. На воротах висели яркие фонари, а по обе стороны от ворот на специальных подставках стояли переносные фонари, поэтому вокруг было светло, как днем. Дальше двумя рядами стояли слуги в ослепительно-белых траурных одеждах. Как только коляска Фын-цзе остановилась у главных ворот, сопровождающие ее слуги отошли назад, а женщины-служанки бросились поднимать полог на коляске.

Опираясь на руку Фын-эр, Фын-цзе вышла из коляски и направилась во дворец; две служанки с фонарями шли впереди и освещали ей путь, остальные следовали сзади. Служанки из дворца Нинго вышли ей навстречу и справились о здоровье.

Медленными шагами Фын-цзе прошла в «сад Слияния ароматов» и приблизилась к «башне Восхождения к бессмертию». Когда она увидела гроб, из глаз ее, словно жемчуг с оборванной нитки, покатились слезы.

В глубине двора наготове стояла целая толпа слуг, ожидая начала церемонии сожжения бумажных денег.

– Подавайте чай и сжигайте деньги, – отрывисто приказала Фын-цзе.

Раздались удары в гонг, заиграла музыка. Фын-цзе опустилась на круглый стул, заранее поставленный для нее перед гробом, и во весь голос заплакала. Следом за нею заголосили слуги.

По приказанию госпожи Ю и Цзя Чжэня люди бросились утешать Фын-цзе, и только после этого она вытерла слезы. Жена Лай Вана подала ей чаю, чтобы прополоскать рот. Фын-цзе встала, простилась со всеми и удалилась во флигель.

Все слуги, которых поименно вызывала Фын-цзе, были уже в сборе, не пришел только один из тех, которым было поручено встречать и принимать гостей. Фын-цзе немедленно велела послать за ним. Тот перепугался.

– Что же это ты нарушаешь мои приказания? – с холодной усмешкой спросила его Фын-цзе. – Или, может быть, ты считаешь себя важной особой, которой дозволяется не слушать меня?

– Я приходил всегда раньше всех, госпожа, – начал оправдываться тот. – Только сегодня немножко опоздал, простите меня на первый раз.

В этот момент в дверь просунулась голова жены Ван Сина из дворца Жунго.

– Тебе чего? – спросила Фын-цзе, не отпуская провинившегося.

Жена Ван Сина подошла к ней поближе и сказала:

– Я пришла за разрешением на получение шелковых ниток для вязания сеток на коляски и паланкины.

С этими словами она протянула Фын-цзе лист бумаги. Фын-цзе приказала Цай-мин читать.

– «Для двух больших, четырех малых паланкинов и четырех колясок столько-то больших и малых сеток, – прочла Цай-мин. – На каждую сетку столько-то цзиней ниток».

Выслушав до конца, Фын-цзе сочла цифры вполне подходящими, приказала Цай-мин все записать и выдать жене Ван Сина доверительный знак дворца Жунго на право получения необходимого. Жена Ван Сина поклонилась и вышла.

Фын-цзе хотела вернуться к прерванному разговору, но тут из дворца Жунго пришли четыре управителя за разрешением на получение кое-каких вещей. Фын-цзе спросила, что им нужно, и те представили ей четыре письменных требования. Прочитав их, Фын-цзе вернула обратно два и при этом сказала:

– Здесь подсчитано неправильно. Пересчитайте еще раз, потом получите.

Заметив, что рядом стоит жена Чжан Цая, Фын-цзе спросила у нее:

– А у тебя какое дело?

Женщина поспешно протянула ей бумагу и доложила:

– Да вот недавно сшили пологи для колясок и паланкинов, о которых только что говорили, а за работу нужно заплатить столько-то лян серебра.

Фын-цзе выслушала ее, приняла счет и приказала Цай-мин занести его в книгу. Она велела жене Чжан Цая подождать прихода жены Ван Сина, которая могла бы удостоверить подпись посредника, а потом уже они вместе должны были пойти получить деньги. Жена Чжан Цая напомнила, что нужны обои и клей, чтобы устроить кабинет для Бао-юя, Фын-цзе распорядилась занести требования в книгу и выдать все необходимое жене Чжан Цая после того, как та отчитается в полученном прежде.

Когда все ушли, Фын-цзе снова обратилась к слугам и продолжала прерванную речь:

– Предположим, завтра он снова опоздает, послезавтра опоздаю я, а потом все и вовсе перестанут приходить вовремя! Если я на первый раз окажу снисхождение и прощу его, как я потом управлюсь с другими? Нет! Его надо проучить!

Фын-цзе опустила голову, немного подумала и приказала:

– Уведите и дайте двадцать палок!

Видя, что Фын-цзе сильно разгневана, люди схватили провинившегося, вытащили во двор и дали назначенное число ударов, а потом пришли и доложили. Тогда Фын-цзе передала Лай Шэну доверительный знак и сказала, чтобы с виновного удержали месячное жалованье.

– А теперь расходитесь! – приказала она.

Слуги и служанки разошлись. Побитый, сгорая со стыда и глотая слезы, поплелся следом за ними.

Из дворцов Жунго и Нинго к Фын-цзе непрерывной чередой приходили люди со счетами и расписками, и Фын-цзе каждому давала указания.

Теперь во дворце Нинго все убедились, что Фын-цзе чрезвычайно строга и не терпит никаких возражений. Никто больше не смел увиливать от работы. Но об этом мы рассказывать не будем.

Бао-юй, опасаясь, как бы кто-нибудь не обидел Цинь Чжуна, вместе с ним отправился к Фын-цзе.

Когда они пришли, Фын-цзе обедала.

– Ах, бездельники! – воскликнула она. – Ну, входите! Будете кушать?

– Мы уже поели, – сказал Бао-юй.

– Где – здесь или дома? – полюбопытствовала Фын-цзе.

– Да стоит ли есть с твоими глупцами! – шутливо проговорил Бао-юй. – Мы ели дома у старой госпожи.

С этими словами он сел.

Едва Фын-цзе окончила обед, как к ней пришла служанка за доверительным знаком, чтобы получить лампадки.

– Я помню, что ты сегодня должна была прийти! – усмехнулась Фын-цзе. – Но я подумала, что ты забыла! Впрочем, если б ты забыла, с тебя и взыскали бы!

– А вы думаете, я не забыла? – созналась женщина. – Только что вспомнила! Стоило мне чуть опоздать, и я ничего не получила бы!

Фын-цзе протянула ей доверительный знак, и та ушла. Это сразу же было записано в книгу.

– Дорогая сестрица, – неожиданно обратился к ней Цинь Чжун, – у вас только один доверительный знак! А если кто-нибудь подделает другой и по нему получит деньги?

– Послушать тебя, выходит, что у нас нет законов! – засмеялась Фын-цзе.

– А почему никто из нашего дворца не приходит за доверительным знаком? – с недоумением спросил Бао-юй.

– Когда за доверительным знаком приходят, ты еще спишь, – снова засмеялась Фын-цзе. – Но позволь тебя спросить, когда ты собираешься заниматься по вечерам?

– Могу начать хоть сегодня! – ответил Бао-юй. – Только они не смогут приготовить для меня кабинет.

– А ты бы попросил меня, и все было бы готово, – заметила Фын-цзе.

– Бесполезно, – возразил Бао-юй. – Они ведь не сделают больше, чем могут.

– Даже если сделают, – сказала Фын-цзе, – все равно кое-что потребуется, чего они не получат без доверительного знака. Вот в чем самое главное!

Услышав это, Бао-юй бросился Фын-цзе на шею.

– Дорогая сестрица! – умолял он. – Дай им доверительный знак, пусть они получат все, что необходимо, и устроят мой кабинет.

– Я и так еле держусь на ногах от усталости, а ты еще меня сдавил! – воскликнула Фын-цзе. – Не беспокойся, сегодня получат клей и обои! Неужели я настолько глупа, чтобы всякий раз дожидаться, пока твои служанки раскачаются?

Бао-юй не поверил, что Фын-цзе говорит серьезно, и тогда Фын-цзе приказала Цай-мин показать ему приходо-расходную книгу.

Но тут вошел слуга и доложил:

– Возвратился Чжао-эр, который вместе со вторым господином ездил в Сучжоу.

– Почему он вернулся? – спросила Фын-цзе.

Чжао-эр вошел и сказал ей:

– Второй господин Цзя Лянь послал меня сообщить вам, что отец барышни Линь Дай-юй скончался утром третьего дня девятого месяца. Второй господин Цзя Лянь вместе с барышней Линь повезли гроб отца барышни Линь в Сучжоу и сказали, что вернутся к концу года. Второй господин прислал меня, чтобы я справился у вас о здоровье, попросил указаний старой госпожи и передал вам его просьбу прислать ему теплый халат и еще кое-какие вещи.

– Ты уже видел кого-нибудь из господ? – поинтересовалась Фын-цзе.

– Всех видел, – ответил слуга и тут же вышел.

Фын-цзе с улыбкой обратилась к Бао-юю:

– Уж теперь твоя сестрица Дай-юй долго будет жить у нас!

– Ай-ай-ай, какая беда! – всплеснул руками Бао-юй. – Представляю себе, как она убивается по отцу!

Он нахмурил брови и тяжело вздохнул.

Фын-цзе, стеснявшаяся расспрашивать Чжао-эра о Цзя Ляне в присутствии посторонних, была рассеянна. Ей хотелось поскорее вернуться домой, но мешали неоконченные дела.

Насилу дождавшись вечера, Фын-цзе возвратилась во дворец Жунго, вызвала к себе Чжао-эра и расспросила его, все ли было благополучно в дороге. Она тотчас же собрала теплую одежду на меху, вместе с Пин-эр проверила приготовленные для Цзя Ляня вещи, потом подумала, что еще может ему понадобиться, и, наконец, упаковав все в узел, отдала Чжао-эру.

– Получше заботься о господине, не раздражай его, – еще раз наказала она Чжао-эру. – Пусть он не пьет и не заводит шашни с девками. Если что-нибудь узнаю, ноги тебе переломаю, когда вернешься!

Чжао-эр, улыбаясь, кивнул и вышел.

Фын-цзе легла спать уже во время четвертой стражи и не успела уснуть, как наступило утро. Она поспешно встала, причесалась, умылась и отправилась во дворец Нинго.

Так как приближался день похорон Цинь Кэ-цин, Цзя Чжэнь вместе с гадателем отправился в «кумирню Железного порога», чтобы выбрать место для могилы. Он приказал настоятелю кумирни Сэ-куну приготовить новую ритуальную утварь и пригласить побольше известных монахов, чтобы принятие гроба происходило торжественно.

Сэ-кун распорядился подать ужин. Цзя Чжэнь не имел желания ни пить, ни есть, но так как время уже было позднее и он не успел бы возвратиться в город, пришлось остаться и переночевать в келье.

На следующее утро, едва рассвело, Цзя Чжэнь поспешно вернулся в город и сделал последние распоряжения, касающиеся выноса гроба.

Кроме того, он послал людей в «кумирню Железного порога», чтобы они дополнительно украсили место, где будет установлен гроб, и доставили туда все необходимое для приготовления угощений и чая.

Фын-цзе тоже распределила обязанности между людьми, которые должны были принимать гроб с телом покойной, и назначила кучеров и паланкинщиков, которые должны были сопровождать госпожу Ван к месту похорон, а также снять для нее, Фын-цзе, помещение, где можно было бы отдохнуть во время похоронной церемонии.

В эти дни умерла жена Шаньго-гуна, поэтому госпожа Син и госпожа Ван ездили на ее похороны и совершали жертвоприношения. Были также отправлены подарки второй жене Сианьского цзюньвана по случаю дня ее рождения. Потом родной брат Фын-цзе, по имени Ван Жэнь, с семьей уезжал на юг и написал ей письмо с просьбой собрать все необходимое в дорогу. А тут еще заболела Ин-чунь, нужно было ежедневно приглашать к ней врача, ухаживать за ней, наблюдать за приготовлением лекарств. Дела были сложные, да и было их так много, что всего не перечислишь.

Из-за всех этих хлопот Фын-цзе потеряла аппетит и сон. Стоило ей прибыть во дворец Нинго, как люди из дворца Жунго бежали за ней следом; как только она возвращалась во дворец Жунго, из дворца Нинго тотчас же прибегали за ней.

Несмотря на то что у Фын-цзе было столько хлопот, она, обладая самолюбивым характером, больше всего опасалась стать предметом толков и пересудов. Поэтому она не жалела сил, чтобы поддерживать строгий порядок, и отдавала лишь точные и тщательно продуманные распоряжения. Вот почему все члены рода – и старшие и младшие – восхищались ее способностями.

Вечером, за день до выноса гроба, в зале собралось множество родственников и друзей, и так как госпожа Ю все еще была больна и лежала во внутренних покоях, все заботы по приему гостей взяла на себя Фын-цзе. Правда, в роду было еще немало невесток, но одни из них были глуповаты, другие слишком легкомысленны, третьи чересчур робки и не привыкли бывать в обществе, четвертые вообще боялись появляться на глаза знатным и чиновным людям. На их фоне еще более выделялась своими изящными и непринужденными манерами Фын-цзе, которая поистине была «единственным алым цветком среди десяти тысяч зеленых кустов». Где ей было обращать внимание на остальных и считаться с ними?! Все делалось так, как она приказывала.

О том, как в эту ночь при свете фонарей и факелов встречали и провожали гостей, как шумно и оживленно было во дворце Нинго, разумеется, рассказывать незачем.

На рассвете, когда наступил счастливый час, шестьдесят четыре служанки приняли гроб и подняли перед ним траурный флаг, на котором крупными иероглифами было написано:

«Гроб с телом почившей супруги чиновника пятого класса урожденной Цинь, жены старшего внука потомственного Нинго-гуна из рода Цзя, офицера императорской гвардии по охране дворцов Запретного города, несущего службу при особе государя».

Вся необходимая для совершения погребальной церемонии утварь была сделана заново и сейчас ослепительно сверкала.

Бао-чжу, исполнявшая церемонии, положенные для незамужней дочери покойницы, разбила таз у дверей и с горькими рыданиями двинулась впереди похоронной процессии.

Среди гостей, провожавших гроб с телом покойной, находились: внук гуна Умиротворителя государства Ню Цина, носящий наследственный титул бо первого класса, – Ню Цзи-цзун; обладатель наследственного титула цзы[52] первого класса Лю Фан, внук гуна, Внесшего порядок в управление государством – Лю Бяо; обладатель наследственного звания третьего класса полководец, Подавляющий своим могуществом – Чэнь Жуй-вэнь, внук Чэнь Си-гуна, Установившего равновесие в стране; обладатель наследственного звания третьего класса полководец, Внушающий страх отдаленным странам – Ма Шан-дэ, внук Ма Куя – гуна, Установившего порядок в стране; обладатель наследственного титула цзы первой степени Хоу Сяо-кан, внук гуна Совершенного правителя – Хоу Сяо-мина (вследствие смерти жены Шаньго-гуна его внук Ши Гуан-чжу, соблюдавший траур, не смог приехать). Эти шесть гунов вместе с семьями Жунго-гуна и Нинго-гуна носили краткое наименование «восемь гунов». Кроме того, здесь были: внук Наньаньского цзюнь-вана[53]; внук Сининского цзюнь-вана, Преданный и почтительный хоу Ши Дин; внук Пинъюаньского хоу, наследственный обладатель титула нань[54] второго класса Цзян Цзы-нин; внук Динчэнского хоу, обладатель наследственного титула нань второго класса Се Кунь; внук Сянъянского хоу, обладатель наследственного титула нань второго класса Ци Цзянь-хуэй; внук Цзинтяньского хоу; начальник военной палаты пяти городов Цю Лян. И далее: сын Цзиньсянского бо – Хань Ци; сыновья полководцев Божественной воинственности – Фын Цзы-ин, Чэнь Е-цзюнь, Вэй Жо-лань и многие другие знатные люди, которых невозможно перечислить поименно. Гости женского пола съехались в десяти больших паланкинах и в тридцати или сорока малых паланкинах, и сопровождали их не менее ста колясок и паланкинов со служанками. Паланкины и всевозможные ритуальные предметы растянулись на три-четыре ли.

По дороге на небольших расстояниях друг от друга были возведены навесы, под которыми стояли столы с угощениями, были разостланы циновки, расположились музыканты, – все это были подношения, сделанные к похоронам друзьями и знакомыми.

Первый навес был поставлен Дунпинским цзюнь-ваном, второй – за счет Наньаньского цзюнь-вана, третий – за счет Сининского цзюнь-вана, четвертый – Бэйцзинским цзюнь-ваном.

Из этих четырех ванов лишь Бэйцзинский ван обладал самыми высокими заслугами, и вплоть до нынешнего времени его сыновья и внуки наследовали его титул.

Нынешний Бэйцзинский ван Шуй Жун еще не достиг того возраста, когда надевают шапку[55], он обладал красивой внешностью, отличался скромностью и добротой. Когда он узнал, что скончалась жена внука Нинго-гуна, и вспомнил о том, что их деды когда-то были связаны тесной дружбой, делили между собой и горести и славу, он не посчитался со своим положением вана, ибо сам знал, что такое траур, и велел чиновникам соорудить на дороге навес и устроить угощение. Ранним утром он побывал при дворе, быстро закончил все служебные дела, а затем, переодевшись в траурную одежду, в большом паланкине с зонтом прибыл на то место, где стоял навес, и приказал опустить паланкин на землю. Подчиненные ему чиновники выстроились рядами по обе стороны паланкина и прислуживали ему, не разрешая солдатам и простому народу толкаться поблизости.

Вскоре показалась приближавшаяся с севера огромная похоронная процессия, которая напоминала поток расплавленного серебра, разлившийся по земле.

Люди из дворца Нинго, расчищавшие путь для процессии, доложили Цзя Чжэню о прибытии Бэйцзинского вана. Цзя Чжэнь тотчас приказал всем остановиться, а сам в сопровождении Цзя Шэ и Цзя Чжэна поспешил к тому месту, где находился ван, и приветствовал его со всеми положенными церемониями.

Бэйцзинский ван привстал в паланкине и со сдержанной улыбкой отвечал на приветствия. Отбросив высокомерие, он сделал Цзя Чжэню и остальным знак приблизиться.

– Чем я, ничтожный, живущий заслугами своих предков, смогу отблагодарить вас за честь, которую вы оказали мне своим присутствием на похоронах жены моего недостойного щенка?! – воскликнул Цзя Чжэнь.

– Мы ведь с вами старые друзья, – сказал ему Бэйцзинский ван, – к чему такие слова?

Затем он повернул голову и приказал одному из своих старших чиновников заняться совершением жертвоприношений. Цзя Шэ и все остальные снова принялись благодарить его.

Между тем Бэйцзинский ван учтиво обратился к Цзя Чжэну и спросил его:

– Кто это у вас родился с яшмой во рту? Я давно хотел его видеть, и если он сейчас здесь, почему бы не привести его ко мне?

Цзя Чжэн торопливо отошел в сторону, приказал Бао-юю переодеться, затем привел его поклониться Бэйцзинскому вану.

Бао-юй уже слышал о мудрости и добродетелях Бэйцзинского вана, о его совершенных талантах и необыкновенной красоте, о том, что он со всеми держится непринужденно, не стесняя себя чиновничьими обычаями и государственными церемониями, и давно мечтал с ним познакомиться. Только строгость отца мешала ему осуществить свое желание. Теперь же, когда Бэйцзинский ван сам позвал его, Бао-юй обрадовался и поспешил к нему, на ходу обдумывая, как вести себя при встрече.

О том, как держал себя Бао-юй в присутствии Бэйцзинского вана, вы можете узнать из следующей главы.

Глава пятнадцатая, повествующая о том, как Ван Си-фын в «кумирне Железного порога» показала свою власть и как Цинь Чжун наслаждался в монастыре Пампушек

Еще издали Бао-юй окинул взглядом Бэйцзинского вана Шуй Жуна и увидел, что тот одет в шелковый халат с узором из пятипалых драконов, плотно облегающий стан, подпоясан красным кожаным поясом с кистями, украшенными лазоревой яшмой, а на голове у него шапочка с серебряными крылышками – обычный головной убор вана. Лицо его цветом напоминало лучшую яшму, а глаза сияли, как звезды. Поистине, это был красавец.

Представ перед ним, Бао-юй низко поклонился. Вечнопроцветающий, не выходя из паланкина, положил руку на плечо юноше. Бао-юй был одет в белый с узорами из драконов халат с узкими рукавами, подпоясан серебряным поясом с украшениями из жемчужин, на голове его красовалась шитая серебром шапочка, а на лбу повязка с изображением двух драконов, выходящих из моря; лицо походило на цветок, распустившийся весной, а глаза сверкали, точно капельки застывшего черного лака.

– Недаром о нем идет молва! – с улыбкой сказал Бэйцзинский ван. – Он и в самом деле похож на драгоценность и подобен яшме! А где же то сокровище, которое было у него во рту при рождении?

Бао-юй вынул из-под одежды свою яшму и протянул вану. Бэйцзинский ван Шуй Жун внимательно осмотрел ее, прочитал написанные на ней иероглифы, а затем спросил:

– Эта яшма в самом деле чудотворная?

– По крайней мере, так говорят, – ответил Цзя Чжэн. – Но сам я пока от нее никаких чудес не видел.

Выражая вслух свое восхищение, Бэйцзинский ван расправил бахрому у тесьмы, на которой была подвязана яшма, и собственноручно надел яшму на шею Бао-юя. Затем, взяв Бао-юя за руку, он стал расспрашивать, какие книги тот изучает, сколько ему лет. Бао-юй на все подробно отвечал ему.

Красноречие и рассудительность Бао-юя привели в восторг Бэйцзинского вана, и он сказал Цзя Чжэну:

– Сын ваш поистине напоминает мне детеныша дракона и птенца феникса! Не сочтите мои слова за болтовню, но, может быть, в будущем «молодой феникс затмит славу старого феникса»!

– Ну разве мой щенок достоин столь лестного отзыва! – воскликнул Цзя Чжэн. – Я был бы счастлив всю жизнь, если бы ваше предсказание сбылось.

– Да, да! – проговорил Бэйцзинский ван. – Но вот что я думаю: за такие достоинства бабушка безумно любит вашего внука, а молодым чрезмерная любовь может принести только вред. Если мальчика любят – значит мешают ему учиться. Все это я испытал на себе, и мне кажется, что ваш сын ничем не отличается от меня. Но если вашему сыну трудно заниматься дома, что мешает вам прислать его ко мне? Сам я, правда, ни на что не способен, но меня удостаивают своим посещением самые знаменитые и ученые люди всей страны. Когда они прибывают в столицу, то в первую очередь бывают у меня. Если ваш сын будет приезжать ко мне и беседовать с ними, я уверен, его кругозор еще больше расширится!

– Совершенно верно! – согласился Цзя Чжэн и отвесил ему поклон.

Тогда Бэйцзинский ван снял висевшие у него на руке четки и, подавая их Бао-юю, с улыбкой произнес:

– Мы сегодня встретились впервые, и я даже не захватил с собой подарка, так что пусть эти четки, подаренные мне Высочайшим, послужат знаком уважения, пока я не поднесу вам своего подарка.

Бао-юй принял подарок и тотчас же передал его Цзя Чжэну. Затем оба они поблагодарили вана.

Подошли Цзя Шэ, Цзя Чжэнь и все остальные и стали просить Бэйцзинского вана не утруждать себя и возвращаться домой.

– Покойная уже давно вознеслась в мир бессмертных, не то что мы, обитатели бренного мира, – произнес Бэйцзинский ван. – Хотя я и удостоился небесной милости, незаслуженно унаследовал титул и должность отца, все равно я не могу пересечь дорогу перед колесницей с гробом святой.

Когда Цзя Шэ услышал, что Бэйцзинский ван наотрез отказывается исполнить их просьбу, ему осталось лишь поблагодарить вана за милость. Затем он распорядился прекратить музыку, пронести гроб вперед и снова пригласил вана пересечь путь погребальной процессии. Но это не столь важно.

А теперь расскажем о том, что после выноса гроба из дворца Нинго на всем пути царило необыкновенное оживление. Добравшись до городских ворот, Цзя Шэ, Цзя Чжэн и Цзя Чжэнь приняли под навесом приношения от равных с ними, а также стоявших ниже по положению чиновников и их семей, каждого в отдельности поблагодарили и лишь тогда выехали из города и быстро двинулись по большой дороге в направлении «кумирни Железного порога».

Цзя Чжэнь и Цзя Жун пригласили родственников старшего поколения следовать за ними. Цзя Шэ и его ровесники заняли места в колясках и паланкинах, а ровесники Цзя Чжэна сели верхом на коней. Все двинулись дальше.

Фын-цзе очень беспокоилась, что Цзя Чжэн не сможет усмотреть за Бао-юем, когда прибудут в кумирню, и Бао-юй начнет шалить и может наделать неприятностей. Поэтому она приказала слуге немедленно позвать юношу. Бао-юю ничего не оставалось, как подъехать к ее коляске.

– Дорогой братец, – сказала ему Фын-цзе, – ты знатен и благороден, а манеры у тебя женские, и не пристало тебе изображать мартышку на коне. Лучше садись ко мне в коляску, поедем вместе. А?

Бао-юй соскочил с коня и сел в коляску рядом с Фын-цзе. Разговаривая между собой, они продолжали путь.

Вскоре два всадника с двух сторон подскакали к коляске, спешились и доложили:

– Неподалеку есть подходящее место для остановки. Госпожа может там отдохнуть и переодеться.

Фын-цзе велела им сначала спросить указаний у госпожи Син и госпожи Ван.

– Госпожи сказали, что отдыхать не будут, – проговорили всадники, – а вы можете поступать по своему усмотрению.

Тогда Фын-цзе заявила, что немного отдохнет, а потом поедет дальше. Мальчик-слуга тотчас взял коня под уздцы, выбрался с коляской из толпы и пошел в северном направлении.

Бао-юй приказал слугам разыскать Цинь Чжуна.

В это время Цинь Чжун ехал верхом следом за паланкином своего отца. Вдруг он увидел бежавшего к нему мальчика-слугу. Мальчик передал ему приглашение Бао-юя немного передохнуть и закусить. Цинь Чжун давно заметил, что лошадь Бао-юя, покрытая попоной, вслед за коляской Фын-цзе повернула в северном направлении, и понял, что Бао-юй едет в коляске вместе с Фын-цзе. Он подхлестнул своего коня, поскакал вдогонку и настиг коляску у ворот деревенской усадьбы.

В усадьбе было всего несколько жилых комнат, и женщинам негде было уединиться. Фын-цзе, Бао-юй и Цинь Чжун с их изящными манерами и роскошным одеянием казались деревенским женщинам и девушкам ангелами, спустившимися на землю.

Войдя в небольшую крытую камышом хижину, Фын-цзе велела Бао-юю и всем остальным пойти погулять. Бао-юй сразу понял, почему она их отсылает, и тотчас же вышел, сопровождаемый Цинь Чжуном и слугами.

До сих пор Бао-юю никогда не приходилось бывать в деревне, он никогда не видел даже самых простых в крестьянском обиходе вещей, не знал, как они называются и для чего служат. Все казалось ему удивительным. Среди слуг нашелся один, которому все эти вещи были знакомы, он сообщал Бао-юю их названия и объяснял, для чего они предназначены.

Бао-юй только кивал головой и говорил:

– Недаром древние писали:

Кто мог бы подумать:

для пищи на этом блюде

Над зернышком каждым

усердно трудились люди.

Оказывается, так и есть!

Он вошел в дом, увидел на кане прялку и еще более удивился.

– Эта вещь предназначена для прядения ниток, из которых ткут материю, – объяснили ему слуги.

Бао-юй взобрался на кан и покрутил прялку. В тот же момент к нему подскочила девушка лет шестнадцати-семнадцати и закричала:

– Не сломай!

Слуги цыкнули на нее, а Бао-юй тотчас отдернул руку и сказал:

– Я таких вещей никогда не видел и просто из любопытства хотел попробовать.

– Все равно ты не умеешь с ней обращаться, – сказала в ответ девушка, – но если хочешь, я тебе покажу.

Цинь Чжун осторожно дернул Бао-юя за рукав и насмешливо шепнул:

– А в деревне тоже много интересного!

– Помолчи! – оттолкнул его Бао-юй. – Не то побью.

Девушка взяла прялку и начала прясть, да так ловко, что любо было смотреть. Но тут вдруг раздался голос старухи:

– Эй, дочка, скорей поди сюда!

Девушка бросила прялку и убежала.

Бао-юй сразу утратил интерес ко всему. В это время Фын-цзе прислала за ними человека.

Фын-цзе уже успела вымыть руки и переодеться и спросила, переоделись ли они.

– Нет, – ответил Бао-юй.

На этом, собственно, все и кончилось.

Служанки поставили на стол печенье, налили душистый чай. Фын-цзе выпила чаю, подождала, пока соберут со стола, потом вышла и села в коляску. Ван-эр уже заранее вручил подарки хозяевам усадьбы, и те вышли благодарить Фын-цзе.

Бао-юй внимательно осмотрелся кругом, но нигде не увидел девушки, которая только что пряла. Однако, когда они немного проехали, он заметил ее у выхода из усадьбы – она стояла там с двумя другими девочками и держала на руках маленького ребенка. Бао-юй почувствовал, что не владеет собой, но так как он сидел в коляске, то не мог дать волю своим чувствам, и лишь искоса бросил на девушку ласковый взгляд. Тут налетел порыв ветра, и Бао-юй зажмурил глаза, а когда открыл их и повернул голову, девушка исчезла.

Между тем они догнали похоронную процессию. Впереди слышался грохот гонгов и барабанов, колыхались траурные флаги и зонты, а по обе стороны от дороги рядами выстроились буддийские монахи из «кумирни Железного порога».

Вскоре въехали в ворота кумирни. Тотчас же послышались буддийские молитвы, были расставлены алтари с курильницами, а гроб с телом покойницы пронесли и установили в боковом зале храма. Бао-чжу, как спутница покойной, легла возле гроба.

Перед кумирней Цзя Чжэнь принимал гостей. Из числа близких и друзей кое-кто остался здесь, другие же стали прощаться с Цзя Чжэнем, который каждого в отдельности благодарил за доставленное беспокойство. Таким образом, к концу дня почти все гости, строго соблюдая принцип старшинства, разошлись.

Гостей женского пола принимала Фын-цзе. Из женщин первыми разъехались жены титулованных сановников, а за ними остальные. Лишь несколько близких родственниц осталось до окончания трехдневных церемоний.

Зная, что Фын-цзе не сможет сразу вернуться домой, госпожа Син и госпожа Ван хотели забрать Бао-юя и уехать в город. Однако Бао-юю, случайно попавшему за город, разумеется, не хотелось возвращаться обратно. Пришлось оставить его вместе с Фын-цзе. Госпожа Ван передала его на попечение Фын-цзе, а сама уехала.

«Кумирню Железного порога» когда-то отстроили Нинго-гун и Жунго-гун, здесь еще и поныне воскуривались благовония и имелось кладбище для всех членов рода Цзя, которые умирали в столице. В кумирне были также помещения для покойников и для временного пребывания тех, кто их сопровождал.

Отстраивая кумирню, предки совсем не предполагали, что в период расцвета их потомки будут разниться между собой, как Цань и Шан[56]: те, кто был победнее, оставались жить здесь, более богатые и влиятельные, да еще любившие удобства, старались подыскать себе место вне кумирни – либо в какой-нибудь окрестной деревне, либо в женском монастыре – и жили там, пока оканчивались погребальные церемонии.

И вот сейчас на похоронах госпожи Цинь некоторые члены рода Цзя остались в кумирне, другие устроились недалеко от нее. Фын-цзе тоже сочла, что в кумирне неудобно, и послала людей к монахине Цзин-сюй в монастырь Пампушек договориться, чтобы ей приготовили несколько комнат.

Собственно говоря, это был монастырь Шуйюэ, но, так как в нем прекрасно готовили пампушки, ему и дали это нелепое название. Монастырь Пампушек находился неподалеку от «кумирни Железного порога».

В это время монахи уже окончили службу и принесли Цзя Чжэню чай и вечернюю трапезу. Цзя Чжэнь послал Цзя Жуна передать Фын-цзе, чтобы та ложилась отдыхать. Так как в кумирне находилось несколько невесток из рода Цзя, которые могли заботиться о женщинах, принимавших участие в церемонии, Фын-цзе попрощалась со всеми и вместе с Бао-юем и Цинь Чжуном отправилась в монастырь Пампушек.

Цинь Чжун находился здесь без отца потому, что Цинь Бан-е был в преклонном возрасте и чувствовал себя плохо; он приказал сыну дожидаться в кумирне окончания погребальной церемонии, а сам уехал. Цинь Чжун по первому зову последовал за Фын-цзе и Бао-юем.

Когда они добрались до монастыря Пампушек, навстречу им вышла монахиня Цзин-сюй в сопровождении послушниц Чжи-шань и Чжи-нэн. Когда все поздоровались, Фын-цзе прошла в келью, переоделась и вымыла руки. Заметив, что за последнее время Чжи-нэн выросла и похорошела, Фын-цзе спросила ее:

– Что это вы с настоятельницей перестали приходить к нам?

– Недавно во дворце господина Ху родился наследник, – ответила за нее Цзин-сюй, – и госпожа Ху прислала нашей настоятельнице десять лян серебра, чтобы та прочла «сутры над тазом новорожденного»[57]. Вот почему, госпожа, я была занята и не могла прийти узнать о вашем здоровье.

Но мы не станем рассказывать, как старая монахиня прислуживала Фын-цзе, а поведаем о Цинь Чжуне и Бао-юе.

Играя с Цинь Чжуном в зале, Бао-юй заметил проходившую мимо них Чжи-нэн.

– Пришла Чжи-нэн, – сказал он.

– А мне какое дело? – удивился Цинь Чжун.

– Не хитри! – засмеялся Бао-юй. – Ты обнимал ее тайком в комнатах у старой госпожи? А сейчас вздумал меня морочить!

– Это выдумки! – смутился Цинь Чжун.

– Выдумки или нет – меня не интересует! – возразил Бао-юй. – Ты только позови ее и скажи, чтобы она налила мне чашку чая, а потом не вмешивайся.

– Странно! – заметил Цинь Чжун. – Неужели ты боишься, что, если позовешь ее сам, она тебе не нальет? Почему должен звать ее я?

– Если ты ее позовешь, это будет сделано с чувством, – засмеялся Бао-юй, – а если позову я, она не обратит внимания.

Цинь Чжуну ничего не оставалось, как позвать:

– Чжи-нэн, налей чашку чая!

Чжи-нэн издавна приходила во дворец Жунго, и все знали, что она часто играла с Бао-юем и Цинь Чжуном. Сейчас она выросла, познала любовь, и ей нравилось любезное обхождение Цинь Чжуна. Цинь Чжуну в свою очередь нравились свежесть и красота Чжи-нэн. Таким образом, оба они питали друг к другу взаимную симпатию.

Чжи-нэн принесла чай.

– Дай мне, – сказал Цинь Чжун.

– Нет, мне, – запротестовал Бао-юй.

– Вы спорите из-за чашки чая, которую я держу в руках! – воскликнула Чжи-нэн. – Неужели мои руки намазаны медом?

Бао-юй первый выхватил у нее чашку и стал пить. Но как только он захотел обратиться к Чжи-нэн с вопросом, пришла Чжи-шань и позвала ее подавать к столу. Вслед за тем явились служанки и пригласили Цинь Чжуна и Бао-юя пить чай и есть фрукты. Они немного поели, затем вышли погулять.

Тем временем Фын-цзе в сопровождении Цзин-сюй удалилась отдыхать в специально убранную для нее комнату. Женщины-служанки тоже разошлись, и возле Фын-цзе осталось лишь несколько девушек.

Воспользовавшись этим, старая монахиня сказала:

– У меня есть одно дело. Я хотела пойти к вам во дворец и посоветоваться со старой госпожой, но потом решила сперва поговорить с вами.

– Какое дело? – заинтересовалась Фын-цзе.

– Амитофо! – воскликнула старая монахиня. – Когда я постриглась в «монастыре Прекрасных талантов» в уезде Шанцай, у меня был благодетель по фамилии Чжан, большой богач. Его дочь, которую в детстве звали Цзинь-гэ, в те годы приходила в наш храм на богослужение и случайно увиделась с младшим дядей правителя области Чанъань – молодым господином Ли. Едва увидев Цзинь-гэ, молодой господин влюбился в нее и тотчас послал к ней сватов. Однако Цзинь-гэ была уже посватана за сына бывшего чанъаньского начальника стражи. Семья Чжан хотела расторгнуть договор, но опасалась, что начальник стражи не согласится, и поэтому заявила, что у девушки есть жених. Господин Ли захотел непременно жениться на девушке. Ее родители, оказавшись между двух огней, не знали, что делать. В семье начальника стражи тоже узнали об этом, не разобрались, в чем дело, и затеяли скандал. «Сколько тебе женихов нужно на одну ночь»? – говорили они. Они отказались расторгнуть договор и подали в суд. Семья невесты встревожилась не на шутку, пришлось снарядить людей в столицу и искать покровительства. Брачный договор решено было расторгнуть. Вот я и подумала: ваша семья в хороших отношениях с нынешним генерал-губернатором Чанъани господином Юнь Гуаном; если б вы попросили старую госпожу и ее сына написать письмо господину Юню, чтобы он поговорил с начальником стражи, тот определенно согласился бы. Если вы поможете уладить дело, семья Чжан готова будет разориться, лишь бы отблагодарить вас.

– Дело само по себе пустяк, – промолвила Фын-цзе, – только старая госпожа не захочет в него вмешиваться.

– Тогда, может быть, вы замолвите словечко? – попросила старая монахиня.

– Мне денег не надо, и вмешиваться в такое дело я не стану, – заявила Фын-цзе.

Услышав это, Цзин-сюй задумалась и после продолжительного молчания сказала:

– В семье Чжан знают, что я должна просить вас. Если вы не поможете им, они не поверят, что у вас нет времени или вы не нуждаетесь в деньгах, а подумают, что ваш род дошел до такого состояния, что даже подобную мелочь вы не можете сделать.

Слова монахини задели Фын-цзе:

– Пусть меня ждет какое угодно возмездие после смерти! Если я сказала – сделаю, значит сделаю. Скажи им только, чтобы принесли три тысячи лян серебра.

– Очень хорошо! – воскликнула старая монахиня, услышав слова Фын-цзе. – Все будет сделано!..

– Но не думай, что я помогаю им из-за денег! – предупредила Фын-цзе. – Эти три тысячи лян серебра потребуются на разъезды слуг, которых я буду посылать. Мне ни гроша не надо. Если даже у меня самой потребуют тридцать тысяч лян, я сию же минуту выложу!

– В таком случае окажите милость, госпожа! – снова стала молить старая монахиня.

– Чего ты так торопишься? Разве не видишь, как я занята? Ведь нигде не могут обойтись без меня! – воскликнула Фын-цзе, а затем, обращаясь к монахине, добавила: – Не беспокойся, уж если я обещала, так все устрою!

– Конечно, конечно, – согласилась монахиня. – Если бы это пустяковое дело доверить кому-нибудь другому, он бы с ног сбился! А вы, сколько на вас дел ни взваливают, со всем справляетесь! Ведь пословица гласит: «Способный всегда много трудится». Старая госпожа видит, что у вас такие способности, и все поручает вам, а вам нужно позаботиться и о своем здоровье.

Ее льстивые речи нравились Фын-цзе, и она, невзирая на усталость, стремилась продолжить разговор.

Между тем Цинь Чжун, воспользовавшись темнотой, отправился искать Чжи-нэн. Войдя во внутренние покои, он увидел молодую монахиню, которая совершенно одна мыла чайную посуду. Цинь Чжун привлек ее к себе и поцеловал.

– Что ты делаешь? – испуганно воскликнула Чжи-нэн и хотела закричать.

– Милая сестрица, как ты мучаешь меня! – воскликнул Цинь Чжун. – Если ты сейчас не согласишься, я умру на этом месте!

– Я соглашусь только при условии, если ты избавишь меня от этой тюрьмы и уведешь от этих людей, – возразила Чжи-нэн.

– Это сделать очень легко! – заявил Цинь Чжун. – Но только если вода далеко, нельзя утолить жажду!

С этими словами он погасил светильник, и комната погрузилась в мрак. Тогда он обнял Чжи-нэн и повалил на кан. Чжи-нэн пробовала сопротивляться, но это оказалось бесполезным. Кричать было неудобно, и как-то получилось, что нижняя одежда с нее спала. Но в тот самый момент, когда Цинь Чжун, как говорится, «вошел в порт», кто-то подкрался сзади и молча навалился на них. Они обомлели от страха. Но тут послышался смешок, и они узнали голос Бао-юя.

Цинь Чжун вскочил и недовольным тоном произнес:

– Как это называется?

– Если ты не удовлетворишь мое желание, я подниму скандал! – заявил Бао-юй.

Сгорая от стыда, Чжи-нэн незаметно выскользнула из комнаты. Бао-юй потащил за собой Цинь Чжуна.

– Ты еще упрямишься? – спрашивал он.

– Дорогой брат, только не шуми, – умолял Цинь Чжун, – я сделаю все, что ты захочешь.

– Молчи, – сказал Бао-юй, – ляжем спать, тогда я рассчитаюсь с тобой!

Вскоре Фын-цзе разделась и собралась спать. Бао-юй и Цинь Чжун в это время находились в передней. Для них женщины постелили на полу матрацы.

Фын-цзе опасалась, как бы не потерялась «яшма, в которую вселилась душа», поэтому, дождавшись, пока Бао-юй уснул, она приказала забрать у него яшму и положить к себе под подушку.

О том, как Бао-юй рассчитывался с Цинь Чжуном, нам точно неизвестно, и сами мы не видели, поэтому не будем заниматься измышлениями.

Между тем на следующее утро матушка Цзя и госпожа Ван прислали людей с наказом Бао-юю потеплее одеваться, и если он ничем особенным не занят, возвращаться домой. Но разве Бао-юй мог согласиться? Да и Цинь Чжун, который привязался к Чжи-нэн, всячески побуждал Бао-юя упросить Фын-цзе оставить их здесь еще на день. Фын-цзе подумала, что есть кое-какие мелкие дела, и решила немного задержаться, несмотря на то что все похоронные церемонии были уже окончены. Ей хотелось, чтобы Цзя Чжэнь остался всем доволен, кроме того, нужно было закончить дело, о котором просила Цзин-сюй, да и хотелось угодить Бао-юю.

– Я свои дела окончила, – сказала она Бао-юю. – Если ты задержишься здесь, только доставишь мне лишние хлопоты. Завтра необходимо уехать.

– Только один день, – упрашивал ее Бао-юй, – завтра я непременно уеду.

Таким образом, они остались в монастыре еще на одну ночь.

Фын-цзе осторожно разъяснила Лай Вану просьбу старой монахини, Лай Ван сразу смекнул, в чем дело, тотчас отправился в город, нашел там стряпчего, который составил письмо, а затем якобы по поручению Цзя Ляня отвез его в Чанъань. Расстояние до Чанъани не превышало ста ли; таким образом, через два дня дело было улажено.

Генерал-губернатор Чанъани Юнь Гуан долгое время пользовался милостями рода Цзя, поэтому без промедления исполнил все, о чем его просили. О том, как Лай Ван получил от него ответное письмо и как он вернулся к Фын-цзе, мы рассказывать не станем.

Фын-цзе прожила в монастыре еще один день, потом распрощалась со старой монахиней, приказав ей через три дня прийти во дворец Жунго за ответом.

Незачем подробно рассказывать, как Цинь Чжуну тяжело было расстаться с Чжи-нэн, с которой он тайно встречался.

Фын-цзе еще раз побывала в «кумирне Железного порога» и осмотрела, все ли там в порядке. Бао-чжу решительно заявила, что останется здесь и не вернется домой, и Цзя Чжэню пришлось послать другую девушку сопровождать Фын-цзе.

О том, что произошло впоследствии, вы узнаете из следующей главы.

Глава шестнадцатая, повествующая о том, как Цзя Юань-чунь была избрана во Дворец Больших Стилистов и как в молодые годы Цинь Чжун ушел в иной мир

Бао-юй и Цинь Чжун сопровождали Фын-цзе при обходе «кумирни Железного порога», затем они сели в коляску и возвратились в город. Повидавшись с матушкой Цзя и госпожой Ван, все отправились спать по своим комнатам, и за всю ночь не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказывать.

На следующий день Бао-юй осмотрел комнату, которую ему приготовили для занятий, и решил заниматься здесь вместе с Цинь Чжуном по вечерам.

К несчастью, у Цинь Чжуна оказалось слишком слабое здоровье. За городом он простудился, да потом еще несколько раз тайно сходился с Чжи-нэн. Все это нарушило привычный для него образ жизни и подорвало силы, и сейчас, когда он вернулся во дворец Жунго, у него начались кашель и насморк, он чувствовал сильное недомогание, потерял аппетит. Ходить в школу он не мог, и целыми днями сидел дома и лечился. Это испортило Бао-юю настроение, но ему ничего не оставалось, как ждать, пока друг поправится.

Когда Фын-цзе получила ответное письмо Юнь Гуана, старая монахиня не замедлила сообщить в семью Чжан, что дело улажено. Начальник стражи сразу прикусил язык и принял обратно подарки, которые преподнес при сватовстве.

Но кто бы подумал, что такие честолюбивые и падкие на богатство родители способны вырастить столь благородную дочь? Узнав о том, что ее прежний жених отвергнут, а ее сватают за молодого человека из рода Ли, Цзинь-гэ покончила с собой, повесившись на поясе… А сын начальника стражи, до безумия любивший невесту, узнав о ее смерти, утопился в реке. Таким образом, обе семьи стали несчастными. Верно говорит пословица: «Лишились и богатства, и детей».

Фын-цзе получила три тысячи лян серебра. Госпожа Ван ничего об этом не знала. Окрыленная первым успехом, Фын-цзе расхрабрилась и после этого уладила еще немало подобных дел.

Наступил день рождения Цзя Чжэна. Когда все родственники из дворцов Нинго и Жунго собрались, чтобы поздравить его, неожиданно среди шума и веселья вошел привратник и доложил:

– Прибыл главный евнух Шести дворцов[58] господин Ся, чтобы объявить высочайший указ.

Не зная, в чем дело, Цзя Шэ и Цзя Чжэн встревожились, тотчас же распорядились прекратить пир, расставили столики с курильницами и, распахнув парадные двери, на коленях встретили императорского посланца.

Старший евнух Ся Бин-чжун прибыл верхом в сопровождении множества слуг. Прежде ему никогда не приходилось развозить указы, и поэтому, когда он подъехал к залу, все лицо его сияло самодовольной улыбкой. Он вошел в гостиную, обратился лицом к югу и произнес:

– Мне дано повеление передать господину Цзя Чжэну, чтобы он немедленно прибыл ко двору и предстал перед государем во Дворце Выражения Почтительности.

Отказавшись даже выпить чаю, он вышел, сел на коня и ускакал. Так и не догадавшись о причинах этого необычного посещения, Цзя Чжэн торопливо переоделся и отправился ко двору.

Охваченная страхом и сомнениями, матушка Цзя не выдержала и послала вслед за Цзя Чжэном нескольких слуг, которым поручила разузнать, что случилось. Прошло довольно много времени, и неожиданно ко вторым воротам, запыхавшись, прибежали Лай Да и еще несколько слуг и сообщили радостную весть.

– Мы получили приказ нашего господина, – говорили они, – он просит старую госпожу и всех госпож прибыть ко двору, чтобы выразить благодарность государю за великую милость.

В это время взволнованная матушка Цзя стоя дожидалась вестей. Вместе с нею в большом зале находились госпожа Син, госпожа Ван, госпожа Ю, Ли Вань, Фын-цзе, Ин-чунь и остальные сестры.

Матушка Цзя подозвала Лай Да, чтобы подробно расспросить его, в чем дело.

– Мы только слуги и не знаем, что произошло во дворце, – ответил ей Лай Да. – К нам вышел евнух и сообщил, что нашей старшей барышне пожаловано звание первой управительницы Дворца Больших Стилистов и титул Мудрой и Добродетельной супруги государя. Затем вышел сам наш господин и сказал то же самое. Сейчас господин отправился в восточный дворец, а вас просит поскорее приехать и выразить государю благодарность за оказанную милость.

Только теперь матушка Цзя успокоилась, и лицо ее осветилось радостью. Нарядившись, как полагалось в соответствии со званием, матушка Цзя в сопровождении госпожи Син, госпожи Ван и госпожи Ю в паланкине отправилась во дворец.

Цзя Шэ и Цзя Чжэн тоже переоделись в придворное платье, и, захватив с собой Цзя Цяна и Цзя Жуна, последовали за ними, чтобы прислуживать матушке Цзя.

Всех обитателей дворцов Нинго и Жунго, начиная от хозяев и кончая слугами, охватила неописуемая радость. И только один Бао-юй оставался безучастным ко всему. В чем же была этому причина? А вот в чем. Недавно Чжи-нэн тайком убежала из монастыря в город и пришла к Цинь Чжуну. Цинь Бан-е, отец Цинь Чжуна, догадался, в чем дело, и выгнал девушку, а Цинь Чжуну задал хорошую трепку. От гнева и расстройства старик заболел и через несколько дней скончался.

Цинь Чжун и без того обладал слабым здоровьем, и сейчас не успел еще поправиться, как его высекли; а когда умер отец, он огорчился, стал бесконечно раскаиваться в своем поведении, и это привело к обострению болезни. Все это печалило Бао-юя, и даже весть о возвышении старшей сестры Юань-чунь не смогла отвлечь его от грустных мыслей. Его одного не интересовало, как матушка Цзя благодарила государя за милость, как она вернулась домой, как потом приходили с поздравлениями родственники и друзья; он был вдали от веселья, царившего во дворцах Жунго и Нинго в эти дни, и держал себя так, будто ничего значительного не произошло. Все подшучивали над ним, считая, что за последнее время он совсем поглупел.

К счастью, приехал человек и привез письмо, в котором сообщалось, что Цзя Лянь и Дай-юй должны приехать на следующий день. Эта весть немного обрадовала Бао-юя. Потом, когда стали выяснять подробности, оказалось, что вместе с ними едет и Цзя Юй-цунь, получивший рекомендации Ван Цзы-тэна; он должен был явиться на аудиенцию к государю, а потом ожидать назначения на вакантную должность в столице. Цзя Юй-цунь поехал с ними потому, что когда-то был учителем Дай-юй и приходился родственником Цзя Ляню. Что касается Линь Жу-хая, то он, как полагалось, был похоронен на родовом кладбище.

Если бы Цзя Лянь останавливался на всех станциях, он добрался бы до дому лишь в следующем месяце. Однако, узнав радостную весть о возвышении Юань-чунь, он заторопился и продолжал путь, нигде не останавливаясь, благодаря чему был уже почти дома.

Однако Бао-юй все подробности пропустил мимо ушей, и только справился, как чувствует себя Дай-юй.

В следующий полдень доложили:

– Второй господин Цзя Лянь и барышня Линь Дай-юй прибыли во дворец.

При встрече все стали рассказывать друг другу о своих радостях и невзгодах, не обошлось без вздохов и горестных слез. Потом начались поздравления и утешения.

Бао-юй внимательно поглядел на Дай-юй и заметил, что она стала более непринужденной, чем прежде. Она заботливо подмела комнату, расставила украшения и безделушки, разложила привезенные книги. Потом она подарила Бао-юю, Бао-чай, Ин-чунь и другим сестрам бумагу, кисточки для письма и прочие письменные принадлежности. В ответ Бао-юй осторожно, как драгоценность, вытащил подаренные ему Бэйцзинским ваном четки из ароматного дерева и отдал Дай-юй, но девочка неожиданно вспылила:

– Мне не нужно! Эти четки до меня, наверное, держал в руках какой-то грязнуля! – и швырнула подарок на пол.

Бао-юй был вынужден взять четки обратно. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Между тем Цзя Лянь, повидавшись со всеми родными, пошел к себе. Фын-цзе не имела ни минуты свободного времени. Однако Цзя Лянь прибыл с дальней дороги, и ей пришлось отложить все дела и прислуживать ему. В комнате не было посторонних, и Фын-цзе шутливо заметила:

– Поздравляю вас с великой радостью, государев зятек! Вы, наверное, устали с дороги! Я еще вчера, как только прибыл ваш посланец, приготовила для вас чарочку вина! Не знаю только, соблаговолите ли вы принять мое скромное угощение!

– Что вы! Что вы! Да разве я посмею? – заулыбался Цзя Лянь. – Премного вам благодарен, премного благодарен!

Тут вошли Пин-эр и другие служанки, которые ему поклонились, а затем был подан чай.

Расспросив обо всем, что произошло после его отъезда, Цзя Лянь еще раз поблагодарил Фын-цзе за хлопоты.

– И как только мне справляться со всеми этими делами! – начала жаловаться ему Фын-цзе. – Ведь я неопытна, изворачиваться не умею, душа у меня прямая, если меня ударят палкой, я воспринимаю это лишь как укол иголкой! Да и характер у меня слабый – стоит кому-нибудь сказать мне ласковое слово, как я смягчаюсь. Мне никогда не приходилось ведать такими большими делами, поэтому и смелости не хватает; если старая госпожа выражает малейшее недовольство чем-нибудь, я всю ночь не могу уснуть. Я несколько раз отказывалась, но госпожа и слушать не хочет, говорит, будто я стремлюсь увильнуть от дел, не желаю учиться. Откуда ей знать, что я совсем с ног сбилась! Дошло до того, что я даже слова лишнего не смею сказать, шага не смею сделать, не подумав! Вы же знаете, каких трудов стоит постоянно держать в руках наших женщин-управительниц? Немного ошибешься, они начинают злословить и насмехаться; сделаешь то, что им не нравится, они принимаются «ругать акацию, указывая на шелковицу». Они никогда не помогут в беде! «Стравить людей да глядеть, как они дерутся», «убить человека чужим ножом», «тушить огонь, подливая в него масло», «стоять на сухом бережку», «не поддержать бутыль с маслом, когда она падает», – вот на что способна вся эта компания! А я молода, никого не притесняю, поэтому не приходится обижаться, что со мной не считаются. Но еще более странно то, что когда во дворце Нинго умерла жена Цзя Жуна, Цзя Чжэнь трижды ползал на коленях перед старой госпожой и умолял ее, чтобы она разрешила мне помочь им! Конечно, я отказывалась, но старой госпоже такая просьба пришлась по душе, она приказала, и пришлось повиноваться. В конце концов я все перепутала, не сумела соблюсти всех церемоний, и, наверное, старший брат Цзя Чжэнь доныне выказывает недовольство и раскаивается, что пригласил меня. Если вы завтра увидите его, извинитесь за меня и спросите, кто посоветовал ему поручить все хозяйственные дела такой молодой и неопытной девчонке?

В это время снаружи послышались голоса.

– Кто там? – спросила Фын-цзе.

– Это тетушка Сюэ присылала Сян-лин кое о чем спросить меня, – ответила Пин-эр, – я уже все объяснила ей и отослала обратно.

– Вот так дела! – воскликнул Цзя Лянь. – А я только что видел тетушку Сюэ – она проходила мимо меня с какой-то миловидной девочкой! Я сразу обратил внимание, что у нас в доме таких не было. Я поговорил с тетушкой и узнал, что это та самая девочка-служанка, из-за которой был суд над Сюэ Панем. Зовут ее Сян-лин, и она недавно стала наложницей Сюэ Паня. Какая же она прелестная! А этот дурак Сюэ Пань опозорил ее!

– О-о-ох! – Фын-цзе скривила губы. – Казалось бы, съездив в Сучжоу и Ханьчжоу, вы должны были познакомиться со светом, а вы остались таким же ненасытным, как и прежде! Но если она вам так уж нравится, нет ничего проще, чем обменять Пин-эр на нее! Вы же знаете, что Сюэ Пань «ест из чашки, а заглядывает в котел». Сколько раз за этот год он ссорился с тетушкой Сюэ из-за того, что не может завладеть Сян-лин! Тетушка Сюэ поразмыслила, что Сян-лин хороша внешностью, ласкова и покорна и заурядным барышням из знатных семей далеко до нее, поэтому устроила угощение, созвала гостей и во всеуслышание объявила, что Сян-лин будет наложницей ее сына! А тот через полмесяца ее бросил, как бросал других!

Едва она успела произнести эти слова, как к дверям подбежал мальчик-слуга и доложил:

– Господин приглашает второго господина Цзя Ляня к себе.

Цзя Лянь тотчас же встал, оправил на себе одежду и вышел.

Фын-цзе спросила у Пин-эр:

– Зачем тетушка Сюэ прислала Сян-лин?

– Какая там Сян-лин? – сказала Пин-эр. – Это я все нарочно выдумала. Вы только подумайте, госпожа, ведь жена Ван-эра совсем сдурела…

С этими словами она подошла к Фын-цзе, наклонилась к ее уху и прошептала:

– Она принесла проценты как раз в то время, когда был дома второй господин! И что это ей вздумалось? Хорошо еще, что я встретила ее в прихожей, а то она вошла бы к вам и начала докладывать. Вы же знаете характер своего мужа – он готов вытащить деньги из кипящего котла! Если б он узнал, что это ваши личные деньги, разве он стал бы их беречь?! Я решила сама принять у нее деньги да еще обругала ее. Не думала я, что вы услышите! Вот почему мне и пришлось выдумать, будто сюда приходила Сян-лин!

– А я-то решила, что тетушка Сюэ узнала о приезде второго господина и прислала служанку! – засмеялась Фын-цзе. – Оказывается, это ты вздумала водить меня за нос!

Пока они разговаривали, успел вернуться Цзя Лянь. Фын-цзе приказала подать вино и закуски, и супруги сели друг против друга. Фын-цзе любила выпить, но в присутствии мужа не осмеливалась. И вдруг вошла кормилица Цзя Ляня – мамка Чжао. Фын-цзе и Цзя Лянь поспешно встали, поднесли ей вино и предложили сесть на кан. Мамка Чжао наотрез отказалась. Тогда Пин-эр поставила возле кана столик и скамеечку для ног, и мамка Чжао села на нее.

Выбрав на своем столе два нетронутых блюда, Цзя Лянь распорядился поставить их на столик мамки Чжао.

– Матушка этого не разжует, – остановила его Фын-цзе, – она может сломать зубы.

Обращаясь к Пин-эр, она спросила:

– Где та разваренная ветчина, о которой я говорила сегодня утром? Подай ее скорее! Почему ты заранее не велела ее разогреть?

Затем она предложила мамке Чжао:

– Матушка, отведай вина, которое привез твой сын!

– Я выпью! – сказала мамка Чжао. – Но и вы пейте, госпожа! Чего бояться? Не нужно только пить много. Собственно говоря, я пришла сюда не для того, чтобы выпить, а по важному делу. Прошу вас выслушать меня и проявить хоть чуточку участия. Наш господин Цзя Лянь умеет только обещать, а как доходит до дела, сразу все забывает. Ведь я его выкормила! И когда я состарилась, он мог бы уделить немного внимания моим сыновьям, и никто не осудил бы его за это. Я уже несколько раз просила его за сыновей, он обещал, но ничего не сделал. Сейчас, когда с неба свалилась великая радость, неужели вам не понадобятся люди? Вот я и пришла поговорить с вами, а то, если положиться на господина Цзя Ляня, пожалуй, умрешь с голоду!

– Что ж, матушка, – промолвила Фын-цзе, – поручи сыновей на мое попечение! Неужели ты не знаешь нрав Цзя Ляня? Ты отдала свое молоко человеку для тебя чужому, который и думать о тебе не хочет. А разве твои сыновья лучше других? Кто посмеет сказать, что ты не любишь их и не заботишься о них? Получилось же так, что ты вырастила Цзя Ляня, а выгодами от этого пользуются чужие люди. Нет, я не совсем так сказала, – поправилась Фын-цзе, – может быть, те, на кого мы смотрим как на «чужих», в твоих глазах «свои»?

От этих слов все присутствующие рассмеялись. Мамка Чжао тоже не могла удержаться от улыбки и, помянув Будду, сказала:

– Вот теперь все стало ясно, как день! Если уж говорить о «своих» и «чужих», то наш господин на это не смотрит. Он по своей доброте не может отказать, когда его просят.

– А что, не так? – улыбнулась Фын-цзе. – Он особенно добр с мужчинами, у которых есть красивые жены, а с нами, женщинами, тверд и непреклонен.

– Я очень рада, госпожа, что вы так добры ко мне, – закивала головой мамка Чжао. – Давайте выпьем по чарочке! Поскольку вы взяли это дело на себя, мне теперь нечего беспокоиться!

Цзя Лянь почувствовал себя неловко, но только усмехнулся и произнес:

– Не болтайте глупостей! Лучше накрывайте на стол, а то мне еще надо пойти к старшему господину Цзя Чжэню кое о чем посоветоваться.

– Смотри, не задерживайся с главным делом, – предупредила его Фын-цзе. – Что говорил тебе старый господин, когда вызывал?

– Что государыня вскоре должна навестить родителей, – ответил Цзя Лянь.

– Значит, этот вопрос уже решен? – поспешно спросила Фын-цзе.

– Решен еще не совсем, но почти наверняка, – с улыбкой сказал Цзя Лянь.

– Как все же милостив наш государь! – воскликнула Фын-цзе. – Если судить по книгам, которые я читала, и по пьесам, которые мне доводилось смотреть, таких государей не бывало с самых древнейших времен.

– Воистину, воистину! – подхватила мамка Чжао. – А я-то, старая дура, целыми днями в доме слышу толки о каком-то «свидании с родными» и никак не могу понять, в чем дело. Вы тоже об этом упомянули! Вы мне не объясните, что все это значит?

Цзя Лянь принялся разъяснять:

– Наш государь всегда принимает во внимание чувства своих подданных и считает, что «почитание родителей» – это самое главное в мире и что отношения между родителями и детьми как в знатных семьях, так и среди простого народа основываются на едином естественном законе. Государь, который сам дни и ночи неустанно прислуживает своим родителям и все же не может до конца исполнить своего сыновнего долга, понимает, что его жены и наложницы, а также девушки, уже много лет живущие во дворце, не могут не думать о своих отцах и матерях. Да и родители тоскуют о дочерях, не могут с ними увидеться, и если из-за этого кто-нибудь из них заболеет, это в известной мере нарушит установленную самим Небом гармонию. Вот государь и испросил разрешения у батюшки и у матушки для родных своих жен и наложниц двадцать шестого числа каждого месяца приезжать ко двору и справляться о здоровье дочерей. Старый государь и старая государыня остались очень довольны и похвалили ныне правящего государя за его благочестие и гуманность. Однако оба мудрейших заявили, что, если родные будут приезжать во дворец, им придется соблюдать все придворные церемонии, матери и дочери будут чувствовать себя стесненными и не смогут свободно выражать свои чувства. Поэтому они решили проявить еще большую милость и особо издали указ, где сказано, что родственникам государевых жен и наложниц, которые владеют большими усадьбами и отдельными дворами, где можно удобно и спокойно расположиться, разрешается, помимо визита ко двору двадцать шестого числа, принимать у себя дворцовые экипажи с бубенцами, дабы таким образом иметь возможность более полно исчерпать родственные чувства и совместно насладиться радостью взаимоотношений, дарованных самим Небом. Кто же может не испытывать радость и чувство благодарности, получив такой указ? Отец Чжоу Гуй-фэй уже начал строительство отдельного двора для «свидания с родными». У Тянь-ю – отец У Гуй-фэй, тоже отправился за город присмотреть подходящий участок. Разве это не означает, что вопрос почти решен?

– Амитофо! – воскликнула мамка Чжао. – Вот, оказывается, что это такое! Значит, и мы должны готовиться к приему нашей государыни?

– А к чему же все разговоры? – сказал Цзя Лянь. – Не было бы этого, забот никаких не знали бы!

– Если это правда, то и мне доведется повидать большой свет! – произнесла Фын-цзе, не скрывая своей радости. – Как досадно, что я еще так молода! Родилась бы я раньше лет на двадцать – тридцать, все эти старики сейчас не отзывались бы обо мне с пренебрежением, будто я неопытна и не видела света! Одна только история, как император Тай-цзу, подобно Шуню, совершал объезд своих владений, интереснее всех книг! Но, к сожалению, я не была свидетельницей этого события!

– Да, такие события случаются раз в тысячу лет! – подтвердила мамка Чжао. – В то время я была еще девчонкой и только кое-что начинала понимать. Тогда господин Цзя ведал строительством морских кораблей и работами по ремонту дамб в Гусу и Янчжоу. Однажды ему пришлось принимать у себя государя. Сколько денег было истрачено! Поистине, серебро текло рекой! Или еще…

– У нас в семье Ван тоже однажды было такое, – перебила ее Фын-цзе. – В то время мой отец ведал приемом подарков, присылавшихся ко двору из разных государств, и всякие иностранцы жили у нас в доме. Все товары, которые заморские корабли привозили в Юэ, Минь, Дянь и Чжэ[59], принадлежали нам.

– Кому ж это неизвестно?! – вставила мамка Чжао. – Ведь и поныне существует поговорка: «Когда в Восточном море мало нефритовых кроватей, в Цзиньлин, в семейство Ван, Лун-ван идет занять их». Это все сказано о вашей семье, госпожа! А сейчас в Цзяннане живет семья Чжэнь – ай-я-я! Какой же это именитый род! Они четыре раза принимали у себя государя. Если бы я не видела собственными глазами, и рассказывать не стала бы – все равно никто не поверит. Серебро у них ценилось не больше, чем навоз, а всяких диковинных товаров прямо горы были. И если им нужно было что-нибудь достать, они не останавливались ни перед чем! Слова «преступление» для них не существовало!

– Да, я тоже слышала, мой дед говорил точно так же, – подтвердила Фын-цзе. – Что ж тут может вызвать недоверие? Одно удивительно – откуда у этой семьи появилось такое богатство?

– Скажу вам, госпожа, только одно, – произнесла мамка Чжао, – они крадут деньги у государя и тратят их на государя! Неужели вы думаете, что у кого-нибудь есть лишние деньги, чтобы предаваться развлечениям?

В это время госпожа Ван прислала служанку справиться, пообедала ли Фын-цзе, и Фын-цзе поняла, что есть какое-то дело. Она торопливо поела и собралась идти к госпоже Ван. Но тут прибежал мальчик-слуга и доложил ей:

– Из восточного дворца Нинго пришли братья Цзя Жун и Цзя Цян.

Едва Цзя Лянь успел прополоскать рот и Пин-эр подала ему таз для умывания рук, как вошли молодые люди.

– Что скажете? – обратился к ним Цзя Лянь.

Фын-цзе, собравшаяся было уходить, остановилась.

– Меня прислал к вам отец, – начал Цзя Жун. – Старшие господа уже договорились построить отдельный двор в три с половиной ли в окружности; начинаться он будет от восточной стены дворца Жунго, где находится сад, а протянется до северо-западного края сада дворца Нинго. Они уже вызвали человека, чтобы составить план, и завтра мы его получим. Вы устали с дороги, дядя! Вам вовсе незачем являться к нам. Если хотите что-нибудь сказать, приходите завтра утром.

– Большое спасибо старшему господину за внимание и заботу, – с улыбкой сказал Цзя Лянь. – Если он сказал, что можно не приходить, я не пойду. А решили правильно! Так строить и проще и легче. Если бы избрали другое место, было бы сложнее и обременительнее. Скажи, что я полностью повинуюсь приказанию, мне тоже кажется, что это место – самое лучшее и не нужно искать другого. Утром я приду к старому господину узнать о его здоровье, и мы всё подробно обсудим.

В ответ на это Цзя Жун несколько раз почтительно поддакнул. Тогда к Цзя Ляню приблизился Цзя Цян и сказал:

– Старший господин посылает меня в Гусу, чтобы купить девочек-актрис и пригласить им учителя; кроме того, мне приказано достать музыкальные инструменты и выполнить еще кое-какие дела… Со мной поедут два молодых любителя искусств – Шань Пинь-жэнь и Бу Гу-сю и два сына Лай Да. Об этом старший господин и велел доложить вам, дядюшка!

Услышав это, Цзя Лянь внимательно поглядел на Цзя Цяна и спросил:

– А у тебя есть опыт в таких делах? Правда, дела эти не столь уж важны, но держаться надо настороже, ибо тут может быть немало подвохов.

– И все равно учиться нужно! – улыбнулся в ответ Цзя Цян.

В это время Цзя Жун, стоявший в тени, которую отбрасывала лампа, осторожно тронул Фын-цзе за полу платья. Фын-цзе сразу догадалась, к чему он клонит, но притворилась, будто ничего не понимает, и отмахнулась.

– Ты тоже чересчур заботлив, – сказала она Цзя Ляню. – Неужели старший господин понимает меньше нас, кого и куда можно послать? Если ты боишься, что Цзя Цян несведущ в таких делах, кто же тогда в них разбирается? Ведь они уже совсем взрослые, и если «не пробовали свинины, то по крайней мере видели, как бегает свинья». Его посылает старший господин как своего представителя, а значит, ему не нужно будет торговаться и самостоятельно вести какие-то дела. Я думаю, что старший господин поступил правильно!

– Ну, это само собой разумеется, – согласился Цзя Лянь. – Против этого я не возражаю, но обдумать за него это дело все же следует. – И затем, обращаясь к Цзя Цяну, спросил: – Откуда тебе возьмут деньги?

– Вот этот вопрос только что и решали, – проговорил Цзя Цян. – Господин Лай Шэн говорит, что деньги из столицы везти незачем. Ведь семья Чжэнь должна нам пятьдесят тысяч лян серебра. Завтра Чжэням напишут письмо, чтобы они сначала выдали тридцать тысяч лян серебра мне, а затем остальные двадцать тысяч, которые будут израсходованы на покупку цветных фонариков, свечей, занавесок и пологов.

– Так, пожалуй, будет лучше, – кивнул головой Цзя Лянь.

– У меня есть еще два подходящих человека, – заметила Фын-цзе, обращаясь к Цзя Цяну, – может быть, ты и их возьмешь с собой? Тебе было бы удобнее.

– Это кстати! – воскликнул Цзя Цян. – А я только что собирался просить у вас, тетушка, человек двух!

Затем он осведомился у Фын-цзе, как зовут тех людей, и Фын-цзе спросила об этом у мамки Чжао. Та сидела, задумавшись, и сначала не поняла, о чем ее спрашивают. Но потом ее вдруг осенило.

– Одного зовут Чжао Тянь-лян, другого – Чжао Тянь-дун, – поспешно проговорила она.

– Смотри, не забудь! – обращаясь к Цзя Цяну, предупредила Фын-цзе. – Ну ладно, я пойду по своим делам!

Она вышла. Цзя Жун последовал за нею и, лукаво улыбаясь, спросил:

– Тетушка, может быть, вам что-нибудь нужно? Дайте нам список, а мы уж достанем!

– Не болтай чушь! – прикрикнула на него Фын-цзе. – Неужели ты думаешь, что какими-то безделушками приобретешь мое расположение? Впрочем, я не удивляюсь, твои штучки для меня не редкость!

Она засмеялась и ушла. Цзя Цян снова вернулся к Цзя Ляню и спросил у него, не нужно ли что-нибудь привезти для него.

– Слишком не увлекайся, – с улыбкой ответил ему Цзя Лянь. – Только начинаешь учиться вести дела, а этим фокусам уже успел выучиться! Если мне что-нибудь срочно понадобится, я сообщу тебе письмом.

С этими словами Цзя Лянь отпустил обоих. Потом к нему явилось еще несколько человек с делами. Цзя Лянь утомился и велел передать слуге, который стоял у вторых ворот:

– Ни о ком больше мне не докладывать, всеми делами я буду заниматься завтра.

Фын-цзе возвратилась только во время третьей стражи и сразу же легла спать. Но это не столь важно.

На следующее утро Цзя Лянь побывал у Цзя Шэ и Цзя Чжэна, затем в сопровождении старого управляющего и нескольких друзей отправился осмотреть место, где предполагалось соорудить двор «свидания с родными», и подсчитать, сколько нужно пригласить рабочих. Потом были собраны мастеровые всех специальностей, начали подвозить золото, серебро, бронзу, олово, песок и дерево, кирпич и черепицу. Ломали строения и стены от «сада Слияния ароматов» вплоть до главного двора дворца Жунго. Были снесены все дома, в которых жили слуги и служанки дворца Жунго. Границей между дворцами Нинго и Жунго был небольшой переулок, но он считался частной землей, поэтому не было никаких препятствий для того, чтобы соединить оба дворца. Проточный ручеек, вытекавший из-под стены в северном углу «сада Слияния ароматов», теперь можно было без всяких хлопот провести в сад дворца Жунго. И хотя в саду Жунго не хватало украшений и искусственных скал, это не задержало строительство, так как там, где жил Цзя Шэ, были бамбуковые рощи, искусственные каменные горки, беседки и павильоны, перила, балюстрады – все это можно было перенести сюда. Таким образом, оба дворца, находившиеся рядом, сейчас слились воедино, и это помогло избежать многих лишних расходов. На переустройство пришлось прибавить лишь весьма скромную сумму. Строительство вел знаменитый мастер-строитель по прозвищу «горец Е», который до мелочей обдумал весь ход работ и произвел необходимые расчеты.

Цзя Чжэн не привык заниматься повседневными делами и положился во всем на Цзя Шэ, Цзя Чжэня, Цзя Ляня, Лай Да, Лай Шэна, Линь Чжи-сяо, У Синь-дэна, Чжань Гуана и Чэн Жи-сина. Устройством искусственных горок и прудов, посадкой бамбука и цветов, всеми декоративными работами руководил «горец Е». Цзя Чжэн только осматривал все, что тот делал, и если было необходимо, советовался с Цзя Шэ и другими. Цзя Шэ жил без всяких забот, дел у него почти никаких не было. В случае надобности Цзя Чжэнь и все остальные приходили к нему с вопросами и докладами, а если ему самому нужно было дать какие-нибудь указания, он вызывал к себе Цзя Ляня, Лай Да или кого-нибудь другого.

Цзя Жун следил только за изготовлением золотой и серебряной утвари. Цзя Цян уехал в Гусу. Цзя Чжэнь и Лай Да наблюдали за строительными работами, вели все расчеты и распределяли людей.

Всего, что происходило во дворцах Жунго и Нинго, в кратких словах не опишешь. Всюду было шумно и оживленно. Но об этом расскажем в другой раз.

Бао-юй был доволен, что все в доме заняты такими важными делами и отцу некогда интересоваться его учебой. И только усиливающаяся с каждым днем болезнь Цинь Чжуна беспокоила его и омрачала его радость.

Встав однажды рано утром, Бао-юй умылся и причесался, и уже хотел пойти сообщить матушке Цзя, что собирается навестить Цинь Чжуна, как вдруг увидел Мин-яня, который стоял возле наружного экрана у вторых ворот и делал какие-то знаки.

– Ты почему здесь? – выйдя из дому, спросил его Бао-юй.

– Господин Цинь Чжун безнадежен, – ответил Мин-янь.

Бао-юй так и подскочил от испуга и поспешно спросил:

– Как это безнадежен? Ведь вчера я навещал его и он был в полном сознании!

– Не знаю, – проговорил Мин-янь. – Только что приходил старик из их семьи и мне рассказал.

Бао-юй со всех ног бросился бежать к матушке Цзя. Матушка Цзя тут же распорядилась, чтобы послали подходящего человека сопровождать Бао-юя.

– Проведай друга и скорее возвращайся, – напутствовала она. – Смотри, не засиживайся!

Бао-юй помчался к себе, переоделся и выбежал из комнаты. Коляску еще не подали, и он в волнении стал метаться по залу. Вскоре подъехала коляска, Бао-юй вскочил в нее, а Ли Гуй и Мин-янь пошли следом.

У ворот дома, где жила семья Цинь, было безлюдно. Бао-юй устремился во внутренние покои, а следом за ним поспешили слуги. Две дальние родственницы Цинь Чжуна, невестки и сестры в страхе бросились врассыпную.

Цинь Чжун уже несколько раз впадал в забытье, и под ним меняли циновку[60]. Увидев его, Бао-юй не смог сдержать рыдания.

– Не плачьте, – уговаривал его Ли Гуй. – Брат Цинь Чжун от болезни сильно ослабел, на кане ему лежать неудобно – вот его и перенесли оттуда. Своими слезами вы только расстраиваете его, господин!

Бао-юй перестал плакать. Он приблизился к Цинь Чжуну и увидел, что тот с закрытыми глазами лежит на подушке и тяжело дышит, и лицо у него белое, как воск.

– Брат Цинь Чжун, это я – Бао-юй, – позвал он.

Он окликнул три раза подряд, но глаза Цинь Чжуна по-прежнему оставались закрытыми.

– Бао-юй пришел! – еще раз сказал Бао-юй.

Цинь Чжун давно уже был без сознания, и только в груди еще теплилось дыхание. Он уже видел, как целая толпа демонов с веревками и с бирками, на которых записан приговор ему, готовы броситься на него и утащить с собой.

Но разве душа Цинь Чжуна могла согласиться сразу уйти? Нет! Цинь Чжун помнил, что в семье некому присматривать за хозяйством, что Чжи-нэн еще не обрела себе приюта, и он умолял демонов хоть немного отсрочить исполнение приговора. Однако демоны были бесчувственны и еще упрекали Цинь Чжуна: «Ты ведь грамотный, читал книги! Неужели ты не знаешь поговорки: „Если Янь-ван велит тебе умереть во время третьей стражи, кто посмеет оставить тебя в живых до пятой?“ Мы, обитатели царства тьмы, бескорыстны, и никаких поблажек никому не делаем, не то что обитатели царства света, у которых всегда находится множество всяческих отговорок!»

И вдруг среди этого шума душа Цинь Чжуна услышала: «Бао-юй пришел», и еще настойчивее стала умолять: «Почтенные духи, будьте хоть немного милосердны, отпустите меня поговорить с другом, и я тотчас вернусь». – «Какой там еще друг?» – зашумели демоны. «Я вас не стану обманывать, – продолжал просить Цинь Чжун. – Это внук Жунго-гуна, детское имя его Бао-юй».

Как только главный демон-судья услышал это, он сразу пришел в замешательство и с бранью обрушился на бесенят: «Я же говорил вам: давайте отпустим его. Вы меня не слушали и своим шумом и гамом привлекли сюда человека, которому покровительствует судьба! Что теперь делать?»

Заметив нерешительность судьи, все демоны замахали руками, затопали ногами и стали вслух выражать свое недовольство: «Эй, старый, ты же раньше был грозным и могущественным, а сейчас боишься таких слов, как „Бао-юй“ – „Драгоценная яшма“! Ведь он принадлежит к миру света, а мы к миру тьмы, и нам до него нет никакого дела!»

Главный демон-судья еще больше распалился, стал кричать и неистово браниться.

О том, что последовало за этим, вы прочтете в следующей главе.

Глава семнадцатая, повествующая о том, как в саду происходило испытание талантов на составление парных фраз и как во дворце Жунго на праздник фонарей готовились встретить Юань-чунь

Вскоре Цинь Чжун умер, и Бао-юй во весь голос зарыдал. Ли Гую и другим слугам насилу удалось его успокоить. И все же, возвращаясь во дворец Жунго, он непрестанно проливал слезы.

Матушка Цзя пожертвовала на похороны несколько десятков лян серебра и, кроме того, послала в знак соболезнования подарки его семье. Бао-юй сам отправился совершить жертвоприношения на похоронах друга.

На седьмой день после смерти Цинь Чжун был похоронен, и нам больше незачем рассказывать о нем. Только Бао-юй, вспоминая друга, целыми днями ходил печальный. Однако он ничего не мог поделать и через некоторое время тоже успокоился.

Однажды Цзя Чжэнь и другие явились к Цзя Чжэну:

– Работы в саду в основном закончены, – докладывали они. – Старший господин Цзя Шэ уже все осмотрел, теперь осмотрите вы, и если найдете неполадки, можно будет переделать. Тогда останется только развесить горизонтальные надписи над дверьми и воротами да придумать вертикальные парные надписи.

Выслушав их, Цзя Чжэн слегка призадумался, а затем произнес:

– Придумать надписи, пожалуй, сложнее всего. Откровенно говоря, лучше бы это сделала виновница торжества, хотя ей будет трудно, так как она не видела сада. Просить ее сделать надписи, когда она будет осматривать сад, тоже нельзя, так как прекрасные виды, беседки и террасы, великолепные цветы, ивы, горки и ручьи без надписей не произведут на нее желанного впечатления.

Друзья и приживальщики из числа знатных молодых людей, находившиеся тут же, поддержали Цзя Чжэна:

– Вы правы, уважаемый господин! Но мы дадим вам совет. Конечно, надписи должны быть, однако делать их окончательно не следует. Пока можно в соответствии с пейзажами предположительно сделать горизонтальные надписи из двух, трех или четырех слов и составить вертикальные парные фразы, написать их на шелке и развесить так, чтобы они изнутри освещались фонарем. Когда же Гуй-фэй удостоит вас своим посещением, вы можете попросить ее решить окончательно, что подходит. Разве так не было бы удобнее для обеих сторон?

– Пожалуй, верно, – согласился Цзя Чжэн. – Давайте пройдемся и посмотрим. Постараемся придумать надписи, если они будут подходящими, воспользуемся ими; если же ничего не найдется, пригласим Цзя Юй-цуня, пусть придумает он.

– Зачем нужен Цзя Юй-цунь? – воскликнули все сразу. – Мы уверены, что вы придумаете не хуже его.

– Вы не понимаете, – возразил Цзя Чжэн. – Я с самого детства не отличался способностями к сочинению стихов, в которых воспеваются цветы, птицы, горы и реки, а сейчас, будучи обременен делами, еще более отошел от них. В этом отношении я совершенный профан, надписи мои, я уверен, будут грубы, и нет никакого смысла портить ими красоту сада и беседок.

– Все это пустяки, – настаивали те. – Мы можем вместе обсуждать каждую предложенную вами надпись, удачные – использовать, неудачные – отвергать.

– Вот это верно, – согласился Цзя Чжэн. – Кстати, погода великолепная, и я очень рад, что мы немного погуляем.

С этими словами он направился к выходу. Все последовали за ним. Только Цзя Чжэнь опередил их и поспешил в сад предупредить людей.

В эти дни Бао-юй был расстроен воспоминаниями о Цинь Чжуне, и матушка Цзя приказала каждый день водить его в сад гулять. Гуляя по саду, Бао-юй вдруг увидел Цзя Чжэня, направлявшегося к нему.

– Ты все еще здесь? – воскликнул Цзя Чжэнь. – Скорее уходи, сюда идет отец.

Бао-юй как ветер бросился вон из сада, увлекая за собой слуг и служанок. Но не успел он свернуть за угол, как перед ним предстал Цзя Чжэн с целой свитой своих друзей. Скрыться было невозможно, и Бао-юй остановился в сторонке.

В последнее время Цзя Чжэну не раз приходилось слышать, что Цзя Дай-жу восхищается исключительными способностями Бао-юя в составлении парных надписей, и хотя он не любит учиться, у него есть талант, который нужно только уметь направить в нужное русло. Желая испытать Бао-юя, Цзя Чжэн приказал ему следовать за ними. Бао-юй не знал намерений отца, и ему оставалось лишь подчиниться.

Приблизившись к воротам сада, все увидели Цзя Чжэня во главе целой толпы слуг и надсмотрщиков, которые стояли по обе стороны от ворот.

– Прикажи закрыть ворота, – обратился к нему Цзя Чжэн, – я сначала погляжу на них, а потом войдем.

Цзя Чжэнь сделал знак людям закрыть ворота, и Цзя Чжэн окинул их внимательным взглядом.

Главные ворота состояли из пяти пролетов, наверху была крытая выпуклой черепицей крыша с коньком, по форме напоминавшим спину рыбы; решетки и створки украшала модная в те времена тонкая резьба в виде разнообразных цветов, и нигде не было заметно красного лака или цветной росписи – все ворота были одного цвета. К воротам вели ступени из белого камня с высеченными на нем изображениями тибетского лотоса, а в обе стороны уходила белоснежная стена, выложенная у основания орнаментом из полосатого камня, похожего на тигровую шкуру. Во всем сквозили роскошь и красота, но совершенно отсутствовали старые избитые формы и шаблоны.

Цзя Чжэн остался доволен. Он велел открыть ворота и вошел в сад, и тут глазам его сразу представилась целая цепь изумрудных искусственных горок.

– Ах, какие великолепные горки, какие чудесные горки! – в восхищении принялись восклицать друзья Цзя Чжэна.

– Не будь этих горок, прямо от ворот можно было бы увидеть все, что есть в саду, – заметил Цзя Чжэн. – Что же тогда было бы интересного?

– Верно, правильно, – поддакнули гости. – Так мог придумать лишь человек, наделенный богатым воображением!

Поделившись впечатлениями, все двинулись дальше. Впереди то и дело попадались белые каменные скалы с причудливыми, фантастическими очертаниями. Одни из них были похожи на демонов и сказочных чудовищ, другие – на диких зверей, взвившихся на дыбы и застывших в самых разнообразных позах; скалы пестрели бирюзовыми пятнами мха либо были опутаны лианами, среди которых, то появляясь, то исчезая, извивалась узенькая тропинка.

– Мы пойдем по этой тропинке, – предложил Цзя Чжэн, – и выйдем с другой стороны. Только так мы сможем осмотреть все вокруг.

Он опустил руку на плечо Бао-юя, приказал Цзя Чжэню вести и сам зашагал по направлению к горкам. У одной из горок он неожиданно поднял голову и увидел на склоне гладкий отполированный камень, который словно просил, чтобы на нем поставили какую-нибудь надпись.

Цзя Чжэн обернулся и с улыбкой сказал:

– Господа, взгляните сюда и подумайте, какое название дать этому месту!

Все заговорили наперебой. Одни предлагали «Изумрудные скалы», другие – «Узорчатые хребты», третьи – «Курильница ароматов», четвертые – «Маленький Чжуннань»…[61] и таких названий было предложено десятки.

Цзя Чжэн молчал. И тут только все догадались, что он намеревается испытать способности Бао-юя, и поэтому, предложив для приличия еще несколько банальных названий, умолкли. Бао-юй тоже понял намерение отца, и когда тот повернулся к нему и предложил высказать свое мнение, юноша произнес:

– Я слышал, что наши предки говорили: «В описаниях лучше пользоваться старыми изречениями, чем сочинять новые; в резьбе лучше следовать старинным узорам, чем выдумывать новые». Ведь это не главный пейзаж, а только преддверие к нему, поэтому лучше всего не придумывать никаких названий, а просто использовать древнее изречение: «Извилистая тропа ведет в укромный уголок».

– Правильно! Прекрасная мысль! – закричали гости. – У вашего сына удивительные способности и такой утонченный вкус! Куда уж нам, старым буквоедам!

– Не захвалите его, – засмеялся Цзя Чжэн. – Он еще молокосос, нахватался верхушек и уже пытается применить их ко всем случаям жизни. Я пошутил над ним, посмотрим еще, что он сможет предложить.

Продолжая путь, все вступили в небольшое каменное ущелье, через которое, как чистая прозрачная ленточка, бежал ручеек, вытекавший из расселины скалы, а над ним склонили свою пышную зелень густые деревья, ярко пламенели на солнце чудесные цветы. Еще несколько шагов, и за поворотом открылась широкая поляна, по обе стороны которой вознеслись ввысь легкие башни с резными балками на крышах, с ажурными решетками и перилами, скрытые между горных впадин и древесных кущ. У подножия башен струился ручеек, похожий на поток расплавленной яшмы, а от него вверх, будто к облакам, уходили каменные уступы. Дальше виднелось небольшое озерко, обнесенное каменными перилами, и мостик в три пролета, на котором высилась небольшая беседка. У входа на мостик стояли изваяния диких зверей с разинутой пастью.

Сопровождаемый гостями, Цзя Чжэн вошел в беседку, сел и спросил:

– Господа, как бы вы назвали эту беседку?

Все тотчас же ответили:

– Когда-то Оуян Сю[62] в своем стихотворении «Беседка пьяницы» сказал: «Беседка стоит, распластав свои крылья…» Вот вам и название – «Беседка распластанных крыльев».

– Конечно, «Распластанные крылья» очень хорошо, – согласился Цзя Чжэн, – но ведь эта беседка стоит над водой, и мне кажется, что в ее названии должно быть какое-то слово, сразу вызывающее представление о воде. Я бы взял другую фразу Оуян Сю: «В горной долине струится ручей» – и воспользовался бы словом «струится».

– Совершенно верно, это великолепно! – подхватили спутники Цзя Чжэна. – Лучше всего – «Беседка струящейся яшмы».

Цзя Чжэн потеребил усы, немного подумал и выразил желание послушать, что скажет Бао-юй.

– Отец, конечно, прав, – согласился Бао-юй, – но только Оуян Сю в свое время использовал это выражение для обозначения источника Нянцюань, который существует и поныне, поэтому, на мой взгляд, данное слово сейчас не подойдет. Кроме того, место это предназначается для свидания с родными, поэтому и название должно говорить о его назначении. Воспользоваться названием, которое только что было предложено, значит показать свое невежество и отсутствие вкуса. Здесь необходимо выражение с более глубоким смыслом.

– Господа, как вам нравятся подобные рассуждения? – засмеялся Цзя Чжэн. – Только что мы придумывали названия, и он говорил, что нужно пользоваться старыми изречениями. А когда мы хотим воспользоваться ими, он уверяет, что это безвкусица! Что ж, предлагай сам! – приказал он Бао-юю.

– По-моему, лучше сказать «беседка Струящихся ароматов», чем «беседка Струящейся яшмы», – проговорил Бао-юй. – Разве это не будет изящнее и оригинальнее?!

Цзя Чжэн снова потеребил усы и ничего не ответил. Гости, желая угодить хозяину, опять принялись расхваливать талант и необыкновенный вкус Бао-юя.

– Надпись из двух-трех слов придумать нетрудно, – возразил им Цзя Чжэн. – А пусть он попробует придумать парные фразы по семь слов в каждой!..

Бао-юй быстро огляделся по сторонам, на мгновение задумался и тут же прочитал вслух:

На изгибе плотины смыкаются ивы

с бирюзовою вод глубиною;

На другом берегу недоступны цветы,

только запах плывет по теченью.

Цзя Чжэн кивнул головой и еле заметно улыбнулся. Гости еще раз поспешили выразить свое восхищение.

Выйдя затем из беседки, они двинулись вдоль берега пруда, внимательно осматривая каждую горку, каждый камень, каждый цветок, каждое деревцо, пока наконец не уперлись в побеленную стену, из-за которой виднелось несколько высоких строений, утопавших в густой тени ярко-зеленого бамбука.

– Какое живописное местечко! – воскликнули все.

Миновав проход в стене, они увидели неподалеку извилистую галерею, к которой вела мощенная камнем дорожка. За галереей находился небольшой домик, состоявший из двух светлых и одной темной комнат, в которых стояли кровать, письменный и обеденный столики, стулья, причем вся обстановка соответствовала стилю помещения. Дверь из внутренней комнаты выходила в садик, обсаженный толстыми грушевыми деревьями и широколистыми бананами. Из щели в стене, окружавшей внутренний дворик, выбегал ручеек. Он огибал домик, протекал возле ступеней крыльца, попадал на передний двор и исчезал в бамбуковой рощице.

– А здесь красиво, – заметил Цзя Чжэн. – Приходить сюда в лунные ночи, читать книги, сидя у окна, – что может быть прекраснее!

С этими словами он взглянул на сына, и перепуганный Бао-юй опустил голову. Последовала пауза. Чтобы как-нибудь нарушить тягостное молчание, гости попытались завязать разговор.

– Нам кажется, что название этому месту следовало бы дать из четырех слов, – заметили двое из них.

– Что же вы предлагаете? – спросил Цзя Чжэн.

– «Живописный пейзаж реки Цишуй», – предложил один.

– Избито, – покачал головой Цзя Чжэн.

– «Уголок древнего парка Суйюань», – предложил тогда другой.

– Тоже не годится.

Цзя Чжэнь, до сих пор молча стоявший вблизи, вдруг промолвил:

– Пусть предложит брат Бао-юй.

– Он еще ничего не придумал, – усмехнулся Цзя Чжэн. – Он всегда норовит сначала поиздеваться над другими! Это и доказывает, что он легкомыслен и глуп!

– Но если он рассуждает правильно, ничего не поделаешь, – развели руками гости.

– Вы не балуйте его, – сказал Цзя Чжэн и, обращаясь к Бао-юю, добавил: – Можешь говорить все, что тебе придет в голову, но только после того, как выскажутся остальные. А теперь скажи, есть какое-нибудь приемлемое название среди тех, что уже были предложены?

– Мне кажется, нет, – ответил Бао-юй.

– Как это нет? – изумился Цзя Чжэн.

– Ведь это одно из первых мест, которое удостоит своим посещением Гуй-фэй, поэтому и название его должно быть торжественным, – заметил Бао-юй. – Если желательно дать название из четырех слов, то опять-таки у древних есть готовое изречение, зачем придумывать новое?

– А разве такие названия, как «Цишуй», «Суйюань» не принадлежат древним?

– Все это слишком плоско и невыразительно, – проговорил Бао-юй, – по-моему, лучше всего подошло бы выражение «Торжественное явление феникса».

Гости одобрительно зашумели.

– Ну и болван же ты! – покачал головой Цзя Чжэн. – Хочешь через «тонкую трубку увидеть сразу все небо и чашкой вычерпать целое море»! – Но тут же приказал: – Теперь сочини парную надпись!

Бао-юй, не задумываясь, прочитал:

Чай остывает в треножнике древнем —

пар как зеленая дымка;

Шахматы брошены в окнах безлюдных,

пальцы, как видно, застыли.

Цзя Чжэн опять покачал головой.

– Никаких достоинств в этих строках я не вижу, – произнес он наконец.

С этими словами он встал и повел гостей к выходу, но потом вдруг о чем-то вспомнил, круто повернулся и обратился к Цзя Чжэню:

– Домики и дворы построены, столы и стулья расставлены – это я вижу, а вот готовы ли пологи, занавески, украшения и старинные безделушки?

– В последние дни получено много мебели и украшений, – ответил Цзя Чжэнь, – и в ближайшее время все будет расставлено и развешано как полагается. Правда, вчера я слышал от брата Цзя Ляня, что не все пологи и занавески готовы. Ведь их заказали уже после того, как началось строительство и были составлены планы и расчеты, поэтому вчера должны были получить лишь половину их.

Из этих слов Цзя Чжэн понял, что украшения находятся не в ведении Цзя Чжэня, и потому распорядился тотчас же позвать Цзя Ляня. Тот не замедлил явиться.

– Скажи-ка мне, сколько вещей здесь нужно? – обратился к нему Цзя Чжэн. – Сколько уже получено? Сколько недостает?

Цзя Лянь вытащил из-за голенища сапога список, пробежал глазами, затем доложил:

– Больших и малых пологов из шелка, вытканного драконами, из шелка, вышитого цветами, из кэсы[63] – сто двадцать штук; вчера получено восемьдесят, остается сорок. Занавесок малых – двести штук; вчера получили полностью. Кроме того, двести занавесов из красной шерсти, сто занавесов из пятнистого бамбука «сянфэй», сто бамбуковых занавесов, переплетенных золотым шнуром и покрытых красным лаком, сто черных бамбуковых занавесок, двести занавесок, обшитых разноцветной бахромой: вчера получено по половине каждого наименования, остальное будет готово не позднее конца осени. Чехлы для стульев, скатерти, накидки для кроватей, чехлы на табуреты – по тысяча двести штук каждого; получено полностью.

Пока Цзя Лянь докладывал, все продолжали двигаться дальше. И вдруг путь преградила зеленая горка, а когда ее обогнули, то увидели глинобитную стену, покрытую рисовой соломой; из-за стены свешивались ветки абрикоса, усеянные яркими цветами. За стеной находилось несколько крытых камышом домиков, точь-в-точь как деревенские, росли тутовые деревья, вязы, кустарники, которые, переплетаясь между собой, образовывали сплошную зеленую изгородь. С внешней стороны этой изгороди на склоне был колодец с журавлем, воротом и другими приспособлениями для подъема воды; дальше тянулись квадратики рисовых полей, огороды, цветники.

– Вот это место способно навести на глубокие размышления, – заметил Цзя Чжэн. – Хотя оно и является творением человеческих рук, но все же радует глаз, волнует душу и вызывает желание вернуться в деревню, на лоно природы. Давайте пойдем туда и немного отдохнем!

Цзя Чжэн уже совсем было собрался войти в деревушку, как возле ворот у края дороги неожиданно заметил камень, оставленный здесь специально для того, чтобы на нем сделали надпись.

– Удивительно, бесподобно! – стали восклицать гости. – Если бы здесь повесили какую-нибудь доску с надписью, сразу исчезло бы то впечатление, которое производит простая деревенская усадьба! А вот поставить каменную плиту с надписью – получится так красиво, что даже Фань Ши-ху[64], написавший стихотворение «Семья земледельца», не смог бы выразить эту красоту в своих стихах.

– Что ж, господа, предлагайте, – обратился к спутникам Цзя Чжэн.

– Только что брат Бао-юй говорил: «В описаниях лучше пользоваться старыми изречениями, чем сочинять новые; в резьбе лучше следовать старинным узорам, чем выдумывать новые», – произнес кто-то из гостей. – А ведь такие места наши предки описали с исчерпывающей полнотой, и нет ничего лучше, чем дать этому месту название: «Деревня цветов абрикоса».

Услышав это, Цзя Чжэн с улыбкой сказал Цзя Чжэню:

– Вот кстати мне напомнили! Ведь здесь не хватает вывески, какие обычно бывают над деревенскими кабачками. Завтра же надо все устроить, но не слишком роскошно. Если принять во внимание общий вид деревушки, то простого бамбукового шеста на вершине дерева будет вполне достаточно.

В ответ Цзя Чжэнь почтительно поддакнул и проговорил:

– Мне еще думается, что в этом месте не следует разводить никакой птицы, кроме кур, гусей и уток.

– Совершенно верно! – согласился Цзя Чжэн, а за ним и все остальные.

После этого Цзя Чжэн обратился к своим спутникам:

– «Деревня цветов абрикоса» – название, конечно, неплохое, но существуют деревни точно с таким же названием, поэтому следовало бы выразиться как-то иносказательно.

– Вы правы! – поспешили согласиться гости. – Надпись необходимо сделать из четырех слов, а у нас есть только три. Какое же взять четвертым?

Все задумались. Однако Бао-юй не вытерпел и, не дожидаясь разрешения отца, вмешался:

– В старинных стихах сказано: «Высится флаг в цветах абрикоса». Мне кажется, здесь лучше всего подошла бы надпись: «Виднеется флаг среди абрикосов»[65].

– Вот именно «виднеется», – подхватили гости. – К тому же в этом выражении скрыт смысл «Деревня цветов абрикоса».

– Если в названии деревни употребить слова «Абрикосовые цветы», получится банально, – усмехнулся Бао-юй. – Ведь сказано же в стихах у одного Танского поэта: «Ворота из прутьев у самой воды, и рис ароматный цветет». Почему бы не дать этому месту название «деревушка Благоухающего риса?»

– Прекрасно! – снова принялись восторгаться гости и захлопали в ладоши.

– Скотина! – обрушился Цзя Чжэн на сына. – Сколько ты изучил творений древних мудрецов? Сколько запомнил древних стихов? И как ты только смеешь бахвалиться перед этими уважаемыми господами! Я разрешил тебе говорить в шутку, чтобы испытать тебя, а ты принял это всерьез?

Цзя Чжэн отвернулся и прошел в домик. Все последовали за ним. Домик выглядел очень скромно, окна изнутри были заклеены бумагой, у стен стояли деревянные скамьи. Дух богатства был совершенно изгнан отсюда.

Оглядевшись вокруг, Цзя Чжэн остался очень доволен, но потом вперил взгляд в Бао-юя и спросил:

– Как тебе нравится здесь?

Услышав этот вопрос, гости насторожились и стали подталкивать Бао-юя, чтобы он отвечал обдуманно. Однако Бао-юй не послушался никого и тотчас же ответил:

– Это место значительно хуже, чем то, которое названо «Торжественное явление феникса».

– Ну и тупица же ты! – возмутился Цзя Чжэн. – Тебе бы только богатство да роскошь, а утонченную простоту разве ты понимаешь? И все это потому, что ты не читаешь книг!

– Отец, вы, конечно, справедливо меня поучаете, – ответил Бао-юй, – но знаете ли вы, в каком значении древние употребляли слово «простота»?

Неожиданное упрямство Бао-юя испугало всех присутствующих. Но, услышав, что речь идет о «простоте», они сказали:

– Вы ведь все понимаете, второй господин, почему же вам вздумалось задать вопрос о «простоте»? «Простота» – это то, что создано самой природой, человек не в силах создать ее.

– В том-то и дело! – воскликнул Бао-юй. – А ведь эта деревушка создана человеческими руками! Рядом с ней нет ни другой деревни, ни окраины города. У гор, которые расположены здесь, нет отрогов, а у ручьев нет источников. Нет башни, храма, скрытых среди зелени, и нет моста, по которому обычно поселяне едут в город. Деревушка эта стоит в одиночестве и не представляет собой внушительного зрелища. Разве может это место сравниться с теми, где мы только что были и где естественность согласуется с законами природы? Правда, там посажен бамбук, подведены источники, но все равно это не нарушает естественности. Ведь древние говорили: «Рисуя горы, соблюдай простоту, изображая пейзаж, стремись, чтобы он был такой, какой есть, иначе он будет плох…»

Не успел он произнести эти слова, как Цзя Чжэн закричал:

– Вон отсюда!

Но едва Бао-юй успел выйти, как он снова крикнул:

– Вернись! Сочини парную надпись! Но смотри, если скажешь глупость, я тебе надаю оплеух!

Бао-юй, задрожав от страха, произнес:

Свежая зелень раскинулась буйно

там, где стирают одежду;

Дым благовоний окутал как туча

тех, кто салат собирает.

Цзя Чжэн сокрушенно покачал головой и произнес:

– Совсем плохо!

Все направились к выходу. Гости огибали склоны горок, проходили мимо цветов, разглядывали камни, осматривали родники. Миновав решетку для чайных роз и пройдя под навесом, образованным вьющимися розами, все вышли к беседке пионов, обошли садик гортензий и достигли двора красных роз, откуда через ограду из бананов последовали дальше, все время петляя между деревьями. И внезапно до слуха людей донеслось журчание ручейка, вытекавшего из каменного грота и разливавшегося у его входа небольшим озерком. Сверху над входом свисали ползучие растения, внизу в воде плавали опавшие лепестки цветов.

– Что за прелесть! – с восторгом воскликнули гости.

– Какое название вы предложили бы для этого места, господа? – спросил у них Цзя Чжэн.

– Здесь и придумывать нечего, – хором ответили все, – самым подходящим было бы «Улинский источник».

– Название слишком устаревшее, – возразил Цзя Чжэн, – да и существа не отражает.

– В таком случае назовем его «Убежище жителей Циньского царства».

– А это совсем не годится, – не вытерпел Бао-юй. – Основной смысл выражения «Убежище жителей Циньского царства» – скрываться от смуты. А разве здесь в этом суть? Лучше уж сказать: «Отмель осоки и заводь цветов».

– Глупости! – резко оборвал его отец. Ему захотелось попасть в грот, и он, обращаясь к Цзя Чжэню, спросил у него: – Есть здесь лодки?

– Должно быть четыре лодки, чтобы ездить за лотосами, – ответил Цзя Чжэнь, – и одна лодка с помостом для прогулок, но только они еще не готовы.

– Жаль, что не удастся побывать в гроте! – произнес Цзя Чжэн.

– Туда можно проникнуть по небольшой извилистой тропинке с вершины горки, – проговорил Цзя Чжэнь.

С этими словами он стал подниматься наверх, и все остальные, цепляясь за лианы и кусты, последовали за ним. Когда добрались до вершины и посмотрели вниз, на озерко, вся поверхность воды казалась покрытой лепестками цветов, а ручеек, извивавшийся и пенившийся между камней, казался еще более чистым и прозрачным. По берегу озерка, над самой водой, в два ряда густо стояли плакучие ивы вперемежку с персиковыми и абрикосовыми деревьями, всюду царили порядок и чистота. Среди ив едва выделялся деревянный арочный мостик с красными перилами, от которого расходилось несколько тропинок, а немного поодаль виднелся чистенький аккуратный домик под черепичной крышей, обнесенный кирпичной стеной, совершенно скрытой цветами. Отроги главной горки доходили до самой стены и проникали во двор.

– Строить дом в таком месте – совершенная безвкусица! – недовольно заметил Цзя Чжэн.

Затем все направились к дому, вошли в ворота и тут неожиданно увидели перед собой изящную каменную горку, вокруг которой громоздились груды камней самой разнообразной и причудливой формы; эта горка заслоняла от взора вошедших все строения, скрытые в глубине двора. Ни деревьев, ни цветов здесь не было, зато повсюду росли самые удивительные травы: диковинные лианы и плющ свешивались с горки и пробивались между камней, обвивали колонны строений, опутывали ступени крыльца, ползли по крыше, изумрудными гирляндами колыхались в воздухе или переплетались между собой подобно золотым шнурам; некоторые из них цвели, и цветы эти напоминали не то киноварь, не то золотистую корицу и издавали такое благоухание, перед которым бледнел аромат обычных цветов.

– Ого, интересно! – воскликнул Цзя Чжэн. – Что это за растения?

Ему пояснили, что это фикусы и лианы.

– Но откуда у них такой чудесный аромат? – удивился Цзя Чжэн.

– Это не совсем так, – снова вмешался Бао-юй. – Правда, среди этих растений есть и фикусы и лианы, но аромат исходит от дужо и душистой лигулярии. А вот это, вероятно, гардения, а там, скорее всего, золотистая пуэрария. Эта трава называется зверобой, а вон там растет душистая лиана юйлу, или яшмовая лиана. Красные цветы несомненно принадлежат пурпурной руте, а синие – ирису. Мне кажется, что здесь собраны все удивительные травы, которые упоминаются в «Лисао»[66], а там, насколько я знаю, есть такие, которые называются как-то вроде мяты, имбиря, шелкового шнура и фиолетового бархата. Кроме того, еще есть каменный парус, прозрачная сосна, камыш фулю – эти названия встречаются у Цзо Тай-чуна[67] в его «Оде о столице княжества У». Потом я вижу здесь зеленые ростки, красный перец, изящный лотос, названия которых встречаются в «Оде о столице княжества Шу». Но с тех пор, как были созданы эти произведения, прошло много времени, старые названия забыты, и теперь эти растения называют по-иному, в зависимости от того, какую они имеют форму…

– Кто тебя спрашивает? – грубо закричал Цзя Чжэн, не дав Бао-юю окончить объяснение.

Испуганный Бао-юй попятился назад и сразу умолк.

Цзя Чжэн оглянулся, увидел по обе стороны от домика крытые галереи и направился туда. Домик состоял из пяти комнат, был окружен террасами и навесами из циновок; его окрашенные стены и затянутые тонким зеленым шелком окна придавали всему помещению скромный и строгий вид.

– На этих верандах нет ничего лучше, как кипятить чай да играть на цине, – со вздохом произнес Цзя Чжэн, – здесь даже и благовония воскуривать не нужно. Все устроено прекрасно, и я надеюсь, что у вас, господа, найдется достойное название, которое украсит доску над входом сюда, и нам не придется терзаться от мысли, что мы сделали плохую надпись.

Все заулыбались и сказали:

– Нам кажется, что лучше всего подошло бы название: «Благоуханный ветер и душистая роса».

– Да, пожалуй, такое название было бы неплохо, – согласился Цзя Чжэн. – Но как быть с парной надписью?

– Я уже придумал, – отозвался один из гостей, – только пусть все послушают и выскажут свои замечания.

С этими словами он громко прочитал:

Запах густой орхидей наполняет

двор под косыми лучами;

Благоуханье дужо окружило

отмель под ясной луною.

– Все хорошо! – заявили все сразу. – Но только выражение «косые лучи» не совсем подходит!

В ответ на это гость, предложивший надпись, процитировал древние стихи: «Солнца косые лучи проникают во двор, и я со слезами гляжу на душистые травы…»

– Какое уныние наводят эти стихи! – воскликнули присутствующие.

– Тогда я предложу свою парную надпись, – заявил другой гость, – а вы рассудите, что в ней хорошо и что плохо!

И он прочел:

На тропинках садовых душистые ветры

закружились над яшмовой астрой;

Во дворе одиноком сияющий месяц

светит над золотой орхидеей.

Цзя Чжэн потеребил усы и на некоторое время задумался, намереваясь сам сочинить парную надпись, но потом вдруг поднял голову, заметил стоявшего рядом Бао-юя и сразу отказался от своего намерения, а только прикрикнул:

– Ну чего молчишь, когда пришла твоя очередь? Ждешь особого приглашения?

– В этом месте нет ничего, напоминающего «золотую орхидею», «сияющий месяц» и «отмель под луною», – ответил Бао-юй, – и если подражать древним таким образом, то и двести парных надписей не дадут ничего.

– И кто это вбивает тебе в голову такую дурь! – развел руками Цзя Чжэн.

Бао-юй между тем продолжал:

– Уж если на то пошло, мне кажется, что нет ничего лучше, как сделать здесь надпись: «Чистый аромат ириса», а парную надпись – такую:

Песню пропел об орехе мускатном —

кажутся вкусными строки;

Ночью приснилася чайная роза —

стали душистыми грезы.

– Это же полное подражание! – возразил Цзя Чжэн. – Послушайте стихотворение:

Надпись покрыла банановый лист —

кажется, зелены знаки.

– Но ведь «Башня Фениксов» Ли Тай-бо[68] тоже является подражанием «Башне желтых журавлей»! – заметили гости. – Самое главное, чтобы подражание было искусным! Если разобраться хорошенько, надпись, предложенная вашим сыном, кажется еще изящнее, чем строка «Надпись покрыла банановый лист»!

– Да что вы! – улыбнулся Цзя Чжэн.

Разговаривая между собой, гости вышли со двора и продолжали путь. Еще немного, и взору их предстали величественные палаты, вознесшиеся к небу многоярусные пагоды и связанные между собой крытыми переходами храмы, от которых вдаль убегали извилистые дорожки. О карнизы храмов и пагод стучали сучья раскачивавшихся под ветром деревьев, яшмовые орхидеи ползли по ступеням у входа, а по обе стороны от них оскалились позолоченные морды диких зверей и пестрые сверкающие головы драконов.

– Вот это и есть главное строение, – объявил Цзя Чжэн. – Мне кажется, оно слишком богато украшено.

– Так и надо! – поспешили сказать гости. – Хотя сама Гуй-фэй во всем предпочитает скромность, но при ее нынешнем положении такая роскошь не будет чрезмерной.

Все продолжали путь, пока не подошли к арке, украшенной искусной яшмовой резьбой, с изображением извивающихся драконов.

– Какую же надпись сделать здесь? – спросил Цзя Чжэн.

– Нам кажется, лучше всего подошло бы «Остров бессмертных Пынлай», – ответили ему.

Цзя Чжэн только головой покачал, но ничего не сказал. Бао-юй, увидев это место, задумался. Ему показалось, что точно такое же место он уже где-то видел, но не мог вспомнить где и когда.

Цзя Чжэн снова приказал ему придумать надпись, но Бао-юй, поглощенный открывшимся перед ним пейзажем, пропустил его приказание мимо ушей. Спутники Цзя Чжэна, которые считали, что Бао-юй, подвергаясь принуждению отца, уже исчерпал свои способности и высказал все, что мог, стали уговаривать Цзя Чжэна:

– Оставьте его, остальные названия можно придумать завтра.

Надо сказать, что Цзя Чжэн опасался, как бы матушка Цзя не стала беспокоиться о Бао-юе, поэтому он холодно усмехнулся:

– Эх ты, скотина, вот и настал момент, когда тебе нечего больше сказать! Ладно, даю тебе день сроку, и если ты завтра не сочинишь подходящую надпись, пощады от меня не жди! Место, где мы только что были, – самое главное, и название ему надо придумать как следует!

Цзя Чжэн зашагал дальше, но потом оглянулся и заметил, что, осматривая сад, они прошли от ворот лишь пять или шесть десятых всего расстояния. К счастью, в этот момент подошел слуга и доложил Цзя Чжэну:

– Господин Цзя Юй-цунь прислал человека засвидетельствовать вам свое почтение.

– Жаль, что нам не удалось осмотреть все, – проговорил Цзя Чжэн, – но все же мы выйдем на другую сторону и хоть мельком осмотрим остально́е.

Он повел гостей дальше. Подошли к мосту, под которым протекала чистая, как кристалл, речка. Мост этот оказался на плотине, от которой подводилась вода ко всем ручейкам.

– Как бы назвать эту плотину? – спросил Цзя Чжэн.

Бао-юй сказал:

– Поскольку эта плотина преграждает главный ручей, берущий начало у «источника Струящихся ароматов», самое подходящее название было бы – «плотина Струящихся ароматов».

– Ерунда! – оборвал его Цзя Чжэн. – «Струящиеся ароматы»! Ну куда годится такое сочетание?

Все последовали дальше. На пути попадались светлые залы, камышовые хижины, груды камней, буддийская кумирня у подножия горы, храм среди густой рощи, длинные галереи и извилистые гроты, квадратные палаты и круглые беседки. Цзя Чжэн не успевал заходить в них.

Прошло довольно много времени, но до сих пор никто не отдыхал. У всех заболели ноги. Наконец Цзя Чжэн предложил:

– Здесь можно отдохнуть немного.

С этими словами он свернул в сторону, обогнул группу персиковых деревьев, прошел через арку, обвитую лианами, и перед всеми предстала беленая стена, над которой свисали зеленые ивы. Цзя Чжэн и его спутники прошли в ворота и очутились во дворе, по обе стороны которого тянулись галереи, а в середине высилась горка из камней. По одну сторону ее росли бананы, по другую – розы и несколько райских яблонек, крона которых по форме напоминала зонт, а тонкие ветви, усыпанные цветами, свисали словно шелковые нити.

– Ах, какие прекрасные цветы! – восхищались гости. – Райская яблонька! Мы никогда не видели такой красивой!

– Это «Девичья яблонька»! – пояснил Цзя Чжэн. – Привезена она из-за моря. Говорят, она произошла из царства Нюйго и цветы ее пышностью напоминают молодых девушек. Но я этому не верю, все это вздор!

– Однако цветы замечательные! – возразили ему. – Может быть, и в самом деле достоверны рассказы о царстве Нюйго?

– Это название, наверное, придумал какой-нибудь поэт, – не выдержал Бао-юй. – Ведь цветы яблоньки напоминают румяна, которыми красятся девушки, и своей хрупкостью она похожа на обитательниц женских покоев. Вот он и дал им название «цветок Нюйго»! Люди же поверили этой выдумке и передают друг другу, считая, что так и было в действительности!

– Большое спасибо вам! – благодарили его гости. – Вы дали прекрасное объяснение!

Все уселись на тахте, которая стояла на террасе.

– Ну как, придумали название этому месту? – обратился Цзя Чжэн к спутникам.

Один из гостей сказал:

– Может быть, «Журавль среди бананов»?

– А по-моему, – возразил другой, – лучше всего было бы «Сияние ясного света».

– Прекрасно! – одобрил Бао-юй, но тут же добавил: – Только очень жаль!

– Чего жаль? – спросили гости.

– Ведь здесь растут бананы и розы, – пояснил свою мысль Бао-юй, – поэтому в название должны включаться понятия «красный» и «зеленый». Если же дать название, которое только что предложили, значит не отразить существа.

– Что же, по-твоему, должно быть? – грозно спросил Цзя Чжэн.

– Для того чтобы полностью отразить красоту этого места, его следовало бы назвать «Аромат роз среди зелени яшмы», – ответил Бао-юй.

– Плохо, плохо! – возразил Цзя Чжэн.

Войдя в дом, все заметили, что убранство здесь совсем не такое, как в других местах, и что оно соответствует помещению.

Стены комнаты были покрыты резьбой с изображением плывущих в облаках летучих мышей, трех неразлучных в студеную зиму друзей[69], гор, рек, людей и животных, старинных вещиц и иероглифов «Счастье» и «Долголетие». Все это было выгравировано знаменитыми мастерами, украшено золотом и инкрустировано яшмой. На подставках стояли треножники, вазы для цветов, на столах лежали книги, бумага, кисти для письма. Подставки были самой разнообразной формы: круглые и квадратные, похожие на подсолнух и лист банана, на звено цепи и половинку яшмы. Здесь поистине было скопление цветов и обилие узоров, заповедник тонкой и ажурной резьбы! То вдруг появлялся тонкий флер на маленьких окнах, то над искусно скрытой дверью свисал прозрачный шелк! В стенах виднелись ниши, вырезанные в форме лютни, мечей, ваз и других предметов, и предметы эти, вставленные в ниши, сливались с поверхностью стены.

– Какая тонкая работа! – раздались восхищенные возгласы. – Как трудно, должно быть, сделать такое чудо!

Войдя в дом, Цзя Чжэн еще не успел побывать на обоих этажах, как сбился с пути. Он взглянул налево – там была дверь, направо – окно. Направился к двери – путь преградила книжная полка; снова повернул голову – впереди белел светлый проем, затянутый тонким флером, и через него просвечивала дверь. Все направились к двери и тут же заметили, что навстречу им входит группа людей, в точности похожих на них самих. Только теперь все догадались, что перед ними большое стеклянное зеркало. Они обогнули зеркало и сразу увидели множество дверей.

– Следуйте за мной, господа, – пригласил Цзя Чжэнь. – Сейчас мы выйдем на внутренний дворик, а оттуда уже недалеко до ворот сада.

Цзя Чжэн и все остальные последовали за ним. Они миновали два шкафа, обтянутых шелком, и действительно очутились у выхода во двор. Весь двор был усажен розами, которые вились по решеткам, а за этой оградой из живых цветов бежал прозрачный ручеек.

– Откуда течет эта вода? – недоумевали все.

– Вон от той плотины, – Цзя Чжэнь указал рукой вдаль. – Через каменный грот с северо-востока ручеек течет по выемке между горками и попадает в деревушку, где разветвляется и уходит на юго-запад, а там снова сливается и попадает сюда и здесь уже уходит под стену.

– Чудесно, неподражаемо! – воскликнули все.

За разговором не заметили, как вновь сбились с дороги и путь преградила высокая горка.

– Следуйте за мной, – с улыбкой сказал Цзя Чжэнь растерянным спутникам.

Он уверенно зашагал вперед, увлекая за собой остальных. Они стороной обошли горку, и впереди открылась широкая ровная дорога, которая вела к большим воротам.

– Как все интересно! – воскликнули снова гости. – Только обладая искусством духов, можно создавать такие чудеса!

Все вышли из сада.

В это время мысли Бао-юя были всецело заняты сестрами, но, не получив разрешения, он не осмеливался уйти и вместе со всеми последовал в кабинет Цзя Чжэна.

Вдруг Цзя Чжэн вспомнил о нем и, обернувшись, спросил:

– Ты все здесь? Гляди, бабушка будет беспокоиться. Неужели еще не нагулялся?

Только теперь Бао-юй удалился. Но едва он вышел во двор, как к нему подбежали мальчики-слуги Цзя Чжэна, один из которых обнял его и сказал:

– К счастью, старый господин сегодня доволен вами! Старая госпожа уже несколько раз присылала людей справляться насчет вас, и мы передали, что старый господин вами доволен. Иначе она велела бы вас позвать и вам не удалось бы развернуть свои таланты. Гости говорят, что вы лучше всех сочиняли стихи, а раз вы добились такого успеха, вам следовало бы на радостях наградить нас.

– Каждый из вас получит по связке монет[70], – пообещал Бао-юй и улыбнулся.

– Что диковинного в связке монет? Разве мы не видели их! – возразили слуги. – Лучше подарите нам свой кошелек!

Они бросились к Бао-юю и, не дав ему вымолвить ни слова, сняли висевший у него на поясе кошелек, веер с чехлом, украшения и все мгновенно растащили.

– А теперь мы вас проводим, – предложили они.

Они окружили Бао-юя и проводили его до ворот дома матушки Цзя.

Матушка Цзя ожидала его, и когда он пришел, по его виду поняла, что отец был им доволен, и это доставило ей огромную радость.

Вскоре Си-жэнь подала чай. Заметив, что на поясе у Бао-юя нет украшений, она с улыбкой сказала:

– Опять эти бесстыжие сорванцы у тебя все растащили?

Дай-юй подошла к нему, и как только убедилась, что на поясе у него действительно ничего нет, спросила:

– И тот кошелек, что я тебе подарила, ты тоже отдал им? Попробуй теперь что-нибудь у меня попросить!

Рассерженная, она побежала к себе в комнату, вытащила еще не законченный мешочек для благовоний, который Бао-юй позавчера просил ее сшить, схватила ножницы и стала его резать.

Она рассердилась не на шутку. Бао-юй поспешил за ней, но, увы, поздно – мешочек был изрезан.

Бао-юй видел этот мешочек, и хотя работа еще не была закончена, вещица обещала быть красивой и изящной. Теперь, когда Дай-юй без всякой причины изрезала мешочек, он тоже рассердился. Быстро расстегнув ворот халата, он вынул кошелек, подаренный ему Дай-юй, и протянул ей со словами:

– Вот, смотри! Разве я отдал кому-нибудь твой подарок?

Убедившись, что он так дорожит ее подарком и носит его на груди, чтобы никто не отнял, Дай-юй раскаялась в своей горячности, опустила голову и замолчала.

– Незачем было резать мешочек, – упрекнул ее Бао-юй. – Ведь я знаю, что ты всегда с большой неохотой делаешь мне подарки! Может быть, возвратить тебе и кошелек?

С этими словами он бросил ей на грудь кошелек и круто повернулся, собираясь уйти.

Дай-юй вышла из себя, заплакала от злости и схватила кошелек с намерением искромсать его в куски.

В этот момент Бао-юй повернулся и бросился к ней с возгласом:

– Дорогая сестрица, пощади его!

Дай-юй отбросила ножницы и, вытирая слезы, проговорила:

– Незачем дразнить меня! А если дразнишь, не прикасайся ко мне.

Она бросилась на кровать лицом вниз и зарыдала. Бао-юй не выдержал, подошел к ней и, стараясь загладить свою вину, принялся утешать ее.

Тут послышался голос матушки Цзя – она звала Бао-юя.

– Он в комнате барышни Линь Дай-юй, – сказали ей служанки.

– Ладно, ладно! – отозвалась матушка Цзя. – Пусть себе поиграет с сестрой. Отец целых полдня водил его за собой, теперь ему надо отдохнуть. Только не давайте им ссориться.

Служанки закивали головой.

Дай-юй, которая никак не могла отделаться от Бао-юя, вынуждена была встать.

– Если ты не оставишь меня в покое, я уйду! – решительно заявила она и направилась к выходу.

– Куда бы ты ни пошла, я последую за тобой! – сказал Бао-юй.

Он взял кошелек и хотел повесить себе на пояс, но Дай-юй отняла его:

– Ты ведь говорил, что кошелек тебе не нужен, а теперь опять его забираешь! Мне и то за тебя стыдно!

Она захихикала.

– Милая сестрица, сделай мне другой мешочек! – попросил Бао-юй.

– Ладно, сделаю, если будет хорошее настроение.

Разговаривая между собой, они вышли из дому и отправились к госпоже Ван. Там находилась Бао-чай. В комнатах госпожи Ван царило необычайное оживление.

Оказалось, что приехал Цзя Цян, который купил в Гусу двенадцать девочек и пригласил учителя для их обучения.

Тетушка Сюэ в это время переехала в уединенный тихий домик на северо-восточной стороне. «Сад Душистой груши» привели в порядок, и в нем расположились девочки вместе с учителем, который должен был обучать их театральному искусству. Кроме того, со всего дома собрали женщин, когда-то умевших петь и танцевать, – сейчас они уже были седыми старухами – и послали их присматривать за девочками и наставлять их. Всеми расходами, жалованьем, приобретением необходимых вещей поручили ведать Цзя Цяну.

Жена Линь Чжи-сяо докладывала госпоже Ван:

– Двенадцать буддийских и даосских монахинь уже прибыли, получено двадцать наборов даосских одеяний. Есть также одна священнослужительница с небритой головой. Она уроженка Сучжоу, ее предки принадлежали к ученому служилому сословию, но, так как с самого детства она отличалась слабым здоровьем, для нее купили заместителей. Однако все старания оказались напрасными, и девушка выздоровела лишь после того, как вступила в секту пустоты[71]. Вот почему она стала священнослужительницей, а волосы так и не сбрила. Монахине этой сейчас восемнадцать лет, и зовут ее Мяо-юй – Прекрасная яшма. Родители ее умерли, при ней находятся лишь две старые мамки да девочка-служанка. Литературу она знает прекрасно, глубоко постигла канонические книги и недурна внешностью. Ей стало известно, что в городе «Вечного спокойствия» есть священные реликвии богини Гуань-инь и древние канонические книги, написанные на пальмовых листьях. И вот в прошлом году она вместе со своей настоятельницей, которая умела весьма искусно гадать, приехала в столицу и поселилась в монастыре Муни за западными воротами. В прошлую зиму настоятельница отошла в другой мир и, умирая, наказывала Мяо-юй ни в коем случае не возвращаться на родину, а оставаться здесь и ожидать, пока исполнится то, что предначертано ей судьбой. Вот почему Мяо-юй осталась и не сопровождала гроб с телом покойной в обратный путь на родину.

– Почему же вы не пригласили ее к нам? – спросила госпожа Ван.

– Мы ее приглашали, но она говорит: «В знатном доме притесняют людей, я туда не пойду!» – ответила жена Линь Чжи-сяо.

– Да, ясно, ведь она из чиновной семьи, а значит – немного заносчива, – кивнула госпожа Ван. – Но может быть, послать ей пригласительное письмо?

Жена Линь Чжи-сяо одобрительно кивнула и вслед за тем вышла, чтобы велеть писцу составить пригласительное письмо Мяо-юй и распорядиться на следующий день приготовить для нее паланкин.

Прочтите следующую главу, и вы узнаете, что произошло дальше.

Глава восемнадцатая, рассказывающая о том, как благодаря милости государя Юань-чунь навестила родителей и как Бао-юй перед всей семьей показал свои таланты

Между тем в покои госпожи Ван вошел человек и доложил, что требуются шелковые ткани для оклейки различных вещей и поэтому просят Фын-цзе выйти и распорядиться. Потом пришел еще один человек с просьбой, чтобы Фын-цзе разрешила получить золотую и серебряную посуду. Благодаря этому у госпожи Ван и служанок из главного господского дома не было ни минуты свободного времени.

Бао-чай, прекрасно понимавшая все происходящее, предложила:

– Давайте уйдем и не будем мешать.

Она встала и в сопровождении остальных отправилась в комнаты Инь-чунь.

Все эти дни госпожа Ван проводила в хлопотах. Только к десятому месяцу все было полностью готово к встрече Гуй-фэй, и распорядители работ полностью сдали все в соответствии со счетами и описями. Утварь и письменные принадлежности были расставлены по всем комнатам, были закуплены птицы, журавли, олени, зайцы, гуси и куры для сада. Девочки, которые находились под присмотром Цзя Цяна, разучили двадцать или тридцать актов из различных пьес. Буддийские и даосские монахини выучились читать священные книги.

После этого Цзя Чжэн немного успокоился и пригласил матушку Цзя в сад, чтобы она все проверила и осмотрела.

Лишь после того, как все было придирчиво осмотрено, Цзя Чжэн написал извещение ко двору. И в тот же день пришел ответ от государя, в котором он милостиво разрешал Гуй-фэй в пятнадцатый день первого месяца будущего года – в день праздника фонарей, навестить своих родителей. После получения этого разрешения во дворце Жунго ни днем, ни ночью не было покоя, все занимались приготовлениями, так что даже не удалось как следует отпраздновать Новый год.

Не успели и глазом моргнуть, как подошел праздник фонарей. Восьмого числа прибыл главный придворный евнух, чтобы окончательно все осмотреть и сделать последние распоряжения, а также назначить места, где переодеваться, где отдыхать, где принимать поздравления, где устраивать пиры, где спать. Потом прибыл старший евнух, ведающий охраной, и привез с собой множество младших евнухов, которые расположились в шатрах. Было в точности указано, где должны члены семьи Цзя входить и выходить, откуда должна подаваться пища, где совершать церемонии. На пути ко дворцу Жунго чиновники из ведомства работ и столичный градоначальник расчищали улицы.

Цзя Шэ и другие следили за тем, как мастеровые вышивали цветы на праздничных фонарях и готовили фейерверк. Таким образом, в четырнадцатый день первого месяца – в канун приезда Гуй-фэй – все было полностью готово. В эту ночь никто во дворце не спал.

Наконец наступил пятнадцатый день месяца. Рано утром, еще во время пятой стражи, матушка Цзя и остальные женщины встали и нарядились в соответствии со званиями и положением.

В «саду Роскошных зрелищ» были развешаны занавесы с изображением пляшущих драконов, вышитые фигурами фениксов шторы; все сверкало золотом и серебром, сияло жемчугами и драгоценными каменьями; из курильниц плыли лилейные ароматы, в вазах благоухали букеты роз. Стояла глубокая и торжественная тишина, никто не смел даже кашлянуть.

Цзя Шэ неотлучно находился на западном конце улицы, на которой стоял дворец, а матушка Цзя дожидалась у ворот дворца Жунго. Улица была закрыта для посторонних, в обоих ее концах стояла стража.

Вдруг в минуту самого напряженного ожидания верхом на коне прискакал дворцовый евнух. Цзя Шэ принял его и осведомился, какую весть он привез.

На это евнух ответил ему:

– Вы слишком рано забеспокоились! Гуй-фэй приедет только к вечеру. Она еще должна откушать в полдень, в два часа съездить в «храм Драгоценного духа» поклониться Будде, в пять часов побывать во «дворце Великой светлости», где она примет угощение и вместе с государем полюбуется праздничными фонариками и лишь после этого тронется в путь.

– Если так, – сказала Фын-цзе, обращаясь к матушке Цзя, – вы пока можете уйти к себе, а когда подойдет время, вернетесь.

И матушка Цзя, оставив все дела в саду на попечение Фын-цзе, удалилась.

Распорядители приказали расставить повсюду восковые свечи, зажечь фонари, а сами повели евнухов обедать. Но неожиданно с улицы донесся конский топот, и вслед за тем, запыхавшись и размахивая руками, вбежало около десятка евнухов, и те, которые обедали, сразу поняли, что едет Гуй-фэй, и поспешили занять свои места.

Цзя Шэ в сопровождении всех братьев и сыновей, принадлежавших к их роду, отправился на западный конец улицы, а матушка Цзя с женщинами вышла за главные ворота. Наступила мертвая тишина.

Вскоре верхом на конях медленно подъехали два дворцовых евнуха и у западных ворот спешились. Лошадей тотчас же увели за шатры для охраны, а евнухи встали возле ворот, обратившись лицом к западу. Прошло немного времени, и снова точно таким же образом приехали два евнуха. Через некоторое время их собралось уже около двух десятков, и лишь после этого издалека донеслись звуки музыки и барабанов. Парами проплыли флаги с изображением фениксов, за ними проследовали знамена с изображением драконов, дворцовые опахала из фазаньих крыльев, потом золотые курильницы, в которых курились императорские благовония. Далее появился зонт на кривой рукоятке, расшитый узорами из семи фениксов, потом пронесли головной убор, халат, пояс и туфли Гуй-фэй, надушенный благовониями платок, вышитую головную повязку, полоскательницу, метелку для сметания пыли и другие вещи. И только тогда появились восемь евнухов, которые чинно и важно шествуя, несли на плечах расшитый фениксами светло-желтый императорский паланкин с позолоченным верхом.

Матушка Цзя и остальные женщины приблизились к паланкину и опустились на колени. Тотчас же подбежал евнух и помог матушке Цзя подняться. Паланкин вновь подняли, внесли в главные ворота и направились дальше к воротам внутреннего двора, где опять остановились, и один из евнухов, преклонив колена перед паланкином, попросил Гуй-фэй выйти и переодеться. Затем евнухи разошлись.

Придворные женщины и наложницы государя помогли Юань-чунь выйти из паланкина. И тут она увидела, что в саду сияют изящные разноцветные фонарики, сделанные из тонкого узорчатого шелка. Прямо наверху висела освещенная изнутри фонарем надпись: «Проникаясь гуманностью, изливай добродетель».

Юань-чунь вошла в дом, переоделась, снова села в паланкин и отправилась в сад. По всему саду плавали волны ароматных курений, пестрели чудесные цветы, сияли разноцветные фонарики, разносились нежные звуки музыки. Невозможно описать словами всю эту картину великого благоденствия и ослепительной роскоши!

Между тем Юань-чунь, осматривая из паланкина сад, укоризненно качала головой и со вздохом говорила:

– Как много пришлось потратить на всю эту роскошь!

Потом снова появился евнух, который опустился на колени и пригласил ее войти в лодку. Юань-чунь вышла из паланкина и увидела перед собой речку, которая текла, извиваясь наподобие дракона. По обоим берегам ее тянулись каменные перила, украшенные хрустальными фонариками, серебристый свет которых падал на воду, вызывая впечатление, будто это не вода, а волнистые снежные сугробы. Ветви ив и абрикосовых деревьев почти касались воды. Они были еще без листвы, но обильно украшены разноцветными искусственными цветами из шелка и бумаги и увешаны множеством фонариков. На пруду тоже горели фонари в виде лотосов, лилий, цапель и диких уток, сделанные из перьев и ракушек. Сияние внизу соперничало с сиянием, лившимся сверху, вода и небо сверкали и искрились – это были поистине хрустальный мир, жемчужное царство! В лодке тоже стояли вазы с цветами, были развешаны шитые жемчугом занавески, сверху высился парчовый шатер, а воду пенили тонкие резные весла. Лодка приблизилась к каменному гроту. Над его входом висела надпись по шелку: «Отмель осоки и заводь цветов», освещенная изнутри фонарем.

Дорогой читатель, ты уже знаешь, что надписи «Отмель осоки и заводь цветов» и «Торжественное явление феникса» были придуманы Баоюем, когда Цзя Чжэн испытывал его способности. Об этом рассказывалось в предыдущей главе. Но как могло случиться, что эти надписи были признаны совершенными и развешаны в саду? Ведь семья Цзя принадлежала к числу образованных и в ней всегда нашлось бы два-три человека, способных сочинять подобные надписи, не то что в семье, которая только что разбогатела и старшие еще не успели научиться грамоте. Зачем же все-таки употребили надписи, предложенные неопытным юнцом?

Дело в том, что до того, как Юань-чунь попала ко двору, ее воспитывала матушка Цзя. Когда родился Бао-юй, Юань-чунь была уже взрослой девушкой. Она понимала, как дорог престарелой матери единственный сын, поэтому горячо любила и жалела своего младшего брата. Они с Бао-юем вместе прислуживали матушке Цзя и ни на минуту друг с другом не расставались. В возрасте трех-четырех лет, когда Бао-юй еще не посещал школу, он с помощью Юань-чунь выучил наизусть несколько книг и запомнил несколько тысяч иероглифов. Хотя Бао-юй приходился ей братом, Юань-чунь относилась к нему как мать к сыну. После того как Юань-чунь была взята ко двору, она часто писала в письмах отцу:

«Хорошенько воспитывайте Бао-юя: если не будете строги с ним, из него ничего не получится; но чрезмерная строгость тоже чревата последствиями, да и доставит огорчения бабушке».

Заботы о семье никогда не покидали Юань-чунь. И недавно Цзя Чжэн, услышав похвальные отзывы учителя о способностях Бао-юя, решил взять его с собой в сад, чтобы там, между прочим, испытать его. Хотя надписи, сделанные Бао-юем, нельзя было назвать блестящими, в них отражался общий дух, царивший в семье Цзя, и Цзя Чжэн полагал, что, если эти надписи прочтет Юань-чунь и узнает, что их сочинил ее младший брат, она тоже порадуется его успехам. Поэтому он решил воспользоваться этими надписями. В тех местах, для которых в тот день не успели придумать надписи, их добавили впоследствии.

Между тем Юань-чунь, увидев эту надпись из четырех слов, с улыбкой заметила:

– «Заводь цветов» – уже хорошо, к чему еще «отмель осоки»?

Сопровождавший ее евнух тотчас сошел на берег и помчался к Цзя Чжэну. Цзя Чжэн распорядился немедленно заменить надпись.

Вскоре лодка пристала к берегу, Юань-чунь вышла из нее и пересела в паланкин. Она увидела впереди очертания великолепного дворца и силуэт высокого зала. На каменной арке перед входом было написано: «Обитель бессмертных жителей неба». Юань-чунь тут же велела заменить надпись на «Уединенный павильон свидания с родными», а сама направилась к павильону. Она увидела просторный, освещенный факелами и усыпанный благовонными травами двор, увешанные фонариками деревья, золотые окна и яшмовые пороги. Невозможно описать прелесть и красоту бамбуковых занавесок с вплетенными в них тонкими, как усы креветок, нитями, разостланных повсюду ковров из меха выдры, ширм из фазаньих хвостов, а также опьяняющих ароматов, струящихся из курильниц!

Поистине:

Из золота двери, из яшмы ворота —

святых и бессмертных покои;

Палаты в корицах, дворцы в орхидеях —

любимицы царской жилище.

– Почему в этом месте нет никакой надписи? – спросила Юань-чунь.

Сопровождавший ее евнух опустился на колени и почтительно произнес:

– Это ваши личные покои, государыня, и никто не посмел дать им название.

Юань-чунь молча кивнула.

Евнух, распоряжавшийся церемониями, попросил ее сесть на возвышение и принять поздравления родных. Внизу у ступеней заиграла музыка. Второй евнух подвел к крыльцу Цзя Шэ и Цзя Чжэна, чтобы они поклонились Гуй-фэй, но личная прислужница Гуй-фэй передала повеление, что Гуй-фэй освобождает их от этой церемонии.

После этого Цзя Шэ и остальные мужчины вышли.

Затем евнух подвел к крыльцу матушку Цзя и других женщин. Снова вышла служанка и объявила:

– Можно отменить церемонию.

Женщины тоже удалились.

Затем трижды был подан чай, и Юань-чунь спустилась с возвышения. Музыка прекратилась.

Удалившись в боковую комнату, Юань-чунь переоделась. Ей подали коляску, и она отправилась навещать родных. Войдя в покои матушки Цзя, она хотела было совершить церемонии, какие обычно полагаются при встрече с родителями, но матушка Цзя и остальные женщины помешали ей это сделать, и сами опустились перед нею на колени. На глаза Юань-чунь навернулись слезы. Одной рукой она обняла матушку Цзя, другой – свою мать госпожу Ван, и все трое молчали и только всхлипывали, несмотря на то что у них было много чего рассказывать друг другу.

Госпожа Син, Ли Вань, Фын-цзе, Ин-чунь, Тань-чунь, Си-чунь молча стояли рядом и тоже плакали.

Лишь через некоторое время Юань-чунь овладела собой, через силу улыбнулась и сказала:

– Когда-то вы провожали меня туда, где нет возможности видеться с вами, а теперь, когда я вернулась домой, вы плачете, вместо того чтобы радоваться и смеяться. Ведь я скоро снова уеду, и неизвестно, удастся ли нам еще когда-нибудь свидеться!

Она опять не выдержала, и рыдания сдавили ей горло. Госпожа Син стала утешать ее.

Затем матушка Цзя усадила Юань-чунь, и все по очереди представились ей. После этого Юань-чунь приняла во внешнем зале поздравления управляющих дворцами Нинго и Жунго, их жен и всех остальных служанок.

– Как много у нас родных! – со вздохом произнесла Юань-чунь, когда окончилась церемония. – Жаль только, что невозможно повидаться с каждым в отдельности!

– Ваших повелений ожидают родственники из семьи Сюэ и семьи Ван, а также Бао-чай и Дай-юй, – обратилась к ней госпожа Ван. – Они приходятся нам дальними родственниками, и мы не осмелились самовольно приглашать их сюда.

Юань-чунь распорядилась просить их. Тотчас же вошла тетушка Сюэ и хотела совершить церемонии, положенные при встрече с государыней, но Юань-чунь сделала ей знак не утруждать себя и всем остальным велела просто подходить к ней и рассказывать все, что им хотелось бы ей рассказать. Потом вошла служанка Бао-цинь, которую Юань-чунь взяла с собой во дворец, и поклонилась матушке Цзя. Матушка Цзя поспешно подняла ее, приказала отвести в отдельные покои и хорошенько угостить. Евнухи, распоряжавшиеся церемониями, наложницы государя, дворцовые прислужницы разместились во дворце Нинго и на половине, которую занимал Цзя Шэ, а здесь остались три или четыре младших евнуха для разных поручений. Тогда мать, дочь и сестры стали рассказывать друг другу о себе, о домашних делах, обо всех событиях, которые произошли после того, как они расстались. Затем к занавеске, которой была завешена дверь, подошел Цзя Чжэн и, не входя в комнаты, отвесил низкий поклон и справился о здоровье Гуй-фэй.

– Даже в простой деревенской семье, где едят грубую пищу и одеваются в простую одежду, – сказала ему Юань-чунь, – дочь не лишена радости видеть своего отца. Я же пользуюсь богатством, но разлучена с родными и лишена такого счастья.

Цзя Чжэн, сам едва сдерживавший слезы, произнес в ответ:

– Живя среди кукушек и ворон, разве мечтал я о том, что доживу до счастья лицезреть феникса? Удостоившись небесной милости, вы прославили добродетели своих предков – а это и есть то лучшее, что может быть на земле, озаряемой солнцем и луной. Все добродетели предков, излившиеся на вас, коснулись меня и моей супруги. Нынешний государь, достигнув великих добродетелей, какие только способны рождать Небо и Земля[72], проявил невиданные милости, и если бы даже я истер в порошок мои печень и мозг, все равно этого было бы недостаточно, чтобы отблагодарить за них! Теперь мне каждый день с утра до вечера нужно заботиться только о том, чтобы доказать государю свою преданность и усердие по службе. Низко кланяясь, смиренно желаю совершенномудрому государю десять тысяч лет здравствовать, ибо это было бы счастьем для народа Поднебесной. Государыня, обо мне и моей супруге не беспокойтесь! Лучше молитесь о том, чтобы еще обильнее излилась на вас драгоценнейшая любовь государя, старательно и прилежно выражайте ему свое уважение и почтение, дабы не оказаться неблагодарной за те милости, которыми вас щедро осыпает Высочайший.

Юань-чунь в свою очередь просила отца, чтобы он всегда был старательным по службе, а в свободное время заботился о своем здоровье и не беспокоился о ней.

– Всем беседкам, башням, террасам и павильонам, которые находятся в саду, названия давал Бао-юй, – продолжал между тем Цзя Чжэн. – Если нашлось какое-нибудь место, которое привлекло ваше внимание, я буду счастлив, если вы сами дадите ему название.

Услышав, что Бао-юй умеет сочинять надписи, Юань-чунь, сдерживая улыбку, сказала:

– Да, он в самом деле добился больших успехов!

Наконец Цзя Чжэн удалился. Тогда Юань-чунь спросила:

– Почему не видно Бао-юя?

– Мужчинам без дела не разрешается входить сюда, – ответила матушка Цзя.

Юань-чунь приказала позвать Бао-юя, и один из евнухов тотчас привел его. Бао-юй совершил положенные церемонии, после чего Юань-чунь сделала ему знак приблизиться, взяла за руку, привлекла к груди и стала нежно гладить по голове.

– А ты намного вырос с тех пор, когда я видела тебя в последний раз, – говорила она.

Из глаз ее снова покатились слезы.

Тут подошли госпожа Ю и Фын-цзе и сообщили Юань-чунь:

– К пиру все уже подготовлено, просим вас, государыня!

Юань-чунь встала и велела Бао-юю проводить ее в сад. Там уже были накрыты столы и горели фонарики.

Вступив в сад, они миновали места с надписями «Торжественное явление феникса», «Аромат роз среди зелени яшмы», «Виднеется флаг среди абрикосов», «Чистый аромат ириса», побывали в покоях, поднимались на башни, переходили ручейки, огибали горки и любовались открывающимися видами. Во всем видны были роскошь и красота, в каждой балке, в каждом столбике чувствовались новизна и оригинальность.

Юань-чунь все хвалила, всем восхищалась, но просила впредь избегать таких чрезмерных расходов. Наконец они подошли к залу, и Юань-чунь приказала всем садиться безо всяких церемоний. Начался пир. Матушка Цзя присела в дальнем конце стола, а госпожа Ю, Ли Вань, Фын-цзе подносили и убирали блюда и чашки.

Юань-чунь велела подать кисть и тушечницу, сама разложила полоски бумаги, чтобы написать названия для тех мест, которые ей больше всего понравились. Для сада она дала название «сад Роскошных зрелищ», для своих личных покоев – «Помни о милостях и думай о долге», а к этому названию соответственно написала парную надпись, которая гласила:

Небо с Землею

великую милость явили, —

Взрослые люди и малые дети

равно растроганы ею.

Древле и ныне

подобных примеров немного,

Чтобы во всех Девяти областях[73] так прославляли за милость.

Кроме того, она заменила название «Торжественное явление феникса» на «павильон реки Сяосян», выражение «Аромат роз среди зелени яшмы» – на «Наслаждайся розами и радуйся зелени», и в соответствии с этим выражением дала название «двор Наслаждения розами». То, что прежде называлось «Чистый аромат ириса», она назвала «двор Ириса», а «Виднеется флаг среди абрикосов» переделала в «горную деревушку Хуаньгэ». Главная башня получила название «башни Величественного зрелища», восточная башня стала называться «покоями Узорчатой парчи», а западная башня – «покоями Скрытого благоухания». Юань-чунь придумала еще такие названия, как «терраса Ветра в зарослях осоки», «павильон Благоухающего лотоса» и многие другие. На досках, которые нужно было повесить над входами, она начертала: «Весенний дождь в цветах груши», «Осенний ветер в ветвях утуна», «Ночной снег в зарослях тростника». Она распорядилась не снимать прежние надписи и к ним сочинила стихи:

Вкруг гор высоких петли воды,

искусства тонкого плод.

Пока подобные горы создашь,

немалое время пройдет.

Пейзажи земли и виды небес

слились при создании сада —

Отныне «садом Роскошных зрелищ»

пусть каждый его зовет.

Окончив писать, Юань-чунь с улыбкой сказала сестрам:

– Вы знаете, что я не обладаю способностями сочинять стихи, и если я это сделала сейчас, то только под впечатлением живописных пейзажей. Но когда у меня будет свободное время, я непременно напишу «Записки о саде Роскошных зрелищ» и «Оду о свидании с родными» для того, чтобы запечатлеть в них события нынешнего дня. И я желаю, чтобы каждый из вас сочинил по одному стихотворению на тему всех надписей и не старался сделать их похуже моего, которое, кстати, очень посредственно. К тому же мне известно, что Бао-юй умеет сочинять надписи, какие могут только порадовать. Из всех мест в саду, которые я осмотрела, больше всего мне понравились два места – «павильон реки Сяосян» и «двор Душистых трав», а потом уже «двор Наслаждения розами» и «горная деревушка Хуаньгэ». Эти четыре места достойны того, чтобы их воспеть каждое в отдельности. Правда, парные надписи, которые прежде сочинили для этих мест, не вызывают возражений, но мне хочется, чтобы были сложены еще пятисловные уставные стихи. Я просто хочу проверить, не напрасны ли были мои старания, когда я учила вас в детстве.

Бао-юй первый кивнул ей и удалился обдумывать стихи. Надо сказать, что Ин-чунь и Си-чунь считали, что Тань-чунь обладает бо́льшими способностями, чем они, а Тань-чунь была убеждена, что Сюэ Бао-чай и Линь Дай-юй сочиняют стихи лучше ее. Но так как Юань-чунь велела сочинять всем сразу, они повиновались. Ли Вань тоже получила приказание сочинить четверостишие. Когда все было готово, Юань-чунь по порядку просмотрела стихи, написанные ее сестрами. Эти стихи гласили:

БЕСКРАЙНЕЕ, ВЕЧНОЕ СЧАСТЬЕ В ДУШЕ

Любой закоулок в саду совершенен,

искусство и тонкость какая!

Приказано надпись изящную сделать,

название – «Счастье без края».

Кто мог бы подумать, что можно на свете

подобное место найти?

Неужто не будешь ты думой глубокой

охвачен, по саду гуляя?

Ин-чунь

ДИВНОЙ ПРИРОДЫ УЗОРНЫЙ ОРНАМЕНТ

В кольцах затейливых тонких ручьев

горки на солнце сверкают.

Дивной природы узорный орнамент

краше пейзажей Пэнлая.

Веер певицы зеленый упавший

в травах душистых не виден;

С юбкой танцовщицы алой сольется

сливовый цвет, опадая.

Мир наш впервые собою решили

жемчуг и яшма наполнить;

С яшмовой башни на общую радость

фея спустилась святая.

После того как прогулкой своею

сад осчастливила фея,

Людям обычным нельзя любоваться прелестью этого края.

Тань-чунь

ЛЮБЫЕ УЗОРЫ – ПРИРОДЫ ТВОРЕНЬЕ

Уходят вдаль на тысячу ли

река и горная цепь;

Вторгаясь в тучи пяти цветов,

вздымаются башни ввысь.

И солнце и месяц украсили сад

сияньем своих лучей,

Любые узоры – созданье небес —

в пейзажах сада слились.

Си-чунь

ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ КАРТИН ЗАТМЕВАЮТ ДРУГ ДРУГА

Славный сад завершен, он пред нами встает,

полный гордою мощью своей.

Я приказ получила – ученостью я

смущена неглубокой моей.

Эту чистую прелесть нельзя в один раз

всю в словах до конца передать,

Ведь в саду совершенном любой уголок

отражает сиянье лучей.

Ли Вань

СКОПЛЕНИЕ БЛЕСКА УДАЧУ СУЛИТ

К западу от императорских стен

благоухающий сад.

Знак благодатный: от солнца лучи

в тучах, как в сетке, блестят.

Гордые ивы сюда пересажены,

иволги тут из долины;

Стройный бамбук в ожидании долгом,

с фениксом встретиться рад.

Слогом изящным уже описали мы

эту прогулку для вас,

Высшую милость, почтенье к родителям,

с ними свидания час.

Ныне могучий бессмертный талант

сверху на низших взирает,

Больше никто сочинять не решается —

так пристыдили вы нас.

Бао-чай

ИСТОЧНИК СВЯТОЙ ЗА ПРЕДЕЛАМИ МИРА

Радость великая —

ваша прогулка по саду,

В куще бессмертных,

далекой от пыли мирской.

Здесь совершенство

искусственных горок и речек

Может дополнить природный пейзаж новизной.

Сад напоили

вина Цзиньгу ароматом;

Гостье столичной

кивают цветы головой.

Высшую милость

мы лицезреем, ликуя,

Эти повозки

дворцовые перед собой.

Дай-юй

Окончив читать, восхищенная Юань-чунь с улыбкой заметила:

– Стихи сестриц Бао-чай и Дай-юй поистине совершенны, и сестрам моим такого совершенства не достигнуть.

Надо сказать, что всю предыдущую ночь Дай-юй втайне мечтала о том, как она развернет свои удивительные таланты и затмит всех. Но неожиданно для нее Юань-чунь приказала каждому сочинить только по одному стихотворению. Дай-юй сочла неудобным нарушать повеление и писать больше, поэтому она написала одно стихотворение по пять слов в строке и этим ограничилась.

К этому времени Бао-юй еще не успел закончить свои стихи. Он написал лишь стихи на темы «павильон реки Сяосян» и «двор Душистых трав» и сейчас обдумывал стихотворение «двор Наслаждения розами», остановившись на фразе «Весна в эту пору окутана яшмой зеленой».

Бао-чай мельком пробежала эту фразу и, заметив, что на них никто не обращает внимания, потихоньку подтолкнула Бао-юя:

– Ведь государыне не понравилось выражение «Аромат роз среди зелени яшмы», и она заменила его выражением «Наслаждайся розами и радуйся зелени». А ты опять употребил слова «зеленая яшма»! Разве она не подумает, что ты сделал это нарочно, наперекор ей? Ведь во многих древних стихах и рассказах говорится о листьях банана – вот и подумай, как переделать эту строку.

Бао-юй вытер пот со лба:

– Я сейчас не в состоянии вспомнить ни одной цитаты из древних книг!

– Ничего! Возьми слово «яшма» из выражения «зеленая яшма» и замени его словом «воск», и все будет в порядке, – улыбнулась Бао-чай.

– Откуда происходит выражение «зеленый воск»? – удивился Бао-юй.

Бао-чай прищелкнула языком и покачала головой:

– Ну и хорош! Если ты сейчас дошел до такого состояния, что будет с тобой, когда придется писать сочинение в золотом дворце?[74] Ты, наверное, забудешь, что такое Чжао, Цянь, Сунь, Ли![75] Неужели ты не помнишь, что в стихах танского поэта Хань И есть строка о банане, в которой говорится: «Свеча застыла, дыма нет, засох зеленый воск»?

Бао-юя сразу будто осенило, он улыбнулся и сказал в ответ:

– Вот я дурак! Готовую фразу не мог вспомнить! Поистине, сестрица, ты «одним иероглифом все исправила»! Отныне я буду называть тебя не сестрицей, а учителем.

– Ты не торопишься закончить! – засмеялась Бао-чай. – Только и знаешь, что болтать «сестра», «сестрица»! Кто твоя сестра? Твоя сестра та, которая сидит на возвышении в желтом халате!

Она захихикала и отошла в сторону, чтобы больше не отвлекать Бао-юя, и Бао-юй наконец закончил стихотворение. Теперь у него было три стихотворения.

Дай-юй, которой не удалось развернуть свои способности, в душе была недовольна. Заметив, что Бао-юй очень сосредоточенно думает, она потихоньку подошла к краю стола и увидела, что Бао-юю не хватает еще одного стихотворения на тему «Виднеется флаг среди абрикосов». Тогда она попросила Бао-юя переписать три уже готовых стихотворения, а сама тем временем сочинила четвертое, написала его на полоске бумаги, свернула в комочек и бросила Бао-юю.

Бао-юй развернул бумажку и, как только стал читать, сразу убедился, что это стихотворение в десять раз лучше тех трех, которые он только что написал. Он быстро переписал и его уставным почерком и подал Юань-чунь.

Юань-чунь прочла:

ТОРЖЕСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ ФЕНИКСА

Когда на бамбуке

появятся листья из яшмы,

Нет времени лучше,

чтоб феникса встретить с поклоном.

На каждой вершине

повисли лазурные капли,

И каждая ветка

прохладою дышит зеленой.

У самых ступеней

ручей меж камнями играет,

Сочится за полог

треножника дым благовонный.

Ничто не колеблет

разбитые дробные тени,

Приятен и долог

становится сон полуденный.

ЧИСТ АРОМАТ ДУШИСТЫХ ТРАВ

Духэна заросли

покрыли тихий сад,

Благоухание

сливает с ним лиана.

И поросль нежная

травы конца весны

Свой запах мягкий

тонкой нитью тянет.

Тропы извивы

легкий дым закрыл,

В одежде холод

капель изумрудных.

Кто напевает там

мотив «У вод пруда»?

Как в долгом сне

поэта Се – безлюдно.

РАДОСТНЫЙ ПУРПУР И ПЫШНАЯ ЗЕЛЕНЬ

Во дворик глубокий

в день тихий и очень спокойный

За парою пара

собрался красавиц кружок.

Весна в эту пору

зеленым окутана воском,

И сон в эти ночи

от красных нарядов далек.

Цветы на перила

как алый рукав опустились,

Бананы у камня,

их листья как сизый дымок.

Упруго качнулись

в порывах восточного ветра,

Чтоб дома хозяин

о них опечалиться мог.

ВИДНЕЕТСЯ ФЛАГ СРЕДИ АБРИКОСОВ

Флаг абрикоса

манит вином насладиться;

Горной деревни

домики видны вдали.

В ряске меж лилий

гуси неспешно проплыли;

Туты и вязы —

ласточки там собрались.

Поле весною

зреющим луком покрыто;

Запах колосьев

на десять разносится ли.

Год изобилен,

голодных нигде не увидишь —

Нужно ли нынче

спешить с обработкой земли?

Бао-юй

Прочитав стихи, Юань-чунь осталась довольна и сказала:

– Он в самом деле сделал огромные успехи.

Однако потом добавила, что из всех четырех стихотворений «Виднеется флаг среди абрикосов» – самое лучшее, и, взяв кисть, переделала надпись «горная деревушка Хуаньгэ» на «деревушка Благоухающего риса». Затем она велела Тань-чунь набело переписать все только что сочиненные стихотворения и приказала одному из евнухов отнести их во флигель. Там эти стихи прочли Цзя Чжэн и другие мужчины, и все они восхищались. Кроме того, Цзя Чжэн преподнес Юань-чунь «Оду о свидании с родными».

Затем Юань-чунь распорядилась угостить Бао-юя и Цзя Ланя.

Надо сказать, что Цзя Лань в это время был еще совсем мал, и, приветствуя Гуй-фэй, совершал церемонии, подражая матери и дяде.

Между тем Цзя Цян уже привел девочек-актрис и вместе с ними у входа нетерпеливо ожидал начала представления. Вдруг он увидел евнуха, который прибежал из верхних комнат и сказал ему:

– Стихи сочинять уже окончили, скорее давайте программу представлений.

Цзя Цян тотчас же передал ему программу, а вместе с нею именной список двенадцати девочек-актрис.

Для представления были избраны акты: «Веселый пир», «Моление о ниспослании искусства в шитье», «Судьба бессмертного» и «Улетевшая душа».

Цзя Цян поспешно сделал приготовления, и вскоре представление началось. Песни звучали так оглушительно, будто раскалывались камни, а в танцах была такая стремительность, словно их исполняли демоны. Хотя играли всего-навсего переодетые девочки, в игре их чувствовалось искусство, они неподдельно передавали скорбь и радость.

Едва окончилось представление, появился евнух с золотым блюдом, наполненным сладостями, и спросил:

– Кто из вас Лин-гуань?

Цзя Цян сразу понял, что все эти угощения присланы для Лин-гуань. Он поспешно принял подарок, а Лин-гуань велел низко поклониться.

Евнух продолжал:

– Гуй-фэй велела передать: «Лин-гуань необычайно хороша, и пусть она исполнит еще два акта по своему желанию».

– Слушаюсь! – поспешно сказал Цзя Цян и приказал Лин-гуань исполнить акты «Прогулка в саду» и «Прерванное сновидение».

Лин-гуань заупрямилась, так как считала, что эти акты не входят в ее роль, и настояла на том, чтобы исполнить «Взаимный сговор» и «Перебранку». Цзя Цян ничего не мог с ней поделать и вынужден был уступить.

Юань-чунь осталась очень довольна игрой Лин-гуань и наказала:

– Не слишком утомляйте эту девочку и хорошенько учите ее!

Она подарила Лин-гуань два куска шелка, два кошелька и золотой и серебряный слитки.

Вскоре Юань-чунь подала знак прекратить пир и отправилась осматривать те места, где до сих пор еще не была. Прохаживаясь по саду, она неожиданно увидела буддийский храм, окруженный горами. Она торопливо омыла руки, вошла в него, воскурила благовония и стала кланяться Будде. Тут же она придумала и название для храма: «Лодка милосердия в море страданий». Все находившиеся здесь буддийские и даосские монахини были осыпаны ее щедрыми милостями.

Потом перед Юань-чунь предстал один из евнухов и доложил:

– Подарки приготовлены, прошу вас, государыня, все проверить и вручить.

С этими словами он подал Юань-чунь список подарков. Она внимательно прочла его, но не сделала никаких замечаний, а только приказала раздать все, как записано. Евнух удалился исполнять ее повеление.

Матушка Цзя получила два жезла жуи[76] – один золотой, другой из яшмы, затем посох из ароматного дерева, кедровые четки, четыре куска лучшего дворцового атласа богатства и знатности, четыре куска шелка счастья и долголетия, десять слитков червонного золота и десять слитков серебра. Госпожа Син и равные ей по званию и возрасту получили то же самое, за исключением жезлов жуи, посоха и четок.

Цзя Цзин, Цзя Шэ, Цзя Чжэн и другие получили по две книги, написанные императором, по две коробки дорогой туши, по две золотые и по две серебряные чашки, а также ткани на одежду, как и матушка Цзя и другие женщины.

Бао-чай, Дай-юй и остальные сестры приобрели по новой книге, по драгоценной тушечнице и по две пары золотых и серебряных слитков новой оригинальной формы.

Бао-юю и Цзя Ланю достались по два золотых и серебряных шейных обруча и по две пары золотых и серебряных слитков.

Госпожа Ю, Ли Вань и Фын-цзе получили по четыре золотых и серебряных слитка и по четыре куска шелка.

Кроме того, было роздано двадцать четыре куска различных тканей и пятьсот связок монет в награду мамкам, нянькам и остальным служанкам, которые прислуживали матушке Цзя, госпоже Ван и барышням.

Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Хуань и Цзя Жун получили в подарок по куску шелка и по паре слитков золота и серебра.

Помимо этого сто кусков разноцветного шелка, тысяча лян серебра, несколько кувшинов дворцового вина было роздано в награду людям, которые присматривали за устройством сада, делали украшения, фонари и ставили пьесы. Поварам, актерам, музыкантам, певцам и всем второстепенным лицам было выделено триста связок медных монет.

После того как все, получившие подарки, выразили Гуй-фэй благодарность за оказанную милость, главный евнух возвестил:

– Государыня, время уже позднее, осмелюсь просить вас сесть в коляску и возвратиться во дворец.

Юань-чунь готова была заплакать от огорчения, но она заставила себя улыбнуться, взяла за руки матушку Цзя и госпожу Ван и несколько раз повторила им:

– Не беспокойтесь обо мне! Заботьтесь о своем здоровье! Не надо печалиться! Ведь милость Высочайшего беспредельна, и вам разрешается видеться со мной один раз в месяц во дворце. Но если в будущем году государь снова разрешит мне навестить родных, не расточительствуйте так, не делайте чрезмерных расходов!

Рыдания сдавили горло матушки Цзя, и она не могла произнести ни слова. Юань-чунь не хотелось расставаться с родными, но она не могла нарушить порядок, установленный при императорском дворце, и ей пришлось скрепя сердце сесть в коляску.

Матушку Цзя и госпожу Ван после отъезда Юань-чунь насилу утешили, почтительно взяли под руки и увели из сада.

Если вы не знаете, что произошло после отъезда Юань-чунь, прочтите следующую главу.

Глава девятнадцатая, в которой речь пойдет о том, как ясной ночью цветок поведал о своих чувствах и как тихим днем погруженная в задумчивость яшма[77] издавала благоухание

На следующий день после возвращения во дворец Юань-чунь предстала перед государем, чтобы поблагодарить его за милость и доложить ему о своем свидании с родными. Государь остался очень доволен и распорядился выдать из собственных кладовых разноцветный шелк, золото и серебро, чтобы одарить Цзя Чжэна и служанок из «перечных покоев»[78]. Однако об этом мы подробно рассказывать не будем.

После нескольких дней крайнего напряжения обитатели дворцов Жунго и Нинго чувствовали себя усталыми телесно и духовно. Кроме того, понадобилось еще два-три дня для того, чтобы убрать все вещи и украшения. Особенно много доставалось Фын-цзе, она не знала ни минуты покоя, тогда как другие находили для себя время отдохнуть. И все это потому, что Фын-цзе была самолюбивой и не хотела, чтобы о ней шли всякие пересуды; она держалась из последних сил, но старалась показать, будто никаких особых дел у нее нет.

Больше всех страдал от праздности и безделья Бао-юй.

Однажды утром мать Си-жэнь пришла к матушке Цзя просить разрешения взять свою дочь домой на новогодний чай. Си-жэнь должна была возвратиться только к вечеру, и во время ее отсутствия Бао-юю пришлось развлекаться с другими служанками игрой в кости да в облавные шашки.

Когда Бао-юю все это наскучило, пришли служанки и доложили:

– Старший господин Цзя Чжэнь из восточного дворца Нинго приглашает вас посмотреть спектакль и полюбоваться новогодним фейерверком и праздничными фонариками.

Услышав это, Бао-юй немедленно приказал подать ему переодеться. Но как раз в тот момент, когда он собирался уходить, принесли сладкий молочный напиток, который прислала Юань-чунь. Вспомнив, что такой напиток в прошлый раз очень нравился Си-жэнь, Бао-юй приказал оставить для нее, а сам, предупредив матушку Цзя о своем уходе, отправился во дворец Нинго смотреть спектакль.

И кто бы мог подумать, что Цзя Чжэнь распорядится поставить такие акты, как «Дин-лан узнаёт отца», «Хуан Бо-ян властвует над духами тьмы», «Сунь У-кун устраивает переполох в Небесном дворце» и «Цзян Тай-гун[79] жалует звания святых погибшим полководцам»?

Актеры толпами появлялись на сцене, размахивали знаменами, пировали, воскуривали благовония и взывали к Будде. Далеко вокруг разносились удары в гонги и барабаны. А братья, сыновья и племянники из рода Цзя угощали друг друга, шутили, смеялись с сестрами, наложницами и служанками.

И только Бао-юй, посидев до тех пор, пока веселье достигло самого разгара, потихоньку встал и пошел бродить куда глаза глядят. Сначала он направился во внутренние покои, поговорил немного и пошутил с госпожой Ю и с наложницами, а затем ускользнул оттуда через заднюю дверь. Госпожа Ю и остальные решили, что он снова отправился смотреть спектакль, и не придали значения его уходу. Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Сюэ Пань, которые были заняты разгадыванием загадок, тоже не заметили его исчезновения, а когда хватились, решили, что Бао-юй ушел во внутренние покои. Что же касается слуг, которые пришли сюда вместе с Бао-юем, то они были уверены, что Бао-юй здесь задержится надолго, поэтому одни из них ушли играть в кости, другие разбрелись к друзьям либо принялись пить вино, надеясь, что домой придется возвращаться только к вечеру. Те же из слуг, которые были помоложе, остались смотреть спектакль.

Убедившись, что возле него никого нет, Бао-юй про себя подумал:

«Здесь был кабинет, где висел искусно нарисованный портрет красавицы. Сейчас там, конечно, нет никого, и красавица, наверное, скучает в одиночестве. Пойду утешу ее».

Бао-юй отправился туда. Но когда он подошел к окну кабинета, то услышал доносившееся оттуда прерывистое дыхание.

«Неужто красавица ожила?» – подумал он, вздрогнув от испуга.

Набравшись храбрости, он проколол бумагу, которой было заклеено окно, и заглянул внутрь. Красавица на портрете, конечно, не ожила, а вот Мин-янь возле нее с какой-то девушкой делал то, чему Бао-юя когда-то учила бессмертная фея Цзин-хуань. Причем момент был самый интересный, поэтому и слышались такие вздохи и учащенное дыхание.

– Вот так здорово! – не удержавшись, воскликнул Бао-юй. Он толкнул ногой дверь и вошел. Мин-янь и перепуганная девушка вскочили, торопливо оправляя на себе одежду. Когда Мин-янь увидел, что перед ним Бао-юй, он бросился на колени и стал умолять о прощении.

– Заниматься такими делами средь бела дня! Ну как это называется! – принялся укорять его Бао-юй. – Неужели ты не понимаешь, что тебя ожидает, если об этом узнает старший господин Цзя Чжэнь?

Бао-юй повернул голову и взглянул на служанку. Это была чистенькая, милая девушка, и в ней было что-то такое, от чего могло дрогнуть сердце. Она стояла, покраснев до ушей от стыда, и молчала, опустив голову.

– Ты еще здесь? – топнул на нее ногой Бао-юй.

Слова эти словно пробудили девушку, она вздрогнула и со всех ног бросилась бежать.

Бао-юй тоже выскочил за нею и крикнул вслед:

– Не бойся, я никому не скажу!

Обеспокоенный Мин-янь окликнул Бао-юя:

– Второй господин, а разве тем самым, что вы кричите, вы не даете другим возможность узнать об этом?

– Сколько лет этой служанке? – поинтересовался Бао-юй.

– Наверное, не больше шестнадцати-семнадцати.

– Ты даже не спросил, сколько ей лет, а уже такими делами занимаешься, – снова упрекнул его Бао-юй. – Напрасно она с тобой знается! Жаль! Жаль! А как ее зовут?

– Это длинная история и довольно удивительная! – сказал Мин-янь. – Она мне рассказывала, что когда мать кормила ее грудью, ей приснился сон, будто она получила кусок парчи, вместо узора покрытый иероглифами Вань[80]. Вот она и дала дочери имя Вань-эр.

– Девушке непременно повезет! – улыбнулся Бао-юй. – Хочешь, я поговорю, чтобы ее выдали за тебя замуж?

– А вы, второй господин, почему не смотрите такой интересный спектакль? – спросил Мин-янь, не отвечая на вопрос Бао-юя.

– Я долго смотрел, потом вышел прогуляться, – ответил Бао-юй, – и натолкнулся на вас. Что же мы будем сейчас делать?

Мин-янь еле заметно улыбнулся и сказал:

– Сейчас за вами никто не следит. Если хотите, я свожу вас погулять за город и тотчас же вернемся.

– Нет, не годится, – возразил Бао-юй, – того и гляди, торговцы людьми утащат. Да и здесь, если узнают, скандал будет. Лучше пойти в какое-нибудь место, что поближе.

– А куда? – спросил Мин-янь. – Все равно это трудно.

– Давай поедем к сестре Хуа Си-жэнь, поглядим, что она делает, – предложил Бао-юй.

– Хорошо, – согласился Мин-янь, – а я-то о ней забыл. – Затем добавил: – Только, если узнают, что я увел вас куда не следует, меня поколотят!

– А я на что! – засмеялся Бао-юй.

Мин-янь привел коня, и через задние ворота они выехали из дворца.

К счастью, Си-жэнь жила неподалеку, и не успели они проехать половину ли, как очутились у ворот ее дома. Мин-янь вошел первым и позвал Хуа Цзы-фана – старшего брата Си-жэнь.

В этот момент мать Си-жэнь угощала дочь и нескольких племянников и племянниц, как вдруг снаружи послышался голос:

– Брат Хуа Цзы-фан!

Когда Хуа Цзы-фан вышел и увидел перед собой хозяина и его слугу, он испугался и со всех ног бросился помогать Бао-юю сойти с коня, на ходу крикнув в сторону дома:

– Второй господин Бао-юй приехал!

На присутствующих это не произвело большого впечатления, но Си-жэнь, которая не знала о цели его приезда, торопливо выбежала навстречу, схватила Бао-юя за руку и встревоженно спросила:

– Ты зачем приехал?

– Скучно стало, – ответил Бао-юй, – вот и решил посмотреть, что ты поделываешь.

Только теперь Си-жэнь успокоилась и сказала:

– Опять твои глупости! И зачем было ехать сюда! – Обратившись к Мин-яню, она добавила: – С вами еще кто-нибудь?

– Нет! Никто об этом не знает, – ответил тот.

Си-жэнь снова встревожилась.

– Ну куда это годится! – укоризненно произнесла она. – А если б вас заметили или повстречался бы старый господин? Да и на улице много лошадей, вас могли раздавить или вышла бы еще какая-нибудь неприятность – разве это шутки? Смелости у вас больше, чем нужно! Это все Мин-янь подстрекает! Вот погоди, вернусь и расскажу мамкам! Они тебя, разбойника, хорошенько отколотят!

– Господин меня отругал и заставил привести его сюда! – перебил ее Мин-янь. – А сейчас всё хотят свалить на меня! Я же ему говорил, что не нужно ехать! Но если уж так, мы сейчас же уедем.

– Ну ладно, – стал уговаривать их Хуа Цзы-фан. – Раз приехали, не о чем толковать. Только в нашей убогой хижине тесно и грязно – как же господину оставаться здесь?

Мать Си-жэнь тоже вышла встречать Бао-юя. Си-жэнь взяла Бао-юя за руку и повела в дом. Бао-юй увидел в комнате нескольких девочек. Едва он вошел, они потупились и покраснели от смущения.

Опасаясь, что Бао-юю будет холодно, Хуа Цзы-фан и его мать пригласили его сесть на кан, поставили для него фрукты, налили чаю.

– Не надо хлопотать, – сказала им Си-жэнь. – Я его прекрасно знаю и не могу дать ему что попало.

С этими словами она принесла подушку, на которой до этого сидела сама, положила ее на табурет и усадила Бао-юя. Затем подставила ему под ноги свою грелку и дала две ароматные лепешечки, которые вытащила из сумочки. После этого она открыла свою грелку для рук, зажгла ее, вновь закрыла и повесила на шею Бао-юю. Наконец она налила чаю в свою собственную чашку и тоже поднесла ему.

Вскоре мать и сын расставили на столе угощения.

Видя, что среди кушаний нет ничего подходящего для Бао-юя, Си-жэнь с улыбкой сказала ему:

– Раз ты приехал, нельзя возвращаться ни с чем. Попробуй хоть то, что есть!

Она взяла немного тыквенных семечек, потерла их между ладонями, потом сдула тонкую шелуху и на платочке подала семечки Бао-юю. Бао-юй заметил, что у Си-жэнь слегка красные глаза, а пудра на лице в нескольких местах размазана.

– Ты почему плакала? – потихоньку спросил он.

– Кто плакал? Просто засорила глаз и потом растерла, – проговорила Си-жэнь, так и не рассказав ему правды.

Бао-юй был одет в куртку с узкими рукавами, покрытую темно-красным шелком с узорами из четырехпалых драконов, снизу подбитую мехом из подпашин лисицы; поверх куртки была наброшена темно-зеленая курма на соболином меху, отороченная бахромой. Поглядев на Бао-юя, Си-жэнь улыбнулась:

– Неужели, когда ты переодевался, никто не заметил и не спросил, куда ты собираешься?

– Собственно говоря, переодевался я потому, что старший господин Цзя Чжэнь пригласил меня к себе смотреть спектакль, – ответил Бао-юй.

Си-жэнь сказала:

– Посиди немного и поезжай обратно – ведь в такие места, как сюда, тебе не разрешается ездить.

– Было бы хорошо, если б и ты поехала со мной, – предложил Бао-юй, – я оставил для тебя дома кое-что вкусное.

– Тише! – предупредила его Си-жэнь. – Не нужно, чтобы они слышали!

Она протянула руку, сняла с шеи Бао-юя яшму и, обращаясь к своим сестрам, сказала:

– Вот, поглядите! Уже давно вы толкуете, что это – редкая вещица, и выражаете сожаление, что ни разу не видели ее. Смотрите на нее сколько угодно. Если вам когда-нибудь придется видеть редкую вещь, знайте наперед, что она будет не лучше этой.

Она показала на яшму, а потом вновь повесила ее на шею Бао-юя. Затем попросила брата нанять крытую коляску почище и поприличнее и проводить Бао-юя домой.

– Я его провожу, – отозвался Хуа Цзы-фан, – пусть едет верхом. Ничего не случится.

– Я прошу нанять коляску не потому, что может что-то случиться, – возразила Си-жэнь, – а просто если кто-нибудь случайно встретится по пути.

Хуа Цзы-фан тотчас нанял коляску, и Бао-юй сел в нее. Остальным неудобно было удерживать его, и они вышли проводить гостя.

Си-жэнь дала Мин-яню немного фруктов и денег, чтобы он купил хлопушек, и при этом наказывала:

– Смотри, никому ничего не рассказывай, а то на себя же беду накличешь!

Си-жэнь подождала у ворот, пока Бао-юй опустил занавески в коляске и уехал.

Мин-янь и Хуа Цзы-фан, ведя на поводу лошадь Бао-юя, шли за коляской.

Когда добрались до улицы, где находился дворец Нинго, Мин-янь приказал остановить коляску и сказал Хуа Цзы-фану:

– Мы со вторым господином сначала проберемся в восточный дворец и потолкаемся там немного, и только оттуда сможем уйти в западный дворец, не вызывая подозрений.

Услышав это, Хуа Цзы-фан помог Бао-юю выйти из коляски, а сам пошел отвести на место его коня.

– Извини, что я тебя затрудняю, – сказал ему на прощание Бао-юй.

С этими словами он скрылся за воротами дворца Нинго. Но об этом мы рассказывать не будем.

После того как Бао-юй вышел из дому, служанки предпочли развлекаться, как кому вздумается. Одни сели играть в облавные шашки, другие – в кости, щелкая тыквенные семечки, от чего весь пол в комнате был усеян шелухой.

Неожиданно вошла мамка Ли, чтобы справиться о здоровье Бао-юя, но, узнав, что его нет дома, и увидев, что служанки всецело поглощены играми, она сказала:

– После того как я ушла отсюда и стала редко приходить, вы еще больше распустились, и другие мамки не осмеливаются вам слово сказать. Это вам потакает Бао-юй, который, как фонарь на длинном шесте, светит для других, а себя осветить не может; ему кажется, что все люди грязные, а он один чист! Ведь вы находитесь в его комнате, а насорили и перевернули все вверх дном!

Служанки знали, что Бао-юй не станет к ним придираться, да и мамка Ли уже не имеет права распоряжаться ими, а поэтому они не обращали на нее внимания.

Мамка Ли между тем продолжала выспрашивать:

– Как сегодня спал Бао-юй? Как ел?

Служанки отвечали ей разными глупостями, а некоторые из них недовольно ворчали:

– Ну и надоедливая старуха!

– В той чашке сладкое молоко, – не унималась мамка Ли, – почему вы не даете его мне?

Не получив ответа, мамка Ли взяла чашку и хотела пить.

– Эй, эй, не трогай! – крикнула одна из служанок. – Это оставлено для Си-жэнь, и если Бао-юй узнает, что кто-то выпил, он будет сердиться! А уж если взяла, сама ему и признавайся, мы за тебя отвечать не хотим!

Мамка Ли сначала смутилась, но потом рассердилась:

– Я не верю, чтобы он был настолько мелочным! Стоит ли рассуждать о какой-то чашке молока! Даже если бы здесь было что-нибудь подороже, и то я заслужила! Неужели Си-жэнь для него значит больше, чем я? Неужто он не помнит, кто его выкормил? Он вырос на моем молоке, в которое превращалась моя кровь, неужели он станет злиться из-за чашки коровьего молока? Нарочно выпью, посмотрим, что он сделает! Вы носитесь с Си-жэнь как невесть с чем, а ведь я эту дрянную девчонку воспитала! Подумаешь, фря какая!

Она рассердилась не на шутку и выпила все молоко. Тогда другая служанка с улыбкой сказала ей:

– Эти девчонки не умеют разговаривать со старшими, и неудивительно, что вы вышли из себя. Да разве Бао-юй может рассердиться из-за чашки молока? Он сам еще пришлет вам угощений!

– А ты не будь лисой! – обрушилась на нее мамка Ли. – Думаешь, я не знаю, как в прошлый раз из-за чашки чая выгнали Цянь-сюэ! Если я провинюсь, сама и отвечу!

С этими словами она, возмущенная, вышла.

Вскоре возвратился Бао-юй и приказал людям пойти встретить Си-жэнь. Неожиданно он заметил Цин-вэнь, неподвижно лежавшую на кровати.

– Заболела? – спросил Бао-юй. – Или проигралась?

– Она сначала выиграла, но потом пришла старая мамка Ли, все перепутала нам – вот она и проигралась, – объяснила за нее Цю-вэнь, – и теперь от злости легла спать.

– А вы близко к сердцу не принимайте, – улыбнулся Бао-юй, – пусть она делает что хочет.

В это время пришла Си-жэнь, и они поздоровались друг с другом. Си-жэнь спросила у Бао-юя, где он обедал, когда вернулся домой, а также от имени своей матери и сестер передала привет подругам. Затем она переоделась и сняла с себя украшения. Бао-юй приказал подать ей сладкое молоко.

– Няня Ли его выпила, – доложили ему служанки.

Бао-юй хотел что-то сказать, но тут поспешила вмешаться Си-жэнь.

– Так вот что ты для меня оставил! – воскликнула она. – Спасибо большое за заботу! Я это сладкое молоко очень любила и недавно столько выпила, что желудок расстроился. Полегчало только тогда, когда меня стошнило. И хорошо, что она выпила – не пропадать же ему зря. Мне бы хотелось сушеных каштанов. Может быть, ты очистишь? А я постелю тебе на кане.

Бао-юй принял ее слова за чистую монету, сразу забыл о молоке и, присев возле лампы, принялся чистить каштаны. Заметив, что служанки вышли из комнаты, он с улыбкой обратился к Си-жэнь:

– Кто это такая была у вас в красном платье?

– Моя двоюродная сестра, – ответила Си-жэнь.

Бао-юй восхищенно поглядел на нее и вздохнул.

– Ты чего вздыхаешь? – удивилась Си-жэнь. – А впрочем, понимаю: ты считаешь, что она недостойна так наряжаться!

– Вовсе нет! – засмеялся Бао-юй. – Если такая девушка недостойна, так кто же тогда достоин? Она такая миленькая, что я подумал, как хорошо было бы взять ее в наш дом.

– Пусть уж одной мне суждено быть рабыней, – холодно усмехнулась Си-жэнь, – неужели и все мои родственницы должны быть рабынями? Видимо, у вас в доме хотят держать только хороших и красивых служанок!

– Какая ты подозрительная! – заметил ей Бао-юй. – Неужели ты думаешь, что прийти в наш дом – значит непременно стать рабыней. Разве она не могла бы жить у нас как родственница?

– Ну нет, этого она недостойна! – бросила Си-жэнь.

Бао-юй не пожелал больше с ней спорить и молча продолжал чистить каштаны.

– Что же ты замолчал? – улыбнулась Си-жэнь. – Может быть, я тебя обидела своими словами? В таком случае наберись духу и купи ее за несколько лян серебра.

– Что я могу на это ответить? – произнес Бао-юй. – Восхищаясь ее красотой, я всего-навсего хотел сказать, что только такие, как она, достойны жить в роскошных домах и огромных дворцах, а грязным тварям, как мы, здесь не место.

– Такого счастья, правда, ей не выпало, – заметила Си-жэнь, – но мои тетушка и дядюшка любят ее, как сокровище, и с детства избаловали. Ей уже семнадцать лет, все приданое для нее готово, и на будущий год она выйдет замуж.

Услышав слова «выйдет замуж», Бао-юй невольно два раза ахнул. Ему сразу стало не по себе, но тут он снова услышал слова Си-жэнь:

– В течение нескольких лет я почти не виделась со своими сестрами, а сейчас, когда я собираюсь возвратиться домой, я их уже не застану.

Уловив в ее словах скрытый намек, Бао-юй взволновался, бросил каштаны и спросил:

– Ты хочешь уйти? Почему?

– Я слышала, как моя мама советовалась со старшим братом, – ответила Си-жэнь. – Они велели мне потерпеть еще годик, а потом приедут и выкупят меня.

Бао-юй еще больше взволновался и поспешно спросил:

– Зачем они хотят выкупить тебя?

– Странные слова! – воскликнула Си-жэнь. – Не приравнивать же себя к тем, кто родился у вас в доме![81] Ведь вся наша семья живет в другом месте, и только я одна нахожусь здесь. Какой же может быть иной выход?

– Я тебя не отпущу! – решительно заявил Бао-юй. – И ты ничего не сможешь поделать!

– Нет таких законов! – возразила Си-жэнь. – Даже в императорском дворце есть твердо установленные правила: девушек-служанок всегда отпускают через столько лет, на сколько их берут. Если уж там нет обычая оставлять служанок у себя пожизненно, то в вашей семье и подавно ничего подобного быть не может!

Бао-юй задумался. Си-жэнь рассуждала вполне разумно, и ему нечего было возразить.

– А если старая госпожа не отпустит? – спросил он наконец.

– Почему? – удивилась Си-жэнь. – Если бы я действительно заслуживала уважения, пришлась по сердцу старой госпоже и твоей матушке, они не захотели бы меня отпустить и заплатили бы нашей семье еще несколько лян серебра, тогда бы я осталась. Такие случаи бывают. Но я самый заурядный человек, и многие значительно лучше меня. С самого детства я служила старой госпоже, потом несколько лет прислуживала старшей барышне Ши Сян-юнь, сейчас прислуживаю тебе. И если родные хотят меня выкупить, вам, пожалуй, следовало бы отпустить меня и даже не требовать никакого вознаграждения. Заявлять о том, что я тебе хорошо служила, и только поэтому не отпускать меня – вовсе глупо. Хорошо служить я обязана, в этом нет никакой заслуги. Да и не может случиться, что, если я уйду, у тебя не останется ни одной хорошей служанки.

Понимая, что у нее есть все основания для ухода и никаким образом нельзя удержать ее, Бао-юй еще больше переполошился:

– И все же я от всей души хочу, чтобы ты осталась здесь, и вовсе не нужно, чтобы бабушка разговаривала с твоей матерью! Мы дадим твоей матери побольше денег, и ей неудобно будет взять тебя от нас.

– Конечно, моя мама не сможет взять меня силой! – согласилась Си-жэнь. – Нечего и говорить, что с ней все можно уладить. Если вы дадите ей денег, ей тем более неудобно будет заводить речь о моем уходе. Даже в том случае, если вы не дадите ей ни копейки, а просто удержите меня здесь, она тоже не осмелится вам перечить. Но в вашей семье подобных случаев никогда не было! Нельзя же живого человека уподоблять вещи, которую можно купить, щедро заплатив продавцу. Оставлять меня здесь без всяких оснований – для тебя нет никакой выгоды, ты только разлучишь меня с родными. Разве твоя бабушка и матушка согласятся на такое дело?

Бао-юй опять немного подумал, а затем произнес:

– Судя по твоим разговорам, ты определенно решила уйти?

– Определенно, – подтвердила Си-жэнь.

Бао-юй снова глубоко задумался: «Кто мог предположить, что такая девушка окажется бесчувственной и забудет о долге?»

– Что ж! – со вздохом произнес он. – Если бы я раньше знал, что ты уйдешь, я бы не добивался тебя! Оставляешь ты меня сиротой!

С этими словами он, расстроенный, лег на кровать.

А дело все в том, что Си-жэнь, находясь дома, услышала, как мать и старший брат разговаривали о том, что собираются ее выкупить. Но она решительно заявила, что до самой своей смерти не вернется домой. И после этого она сказала:

– Когда у вас нечего было есть и оставалась только я, за которую можно было получить несколько лян серебра, вы меня продали. Иначе вы, наверное, умерли бы с голоду. Но вам посчастливилось, и я попала в такое место, где ем, как хозяева, никто не бьет и не ругает меня. Благодаря этому вы сумели привести в порядок хозяйство и восстановить состояние, несмотря на то что умер отец. Но если у вас опять появятся затруднения и, выкупив меня, вы захотите снова продать, чтобы получить деньги, – это будет невозможно. Зачем вам выкупать меня? Считайте, что я умерла, и пусть у вас больше не появляется мысль о выкупе.

Она всплакнула.

Когда мать и брат убедились, что Си-жэнь твердо стоит на своем, они отказались от мысли взять ее домой. Да и по договору она была продана навечно, и только потому, что господа Цзя были добрыми людьми и, пожалуй, не стали бы настаивать на уплате выкупа, мать и брат Си-жэнь намеревались обратиться к ним с такой просьбой. К тому же во дворце Жунго никогда не притесняли служанок, и девушки, прислуживавшие в комнатах старших и младших господ, находились в большем почете, чем дочери в бедных семьях. И вот, подумав обо всем этом, мать и старший брат Си-жэнь выбросили из головы мысль о выкупе девушки.

Кроме того, когда приехал Бао-юй и они воочию убедились, как Си-жэнь и Бао-юй относятся друг к другу, они совсем перестали беспокоиться и почувствовали себя так, словно с души у них свалился тяжелый камень; теперь у них появились честолюбивые мечты.

Между тем Си-жэнь уже с самого детства замечала, что у Бао-юя какой-то удивительный характер и капризы его не похожи на те, которые бывают у других детей, а помимо этого, у него есть еще несколько причуд. В последнее время Бао-юй, пользуясь любовью бабушки и полагаясь на то, что отец с матерью не могут ничего с ним поделать, совсем распустился. Он и слушать не хотел, когда его пытались убедить в чем-нибудь. И вот сейчас Си-жэнь, воспользовавшись разговорами о выкупе, решила испытать Бао-юя, чтобы потом сделать ему внушение. Но когда Бао-юй расстроился, она сама пала духом.

Надо сказать, что Си-жэнь вовсе не собиралась есть каштаны, но она опасалась, как бы из-за молока не возникла такая же история, как с Цянь-сюэ из-за чая, и воспользовалась этим предлогом, чтобы отвлечь Бао-юя. Она приказала служанкам убрать каштаны, а сама пошла посмотреть, что делает Бао-юй. Заметив на его лице следы слез, Си-жэнь улыбнулась:

– Почему ты так опечален? Если не хочешь, я не уйду!

Бао-юй сразу оживился:

– Неужели ты не понимаешь, как мне хочется, чтобы ты была со мной? Я даже не могу этого выразить словами!

– Конечно, мы хорошо относимся друг к другу! – с улыбкой согласилась Си-жэнь. – Но если ты действительно хочешь оставить меня здесь, одного желания для этого недостаточно. Я поставлю тебе три условия, и если ты выполнишь их, я буду знать, что ты хочешь, чтоб я была с тобой, и я от тебя не уйду, даже если бы мне приставили нож к горлу!

– Скорее говори, какие условия! – воскликнул Бао-юй. – Я повинуюсь тебе во всем. Дорогая моя, милая сестрица – не только три, даже триста твоих условий я с удовольствием выполню. Но только прошу тебя, присматривай за мной до тех пор, пока я в один прекрасный день не превращусь в прах! Нет! Прах – плохо, он все равно имеет форму и наделен сознанием. Пусть лучше я превращусь в легкий дымок, который рассеется при первом ветерке. Ты перестанешь видеть меня, а я больше не увижу тебя! Тогда можешь уходить, куда тебе заблагорассудится!

Си-жэнь торопливо зажала ему рот рукой и сказала:

– Дорогой мой! Я все это говорила для того, чтобы удержать тебя от глупых разговоров! А ты начал плести еще бо́льшую чепуху!

– Никогда больше не буду! – пообещал Бао-юй.

– Вот в этом и состоит мое первое условие! – заключила Си-жэнь.

– Исправлюсь, исправлюсь! – замахал руками Бао-юй. – А если опять начну говорить глупости, заткни мне рот. Что еще?

Си-жэнь продолжала:

– Мне все равно: любишь ты учиться или только притворяешься, но никогда не говори глупостей отцу и чужим людям, ибо ты только вызовешь гнев отца, а люди скажут, что ты глуп. Ведь твой отец думает: «У нас из поколения в поколение все учились, и только сын мой не учится, да еще вдобавок за спиной моей говорит всякие глупости!» От одного этого он уже сердится. А ведь ты всякому, кто старательно занимается, сразу даешь прозвище «книжный червь» и еще говоришь: «Кроме „Минминдэ“[82], нет стоящих книг, все остальное выдумали наши предки». Как же ты можешь не сердить этим отца? И как может не возникнуть у него желание хорошенько поколотить тебя?

– Молчи! – с улыбкой прервал ее Бао-юй. – Это я по малолетству говорил глупости, и ничего подобного больше не будет. Что еще?

– Не клевещи на буддийских и даосских монахов, – продолжала Си-жэнь. – Не заигрывай с девушками, не слизывай помаду с их губ и не предавайся другим мирским порокам!

– Ладно, исправлюсь! – вскричал Бао-юй. – Есть еще? Говори скорее!

– Больше ничего, – ответила Си-жэнь. – Только будь сдержаннее и не распускай себя! Если ты мои условия выполнишь, пусть мне подадут паланкин хоть с восемью носильщиками, все равно меня не смогут унести отсюда.

– Ну, это чересчур! – воскликнул Бао-юй. – Неужели ты думаешь, что для тебя не найдется паланкина с восемью носильщиками?

– Удивляться нечему! – усмехнулась Си-жэнь. – Даже если бы мне и выпало такое счастье, все равно занимать незаконно чужое место неинтересно!

Их разговор прервала вошедшая Цю-вэнь:

– Уже пробило третью стражу, пора спать. Только что старая госпожа присылала человека справиться, спит ли Бао-юй. Я ответила, что спит.

Бао-юй велел подать часы и действительно убедился, что стрелки показывают почти полночь. Тогда он прополоскал рот, разделся и лег спать.

На следующее утро Си-жэнь встала рано и почувствовала, что ее всю ломает, голова болит, глаза припухли, а тело словно в огне. Сначала она бодрилась, но потом не выдержала и легла на кан.

Бао-юй сообщил об этом матушке Цзя, и та распорядилась немедленно позвать лекаря. Он осмотрел больную и заявил:

– Всего-навсего простуда. Выпьет лекарства, полежит немного, и все пройдет.

Когда рецепт был выписан, Бао-юй приказал приготовить лекарство, и Си-жэнь приняла его. Бао-юй велел накрыть ее потеплее, чтобы она хорошенько пропотела, а сам отправился навестить Дай-юй.

Дай-юй отдыхала после обеда, а ее служанки занимались, кому чем заблагорассудится. В доме было тихо.

Бао-юй отодвинул шелковую занавеску на дверях и вошел. Увидев Дай-юй, он стал тормошить ее:

– Дорогая сестрица, ты только что поела и уже спать!

Дай-юй проснулась. Увидев возле себя Бао-юя, она сказала:

– Пошел бы лучше прогулялся! Я всю ночь не спала и чувствую себя совсем разбитой от усталости.

– Усталость – пустяки, – возразил Бао-юй, – а вот спать после еды вредно! Я немного развлеку тебя, тогда дремота сразу пройдет.

Дай-юй закрыла глаза и ответила:

– Я вовсе не дремлю, просто хочу немного отдохнуть. А ты погуляй!

Бао-юй снова стал тормошить ее:

– Куда же мне идти? С другими мне скучно.

– Если тебе уж так захотелось побыть здесь, сиди смирно, – хихикнула Дай-юй, – давай поговорим!

– Я тоже прилягу, – заявил Бао-юй.

– Ну что ж, ложись!

– Нет подушки, – сказал Бао-юй. – Ляжем на одной!

– Не говори глупостей! – недовольно произнесла Дай-юй. – Разве в соседней комнате нет подушек?! Принеси себе и ложись!

Бао-юй вышел в переднюю, посмотрел и возвратился обратно.

– Таких подушек мне не надо, – заявил он. – Может быть, на них спали какие-нибудь грязные старухи!

Дай-юй даже вытаращила глаза, приподнялась и сказала:

– Поистине, ты «злая звезда» моей судьбы! Ладно уж, возьми эту!

Она бросила Бао-юю свою подушку, а сама встала и принесла другую. Они легли рядом, лицом друг к другу.

Дай-юй взглянула на него и заметила на правой щеке кроваво-красное пятнышко величиною с горошину и приняла его за ссадину. Она пододвинулась поближе, посмотрела внимательно еще раз и, ощупав пятнышко рукой, полюбопытствовала:

– Кто это тебя так разукрасил ногтем?

Бао-юй смущенно отвернулся, стараясь спрятать щеку, и сказал:

– Никто меня не разукрашивал. Это я недавно помогал девочкам готовить румяна, и, наверное, одна капля попала мне на лицо.

Он стал искать платок, чтобы вытереться. Однако Дай-юй опередила его и вытерла ему щеку своим платочком.

– Хорошими же делами ты занимаешься! – проговорила она, прищелкнув языком. – То, что занимаешься, еще ладно, но зачем выставлять это напоказ? Не заметит твой отец – заметят другие и начнут сочинять всякие небылицы и сплетничать. А сплетни могут дойти до ушей отца, и опять нам всем придется за тебя беспокоиться.

Бао-юй совершенно не слушал того, что говорила Дай-юй: его внимание привлек какой-то удивительный таинственный аромат, исходивший из рукава платья Дай-юй и вызывавший опьянение и истому.

Бао-юй потянул Дай-юй за рукав, намереваясь заглянуть, не спрятано ли там что-нибудь.

– Да кто же в такое время года станет носить при себе благовония? – улыбнулась Дай-юй.

– В таком случае откуда этот аромат? – спросил удивленный Бао-юй.

– Не знаю. Может быть, этим ароматом пропиталось платье, пока висело в шкафу.

Бао-юй недоверчиво покачал головой.

– Пожалуй, нет. Уж очень удивительный запах, он вовсе не похож на запах ароматных лепешек, благовонных шариков и мускусных мешочков.

– Может быть, ты думаешь, что какой-нибудь архат[83] или праведник подарил мне чудесное благовоние? – с язвительной усмешкой заметила Дай-юй. – Но даже если б я достала чудесное благовоние, все равно у меня нет родных братьев, которые добыли бы мне бутоны цветов, росу, иней и снег, чтобы его приготовить. Я располагаю лишь самыми обычными благовониями!

– Стоит мне сказать слово, ты в ответ целый короб! – улыбнулся Бао-юй. – Если тебя не проучить, ты и меры знать не будешь. Но больше я тебя щадить не стану!

Он поднялся, в шутку поплевал на руки, схватил Дай-юй под мышки и начал щекотать. Дай-юй не выносила щекотки и от смеха не могла перевести дыхания.

– Бао-юй! – кричала она. – Не балуйся, а то я рассержусь!

– А будешь еще говорить такое? – с улыбкой спросил Бао-юй, отпуская ее.

– Не буду! – пообещала Дай-юй и принялась поправлять волосы.

– Значит, у меня есть «чудесный аромат», а у тебя «теплый аромат»? – не выдержав, снова начала она.

Бао-юй ничего не понял и с недоумением спросил:

– Что это за «теплый аромат»?

– Ну и глуп же ты! – вздохнула Дай-юй и укоризненно покачала головой. – Ведь у тебя есть яшма, и подходящей парой для тебя может быть лишь тот, кто обладает золотом. В таком случае может ли быть тебе парой тот, у кого есть «холодный аромат», если у тебя нет «теплого аромата»?

Как только Бао-юй услышал это, он засмеялся:

– Ты только что просила прощения, а начинаешь опять язвить!

И он снова протянул руки с намерением схватить Дай-юй.

– Дорогой брат, я больше не буду! – взмолилась Дай-юй.

– Ладно, – ответил Бао-юй, – только сначала дай понюхать твой рукав.

Бао-юй схватил ее руки и стал нюхать.

– Тебе уже пора! – вдруг заявила Дай-юй и торопливо отдернула руку.

– Я и сам хотел бы уйти, да не могу, – проговорил Бао-юй. – Давай лучше еще немного полежим.

Он снова лег. Дай-юй легла рядом и закрыла лицо платочком. Бао-юй рассказал ей подряд несколько выдуманных историй, но Дай-юй словно ничего не слышала.

Тогда Бао-юй принялся расспрашивать ее, сколько ей было лет, когда она приехала в столицу, какие живописные пейзажи ей приходилось видеть дорогой, какие памятники старины имеются в Янчжоу, каковы обычаи у тамошнего населения. Дай-юй не отвечала. Бао-юй испуганно подумал: «Если она уснет, непременно заболеет», – поэтому он громко окликнул ее:

– Ай-я-я! Я слышал недавно, что у вас в Янчжоу в ямыне произошла удивительная история. Ты знаешь о ней?

Серьезный тон Бао-юя и строгое выражение его лица ввели Дай-юй в заблуждение, она решила, что Бао-юй собирается рассказать ей о чем-то серьезном, и поэтому спросила:

– Какая история?

Услышав, что она заговорила, Бао-юй подавил улыбку и начал плести все, что приходило ему в голову:

– В Янчжоу есть гора, которая называется Дай, а в этой горе – пещера, называющаяся Линь.

– Ты уж не ври! – рассмеялась Дай-юй. – О такой горе я никогда не слышала!

– Ведь в Поднебесной много рек и гор – откуда ты можешь знать все? – возразил Бао-юй. – Погоди, я договорю до конца, тогда высказывай свои замечания.

– Продолжай, – махнула рукой Дай-юй.

Бао-юй снова начал выдумывать:

– В пещере Линь жили оборотни крыс. Однажды, в седьмой день последнего месяца года, царь крыс поднялся на трон и стал держать совет. «Завтра восьмое число[84], – сказал он, – и все варят рис к празднику. В наших пещерах не хватает фруктов, и мы должны, воспользовавшись случаем, натаскать их». С этими словами царь крыс вытащил властную стрелу[85] и послал одного способного крысенка на разведку. Вскоре крысенок возвратился и доложил: «Я побывал везде и увидел, что больше всего фруктов и зерна собрано в храме, который находится у подножия горы». Царь крыс спросил у него: «Сколько там сортов фруктов? И сколько сортов зерна?» – «Риса и бобов там собраны полные амбары, – отвечал крысенок. – А фрукты и овощи пяти сортов – красные финики, каштаны, земляной орех, водяной орех и ароматный батат». Царь крыс обрадовался, снова вынул властную стрелу и спросил: «Кто пойдет воровать рис?» Тотчас же вызвалась одна из крыс. «Кто пойдет воровать бобы?» – снова спросил царь, вытаскивая еще одну стрелу. Вызвалась другая крыса. Дальше получили приказания остальные. Оставался лишь ароматный батат. Царь крыс вытащил новую стрелу и спросил: «Ну а кто пойдет красть ароматный батат?» И тут же увидел, как вперед выбежал маленький тощий крысенок: «Я пойду».

Царь и все остальные крысы опасались, что он неопытен, труслив и слаб, и не хотели отпускать его. Но крысенок сказал: «Пусть я молод и слаб телом, зато владею могущественными заклинаниями, на язык остер и находчивости у меня достаточно. Я могу украсть лучше, чем все другие!»

«Неужели ты искуснее их?» – с недоверием спрашивали крысы. «А я не буду красть так, как они, – заявил крысенок. – Стоит мне встряхнуться, как я превращусь в клубень батата и подкачусь к куче батата так, что люди меня не заметят. Потом я начну постепенно перетаскивать батат, пока не перетаскаю всю кучу. Разве это не лучше, чем воровать или брать силой?»

Услышав это, крысы сказали: «Все это хорошо, но как ты сможешь превратиться в батат? Покажи нам сначала, а мы посмотрим». Крысенок засмеялся: «Это очень просто, смотрите». Он встряхнулся и тут же превратился в прелестную маленькую барышню. Крысы зашумели: «Нет, не годится! Ведь ты обещал, что превратишься в батат, почему же ты стал барышней?»

Крысенок снова встряхнулся, принял прежний вид и сказал:

«Оказывается, вы неопытны! Только и знаете «ароматный батат». Вам и невдомек, что настоящая ароматная яшма[86] – это дочь сборщика соляного налога господина Линя!»

При этих словах Дай-юй повернулась и привстала.

– Ох и задам же я тебе, болтуну! – воскликнула она. – Ты надо мной смеешься!

Дай-юй надулась, и Бао-юй стал просить у нее прощения.

– Милая сестрица, извини меня! Я больше не буду! Чудесный аромат, который исходил от тебя, напомнил мне это древнее предание.

– Посмеялся надо мной, а теперь уверяешь, что это древнее предание! – возмутилась Дай-юй.

Не успела она произнести эти слова, как на пороге появилась Бао-чай и со смехом спросила:

– Кто это здесь рассказывает древние предания?

– Погляди сама! – ответила Дай-юй. – Кто же может быть другой? Он просто надо мной поиздевался, а ссылается на древние предания!

– Ах, так это брат Бао-юй! – воскликнула Бао-чай. – Тому, что он знает древние предания, я не удивляюсь! Жаль только, что, когда этими преданиями необходимо воспользоваться, они вылетают у него из головы. Позавчера ему нужно было вспомнить стихотворение «Листья банана», которое известно каждому. Но он так и не вспомнил. Он даже вспотел, хотя остальные дрожали от холода. Значит, сейчас у него вновь появилась память!

– Амитофо! – воскликнула Дай-юй. – Спасибо, сестрица! Ты всегда находишь, чем ему ответить! И ответы у тебя меткие.

Неожиданно в комнате Бао-юя послышался какой-то шум. Кто хочет знать, что там произошло, пусть прочтет следующую главу.

Глава двадцатая, из которой читатель узнает о том, как Ван Си-фын бранила завистливого Цзя Хуаня и как Линь Дай-юй посмеивалась над картавой Сян-юнь

В то время, как Бао-юй в комнате Дай-юй рассказывал историю о крысах-оборотнях, неожиданно вошла Бао-чай и стала насмехаться над Бао-юем, который во время праздника фонарей никак не мог вспомнить выражение «зеленый воск». Между братом и сестрами завязалась веселая шутливая беседа.

Бао-юй опасался, что, если Дай-юй сразу после обеда заснет, ночью ей будет нехорошо, но, на его счастье, появилась Бао-чай. Они втроем шутили, смеялись, и сонливость Дай-юй будто рукой сняло. Лишь после этого Бао-юй успокоился.

Но вдруг послышался какой-то шум в комнате Бао-юя, и все сразу навострили уши.

– Это твоя кормилица ссорится с Си-жэнь, – с улыбкой сказала Дай-юй. – Си-жэнь относится к ней со снисхождением, а мамка Ли сердится и всякий раз старается поучать ее. Эта старуха не в своем уме!

Бао-юй хотел бежать к себе, но Бао-чай удержала его за руку:

– Не стоит портить отношения с кормилицей. Уступи ей! Она уже совсем стара и выжила из ума.

– Я это давно знаю! – сказал Бао-юй и вышел.

В своей комнате он увидел мамку Ли, которая стояла, опираясь на клюку, и ругала Си-жэнь:

– Бесстыжая девка ты! Ведь я из тебя сделала человека! А сейчас, когда я пришла, ты заважничала, развалилась на кане и на меня никакого внимания не обращаешь. Только и думаешь, как бы своей лестью опутать Бао-юя, а он тебя слушает и тоже не признает меня! Ведь ты всего лишь служанка, которую купили за несколько лян серебра! Как ты смеешь безобразничать в таком доме! Выгнать тебя отсюда нужно или выдать замуж за какого-нибудь малого – тогда мы посмотрим, сможешь ли ты, как оборотень, обольщать людей!

Си-жэнь сначала подумала, что мамка Ли сердится лишь потому, что она лежит и не встала при ее появлении, поэтому ей ничего не оставалось, как возразить:

– Я заболела, пот меня прошиб. Я закрылась с головой и даже не заметила, как вы пришли.

Но когда она услышала, что мамка Ли говорит, будто она обольщает Бао-юя и что ее надо выдать замуж, Си-жэнь смутилась, обиделась и, не выдержав, заплакала.

Хотя Бао-юй слышал этот разговор, он не знал, как поступить. Он решил вступиться за Си-жэнь и сказал мамке Ли, что Си-жэнь заболела и только что приняла лекарство.

– Если не веришь, – добавил он, – можешь спросить у других служанок.

Услышав эти слова, мамка Ли снова вышла из себя.

– Ты только и признаешь эту лису – где уж тебе считаться со мной? – напустилась она на Бао-юя. – К кому ты посылаешь меня спрашивать? Кто из них не потворствует тебе? И кто из них не подчиняется Си-жэнь? Знаю я все эти штучки! Вот отведу тебя к бабушке да к матушке и расскажу им, что здесь творится! Я тебя своей грудью выкормила, а теперь, когда ты вырос, мне даже чашку молока выпить нельзя? Разрешаешь своим служанкам перечить мне! Выгнать меня хочешь?

Мамка Ли заплакала. Но в этот момент вошли Бао-чай и Дай-юй, которые принялись ее уговаривать.

– Тетушка, будьте к ним великодушнее!

Увидев девочек, мамка Ли стала жаловаться, что ее обидели, не преминув упомянуть о том, как когда-то из-за чашки чая выгнали Цянь-сюэ и как она накануне выпила молоко.

В это время Фын-цзе находилась в верхней комнате, где подсчитывала доходы и расходы. Услышав шум, она сразу поняла, что мамка Ли опять чем-то недовольна, вдобавок она сегодня проигралась, ищет, на ком бы сорвать свой гнев, поэтому и решила побранить служанок Бао-юя.

Фын-цзе спустилась вниз, взяла мамку Ли за руку и сказала:

– Не сердитесь, нянюшка! После большого праздника старая госпожа только приходит в себя. Вы уже пожилой человек, и не пристало вам ругаться с этими девчонками, в то время как вы должны их наставлять! Неужели вы подняли здесь шум, чтобы рассердить старую госпожу? Скажите мне, кто вас обидел, и я накажу его. А сейчас пойдемте со мной: я угощу вас жареным фазаном, и мы выпьем вина.

Она увлекла мамку Ли, попутно приказывая Фын-эр:

– Возьми нянину палку и подай платок, чтобы вытереть слезы.

Мамка Ли, не чуя под собой ног, поспешила за Фын-цзе, приговаривая:

– На что мне моя старая жизнь! Пусть я вспылила, нарушила правила приличия и устроила скандал, пусть меня назовут бессовестной, но все же это лучше, чем быть козлом отпущения у этих потаскушек.

Бао-чай и Дай-юй были очень довольны вмешательством Фын-цзе, они захлопали в ладоши и с восторгом воскликнули:

– Спасибо ей за то, что она налетела, как ветер, и увела с собой эту старуху!

Бао-юй покачал головой и вздохнул:

– Никак не пойму, почему обижают слабых! Кто из девушек ее обидел, что она всю вину свалила на Си-жэнь?

Не успел он произнести эти слова, как Цин-вэнь, стоявшая рядом, перебила его:

– Никто из нас еще с ума не сошел! Зачем нам обижать ее? А кто ее обидел, пусть сам и отвечает! Впутывать других незачем!

Си-жэнь со слезами на глазах сказала Бао-юю:

– Твою старую кормилицу из-за меня обидели, а сейчас ты обижаешь других! Разве недостаточно, что я расстроена? Зачем ты еще других впутываешь?

Видя, что она и без того плохо себя чувствует да еще расстроилась, Бао-юй смирил свой гнев и стал уговаривать Си-жэнь отдохнуть и поспать. А когда он заметил, что Си-жэнь вся горит, он отказался уйти и остался в комнате, чтобы присматривать за ней. Он прилег рядом и стал утешать ее:

– Лечись и не думай о пустяках!

– Если б я сердилась из-за всякой ерунды, – с холодной усмешкой возразила Си-жэнь, – разве я могла бы прожить в вашем доме хоть минуту? Как же здесь жить, если каждый день происходят такие скандалы? Но если ты из-за меня будешь обижать людей, они это запомнят, и случись мне в чем-либо провиниться, все хорошее, что я сделала, они представят в дурном свете. А к чему это мне?

Из глаз ее снова покатились слезы. Но, боясь, как бы Бао-юй не разволновался, она пересилила себя и сдержалась.

Вскоре служанка, выполнявшая разные поручения, принесла лекарство второго настоя. Так как Си-жэнь уже пропотела, Бао-юй не велел ей вставать, а сам подал ей лекарство и заставил выпить. После этого он приказал служанкам постелить для Си-жэнь постель на кане.

Си-жэнь сказала Бао-юю:

– Не знаю, хочешь ли ты обедать. Но все же пойди к бабушке, посиди с ней, поиграй с барышнями, а потом придешь. Я хочу побыть одна.

Бао-юй поглядел, как она вынула из волос шпильки, сняла кольца и легла. Тогда он встал и отправился в покои матушки Цзя.

После обеда матушка Цзя выразила желание поиграть в кости с несколькими старыми мамками и няньками, а Бао-юй, помня о Си-жэнь, возвратился к себе в комнату. Си-жэнь спала глубоким сном. Ему и самому захотелось спать, но он не лег, потому что время еще было раннее.

Служанки Цин-вэнь, Ци-ся, Цю-вэнь и Би-хэнь захотели развлечься и отправились к Юань-ян и Ху-по. В передней сидела одна Шэ-юэ. Увидев, что от нечего делать она бросает игральные кости, Бао-юй с улыбкой спросил:

– Почему ты не пошла с ними?

– У меня нет денег, – ответила Шэ-юэ.

– Под кроватью лежит целая куча денег, – возразил Бао-юй, – неужели тебе не хватит на игру?

– Все уйдут веселиться, а кто будет присматривать за комнатами? – спросила Шэ-юэ. – Ведь Си-жэнь заболела, а в доме горят лампы, топятся печи. Старые служанки за день и без того с ног сбились, надо дать им отдохнуть. А девочки тоже устали, пусть немного развлекутся. Вот я и осталась здесь.

Бао-юю показалось, что перед ним еще одна Си-жэнь. Он остался очень доволен и улыбнулся:

– Можешь идти, я сам здесь посижу!

– Тогда мне тем более нельзя уходить, – возразила Шэ-юэ. – Чем плохо, если мы вместе посидим и поговорим?

– О чем? – спросил Бао-юй – Мне кажется, это будет неинтересно! Да, кстати, ты утром говорила, что у тебя в голове чешется. Делать нечего, давай расчешу тебе волосы.

– Что ж, давай, – согласилась Шэ-юэ.

Она принесла шкатулку с туалетными принадлежностями, зеркало, вынула шпильки и распустила волосы. Бао-юй взял гребень и начал расчесывать. Но едва он успел провести гребнем два-три раза, как на пороге появилась запыхавшаяся Цин-вэнь, которая прибежала за деньгами. Увидев Шэ-юэ и Бао-юя вдвоем, она усмехнулась:

– Ах, вот оно что! Еще не успели обменяться кубками, а уже до волос добрались!

– Иди, я и тебя причешу! – со смехом сказал Бао-юй.

– Такого великого счастья я не заслужила! – с иронией возразила Цин-вэнь.

Она схватила деньги и выбежала из комнаты.

Шэ-юэ сидела напротив зеркала, Бао-юй стоял позади нее, они в зеркале смотрели друг на друга и улыбались.

– Во всем доме она самая болтливая, – заметил Бао-юй.

Шэ-юэ, обращаясь к зеркалу, предостерегающим жестом остановила Бао-юя. В этот момент дверная занавеска распахнулась, и с шумом вбежала Цин-вэнь.

– Это я болтливая? – спросила она. – Ну-ка выясним!

– Иди, куда надо, – со смехом сказала Шэ-юэ. – Чего привязалась?

– Защищаешь его! – засмеялась Цин-вэнь. – Вы меня не морочьте! Думаете, я ничего не понимаю? Вот погодите, отыграюсь, потом и с вами рассчитаюсь!

С этими словами она покинула комнату.

Расчесав Шэ-юэ волосы, Бао-юй приказал ей постелить ему постель, так как не желал тревожить Си-жэнь. За всю ночь ничего примечательного больше не случилось.

На следующее утро Си-жэнь, которая за ночь хорошо пропотела, почувствовала себя лучше и съела немного рисового отвара. Только тогда Бао-юй успокоился и после завтрака отправился навестить тетушку Сюэ.

Это было в первом месяце. Занятия в школе прекратились, женщины в этот период не занимались вышиванием, и свободного времени у всех было хоть отбавляй. Вследствие этого Цзя Хуань захотел развлечься. Однажды, выйдя из дому, он увидел Бао-чай, Сян-лин и Ин-эр, которые играли в облавные шашки, и решил поиграть с ними.

Бао-чай всегда относилась к Цзя Хуаню так же искренне, как и к Бао-юю. И сейчас, когда он захотел поиграть в шашки, она уступила ему место. Каждый ставил по десять монет.

Первую партию Цзя Хуань выиграл и был очень доволен. Но, проиграв затем несколько партий подряд, он начал горячиться. В последней партии он сам должен был метать кости. Если б он набрал семь очков или шесть, он выиграл бы, но стоило набрать три очка, и он проиграл бы. Он взял кости и с ожесточением бросил их на стол. Одна кость легла тут же, на ней было два очка, другая покатилась далеко в сторону.

– Одно очко! Одно! – закричала Ин-эр и захлопала в ладоши.

Цзя Хуань вытаращил глаза и закричал:

– Шесть! Семь! Восемь!

Но кость неожиданно еще раз повернулась, и наверху оказалась единица. Цзя Хуань быстро подхватил кость и хотел взять деньги, заявив, что было четыре очка.

– Я сама видела, что было одно очко! – запротестовала Ин-эр.

Заметив, что Цзя Хуань рассердился, Бао-чай сделала Ин-эр глазами знак замолчать и сказала:

– Ты уже взрослая, а нарушаешь правила! Неужели господа станут тебя обманывать? Значит, ты не отдаешь деньги?

Ин-эр в душе преисполнилась обидой, но своей барышне не осмелилась возражать, и ей ничего не оставалось, как отдать деньги.

– А еще господа! – пробормотала она. – На эти гроши даже я не позарилась бы! Как-то недавно мы играли со вторым господином Бао-юем, он проиграл больше и не стал сердиться. А когда все оставшиеся у него деньги растащили служанки, он только посмеялся…

Бао-чай прикрикнула на нее, не дав договорить до конца.

– Куда мне до Бао-юя? – произнес Цзя Хуань и заплакал. – Вы все его боитесь, стараетесь ему угодить, а меня все обижают, потому что я не сын госпожи.

– Дорогой братец, не говори так, а то над тобой будут смеяться, – стала уговаривать его Бао-чай и затем снова сделала выговор Ин-эр.

В это время пришел Бао-юй и удивленно спросил:

– Что здесь произошло?

Цзя Хуань не осмелился произнести ни слова. Бао-чай хорошо знала нравы семьи Цзя, где было принято, чтобы младшие братья боялись старших, но ей было неизвестно, что Бао-юй не любил, когда его боялись.

«У всех есть родители, которые занимаются воспитанием своих детей, – думал Бао-юй, – с какой стати я должен вмешиваться? Ведь это только может вызвать неприязнь ко мне. К тому же я принадлежу к прямой ветви рода, а он – сын наложницы. Если я стану относиться к нему как к младшему, люди будут сплетничать, да и неизвестно еще, смогу ли я держать его в руках?»

Была у него в голове еще и другая, странная мысль. Вы представляете себе, какая? Воспитываясь с малых лет в среде сестер, среди которых родными ему были Юань-чунь и Тань-чунь, а двоюродными Ин-чунь и Си-чунь, а также родственниц, к которым принадлежали Ши Сян-юнь, Линь Дай-юй и Сюэ Бао-чай, он считал, что все девушки являются олицетворением кроткости, а мужчины – грязные твари, и их судьба была для него совершенно безразличной. И только следуя заветам великого мудреца[87], он не осмеливался нарушать правила взаимоотношений с родителями, дядями, братьями. Но себя он не считал мужчиной и не думал о том, что сам должен служить примером для младших братьев. Вот почему Цзя Хуань и другие младшие братья не очень боялись его, но тем не менее старались ему уступать, чтобы не вызвать недовольства матушки Цзя.

И вот сейчас Бао-чай испугалась, как бы Бао-юй не стал поучать младшего брата, и поспешила выгородить Цзя Хуаня.

– Как можно плакать в такой праздник? – возмутился Бао-юй. – Если здесь плохо, иди играть в другое место. Ты каждый день учишься и заучился до одури! Если тебе одна вещь не нравится, найдется другая получше, брось эту и бери ту. Неужели вещь станет лучше, если над ней поплакать? Ведь ты же хотел развлечься, а вместо этого сам себя расстраиваешь. И все еще не уходишь.

Цзя Хуаню пришлось удалиться.

Мать Цзя Хуаня – наложница Чжао, увидев своего сына в таком состоянии, спросила:

– Где тебя обидели?

– Я играл с сестрой Бао-чай, – стал жаловаться Цзя Хуань, – а Ин-эр меня обидела да еще деньги отняла. Потом пришел брат Бао-юй и прогнал меня.

– Кто тебе велел ходить к ним играть? – принялась бранить сына наложница. – Бесстыжая тварь! Неужели ты не мог найти другого места для игры? Зачем лез к ним?

Во время этого разговора мимо окна проходила Фын-цзе. Она услышала слова наложницы Чжао и, подойдя к окну, спросила:

– Что это у вас такое происходит на Новый год? Если мальчишка набедокурил, поучи его – зачем же ругаться? Ведь у него есть отец, да и госпожа за ним присматривает, и если он сделал что-нибудь нехорошее, пусть старшие его накажут. Он сын нашего господина, и есть кому поучить его – а тебе зачем вмешиваться? Братец Цзя Хуань, выходи скорее, пойдем ко мне играть!

Цзя Хуань всегда боялся Фын-цзе больше, чем госпожи Ван, поэтому, едва она его позвала, он сразу выбежал из комнаты. Наложница Чжао не осмелилась ни слова возразить Фын-цзе.

– И ты тоже мямля! – стала выговаривать мальчику Фын-цзе. – Постоянно тебе говорят: ешь, пей, играй с братьями, сестрами и тетками, которые тебе нравятся. Ты же слушаешь не меня, а тех, кто тебя учит обманывать и мошенничать. Вместо того чтобы держаться с достоинством, как подобает господину, ты ведешь себя как слуга и еще упрекаешь других, что они к тебе относятся несправедливо. Проиграл несколько монет и раскис! Сколько ты проиграл?

– Сто или двести монет, – ответил Цзя Хуань.

– Эх ты! – снова напустилась на него Фын-цзе. – Еще господином называешься! Проиграл каких-то две сотни монет, а ведешь себя так безобразно!

Затем она повернулась и приказала:

– Фын-эр, принеси связку монет! Там во внутренних комнатах играют барышни, отведи к ним Цзя Хуаня! – И затем, снова обратившись к Цзя Хуаню, добавила: – Смотри, если еще будешь так себя вести, я сама тебя хорошенько отколочу, а потом велю передать учителю, чтоб он с тебя шкуру спустил! Твой старший брат точит на тебя зубы, и если бы я не заступалась, он давно пнул бы тебя ногой в живот так, что кишки вылезли бы! Уходи! – крикнула она.

Цзя Хуань почтительно кивнул, взял деньги у Фын-эр и отправился играть с Ин-чунь и другими сестрами. Но это не имеет прямого отношения к повествованию.

Когда Бао-юй шутил и смеялся с Бао-чай, в комнату неожиданно вошла служанка и доложила:

– Приехала барышня Ши Сян-юнь.

Бао-юй сразу же хотел пойти к ней, но Бао-чай с улыбкой остановила его:

– Погоди немного, пойдем вместе!

Она спустилась с кана, и они с Бао-юем отправились в комнаты матушки Цзя.

Ши Сян-юнь уже была там. При появлении Бао-юя и Бао-чай она торопливо встала и спросила, как они поживают.

– Откуда ты явился? – спросила у Бао-юя находившаяся тут же Дай-юй.

– От старшей сестры Бао-чай, – ответил Бао-юй.

– Вот я и говорю, что если тебя не привязать, ты все время будешь там! – с холодной усмешкой произнесла Дай-юй.

– Значит, по-твоему, я должен играть только с тобой и развлекать только тебя? – возразил Бао-юй. – Стоило мне зайти к ней, ты уже проявляешь недовольство.

– Этого еще не хватало! – воскликнула Дай-юй. – Какое мне дело, куда ты ходишь? И я вовсе не заставляю тебя развлекать меня – можешь хоть совсем не обращать на меня внимания!

Она рассердилась и побежала к себе в комнату. Бао-юй бросился за ней следом и спросил:

– Что это ты опять ни с того, ни с сего рассердилась? Если я даже сказал что-нибудь лишнее, все равно ты могла бы посидеть немного и поговорить с другими.

– Что ты командуешь! – вспылила Дай-юй.

– Я не командую, – проговорил Бао-юй, – но когда ты сердишься, ты вредишь только своему здоровью.

– Пусть я сама причиняю себе вред, пусть даже умру – какое тебе дело? – крикнула Дай-юй.

– Зачем ты так говоришь? – укоризненно произнес Бао-юй. – Разве можно в новогодний праздник упоминать о смерти?

– Назло буду говорить! – заявила Дай-юй. – И сейчас возьму да и умру! А если ты смерти боишься, живи себе хоть сто лет!

– Если ты вечно будешь со мной ссориться, как тут бояться смерти? – с улыбкой сказал Бао-юй. – Наоборот, сам к ней будешь стремиться!

– Это верно! – поспешила вставить Дай-юй. – Чем все время ссориться, лучше уж сразу умереть!

– Я сказал, что лучше умереть мне, – возразил Бао-юй, – а к другим это не относится.

В это время пришла Бао-чай звать Бао-юя.

– Идем скорее, сестрица Ши Сян-юнь ожидает тебя.

Она увлекла его за собой. Дай-юй еще больше рассердилась и расстроилась, повернулась к окну и заплакала.

Прошло время, достаточное для того, чтобы выпить две чашки чая, когда Бао-юй снова вернулся в комнату. При его появлении Дай-юй еще громче зарыдала. Бао-юй остановился в нерешительности и стал подбирать ласковые слова, чтобы утешить ее, но едва он открыл рот, как, к его удивлению, Дай-юй сама заговорила:

– Ты зачем опять пришел? О жизни и смерти предоставь думать мне! У тебя сейчас и без меня есть с кем играть! Она и читать умеет, и стихи сочиняет, и поговорить может лучше меня. Она ведь обманом увела тебя отсюда, чтобы ты не сердился! Зачем ты вернулся?

Бао-юй приблизился к ней и тихо сказал:

– Ты такая умная, неужели ты не понимаешь, что «близкие родственники не должны заслонять собой дальних, новые друзья не должны вытеснять старых»? Я хоть и глуп, но эту истину понимаю. Мы с тобой близкие родственники, а Бао-чай приходится мне лишь двоюродной сестрой со стороны второй тетушки по материнской линии, и если говорить о родстве, она для меня более дальняя родственница, чем ты. Кроме того, ты приехала раньше ее, мы с тобой едим за одним столом, часто вместе спим, всегда вместе играем. Она же прибыла сюда только недавно – разве может она вытеснить тебя?

– Значит, я ее вытесняю? – возмутилась Дай-юй. – В кого же я превратилась? Я поступаю так, как подсказывают мне мои чувства!

– Но и у меня есть чувства! – перебил ее Бао-юй. – Неужели ты считаешься только со своими чувствами, а мои для тебя ничего не значат?

Дай-юй потупила голову и лишь после довольно продолжительного молчания произнесла:

– Ты всегда сердишься, когда чьи-нибудь поступки тебе не нравятся, а сам не замечаешь, сколько неприятностей доставляешь другим! Возьмем, к примеру, сегодняшнюю погоду: ведь холодно. Почему ты снял свой теплый плащ?

– Я был в нем! – улыбнулся Бао-юй. – Но когда я увидел, что ты раздражена, я тоже разозлился и сбросил его.

– Если ты простудишься, опять пойдут всякие разговоры, – со вздохом сказала Дай-юй.

В это время в комнату вошла Ши Сян-юнь и с улыбкой сказала:

– Милый блатец, сестлица Линь, вы всегда вместе, а я только что плиехала, и вы меня блосили.

– Ох уж эта картавая, до чего ж любит болтать! – засмеялась Дай-юй. – Не может выговорить «второй брат», а все «милый» да «милый»! Вот будем играть в облавные шашки, так ты, наверное, только и сможешь сказать: «Один, два, тли!»

– Привыкнешь так говорить и сама начнешь картавить! – засмеялся Бао-юй.

– Она никому не спустит! – улыбнулась Сян-юнь. – Только и умеет всех подкалывать. Она думает, что сама лучше всех, поэтому над каждым насмехается. Но я ей назову имя одного человека; если она и его сумеет высмеять или чем-нибудь поддеть, тогда я уступаю ей пелвенство.

Дай-юй спросила, кого она имеет в виду.

– Если ты сумеешь подметить недостатки сестлицы Бао-чай, – сказала Сян-юнь, – я буду считать тебя гелоиней.

– А я-то голову себе ломала, думала – кто же это! – усмехнулась Дай-юй. – Оказывается, она! Ну, куда уж мне состязаться с нею!

Не дослушав ее до конца, Бао-юй поспешил перевести разговор на другую тему.

– Мне с тобой, конечно, не славниться вовек! – продолжала между тем Сян-юнь. – Но я молю только об одном – чтобы у сестлицы Линь был калтавый муж, от котолого она всегда слышала бы: «ой», «люблю», «ой», «люблю»! Амитофо! Вооблажаю, как это было бы забавно!

Бао-юй рассмеялся, а Сян-юнь быстро повернулась и выбежала из комнаты.

Если вы хотите подробно узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава двадцать первая, из которой читатель узнает о том, как мудрая Си-жэнь нежными словами укоряла Бао-юя и как ловкая Пин-эр меткими ответами спасла Цзя Ляня от беды

Между тем Ши Сян-юнь со смехом выбежала из комнаты, опасаясь, что Дай-юй погонится за ней.

– Смотри, упадешь! – крикнул ей вслед Бао-юй. – Да разве она за тобой угонится?

Когда Дай-юй добежала до дверей, Бао-юй, стоя в проходе, широко расставил руки и задержал ее.

– Прости ее на этот раз! – попросил он.

– Не быть мне в живых, если я ее прощу! – воскликнула Дай-юй, отстраняя его руку.

Заметив, что Бао-юй загородил дверь, Сян-юнь решила, что теперь Дай-юй не сможет выйти, поэтому она остановилась и со смехом попросила:

– Милая Дай-юй, извини меня!

В это время к Сян-юнь сзади подошла Бао-чай и тоже засмеялась:

– Прошу вас не ссориться, хотя бы из уважения к Бао-юю.

– Не хочу! – запротестовала Дай-юй. – Вы все сговорились дразнить меня!

– Кто тебя дразнит? – примирительно сказал Бао-юй. – Разве она осмелилась бы что-нибудь сказать, если бы ты сама ее не задирала?

Пока все четверо пререкались между собой, не желая уступить друг другу, пришла служанка приглашать их к обеду. Лишь после этого они разошлись.

В тот день, когда настало время зажигать лампы, госпожа Ван, Ли Вань, Фын-цзе, Ин-чунь и Си-чунь отправились к матушке Цзя. Там они немного поболтали и разошлись спать. Сян-юнь ушла отдыхать в комнату Дай-юй. Бао-юй проводил их обеих. К себе он вернулся уже почти во время третьей стражи, и то лишь после неоднократных напоминаний Си-жэнь о том, что давно пора ложиться спать.

На следующее утро, едва рассвело, Бао-юй вскочил с постели, сунул ноги в комнатные туфли и побежал в комнату Дай-юй. Служанок Цзы-цзюань и Цуй-люй нигде не было видно, и в комнате находились только Дай-юй и Сян-юнь, которые еще спали. Дай-юй была укрыта стеганым шелковым одеялом абрикосового цвета. Сян-юнь была укрыта лишь наполовину, ее черные волосы разметались по подушке, а слегка изогнутые обнаженные белоснежные руки с золотыми браслетами покоились поверх розового шелкового одеяла.

– Даже спать не может спокойно! – с укоризной произнес Бао-юй. – Простудится, потом будет жаловаться, что под лопатками колет.

С этими словами он приблизился к кровати и осторожно укрыл Сян-юнь. В это время Дай-юй проснулась и почувствовала, что в комнате кто-то есть. «Наверное, Бао-юй!» – подумала она и повернулась, чтобы посмотреть.

– Зачем ты пришел так рано? – спросила она.

– Рано? – удивленно воскликнул Бао-юй. – Встань и взгляни, который час!

– Выйди, – попросила Дай-юй. – Дай нам встать.

Бао-юй прошел в прихожую. Дай-юй встала, разбудила Сян-юнь, и они торопливо оделись. Тогда Бао-юй вошел снова и уселся перед столиком, на котором стояло зеркало. Вошли Цзы-цзюань и Цуй-люй и стали помогать барышням умываться и причесываться.

Сян-юнь умылась, и Цуй-люй хотела выплеснуть оставшуюся воду, но Бао-юй удержал ее.

– Постой! – сказал он. – Я тоже заодно умоюсь, чтобы не тратить зря время и лишний раз не ходить к себе.

С этими словами он наклонился над тазом и плеснул себе на лицо две пригоршни воды. Цзы-цзюань подала ему ароматное мыло, но Бао-юй сказал:

– Не надо! В тазу достаточно пены.

Он плеснул еще две пригоршни и попросил полотенце.

– Опять ты взялся за глупости! – засмеялась Цуй-люй. Однако Бао-юй не обратил внимания на ее слова, попросил соль, почистил зубы и прополоскал рот. Покончив с умыванием, Бао-юй заметил, что Сян-юнь уже успела причесаться. Тогда он подошел к ней и с улыбкой сказал:

– Дорогая сестрица, причеши и меня!

– Не могу, – ответила Сян-юнь.

– Милая сестрица, а почему ты раньше меня причесывала? – засмеялся Бао-юй.

– Тепель я лазучилась.

– Тогда заплети мне хоть несколько косичек, – продолжал настаивать Бао-юй, – иначе не уйду.

Он так настойчиво упрашивал, что Сян-юнь в конце концов сдалась и причесала его.

Дома Бао-юй обычно не носил шапочку, и короткие волосы вокруг головы заплетал в маленькие косички, которые собирались на макушке в один пучок и заплетались в толстую косу, перевязанную красной лентой. Коса эта украшалась четырьмя жемчужинами и оканчивалась золотой подвеской. Заплетая косу, Сян-юнь сказала:

– Помню, у тебя было четыле одинаковых жемчужины, а сейчас только тли. Четвелтая не похожа на остальные. Куда девалась плежняя?

– Потерялась, – ответил Бао-юй.

– Опять куда-нибудь ходил, она у тебя выпала, а кто-то нашел, – высказала предположение Сян-юнь. – Посчастливилось кому-то.

– Это еще неизвестно! – перебила ее стоявшая рядом Дай-юй и холодно усмехнулась. – Потерял ли он или отдал кому-нибудь на украшения?

Бао-юй ничего не ответил.

По обе стороны зеркала стояли туалетные коробки, он взял одну из них и стал вертеть в руках. В коробке оказалась баночка с помадой. Бао-юй незаметно вытащил ее и хотел подкрасить себе губы, но заколебался, опасаясь, что Сян-юнь станет браниться. И как раз в тот момент, когда он пребывал в нерешительности, Сян-юнь, стоявшая у него за спиной, протянула руку через его плечо и так хлопнула Бао-юя по руке, что он уронил баночку с помадой.

– Ты все такой же! – воскликнула она. – И когда ты только оставишь свои повадки?

Едва она это произнесла, как на пороге появилась Си-жэнь. Бао-юй был уже умыт и причесан, и ей ничего не оставалось, как удалиться и заняться собственным туалетом. Вскоре к ней в комнату вошла Бао-чай и спросила:

– Куда ушел брат Бао-юй?

– Да туда же! – усмехнулась Си-жэнь. – Разве он станет сидеть дома?

Бао-чай сразу догадалась, где он. Си-жэнь тяжело вздохнула и добавила:

– Дружба с сестрами тоже должна иметь пределы – нельзя же днем и ночью болтать языком! Как его только ни убеждаешь, он все пропускает мимо ушей!

Услышав рассуждения Си-жэнь, Бао-чай про себя подумала:

«Я недооценивала эту служанку: судя по ее речам, она обладает кое-каким жизненным опытом».

Бао-чай присела на кан и не спеша завела беседу. Она начала выспрашивать Си-жэнь, сколько ей лет, откуда она родом. Она внимательно следила за речью и манерами Си-жэнь и проникалась все более глубоким уважением к ней.

Вскоре пришел Бао-юй, и Бао-чай поспешила удалиться.

– О чем это сестра Бао-чай так оживленно беседовала с тобой? – спросил Бао-юй, обращаясь к Си-жэнь. – Почему она так торопливо убежала при моем появлении?

Си-жэнь не ответила. Бао-юй повторил вопрос.

– Что ты у меня спрашиваешь? – не вытерпела наконец Си-жэнь. – Откуда я знаю ваши отношения!

Бао-юй удивленно взглянул на Си-жэнь и, заметив на лице ее необычное выражение, с улыбкой спросил:

– Почему ты опять рассердилась?

– Где уж мне сердиться? – усмехнулась Си-жэнь. – Но только прошу тебя больше ко мне не обращаться! Прислуживать тебе есть кому помимо меня, я тебе не нужна, так что лучше я уйду обратно к старой госпоже.

С этими словами она легла на кан и закрыла глаза. Изумленный Бао-юй не выдержал и стал просить прощения. Си-жэнь лежала с закрытыми глазами, словно не слыша его. Бао-юй растерялся, не зная что предпринять. В этот момент вошла Шэ-юэ, и он спросил у нее:

– Что случилось с сестрой Си-жэнь?

– Откуда я знаю? – ответила Шэ-юэ. – Сам подумай и поймешь.

Постояв еще немного в нерешительности, Бао-юй почувствовал себя неудобно.

– Не смотришь на меня – ну и ладно! – вскричал он. – Я тоже пойду спать!

Он спустился с кана, подошел к своей кровати и лег. Он лежал неподвижно и даже слегка похрапывал, и Си-жэнь решила, что он действительно уснул. Она потихоньку встала, взяла плащ и осторожно укрыла Бао-юя. Он недовольно забормотал и отбросил плащ, но по-прежнему лежал с закрытыми глазами, притворяясь спящим.

Си-жэнь догадалась, в чем дело, укоризненно покачала головой и с усмешкой сказала:

– Незачем сердиться. Отныне считай, что я немая. Больше никогда не скажу тебе ни слова. Согласен?

– А что такое я сделал? – приподнявшись на постели, спросил Бао-юй. – Опять ты меня упрекаешь? Что ж, упрекай! Но почему ты несколько минут назад не хотела со мной разговаривать? Когда я вошел, ты даже не взглянула в мою сторону и, рассерженная, легла на кан, а я не знаю – почему. А теперь ты говоришь, что я сержусь! Разве ты меня о чем-нибудь предупреждала?

– И ты все еще не понимаешь? – воскликнула Си-жэнь. – Ждешь, чтобы я тебе объяснила?

Пока они разговаривали, матушка Цзя прислала служанку звать Бао-юя к столу, и он отправился к бабушке. Наскоро съев чашку риса, Бао-юй поспешил вернуться в свою комнату. Си-жэнь спала на кане в прихожей, возле нее сидела Шэ-юэ и от нечего делать забавлялась игральными костями. Бао-юй прекрасно знал, что служанки связаны крепкой дружбой, и поэтому, даже не взглянув на Шэ-юэ, он отодвинул дверную занавеску и скрылся во внутренней комнате. Шэ-юэ вошла следом за ним, но Бао-юй вытолкал ее оттуда.

– Не смею вас тревожить! – насмешливо проговорил он.

Шэ-юэ, улыбаясь, вышла и послала к нему двух других служанок.

Бао-юй лег, взял книгу и углубился в чтение. Вдруг ему захотелось чаю. Он поднял голову и увидел возле себя двух девочек. Одна из них, которая на год или на два была старше другой, показалась ему привлекательной, и Бао-юй обратился к ней:

– В твоем имени случайно нет слога сян?[88]

– Меня зовут Хуэй-сян, – ответила та.

– А кто тебе дал такое имя?

– Меня сначала звали Юнь-сян, – пояснила служанка, – потом старшая сестра Си-жэнь переменила мне имя.

– Тебя бы следовало назвать Хуэй-ци[89], – раздраженно произнес Бао-юй, – и то это слишком мягко! А то «Хуэй-сян»!.. Сколько у тебя сестер?

– Четыре!

– Какая ты по старшинству?

– Четвертая.

– С завтрашнего дня пусть все тебя зовут – Сы-эр – Четвертая, – заключил Бао-юй. – Нечего выдумывать всякие Хуэй-сян, Лань-ци![90] Кто из вас достоин сравнения с подобными цветами? Не позорьте такие благозвучные имена!

С этими словами он приказал девочке налить чаю.

Си-жэнь и Шэ-юэ, находившиеся в передней и слышавшие этот разговор, зажимали руками рот, чтобы не расхохотаться.

Весь день Бао-юй не выходил из дому. Настроение у него было подавленное, и чтобы немного развлечься, он несколько раз принимался читать и писать. Никого из служанок он не впускал к себе и пользовался только услугами Сы-эр.

Сы-эр была хитра и, как только заметила, что Бао-юй охотно прибегает к ее услугам, пустила в ход всю свою ловкость и умение, чтобы завоевать его благосклонность.

За ужином Бао-юй выпил два кубка вина и немного повеселел. Если бы все шло как обычно, он бы непременно пошутил и побаловался с Си-жэнь и другими старшими служанками. Но сегодня он в одиночестве молча сидел возле горящей лампы, совершенно безучастный ко всему окружающему. Ему очень хотелось позвать служанок, однако он опасался, что они подумают, будто одержали над ним верх, возгордятся и начнут еще больше поучать его; а напускать на себя грозный вид хозяина и пугать их тоже казалось ему чересчур жестоким. Тем не менее он решил проявить упорство, желая показать служанкам, что, если даже они все умрут, он сумеет обойтись без них. При этой мысли всю его печаль как рукой сняло, и на смену пришло чувство радости и удовлетворения. Он приказал Сы-эр снять нагар со свечей и подогреть чай, а сам взял «Канон „Наньхуа“» и принялся перелистывать, пока не добрался до раздела «Вскрытие сумки», где говорилось:

«…поэтому откажись от людей, о которых говорят, будто они мудры и обладают знаниями, и крупный разбой прекратится; выбрось яшму и уничтожь жемчуг, и не станет мелких грабежей. Сожги верительные грамоты и разбей яшмовые печати, и люди станут простыми и бесхитростными; упраздни меры объема и сломай все весы, и люди перестанут спорить друг с другом; отмени в Поднебесной законы мудрецов, и люди смогут мирно разговаривать друг с другом.

Отбрось шесть музыкальных тонов, обрати в пепел свирели и гусли, заткни уши музыкантам, подобным древнему слепцу Куану, и только тогда народ Поднебесной будет хорошо слышать; уничтожь узоры, рассей пять основных цветов, ослепи зорких людей, подобных древнему Ли Чжу[91], и только тогда народ Поднебесной будет хорошо видеть; уничтожь наугольник и плотничью бечевку, выбрось циркули и угломеры, отруби пальцы искусным мастерам, подобным древнему Чую[92], и только тогда народ Поднебесной в полной мере проявит свое умение и сноровку…»

Дочитав до этого места Бао-юй, находившийся под влиянием вина, почувствовал безграничное блаженство. Он схватил кисть и торопливо набросал:

«…сожги Си-жэнь и прогони Шэ-юэ, и только тогда обитательницы женских покоев получат возможность увещевать других; изуродуй божественную красоту Бао-чай, обрати в ничто чудесную проницательность Дай-юй, уничтожь чувства и желания, и только тогда красота и уродство в женских покоях сравняются друг с другом.

Если все обитательницы женских покоев смогут заниматься увещеваниями, никогда не возникнет чувство отчуждения; если уничтожить божественную красоту, навсегда исчезнет чувство любви; если обратить в ничто чудесную проницательность, исчезнут разум и таланты.

Бао-чай, Дай-юй, Си-жэнь, Шэ-юэ – все они расставляют свои сети и прячутся в норы, вводят в заблуждение и влекут к гибели тех, кто населяет Поднебесную».

Бао-юй бросил кисть и опустился на кровать. Едва голова его коснулась подушки, как он уснул и проспал до самого утра.

Открыв глаза, Бао-юй увидел Си-жэнь, которая одетой спала поверх одеяла. Он не стал раздумывать над тем, что произошло накануне, разбудил ее и сказал:

– Разденься и укройся, а то можешь замерзнуть.

Си-жэнь давно заметила, что Бао-юй целыми днями балуется со своими сестрами, но она не решалась открыто убеждать его быть сдержаннее, так как это не дало бы никаких результатов. Она пыталась действовать ласками, осторожно предостерегать его в надежде на то, что пройдет немного времени и он исправится. Однако Бао-юй не исправлялся, и она ничего не могла с ним поделать. Дошло до того, что она даже потеряла сон. И сейчас, обнаружив перемену в поведении Бао-юя, она подумала, что он раскаивается, но решила делать вид, будто не замечает этого.

Так как она не отвечала, Бао-юй хотел сам раздеть ее. Но едва он расстегнул ей халат, как Си-жэнь оттолкнула его и застегнулась вновь. Бао-юй убрал руки и с улыбкой спросил:

– Скажи наконец, что с тобой произошло?

Си-жэнь молчала. Бао-юй еще несколько раз повторил вопрос.

– Ничего, – глядя на него в упор, промолвила Си-жэнь. – Раз уж встал, иди туда к ним умываться и причесываться. Да поскорее, а то можешь опоздать!

– Куда? – с недоумением спросил Бао-юй.

– Чего у меня спрашиваешь? Тебе виднее! – усмехнулась Си-жэнь. – Иди туда, где тебе больше нравится. Чем меньше мы будем соприкасаться друг с другом, тем меньше у нас будет споров, над которыми люди смеются. А если тебе и там надоест, здесь найдется какая-нибудь Сы-эр или У-эр, которая будет с удовольствием тебе прислуживать. Мы ведь всего-навсего «презренные твари», которые позорят благозвучные имена!

– Ты об этом не можешь никак забыть? – улыбнулся Бао-юй.

– Сто лет буду помнить! – заявила Си-жэнь. – Я не такая, как ты, ничего не пропускаю мимо ушей и не забываю утром того, что мне сказали накануне вечером!

Она была так прелестна в своем гневе, что Бао-юй не смог сдержать прилива чувств, схватил яшмовую шпильку для волос, лежавшую у изголовья, и разломил ее надвое.

– Если я еще хоть раз ослушаюсь тебя, пусть со мной будет то же самое, что с этой шпилькой, – торжественно обещал он.

Си-жэнь отобрала у него обломки шпильки и сказала:

– Зачем ты так рано встал? Будешь ты меня слушаться или нет – зависит только от тебя, но зачем так бурно выражать свои чувства!

– Да ты разве представляешь себе, как я волнуюсь? – воскликнул Бао-юй.

– Неужели ты понимаешь, что такое волнение? – с улыбкой спросила Си-жэнь. – А ты представляешь, что у меня на душе? Ну ладно, иди скорее умываться!

Они оба встали и принялись за утренний туалет.

Вскоре после того, как Бао-юй и Си-жэнь покинули комнату и поднялись наверх, вошла Дай-юй. Так как Бао-юя в комнате не было, она подошла к столу и машинально стала перелистывать книги. Когда она открыла Чжуан-цзы, в глаза ей бросилось место, накануне вечером дополненное Бао-юем. Прочитав его, Дай-юй и рассердилась, и рассмеялась. Не вытерпев, она схватила кисть и приписала в конце стихотворение:

Скажите мне, кто это сделал из кисти

без цели и смысла забаву?

Кто строки похитил из «Наньхуа цзина»,

Чжуан-цзы присвоивши славу?

Его не смущает, что он и себя-то

не смог разглядеть и познать,

Он даже решился дурными словами

порочить других для забавы!

Окончив писать, она поднялась наверх навестить матушку Цзя, а оттуда отправилась к госпоже Ван.

В это время заболела дочь Фын-цзе. В доме все забеспокоились, пригласили врача. Врач осмотрел девочку и сказал:

– Могу вам объявить, госпожа, дочь ваша заболела оспой.

– Она выздоровеет? – спросили у него госпожа Ван и Фын-цзе.

– Болезнь серьезная, – ответил врач, – но протекает благополучно, и опасности нет. Прежде всего необходимы шелковичные черви и хвост свиньи.

Фын-цзе тотчас же принялась хлопотать: она подмела комнаты, совершила жертвоприношения богине оспы, строго запретила домашним жарить на масле и сделала другие необходимые распоряжения. Пин-эр получила приказание перенести постель и одежду Цзя Ляня в отдельный домик, где он должен был жить во время болезни дочери. Служанки получили отрез красной материи на платья.

Прихожая была чисто убрана, и в ней разместились два врача, которые ухаживали за девочкой. В течение двенадцати дней никому не разрешалось входить в дом.

Цзя Ляню волей-неволей пришлось жить в своем внешнем кабинете. Фын-цзе, Пин-эр и госпожа Ван ежедневно приносили жертвы богине.

Живя отдельно от Фын-цзе, Цзя Лянь заскучал. После того как он две ночи проспал один, ему стало невмоготу, и он принялся размышлять, как бы удовлетворить свое желание.

В это время во дворце Жунго жил бесшабашный пьяница-повар по имени До Гуань. Это был тщедушный, трусливый и никчемный человек, за что ему дали прозвище «дурачок До». Года два назад родители взяли ему жену, которой в настоящее время исполнилось двадцать лет. Она обладала некоторой привлекательностью и отличалась легким поведением, или, как говорят, «любила срывать цветы и шевелить траву». «Дурачок До» сквозь пальцы смотрел на ее безобразия – было бы только вино, закуски да деньги, а все остальное пустяки. Поэтому во дворцах Нинго и Жунго все, кому было не лень, обладали его женой, и так как эта женщина была необычайно обольстительной и легкомысленной, ее прозвали «До гунян» – «Барышней для многих». Вот о ней-то и вспомнил сейчас Цзя Лянь.

Надо сказать, что Цзя Ляня при виде этой женщины давно уже одолевало желание, но он не решался домогаться ее, так как побаивался своей женушки, да и было ему неудобно перед слугами. «Барышня для многих» в свою очередь тоже питала определенные намерения насчет Цзя Ляня и ждала только удобного случая для их осуществления. И сейчас, когда Цзя Лянь переселился в свой кабинет, она, как бы от нечего делать, раза три-четыре забегала к нему.

Возбужденный до предела, Цзя Лянь был похож на голодную крысу. Ему оставалось только договориться с одним из доверенных слуг, пообещать ему денег, чтобы тот устроил свидание. Слуга охотно согласился, едва лишь услышал о деньгах. К тому же между слугой и этой женщиной существовала давняя связь, поэтому стоило ему сказать слово, как все было улажено.

В тот вечер, когда минуло время второй стражи, пьяный «дурачок До» валялся на кане и все в доме улеглись спать, Цзя Лянь тайком проскользнул на свидание.

Увидев женщину, Цзя Лянь потерял над собой власть. Он даже не стал изливаться в своих чувствах, а порывистыми движениями сбросил с себя халат и начал действовать.

Женщина эта обладала от природы удивительной особенностью: стоило мужчине прикоснуться к ней, как тело ее сразу расслаблялось и становилось мягким, как вата; а медовыми речами и изощренностью движений она превосходила гетеру. В эту минуту Цзя Лянь сожалел только о том, что не может целиком раствориться в ней.

Между тем женщина нарочно нашептывала ему на ухо:

– Твоя дочь больна, в доме приносят жертвы богине, и тебе следовало бы денька два воздержаться. Зачем ты оскверняешь свое тело? Уходи!

Стараясь изо всех сил, Цзя Лянь отвечал ей прерывающимся голосом:

– Какая там богиня! Моя богиня – ты!

Женщина стала еще больше изощряться, да и Цзя Лянь стремился показать, на что он способен.

Когда все было окончено, они принялись без конца клясться друг другу в любви и никак не могли расстаться. Отныне между ними установились самые близкие отношения.

Двенадцать дней пролетело незаметно. Да-цзе постепенно стала поправляться, и все приносили благодарственные жертвы небу и предкам, воскуривали благовония, согласно данному обету, принимали поздравления, раздавали подарки. Цзя Ляню снова пришлось перебраться в спальню. Но как только он встретился с Фын-цзе, то сразу почувствовал, как верна пословица: «Новая жена хуже старой, с которой долго не виделся»! Незачем рассказывать, каким ласкам и наслаждениям предавались они в ту ночь.

На следующее утро, когда Фын-цзе отправилась к матушке Цзя, Пин-эр занялась уборкой одежды и постели Цзя Ляня и неожиданно обнаружила в подушке прядь черных волос. Она сразу поняла, в чем дело, спрятала волосы в рукав и вошла в комнату, где находился Цзя Лянь.

– Что это такое? – осведомилась она, показывая ему волосы.

Смущенный Цзя Лянь бросился к ней, намереваясь отнять волосы, но Пин-эр попятилась к двери. Цзя Лянь настиг ее, повалил на кан и начал отнимать.

– Эх ты бессовестный! – засмеялась Пин-эр. – Ведь я их специально спрятала, чтобы никто не заметил, и пришла тебя спросить, а ты рассердился! Вот погоди, пожалуюсь твоей жене!

Цзя Лянь засмеялся и стал просить прощения:

– Извини, дорогая, я больше не буду!

Не успел он произнести эти слова, как послышался голос Фын-цзе. Цзя Лянь понял, что отнять волосы ему не удастся, но и отпускать Пин-эр нельзя было, и он только торопливо прошептал:

– Милая, не рассказывай ей!

Пин-эр встала с кана. В этот момент вошла Фын-цзе и приказала ей:

– Принеси шкатулку с образцами узоров, они понадобились старой госпоже.

Пин-эр кивнула и занялась поисками шкатулки. Фын-цзе, заметив Цзя Ляня, спросила у нее:

– Ты все вещи принесла из кабинета?

– Все, – ответила Пин-эр.

– Ничего не потерялось?

– Ничего. Я внимательно проверила.

– Может быть, нашла что-нибудь лишнее? – поинтересовалась Фын-цзе.

– Нет. Откуда может быть лишнее?

– В последние дни трудно было поддерживать порядок в доме, – улыбнулась Фын-цзе. – Кто-нибудь из друзей мог забыть платок или какое-нибудь кольцо.

Лицо Цзя Ляня, стоявшего за спиной Фын-цзе, от волнения пожелтело. Он бросал на Пин-эр умоляющие, полные отчаяния взгляды. Однако Пин-эр притворялась, что ничего не замечает, и, улыбаясь, говорила Фын-цзе:

– Вот удивительно! Ведь я подумала то же самое, что и вы, госпожа! Мне тоже показалось, что так может случиться, и я тщательно осмотрела все, но не обнаружила абсолютно ничего. Если вы, госпожа, не верите мне, можете поискать сами!

– Глупая ты! – засмеялась Фын-цзе. – Даже если у него что-нибудь и есть, разве он положит в такое место, где мы могли бы найти?

С этими словами она взяла из рук Пин-эр шкатулку с образцами узоров и вышла из комнаты. Пин-эр, коснувшись пальцами своего лица, как бы стыдя Цзя Ляня, покачала головой:

– Чем ты отблагодаришь меня за то, что я для тебя сделала? Отвечай!

На лице Цзя Ляня засияла радостная улыбка, он заключил Пин-эр в объятия, восклицая при этом:

– Ах ты моя милая, дорогая плутовка!..

Не выпуская из руки волосы, Пин-эр с улыбкой продолжала:

– Твоя судьба в моих руках! Будет между нами все хорошо – ладно! Плохо – сразу покажу!

– Спрячь получше, чтобы она не увидела! – умолял Цзя Лянь.

Разговаривая таким образом, Цзя Лянь улучил момент, когда внимание Пин-эр было ослаблено, выхватил у нее из рук волосы и с улыбкой проговорил:

– Все же нехорошо, если они будут находиться у тебя. Лучше я их сожгу, и делу конец.

С этими словами он сунул волосы за голенище своего сапога.

– Бессовестный! – сквозь зубы процедила Пин-эр. – «Перешел через реку, и мост за собой ломаешь»! Дождешься ты теперь, чтобы я из-за тебя стала лгать!

Она была так очаровательна и прелестна, что Цзя Лянь снова обнял ее и стал домогаться удовлетворения желания. Однако Пин-эр вырвалась и выбежала из комнаты.

– Распутная девка! – с ненавистью пробормотал ей вслед Цзя Лянь. – Зажжет в груди огонь, а сама убежит!

– А кто тебе велит загораться? – хихикнула в ответ Пин-эр. – Не все же время мне заботиться, чтоб тебе было хорошо! Ведь если твоя жена узнает, она меня не простит!

– Тебе нечего ее бояться! – возразил Цзя Лянь. – Разозлюсь как-нибудь и изобью эту бутыль уксуса[93] так, что на ней живого места не останется! Узнает она меня! Сторожит, как разбойника! Сама только и знает, что с мужчинами лясы точить, а мне с женщиной и поговорить нельзя! Стоит мне во время разговора приблизиться к женщине, у нее сразу рождаются подозрения, а сама с дядями и племянниками шутит и смеется! Больше не позволю ей встречаться ни с кем!

– Она права, что стережет тебя, – заметила Пин-эр, – а ты ревнуешь ее зря. Как она будет управлять хозяйством, если не завоюет расположения в доме? Ты же ведешь себя дурно, и не только она, даже я за тебя беспокоюсь!

– Э, ладно, хватит! – перебил ее Цзя Лянь. – У вас всегда так: все, что делаете вы, – хорошо; все, что делаю я, – плохо! Погодите, приберу я вас к рукам!

В это время во двор вошла Фын-цзе и, увидев стоящую под окном Пин-эр, спросила:

– Если вам нужно поговорить, почему не разговариваете в комнате? Зачем ты шумишь под окном?

– Она сама не знает! – сказал Цзя Лянь. – В комнате, наверное, тигр, который хочет ее сожрать!

– В доме никого нет, – ответила Пин-эр, обращаясь к Фын-цзе, – а мне одной что с ним делать?

– Вот и хорошо, если никто не мешает! – засмеялась Фын-цзе.

– Это вы мне, госпожа? – удивилась Пин-эр.

– Тебе, тебе! Кому же еще, – улыбнулась Фын-цзе.

– Лучше не заставляйте меня говорить вам неприятные вещи! – сердито оборвала ее Пин-эр и направилась прочь, даже не отодвинув для Фын-цзе занавеску на дверях.

Фын-цзе сама отодвинула занавеску и вошла в комнату.

– Эта девчонка совсем с ума сошла! – сказала она Цзя Ляню. – Дрянь, хочет, чтобы я ей подчинялась! Ну пусть бережет свою шкуру!

При этих словах Цзя Лянь повалился на кан, захлопал в ладоши и расхохотался:

– Не знал я, что Пин-эр такая отчаянная! Отныне придется мне слушаться ее!

– Это ты ее подстрекаешь! – напустилась на него Фын-цзе. – Я еще за все это с тобой рассчитаюсь!

– Вы между собой ссоритесь, а на мне злость срываете! – огрызнулся Цзя Лянь. – Довольно, мое дело сторона!

– Хотела бы я знать, куда ты от меня спрячешься! – насмешливо сказала Фын-цзе.

– Не беспокойся, убежище себе найду! – ответил Цзя Лянь и собрался уходить.

– Постой, мне надо с тобой посоветоваться, – остановила его Фын-цзе.

Если вам любопытно узнать, о чем она говорила с Цзя Лянем, прочтите следующую главу.

Глава двадцать вторая, в которой рассказывается о том, как, слушая буддийские псалмы, Бао-юй постиг учение созерцательной секты и как в сочиненных загадках Цзя Чжэн увидел дурное предзнаменование

Когда Цзя Лянь услышал, что Фын-цзе хочет с ним посоветоваться, он остановился и спросил у нее, в чем дело.

– Двадцать первого числа день рождения сестры Бао-чай, – сказала Фын-цзе. – Что бы ты по этому поводу предпринял?

– Откуда я знаю, что в таких случаях нужно? – возразил Цзя Лянь. – Неужели ты сама не можешь все устроить? Ведь ты всегда распоряжаешься устройством всяких празднеств и торжеств, и уже не раз устраивала празднования дня рождения для взрослых.

– Когда отмечается день рождения взрослого, существует твердо установленный порядок, – ответила Фын-цзе. – Но я не знаю, отнести сестру Бао-чай к взрослым или к детям. Вот я и хотела с тобой посоветоваться.

Цзя Лянь опустил голову, долго думал, затем произнес:

– Да у тебя никак память совсем отшибло! Ведь подобный случай уже был. Вспомни, как в прошлом году отмечали день рождения сестрицы Линь Дай-юй. Устрой все точно так же.

– Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? – усмехнулась Фын-цзе. – Точно так же представлялось это и мне. Но вчера старая госпожа стала расспрашивать, когда у кого день рождения и сколько кому лет, и я узнала, что сестре Бао-чай нынче исполняется пятнадцать. Конечно, она еще не взрослая, но скоро ей придет время отпускать прическу[94]. Поэтому старая госпожа сказала, что в нынешнем году день рождения Бао-чай следует устраивать не так, как в прошлом году устраивали для сестрицы Линь Дай-юй.

– Значит, устраивай роскошнее, – заключил Цзя Лянь.

– Я тоже так думаю, но просто хотела узнать твое мнение, – согласилась Фын-цзе. – Ведь если бы я это сделала сама, ты опять начал бы меня упрекать, что я не поставила тебя в известность.

– Ладно, ладно! – засмеялся Цзя Лянь. – Не расточай любезности! Делай все, что угодно, только не следи за каждым моим шагом.

С этими словами он покинул комнату. Но об этом мы рассказывать не будем.

Надо сказать, что Ши Сян-юнь, прожив два дня во дворце Жунго, захотела возвратиться домой.

– Ты бы подождала немного, – сказала ей матушка Цзя. – Вот отпразднуем день рождения сестры Бао-чай, посмотришь спектакль, а потом уедешь.

Сян-юнь ничего не могла возразить, и ей пришлось остаться. Она только послала служанку домой за двумя вышивками, которые недавно сделала, чтобы поднести их Бао-чай.

Следует заметить, что, когда Бао-чай поселилась во дворце Жунго, матушке Цзя сразу понравились скромность и сдержанность девушки, и поэтому, как только наступил день ее совершеннолетия, матушка Цзя позвала Фын-цзе, выдала ей двадцать лян серебра из своих сбережений и велела устроить празднество с угощениями и театральными представлениями.

Сделав над собой усилие, Фын-цзе улыбнулась и в шутку заметила:

– Когда бабушка устраивает празднование дня рождения детей, она может не скупиться в расходах, и кто посмеет ей перечить?! Какой же готовить пир? Если бабушке хочется, чтобы было шумно и весело, нечего и говорить, что ей придется потратить несколько лян из денег, которые у нее припрятаны. А сейчас? Вытащили какие-то залежалые двадцать лян и хотите на них устроить целый праздник! Не значит ли это, что вы собираетесь и нас заставить раскошелиться? Если бы вы действительно ничего не могли дать! А то ведь у вас от слитков золота и серебра сундуки ломятся! И вы еще у нас вымогаете деньги! Кто в нашей семье не приходится вам сыном либо дочерью? Неужели вы думаете, что только один Бао-юй будет провожать вас на гору Утайшань?[95] Вы, наверное, хотите все свои вещи ему одному оставить! Прислуживая вам, мы не всегда можем угодить, но все же не обижайте нас! Ну скажите, разве двадцати лян хватит на вино и на устройство театральных представлений?

Когда она высказалась, все присутствовавшие в комнате рассмеялись. Матушка Цзя улыбнулась:

– Вы только послушайте – до чего острый у нее язычок! Я тоже никогда за словом в карман не лезу, но все же мне не удается переговорить эту мартышку. Твоя свекровь не осмеливается с тобой связываться, так ты пришла со мной зубоскалить!

– Моя свекровь так же любит Бао-юя, как вы, – возразила Фын-цзе, – и мне некому жаловаться на свои обиды. А вы еще говорите, что я зубоскалю!

Эти слова вызвали улыбку удовольствия на лице старухи.

Вечером все собрались у матушки Цзя. После обычных расспросов о здоровье завязалась беседа. Женщины смеялись, шутили, а матушка Цзя, воспользовавшись случаем, стала расспрашивать Бао-чай, какие пьесы больше всего ей нравятся, какие она любит кушанья. Бао-чай прекрасно знала, что матушка Цзя, как пожилой человек, больше всего любит смотреть веселые пьесы, а из блюд предпочитает сладкие да такие, которые не приходится жевать, поэтому она называла все то, что нравилось старухе. Матушке Цзя это доставило огромное удовольствие. На следующий день она первая послала в подарок Бао-чай платья и разные безделушки. О том, как госпожа Ван, Фын-цзе, Дай-юй и другие последовали ее примеру – мы подробно рассказывать не будем.

И вот наступило двадцать первое число. Во внутреннем дворе дома матушки Цзя был сооружен помост для представлений и были заказаны новые пьесы на Куньшаньские и Иянские мотивы[96]. Во внутренних покоях матушки Цзя накрыли столы и разостлали циновки. В числе гостей не было ни одного чужого, присутствовали только одни домашние, за исключением тетушки Сюэ, Ши Сян-юнь и Бао-чай.

В этот день Бао-юй встал рано и, вспомнив о том, что уже давно не видался с Дай-юй, отправился навестить ее. Когда он вошел в ее комнату, Дай-юй лежала на кане.

– Пора завтракать, – с улыбкой сказал ей Бао-юй, – а то скоро начнется спектакль. Какой акт и из какой пьесы тебе больше всего нравится? Я для тебя закажу.

– Тогда тебе придется специально нанять труппу, я выберу все, что мне нравится, и пусть исполняют для меня одной, – с усмешкой сказала Дай-юй. – А сейчас не спрашивай об этом!

– Что же здесь невозможного? – улыбнулся Бао-юй. – Завтра найму артистов и велю им играть только для нас двоих.

С этими словами он взял Дай-юй за руку, стащил с кана и повел завтракать.

Перед началом спектакля матушка Цзя предоставила Бао-чай первой выбирать акты для постановки. Сначала Бао-чай отказывалась, но матушка Цзя настаивала, так что Бао-чай в конце концов согласилась и назвала один акт из пьесы «Путешествие на запад».

Матушке Цзя понравился ее выбор, и она предложила затем выбирать тетушке Сюэ. Видя, что ее дочь уже выбрала один акт, тетушка Сюэ отказалась. Тогда матушка Цзя предоставила право выбора Фын-цзе. Та не посмела ослушаться, и несмотря на то, что здесь присутствовали госпожа Син и госпожа Ван, и зная, что матушка Цзя больше всего любила веселые и оживленные пьесы, когда актеры от себя вставляли в текст шутки и реплики, Фын-цзе выбрала акт «Лю Эр закладывает одежду». Матушка Цзя еще больше обрадовалась и приказала Дай-юй назначить один акт по своему вкусу, но та уступила свою очередь госпоже Ван.

– Сегодня я устроила праздник для вас, – остановила ее матушка Цзя. – Так что думайте о себе, а на них не обращайте внимания. Стала бы я для них устраивать спектакли и угощения! Хватит того, что они даром смотрят спектакль, пьют и едят! Еще предоставлять им право выбирать, что ставить на сцене.

Все рассмеялись. Тогда Дай-юй выбрала один акт. Затем по одному акту выбрали Бао-юй, Ши Сян-юнь, Ин-чунь, Тань-чунь, Си-чунь и Ли Вань. Представление началось в том же порядке, в каком происходил выбор актов.

Когда наступило время садиться за стол, матушка Цзя приказала Бао-чай назначить еще один акт. Бао-чай назвала «Ворота горной кумирни».

– Почему тебе нравятся такие пьесы? – удивленно спросил у нее Бао-юй.

– Эх ты! – засмеялась Бао-чай. – Уже несколько лет смотришь пьесы, а до сих пор так и не знаешь, что эта пьеса и по своему стилю, и по постановке замечательна!

– Я никогда не любил шумных пьес, – возразил Бао-юй.

– Если ты утверждаешь, что этот акт шумный, значит совершенно не разбираешься в пьесах! – заявила Бао-чай. – Я тебе сейчас расскажу. Этот акт исполняется на северный мотив «Алые губки», и музыка к нему прекрасна – она напоминает звон надломленного металла. Да и стихотворный текст великолепен. А из арий этого акта самой лучшей считается исполняемая на мотив «Вьющаяся травка». Разве ты не знал об этом?

Выслушав Бао-чай, Бао-юй стал просить у нее прощения за свою неосведомленность.

– Извини меня, дорогая сестра! Может быть, ты прочтешь мне эту арию?

Бао-чай прочитала:

Тщетно пытаться

вытереть слезы героя:

Он расстается

с тем, кто живет на покое,

Кто, благодарный за милость,

Около лотоса-трона

простился навек с суетою.

Волею злобного рока

Снова разлука

приходит в мгновение ока.

Снова, приюта лишенный,

Цели не зная,

будет бродить одиноко.

«Где-нибудь шляпу и плащ травяной

для одиноких скитаний добуду;

С патрой[97] разбитой и в рваных туфлях

буду просить подаяние всюду».

Текст арии привел Бао-юя в восторг, он хлопнул себя по колену и стал вслух выражать восхищение, расхваливая Бао-чай за то, что она читала так много книг.

Слушая его, Дай-юй скривила губы:

– Ты бы немного потише! Лучше смотри пьесу! Еще не исполнили «Ворота горной кумирни», а ты уже начал «Изображать сумасшедшего»!

Сказано это было так метко, что даже Сян-юнь рассмеялась. После этого все продолжали смотреть спектакль и только к вечеру разошлись.

Из всей труппы матушке Цзя больше всего понравились две девочки-актрисы: первая исполняла роли молодых положительных героинь, вторая – роль комика. После окончания спектакля матушка Цзя велела привести девочек, внимательно оглядела их и поинтересовалась их возрастом. Оказалось, что той, которая играла роли молодых героинь, одиннадцать лет, другой – всего лишь девять. При виде их все присутствующие растроганно вздыхали. Матушка Цзя распорядилась угостить девочек мясными блюдами и фруктами и дать им в награду денег.

– Вы не заметили, это дитя в своем одеянии очень напоминает одну из здесь присутствующих? – улыбаясь, спросила Фын-цзе.

Бао-чай сразу догадалась, о ком идет речь, но не подала виду и только кивнула головой. Бао-юй тоже кивнул, но сказать ничего не осмелился.

– Я знаю! – вмешалась тогда Сян-юнь. – Она похожа на Линь Дай-юй!

Бао-юй бросил на Сян-юнь взгляд, полный немого укора.

– Девочка и в самом деле на нее похожа! – хором заявили все, внимательно всмотревшись. Вскоре после этого все разошлись отдыхать.

Вечером Сян-юнь, намеревавшаяся возвращаться домой, приказала Цуй-люй собрать вещи.

– Зачем так торопиться? – проговорила Цуй-люй. – Настанет время уезжать, тогда и соберу.

– Я уезжаю завтла утлом, – сказала, картавя, Сян-юнь. – Что мне здесь еще делать? Глядеть на кислые недлужелюбные физиономии?

Бао-юй, слышавший эти слова, подошел к ней и сказал:

– Дорогая сестрица, напрасно ты на меня обиделась. Сестрица Линь Дай-юй очень мнительна, это всем известно, поэтому никто не хотел высказываться из опасения ее огорчить. Кто же знал, что ты можешь поступить так неосторожно?! Я побоялся, что она обидится, поэтому посмотрел на тебя. Разве ты не обижаешь меня, выражая недовольство? Если б это был кто-нибудь другой, я не стал бы вмешиваться!

– Помолчи, все ясно! – оборвала его Сян-юнь. – Куда уж мне до Линь Дай-юй! Когда над ней смеются длугие – ничего, а мне нельзя. Конечно, я даже лазговаливать с ней недостойна: она ведь госпожа, а я – служанка!

– Я хотел тебе помочь, а оказался виноватым, – взволнованно произнес Бао-юй. – Но пусть я превращусь в прах и пусть десять тысяч людей топчут меня ногами, если я это сделал с дурными намерениями.

– Ты бы хоть в такой день не болтал глупостей! – сказала Сян-юнь. – А если тебе уж так хочется болтать чепуху, иди к той злючке; ей доставляет удовольствие насмехаться над людьми, и она умеет уплавляться с тобой. Не выводи меня из себя, не то мы повздолим!

С этими словами она, раздраженная, удалилась в покои матушки Цзя и легла спать.

Оставшись один, Бао-юй отправился к Дай-юй. Но едва он переступил порог ее комнаты, как Дай-юй бросилась на него, вытолкала вон и заперла дверь. Не понимая, в чем дело, Бао-юй подошел к окну и потихоньку позвал:

– Милая сестрица, дорогая сестра!..

Дай-юй не обращала на него никакого внимания. Бао-юй печально опустил голову и замолчал.

Цзы-цзюань прекрасно понимала все происходящее, но в такой момент вмешиваться не посмела.

Бао-юй продолжал стоять безмолвно. Дай-юй решила, что он ушел, и открыла дверь. Но тут она увидела, что Бао-юй стоит на прежнем месте, и ей неудобно было снова запирать дверь.

Бао-юй приблизился к ней.

– На все должны быть причины. Скажи мне, в чем дело, я на тебя не буду обижаться. Почему ты рассердилась?

– И ты еще спрашиваешь! – вскричала Дай-юй. – Я тоже не знаю почему. Вы всегда надо мной насмехаетесь! А сегодня сравнили меня с какой-то комедианткой!

– Я тебя не сравнивал ни с кем и не насмехался над тобой, – возразил Бао-юй, – почему ты обиделась на меня?

– Не хватало еще, чтобы и ты начал меня с кем-то сравнивать! – вспыхнула Дай-юй. – Может быть, и тебе хотелось надо мной посмеяться? А впрочем, то, что ты не сравнивал меня ни с кем и не насмехался надо мной, еще хуже, чем насмешки всех остальных!

Бао-юй молчал, не зная, что ответить.

– Но это еще можно простить, – продолжала бушевать Дай-юй. – А вот зачем ты подмигивал Сян-юнь? С какой целью ты это делал? Уж не потому ли, что она, играя со мной, унижает себя? Ведь она – знатная барышня, а я простая девчонка, и если она забавляется со мной, а я отвечаю ей, разве это не означает, что она себя умышленно унижает? Ты это имел в виду? Пусть у тебя были самые добрые намерения, но она все равно их не поняла и рассердилась. А ты, чтобы снискать ее расположение, заявил, что я капризна и своими поступками огорчаю других. Ты боишься, что она меня обидела, и я на нее сержусь! Какое тебе до этого дело? Даже если она меня обидела, это не имеет к тебе отношения!

Из слов сестры Бао-юй понял, что она подслушала его разговор с Сян-юнь. Он хотел примирить их, но сам оказался виноватым, точь-в-точь как он недавно читал в «Наньхуацзине»: «Умелый вечно трудится, умный постоянно печалится, только неспособный ни к чему не стремится, ест постную пищу, развлекается и плывет по течению, точно неуправляемая лодка». И далее: «Растущее на горе дерево само себя губит, родник сам себя истощает» и тому подобное. Поэтому, чем больше он думал, тем большая растерянность овладевала им.

«Если я сейчас не в состоянии поладить с ними, – говорил он сам себе, – что же будет дальше?»

Он не стал больше спорить с Дай-юй, повернулся и направился к себе.

Когда раздраженный Бао-юй удалился, Дай-юй еще больше рассердилась.

– Ну и пусть! – крикнула она. – Можешь больше не приходить и не разговаривать со мной!

Вернувшись к себе, Бао-юй лег на кровать. Он был совершенно подавлен. Си-жэнь знала причину этого, но не решалась сразу заговорить с ним и начала издалека:

– Наверное, будет еще несколько таких спектаклей, как сегодняшний, – с улыбкой сказала она. – Сестра Бао-чай теперь тоже должна устроить угощение.

– Какое мне дело до этого! – холодно усмехнулся Бао-юй.

Необычный тон Бао-юя удивил Си-жэнь.

– Что ты говоришь? – с улыбкой спросила она. – Сейчас праздник, все веселятся. Что с тобой?

– Какое мне дело до того, что девчонки и женщины веселятся! – огрызнулся Бао-юй.

– Все стараются ладить друг с другом, и было бы очень хорошо, если б и ты следовал этому примеру, – продолжала Си-жэнь.

– Что говорить! – воскликнул Бао-юй. – Они все связаны друг с другом какими-то отношениями, и только я «ныне не связан ничем, чуждый всему, брожу везде одиноко»!

Из глаз Бао-юя невольно покатились слезы. Си-жэнь замолчала.

Подумав над смыслом только что произнесенной фразы, Бао-юй встал, подошел к столику, взял кисть и написал гату:

Ты постигаешь – я постигаю,

Ум постигает – душа постигает,

Кто бытие и ничто постигает,

Тот, несомненно, и все постигает,

Если ж не скажешь, что он постигает,

Все же он твердой ногою ступает.

Бао-юй понимал смысл того, что написал, но опасался, что его не поймут другие, поэтому в конце гаты он приписал арию на мотив «Вьющаяся травка». Прочитав еще раз написанное, он словно почувствовал облегчение, вернулся в постель и уснул.

Между тем, когда Бао-юй ушел от Дай-юй, полный какой-то мрачной решимости, она под предлогом необходимости повидать Си-жэнь, пришла следом за ним.

– Он уже спит, – сообщила ей Си-жэнь.

Услышав это, Дай-юй собралась уходить.

– Подождите, барышня, – с улыбкой удержала ее Си-жэнь. – На столе лежит листок бумаги, поглядите, что на нем написано.

Она протянула Дай-юй только что написанную Бао-юем гату. Дай-юй прочла и сразу догадалась, что Бао-юй писал гату в приступе негодования. Ей хотелось смеяться, но она только вздохнула и сказала Си-жэнь:

– Это просто шутка, ничего серьезного здесь нет.

Она взяла листок и удалилась в свою комнату, а на следующее утро прочла гату Бао-чай и Сян-юнь. В ответ на это Бао-чай прочитала стихотворение:

Нет и тебя,

если меня нет на свете.

Следуешь тем —

будут непоняты эти.

Лучше бродить в четырех сторонах,

все забывая запреты.

Сколько встречал ты в безбрежности мира

радости, грусти, скорбей!

Скольких назвал бы в людской суете

близких, родных и друзей?

В прежние годы ты жил в суете,

что же тебя занимало?

Новое время пришло,

Вспомни прошедшее – все позади

и занимать перестало.

Окончив декламировать стихотворение, она еще раз прочла гату, а затем проговорила:

– Это я во всем виновата. Вчера я прочла ему одну арию, а он воспринял ее не так, как следовало. Слишком уж мудрены и заумны эти даосские книги, стоит их почитать, как сразу меняется настроение. Если у него действительно появились такие мысли, как он здесь излагает, то это не иначе как из-за той арии. Я всему главная виновница!

С этими словами она разорвала бумагу в клочки и, передавая их служанке, велела немедленно сжечь.

– Зря порвала, – заметила Дай-юй. – Надо было сначала поговорить с ним. Пойдемте, я уверена, что заставлю его отказаться от всех этих глупостей.

Они втроем пришли в комнату брата.

– Бао-юй, я хочу кое о чем спросить тебя, – первой начала Дай-юй. – Ведь самое дорогое – это драгоценный камень – «Бао», а самое твердое – это яшма – «юй». Теперь скажи, что есть у тебя дорогого? Что есть у тебя твердого?

Бао-юй растерялся и не знал, что ответить.

– Эх ты! – засмеялись девушки. – Сам такой глупый, а берешься толковать изречения мудрецов!

Сян-юнь захлопала в ладоши и воскликнула:

– Бао-юй плоиглал!..

– Вот ты говоришь, – продолжала между тем Дай-юй, – что

Если не скажешь, что он постигает,

Все же он твердой ногою ступает.

Это, конечно, хорошо, но только мне кажется, что мысль не закончена, и я бы добавила еще две строки:

Если же он и ногой не ступает,

Чистым он только тогда и бывает.

– В самом деле! – воскликнула Бао-чай. – А я только сейчас это поняла. Когда-то шестой глава южной даосской секты, по имени Хуэй-нэн, искал себе наставника и прибыл в Шаочжоу. Здесь он узнал, что пятый глава секты, по имени Хун-жэнь, находится на Хуанмэй[98]. Он отправился туда и стал служить Хун-жэню под видом монаха-повара. Когда пятый глава секты захотел подобрать себе преемника, он приказал каждому монаху сочинить по одной гате. Праведник Шэнь-сю прочитал первым:

Пусть будет тело

деревом прозренья,

Душа – подставкой

светлого зерцала.

Всегда, всегда

усердно отряхайся,

Чтоб мира пыль

нигде к ним не пристала.

В это время Хуэй-нэн на кухне толок рис в ступе. Услышав эту гату, он заметил: «Прекрасно-то прекрасно, но только мысль не закончена». И сам прочитал гату:

Не может древом

стать прозренье-бодхи,

Подставки нет

у светлого зерцала.

Но если вовсе

нет таких предметов,

То как бы к ним

мирская пыль пристала?

После этого пятый глава без всяких возражений передал ему свою рясу и патру. Так вот, – заключила Бао-чай, – твоя гата похожа на гату Шэнь-сю, но только ты не понял ее сути. Так не лучше ли тебе вообще не заниматься подобными вещами?

– Раз он не может ничего ответить, значит он проиграл, – засмеялась Дай-юй. – А теперь неудивительно, если он что-нибудь ответит. Пусть он отныне не занимается и не рассуждает о премудростях учения Будды. Куда уж тебе браться за толкование мудрейших изречений, когда ты не знаешь даже того, что прекрасно известно нам! – закончила она, обращаясь к Бао-юю.

Когда Бао-юй писал гату, ему казалось, что он все прекрасно понимает. Ему и в голову не приходило, что Дай-юй может задать вопрос, на который он не в состоянии будет ответить. А тут еще и Бао-чай для сравнения привела цитату из «Изречений известных монахов»! Бао-юй никогда не представлял себе, что сестры обладают такими глубокими познаниями.

«По своим познаниям они оставили меня далеко позади, но, несмотря на это, сами еще не прозрели, – подумал он. – К чему же мне ломать голову?»

Он улыбнулся и сказал:

– Кто занимается толкованием мудрых буддийских изречений? Я просто баловался.

С тех пор между Бао-юем и девушками восстановились прежние отношения.

В то время, когда происходил этот разговор, вошла служанка и сообщила, что государыня Юань-чунь прислала из дворца фонарь, на котором наклеена загадка, и что всем велено отгадать, после чего каждый сам придумает по одной загадке и отправит во дворец. Услышав об этом, девушки и Бао-юй сразу поспешили к матушке Цзя.

В комнате матушки Цзя они увидели дворцового евнуха, который держал в руках четырехугольный фонарик, обтянутый белым флером и специально приспособленный для того, чтобы на него наклеивали загадки, и все стали читать загадку, намереваясь после этого приступить к разгадыванию.

– Барышни, – обратился к ним евнух, – кто из вас разгадает, прошу не говорить вслух. Пусть каждая напишет свой ответ, а я отвезу государыне, чтобы она проверила, правильно ли вы отгадали.

Как только Бао-чай услышала слова евнуха, она подошла поближе и сразу увидела, что загадка представляет собой четверостишие по семь слов в строке и ничего особенного в ней нет. Тем не менее она поспешила вслух выразить свое восхищение и заявила, что эту загадку разгадать трудно. При этом она сделала вид, будто глубоко задумалась. На самом же деле она разгадала загадку с первого взгляда.

Бао-юй, Дай-юй, Сян-юнь и Тань-чунь тоже разгадали и написали ответ. Они предложили и Цзя Хуаню и Цзя Ланю попытаться разгадать и записать ответы на бумаге. После этого каждый из присутствующих выбрал себе предмет, на который предполагал сочинить свою собственную загадку. Когда загадки были составлены, из уважения к государыне их переписали уставным почерком и наклеили на фонарик. Евнух взял фонарик и уехал во дворец. Вечером он возвратился и передал ответ государыни:

– Загадку правильно разгадали все, кроме второй барышни Ин-чунь и третьего господина Цзя Хуаня. Все присланные в ответ загадки государыня тоже разгадала и желает узнать, правильно ли.

С этими словами он вынул лист бумаги и передал присутствующим. Оказалось, что некоторые загадки разгаданы правильно. Затем евнух вынул подарки, присланные в награду тем, кто отгадал загадку Юань-чунь. Каждый получил футляр для хранения стихов и щеточку. Ничего не получили только Ин-чунь и Цзя Хуань. Ин-чунь отнеслась к этому спокойно и восприняла как шутку, а Цзя Хуань обиделся…

Кроме того, евнух объявил:

– Загадка, составленная третьим господином Цзя Хуанем, неясна, и государыня не могла ее разгадать. Она повелела мне спросить у третьего господина, что он имел в виду.

Услышав это, все подошли поближе, чтобы посмотреть, что же такое сочинил Цзя Хуань. На листке бумаги было написано:

Убранство из восьми рогов

у старшего из братьев,

Но только два на голове

у младшего торчат.

Из братьев старший все сидит

спокойно на постели,

Но любит гордо восседать

на крыше младший брат.

Все расхохотались. Цзя Хуаню ничего иного не оставалось, как объяснить евнуху:

– Первое означает подушку, второе – резную голову зверя, которым украшают крыши домов.

Евнух все старательно записал, потом выпил чаю и уехал.

Из всего происходящего матушка Цзя заключила, что у Юань-чунь хорошее настроение. Она этому очень обрадовалась и приказала немедленно сделать фонарик, оклеить его белым шелком и поставить в зале. После этого она велела девочкам придумать по загадке и наклеить их на этот фонарик. Вместе с тем она распорядилась приготовить ароматный чай, фрукты и разные безделушки, чтоб награждать ими тех, кто отгадает загадки.

Цзя Чжэн, который только что прибыл с аудиенции у государя, заметил сразу, что матушка Цзя весело настроена, поэтому он тоже решил принять участие в развлечении.

На возвышении была разостлана циновка, на которую сели матушка Цзя, Цзя Чжэн и Бао-юй. Ниже было разостлано еще две циновки, на одной из которых сидели госпожа Ван, Бао-чай, Дай-юй и Сян-юнь, а на другой – Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь. Возле них стояли девушки и пожилые женщины-служанки. Ли Вань и Фын-цзе сидели в середине на отдельной циновке.

– Что это не видно Цзя Ланя? – спросил Цзя Чжэн, заметив отсутствие внука.

Одна из служанок поспешно бросилась к Ли Вань. Ли Вань тотчас встала с циновки и, обращаясь к Цзя Чжэну, сказала:

– Моего сына не звали, поэтому он не осмелился прийти.

Все засмеялись:

– Какой он все же странный и упрямый!

Цзя Чжэн приказал Цзя Хуаню и одной из служанок привести Цзя Ланя. Когда тот явился, матушка Цзя подозвала его, дала ему пригоршню фруктов и велела сесть рядом с нею. Завязался оживленный разговор, слышались смех и шутки. Однако Бао-юй, обычно любивший пространные рассуждения, сейчас молчал. Присутствие отца стесняло его, и он только на все почтительно поддакивал. Сян-юнь, которая любила оживленные беседы и горячие споры, тоже сидела молча, будто воды в рот набрала. О Дай-юй говорить нечего – она всегда была замкнутой и не любила вступать в лишние разговоры. Что же касается Бао-чай, то она обычно вела себя осторожно и никогда не говорила лишнего, поэтому она чувствовала себя спокойно и непринужденно. Таким образом, несмотря на семейный праздник, почти все испытывали стеснение.

Матушка Цзя сразу поняла, что причиной этому присутствие Цзя Чжэна, и поэтому, когда вино обошло три круга, она велела Цзя Чжэну пойти отдыхать. Цзя Чжэн догадался, что мать хочет удалить его, чтобы дать детям свободно повеселиться, и с улыбкой сказал:

– Матушка, я узнал, что вы по случаю Нового года устраиваете вечер загадок, и решил принять в нем участие, приготовив подарки и угощения. Мне известно, что вы любите внуков и внучек, но неужели вы не подарите мне хоть каплю внимания?

– Когда ты здесь, они не решаются шутить и смеяться, – ответила ему матушка Цзя, – а это и на меня тоску нагоняет. Если ты уж так хочешь отгадывать загадки, я загадаю тебе одну, и если ты не отгадаешь, мы тебя оштрафуем.

– Разумеется, – улыбнулся Цзя Чжэн. – Но если я отгадаю – выдайте награду!

– Конечно, – согласилась матушка Цзя, а вслед за тем прочла:

Мартышек легкие тела

Висят на кончиках ветвей.

(Известный плод.)

Цзя Чжэн сразу понял, что матушка Цзя имеет в виду плод личи, но нарочно дал неправильный ответ, за что и был оштрафован. После этого он отгадал загадку и получил подарок от матушки Цзя. Потом он сам сочинил загадку и попросил матушку Цзя отгадать. В загадке говорилось:

У ней четыре стороны,

Тверда она, жестка она,

Сама не может говорить, Но говорящим всем нужна.

(Обиходная вещь.)

Он потихоньку шепнул ответ Бао-юю, а Бао-юй незаметно передал его матушке Цзя.

Матушка Цзя немного подумала – ошибки действительно никакой не могло быть – и сказала:

– Тушечница.

– Верно, матушка, – подтвердил Цзя Чжэн, – вы угадали!

С этими словами он повернул голову и приказал служанкам:

– Живее подавайте подарки!

Служанки поднесли блюдо, уставленное маленькими коробочками. В коробочках было все, что необходимо для праздника фонарей, и матушка Цзя очень этому обрадовалась.

Обратившись к Бао-юю, она приказала:

– Налей-ка своему отцу вина!

Бао-юй налил вина из чайника в чашку, а Ин-чунь поднесла его Цзя Чжэну. Затем матушка Цзя вновь обратилась к сыну:

– Вон там на фонаре наклеены загадки, придуманные девочками. Отгадай их, я послушаю!

Цзя Чжэн почтительно кивнул, встал и приблизился к фонарю. Он увидел, что первую загадку составила Юань-чунь, и в ней говорилось:

Она заставит духов злых

совсем утратить смелость.

Ее дыханье – словно гром,

как сверток шелка – тело.

Она внезапно загремит,

и вздрогнет человек,

Взгляни – осталась лишь зола,

она уже сгорела.

(Игрушка.)

– Хлопушка? – нерешительно произнес Цзя Чжэн.

– Совершенно верно! – поспешил ответить Бао-юй.

Затем Цзя Чжэн прочел загадку, которую составила Ин-чунь:

Неба движение неисчерпаемо,

безрезультатно оно,

Но невозможно узнать без движения,

что и чему здесь равно.

Целыми днями что заставляет

двигаться взад и вперед? —

Светлого с темным подсчеты не сходятся,

их уравнять не дано.

(Обиходная вещь.)

– Счеты! – воскликнул Цзя Чжэн.

– Верно, – подтвердила Ин-чунь.

Цзя Чжэн стал читать дальше. Это была загадка, придуманная Тань-чунь:

Внизу ступенек стоя, мальчик

взор кверху обратил,

Орнамент яркий в день Цин-мин

ему, конечно, мил.

Когда ж струна летящей нити

повисла вдруг без сил,

Никто кругом восточный ветер

в разлуке не винил.

(Игрушка.)

– Бумажный змей, – высказал предположение Цзя Чжэн.

– Правильно, – ответила Тань-чунь.

Цзя Чжэн стал читать следующую загадку, которую придумала Дай-юй.

С рассветом кто с собой уносит

их тонкий аромат?

Ни цинь, ни одеяла складки

их запах не хранят.

Слуга, за временем следящий,

зарю не возвещает;

Служанки нам о пятой страже

с утра не говорят.

Горят головки каждый вечер,

сгорают по утрам;

Горят сердца их год за годом

и день за днем горят.

Проходит время чередою —

о, пожалейте их,

Сгорающих при ясном небе,

в ненастье, дождь и град.

(Обиходная вещь.)

– Не иначе как благовонные свечи, которые жгут ночью, чтобы отметить время! – воскликнул Цзя Чжэн.

– Верно! – подтвердил Бао-юй, опередив Дай-юй.

Цзя Чжэн стал читать следующую загадку:

Он с южной стороны сидит,

Лицо на север обратил.

Смеется Сян[99] – смеется он,

Сян грустен – тоже загрустил.

(Обиходная вещь.)

– Замечательная загадка! – одобрил Цзя Чжэн. – Я думаю – это зеркало.

– Верно, – улыбнулся Бао-юй.

– Кто ее придумал? – спросил Цзя Чжэн. – Я не вижу никакой подписи.

– Эту загадку, должно быть, придумал Бао-юй, – сказала матушка Цзя.

Цзя Чжэн ничего не ответил и стал читать последнюю загадку, принадлежавшую Бао-чай:

Хоть есть глаза, но нет зрачков,

и пуст ее живот.

Раскрылись лотосы в воде —

и радость с ней придет.

Но листья уронил утун,

и мы расстались с ней:

Супругов нежная любовь

зимою не живет.

(Обиходная вещь.)

Прочитав загадку, Цзя Чжэн задумался:

«Вещь, о которой говорится в загадке, сама по себе ничего особенного не представляет, но, если девушка в таком молодом возрасте сочиняет подобные загадки, это не сулит ей счастья и долголетия!»

При этой мысли ему стало грустно, и он молча опустил голову. Матушка Цзя решила, что Цзя Чжэн утомился, да и в его присутствии молодежь не может веселиться, поэтому она сказала сыну:

– Иди отдыхай! Мы немного посидим и тоже разойдемся.

Услышав слова матушки Цзя, Цзя Чжэн несколько раз почтительно кивнул, попросил мать выпить кубок вина и после этого удалился. Вернувшись к себе, он лег на кровать, но уснуть не мог, ворочался с боку на бок и в душе чувствовал еще большую досаду.

Между тем после ухода Цзя Чжэна матушка Цзя сказала детям:

– Теперь можете веселиться сколько угодно.

Не успела она произнести эту фразу, как Бао-юй подбежал к фонарю и стал высказывать мнение насчет того, какая загадка хороша, какая не совсем удачна, а какая и вовсе никуда не годится. Он сильно размахивал руками, точно обезьянка, спущенная с привязи.

– Что ты разошелся? – оборвала его Дай-юй. – Разве не приличнее было бы сидеть и шутить так, как это было недавно?

Фын-цзе, которая незадолго перед этим выходила во внутренние комнаты, вернулась и вмешалась в разговор:

– Тебе нужно, чтобы отец не отходил от тебя ни на шаг. И как это я забыла намекнуть твоему отцу, чтобы он заставил тебя сочинять загадки в стихах? Вот когда бы пот тебя прошиб!

Бао-юй рассердился, подбежал к Фын-цзе и принялся тормошить ее.

Немного пошутив с внучками, матушка Цзя почувствовала усталость. В это время уже пробили четвертую стражу. Тогда она приказала раздать служанкам оставшееся угощение, а сама поднялась с места.

– Пойдемте отдыхать, – сказала она. – Праздник еще не окончился, и завтра придется встать рано. Поиграть еще успеем.

Все не торопясь разошлись.

Как прошел следующий день, можно узнать из двадцать третьей главы.

Глава двадцать третья, повествующая о том, как строки из «Западного флигеля» запали в душу молодого человека и как арии из пьесы «Пионовая беседка» растрогали нежное сердце девушки

На следующий день матушка Цзя решила продолжить праздничные развлечения.

Между тем Юань-чунь, вернувшись во дворец, снова просмотрела стихотворные надписи, сделанные для «сада Роскошных зрелищ», которые она велела Тань-чунь переписать, и оценила их достоинства и недостатки, а затем распорядилась, чтобы все надписи были вырезаны на камне и расставлены в саду.

Получив приказ, Цзя Чжэн пригласил искусных резчиков по камню. Наблюдать за работой он поручил Цзя Чжэню, Цзя Жуну и Цзя Цяну. Но поскольку в ведении Цзя Цяна находились двенадцать девочек-актрис во главе с Вэнь-гуань, свободного времени у него не было и свои обязанности он перепоручил Цзя Чану, Цзя Лину и Цзя Пину. Работа эта выполнялась с большой торопливостью. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем двенадцать буддийских и двенадцать даосских монашек из храма Яшмового императора и храма бодисатвы Дамо были выселены из «сада Роскошных зрелищ», и Цзя Чжэн собирался расселить их по другим храмам. Об этом узнала госпожа Ян, мать Цзя Циня, дом которой находился позади дворца Жунго. Ей захотелось, чтобы присмотр за монахинями поручили ее сыну, так как она надеялась, что за это он будет получать кое-какие деньги. Однако она побоялась явиться прямо к Цзя Чжэну и решила сначала переговорить с Фын-цзе. Зная, какой острый язык у госпожи Ян, Фын-цзе пообещала ей все устроить. После этого Фын-цзе отправилась к госпоже Ван и сказала ей:

– Мне кажется, этих монахинь расселять не следует. Ведь если государыня приедет опять, они снова потребуются, снова начнутся хлопоты. По-моему, лучше всего поселить их всех в «кумирне Железного порога». Тогда придется выдавать им ежемесячно несколько лян на пропитание да приставить к ним человека, который присматривал бы за ними, зато в случае надобности они смогут явиться по первому зову.

Выслушав Фын-цзе, госпожа Ван решила посоветоваться с мужем, и тот с ней согласился.

– Хорошо, что вы меня надоумили, – сказал Цзя Чжэн. – Так мы и сделаем.

Он тотчас вызвал к себе Цзя Ляня.

В это время Цзя Лянь обедал с Фын-цзе. Услышав, что его зовут, он сразу отложил в сторону палочки и встал из-за стола.

– Погоди немного и послушай, что я тебе скажу, – удержала его Фын-цзе. – Если тебя вызывают по какому-нибудь другому делу, это меня не касается; но если речь пойдет о монашках, делай так, как я тебе посоветую.

И она рассказала мужу, что́ надо делать и как себя вести. В ответ на это Цзя Лянь покачал головой:

– Мое дело – сторона! Этими делами занимаешься ты, ты и говори сама!

Фын-цзе насупилась, отбросила палочки для еды и, обращаясь к Цзя Ляню, полушутя-полусерьезно спросила:

– Ты это всерьез или шутишь?

– Сын пятой тетушки из западного флигеля Цзя Юнь уже несколько раз приходил ко мне, – улыбнулся Цзя Лянь, – он хочет получить какое-нибудь место. Я обещал устроить его и велел ждать. Но едва мне удалось подыскать для него дело, как ты опять перехватила.

– Успокойся, – сказала ему Фын-цзе. – Государыня распорядилась, чтобы в северо-восточном углу сада посадили побольше сосен и кипарисов, а у подножия башен добавили цветов и трав. Когда эти работы начнутся, я поручу Цзя Юню присматривать за ними.

– Это, пожалуй, подойдет, – согласился Цзя Лянь и усмехнулся: – А теперь я хочу тебя спросить: почему вчера вечером, когда я хотел поиграть с другой, ты рассердилась?

При этих словах все лицо Фын-цзе залилось густым румянцем, она обругала мужа и, снова склонившись над своей чашкой, продолжала молча есть.

Цзя Лянь засмеялся, вышел из комнаты и отправился к Цзя Чжэну. Оказалось, тот действительно вызвал его по делу о монашках. Помня о том, что ему наказывала Фын-цзе, Цзя Лянь сказал:

– Мне кажется, что Цзя Цинь – малый, подающий надежды, и это дело можно поручить ему без всякого опасения. Все равно, по существующим у нас в доме обычаям, кому-то придется платить.

Цзя Чжэн не стал слишком вдаваться в подробности, и как только выслушал мнение Цзя Ляня, сразу с ним согласился.

Цзя Лянь вернулся домой и рассказал Фын-цзе содержание своего разговора с Цзя Чжэном, а Фын-цзе тотчас же приказала передать госпоже Ян ответ. Цзя Цинь тут же явился, чтобы выразить благодарность Фын-цзе и Цзя Ляню.

Кроме того, Фын-цзе сделала Цзя Циню еще одно одолжение: она приказала выдать деньги на содержание монашек на три месяца вперед, составила расписку, на которой Цзя Цинь расписался, и выдала ему доверительный знак на право получения денег. Цзя Цинь отправился в кладовые и получил все, что причиталось.

Таким образом, было еще зря истрачено триста лян серебра!

Цзя Цинь, получив серебро, взвесил на руке один слиток поменьше и отдал его приказчикам «на чай». Затем он приказал мальчику-слуге отнести серебро домой, а сам пошел советоваться с матерью. После этого он нанял одну коляску для себя, еще несколько колясок для монахинь и отправился к боковым воротам дворца Жунго. Здесь он вызвал из сада всех монахинь, усадил их в коляски и повез в «кумирню Железного порога». Но пока мы об этом рассказывать не будем.

После того как Юань-чунь разобрала все надписи, составленные для «сада Роскошных зрелищ», ей вдруг пришло в голову, что отец из почтения к ней запер сад после ее отъезда и не разрешает никому туда входить. Разве можно, чтобы такой прекрасный сад пустовал? Почему не разрешить сестрам, которые умеют сочинять стихи, жить в этом саду? Это доставило бы им большое удовольствие, да и они оценили бы все красоты этого сада! Потом она подумала, что Бао-юй воспитывался с малых лет в среде сестер, и если ему не позволить жить вместе с сестрами в саду, матушка Цзя и госпожа Ван будут недовольны. И она разрешила Бао-юю тоже поселиться в саду.

Она вызвала к себе евнуха Ся Чжуна и приказала ему отправиться во дворец Жунго передать приказание, чтобы Бао-чай и другие сестры переселились в сад, а вместе с ними Бао-юй, которому, как думала Юань-чунь, там лучше будет заниматься.

Приняв от Ся Чжуна повеление государыни, Цзя Чжэн и госпожа Ван сообщили о нем матушке Цзя, и та немедленно распорядилась послать людей в сад, чтобы они привели в порядок жилые помещения, расставили кровати, развешали пологи и занавески. Когда об этом узнали девушки, они восприняли это как должное, и только один Бао-юй, не скрывая своего восторга, бросился к матушке Цзя с советами, как что устроить. В это время появилась служанка, которая объявила:

– Господин Цзя Чжэн зовет Бао-юя.

Бао-юй оторопел, радость его мгновенно исчезла, он побледнел, весь съежился и, уцепившись за матушку Цзя, ни за что не хотел от нее отходить.

– Иди, мое сокровище, – утешала его матушка Цзя, – ведь в доме есть я, и отец не осмелится тебя обижать. К тому же ты написал несколько прекрасных сочинений. Наверное, он хочет сделать тебе наставления в связи с тем, что государыня разрешила тебе жить в саду, а он боится, что ты там будешь баловаться. Ты только поддакивай на все, что он будет тебе говорить, и дело обойдется.

Успокаивая внука, она позвала двух старых мамок и приказала им:

– Проводите Бао-юя да хорошенько смотрите, чтобы отец его не обидел.

Мамки пообещали все исполнить в точности, и Бао-юй наконец отправился. Но шел он медленно, шаги делал маленькие, не больше трех вершков, поэтому путь занял довольно много времени.

Цзя Чжэн как раз находился в комнате госпожи Ван и беседовал с нею о кое-каких делах, а Цзинь-чуань, Цай-юнь, Цай-фын, Сю-фын и другие служанки стояли на террасе под навесом. Завидев Бао-юя, они стали подшучивать над ним.

Потянув Бао-юя за рукав, Цзинь-чуань потихоньку сказала ему:

– Я только что подкрасила губы самой сладкой помадой, может быть, ты хочешь ее слизнуть?

Цай-юнь оттолкнула Цзинь-чуань и усмехнулась:

– Он и так расстроен, а ты дразнишь его, – и затем, обратившись к Бао-юю, добавила: – Иди, пока у отца хорошее настроение.

Бао-юй вошел. Цзя Чжэн и госпожа Ван находились во внутренней комнате. Наложница Чжао подняла занавеску на дверях, и Бао-юй прошел туда. Цзя Чжэн и госпожа Ван сидели на кане друг против друга и разговаривали. Перед ними на полу в ряд стояли стулья, на которых сидели Ин-чунь, Тань-чунь, Си-чунь и Цзя Хуань. При появлении Бао-юя Тань-чунь, Си-чунь и Цзя Хуань встали.

Цзя Чжэн поднял глаза, поглядел на стройного и красивого Бао-юя, потом перевел взгляд на Цзя Хуаня, с его щуплой угловатой фигурой и грубыми манерами, и ему вдруг припомнился покойный старший сын Цзя Чжу. Он подумал также о том, что сам уже состарился, волосы его поседели, а Бао-юй – единственный сын госпожи Ван, и она любит его до безумия. При этой мысли у него почти исчезло то презрение, с которым он обычно относился к Бао-юю.

После довольно продолжительной паузы Цзя Чжэн произнес:

– Государыня считает, что ты слишком много гуляешь и развлекаешься и совершенно забросил учение, и поэтому велела хорошенько присматривать за тобой, чтобы ты, живя с сестрами в саду, старательно занимался. Смотри, учись как следует! Если не будешь стараться, берегись!

Бао-юй в ответ несколько раз почтительно поддакнул, и после этого мать сделала ему знак сесть рядом с собою. Его сестры и брат сели на свои прежние места.

Погладив Бао-юя по шее, госпожа Ван спросила:

– Ты уже принял все пилюли?

– Осталась одна, – ответил Бао-юй.

– Завтра возьмешь еще десять пилюль, – сказала госпожа Ван, – и пусть Си-жэнь ежедневно дает тебе по одной перед сном.

– С тех пор как вы, матушка, велели ей, она каждый день заставляет меня принимать пилюли, – сообщил Бао-юй.

– Кого это зовут Си-жэнь? – удивленно спросил Цзя Чжэн.

– Одну служанку, – ответила госпожа Ван.

– Конечно, служанок можно называть как угодно, – покачал головой Цзя Чжэн, – но кто придумал ей такое странное и причудливое имя?

Госпожа Ван, стараясь выгородить Бао-юя, сказала:

– Старая госпожа.

– Откуда старой госпоже знать такие странные выражения? – снова удивился Цзя Чжэн. – Это, наверное, Бао-юй!

Понимая, что обмануть отца не удастся, Бао-юй поспешил встать и сказал:

– Я как-то читал древнее стихотворение, и мне запомнились строки:

Ароматом цветок привлекает людей —

значит теплые дни настают.

А так как фамилия этой служанки Хуа – «цветок», я и дал ей имя Си-жэнь – «Привлекающая людей».

– Сейчас же перемени ей имя, – поспешно сказала госпожа Ван. – А вам, господин, не стоит сердиться из-за такой мелочи.

– Я вовсе не против этого имени, и менять его не нужно, – возразил Цзя Чжэн. – Я просто привел этот факт как доказательство того, что Бао-юй не занимается серьезным делом, а тратит время на легкомысленные стишки. Тьфу! Паршивая скотина! – крикнул он на Бао-юя. – Ты все еще здесь?

– Иди, иди отсюда, – сказала Бао-юю мать. – Бабушка, наверное, уже ждет тебя.

Бао-юй степенно и неторопливо вышел из комнаты, на террасе улыбнулся Цзинь-чуань, показал ей язык и, сопровождаемый двумя мамками, быстро направился прочь. Дойдя до проходного зала, он увидел Си-жэнь, стоявшую в дверях.

Глядя на спокойно возвращающегося Бао-юя, она улыбнулась и спросила:

– Зачем тебя звали?

– Просто так, – ответил Бао-юй, – боялись, что я, живя в саду, буду баловаться, и поэтому дали мне напутствие.

Затем он отправился к матушке Цзя и передал ей подробно содержание своего разговора с отцом. Дай-юй в это время тоже была у матушки Цзя, и Бао-юй спросил у нее:

– В каком бы месте тебе хотелось жить в саду?

Дай-юй сама об этом думала и, как только услышала вопрос Бао-юя, сразу ответила:

– Мне больше всего нравится «павильон реки Сяосян». Там все очень красиво, особенно бамбук, который закрывает кривую изгородь, да и спокойнее, чем в других местах.

Бао-юй захлопал в ладоши и засмеялся:

– Я думал точно так же! Мне самому хотелось предложить тебе поселиться там! А я буду жить во «дворе Наслаждения розами». Там и спокойно, и недалеко от тебя!

Пока они беседовали и делились своими планами, от Цзя Чжэна пришел слуга и сообщил, что двадцать второго числа второго месяца, в благоприятный день, все братья и сестры смогут переселиться в сад.

За несколько дней, оставшихся до переезда, слуги и служанки привели в порядок все помещения в саду. Таким образом, Бао-чай поселилась во «дворе Душистых трав», Дай-юй переехала в «павильон реки Сяосян», Ин-чунь заняла «покои Узорчатой парчи», Тань-чунь стала жить в «кабинете Осеннего убежища», Си-чунь – на «террасе Ветра в зарослях осоки», Ли Вань – в «деревушке Благоухающего риса», а Бао-юй перебрался во «двор Наслаждения розами». Всем им прибавили по четыре служанки и по две старых мамки. Кроме личных служанок, выделили людей, ведавших исключительно уборкой помещений и дворов. Все переехали в сад двадцать второго числа, и сразу же среди цветов замелькали вышитые пояса, среди плакучих ив заструились благовония. Теперь тишине наступил конец.

Но незачем заниматься описанием всех мелочей, лучше расскажем о том, как жил в саду Бао-юй. Перебравшись в сад, он был очень доволен и считал, что достиг предела всех своих желаний. Каждый день он вместе с сестрами и служанками читал книги, писал, занимался музыкой, играл в шахматы, рисовал, декламировал стихи, срывал цветы, пел, гадал на иероглифах, разгадывал загадки и даже вышивал по шелку луаней[100] и фениксов. Он написал четыре стихотворения, посвященные временам года, которые, несмотря на свое несовершенство, прекрасно отражали настроения обитательниц женских покоев.

ВЕСЕННЕЙ НОЧЬЮ

Как красное облако полог висит,

закрыл все своей пеленою.

Разносятся звуки из всех закоулков —

лягушки кричат за стеною.

Ночной холодок на подушке лежит,

за окнами капает дождь;

Весенней природы я вижу расцвет

и в грезах встречаюсь с тобою.

Прозрачна, прозрачна слеза у свечи —

кто в этих слезах виноват?

За каплею каплю роняют цветы,

как видно, обижены мною.

Сошла на служанок приятная лень,

охвачены негой они,

В свои одеяла они завернулись,

их смех раздается порою.

ЛЕТНЕЙ НОЧЬЮ

Убрав вышиванье, красавица спит

в своем отдаленном покое.

Дворцовое зеркало перед окном

мне кажется полной луною.

Кричит попугай в своей клетке златой:

«Горячего чаю подай!»

Свечей благовонных сандаловый дым

наполнил весь дом пеленою.

В бокале янтарном тихонько скользят

как в лотосе капли росы;

К перилам хрустальным от ив ветерок

прохладу приносит с собою.

Повсюду беседки стоят над водой,

на ровном текучем шелку.

Откинулся полог, ночной туалет

закончен в пурпурных покоях.

ОСЕННЕЙ НОЧЬЮ

Нет птиц на террасе Пурпурных цветов,

и птичьего гомона нету.

Сквозь шелк на окне проникают лучи

текущего лунного света.

Уснувшая цапля на камне сидит,

покрытом узорами мха;

Ворон у колодца кропит ветерок

росою с утуновых веток.

Служанка пришла одеяло стелить —

раскинулся феникс златой;

И дева ушла от перил, уронив

цветы изумрудного цвета.

В безмолвии ночи никак не уснуть,

пить хочется после вина.

Мешаю усердно в печурке – и чай

вскипает в мгновение это.

ЗИМНЕЙ НОЧЬЮ

ЗИМНЕЙ НОЧЬЮ

Три пробили стражи, бамбук задремал,

и грезами слива полна.

Парчовый ковер с одеялом зеленым,

но очи не ведают сна.

Сосна своей тенью заполнила двор,

но видно, где цапля стоит;

Как грушевым цветом покрыта земля,

но иволги песнь не слышна.

У девы повис изумрудный рукав,

морозно в стихах о зиме;

И юноша шапку соболью надел —

ему не тепло от вина.

Все рады, коль чай для заварки идет

служанка опять выбирать, —

Готова из свежего снега вода

и быстро вскипает она.

Не будем рассказывать о том, как Бао-юй на досуге увлекался стихами. Но надо сказать, что, когда несколько сочиненных Бао-юем стихотворений увидел один влиятельный человек и узнал, что они принадлежат кисти тринадцатилетнего мальчика из дворца Жунго, он переписал их и при всяком удобном случае повсюду расхваливал. Кроме того, некоторые молодые люди, любители изящных и утонченных фраз и выражений о нежных чувствах, стали переписывать стихи Бао-юя на веерах и на стенах, зачитываться и восхищаться ими. Затем нашлись люди, которые стали обращаться к Бао-юю с просьбами, чтобы он написал для них стихи, или же присылали картинки, чтобы он сделал к ним стихотворные надписи.

Бао-юй возгордился успехами, забросил учебу и целые дни проводил за этим пустым и никому не нужным занятием. Никто не предполагал, что спокойная жизнь Бао-юя может кончиться, но такой день настал. А живущие в саду девушки, которые представляли собой пестрый небольшой мирок, жили по-прежнему привольно и беззаботно, не чувствуя никакого стеснения, радовались и смеялись, не скрывая своих чувств и ни над чем не задумываясь, не могли знать, что творилось в душе Бао-юя.

В последнее время Бао-юй начал тяготиться пребыванием в саду, мечтал о том, как бы провести время где-нибудь на стороне, впал в глубокую апатию и утратил всякий интерес к окружающему.

Мин-янь, видя состояние Бао-юя, решил его развлечь. Он хорошенько подумал и пришел к выводу, что его господину все надоело и есть только одно, чего Бао-юй до сих пор не изведал. Тогда Мин-янь отправился в книжную лавку, накупил там множество пьес, старинных и современных романов, неофициальные жизнеописания Чжао Фэй-янь, Хэ-дэ, У Цзэ-тянь, Юй-хуань, и все это преподнес Бао-юю. При виде книг Бао-юю показалось, будто он обрел жемчужину.

– Только прошу вас, господин, не носите эти книги в сад, – предупредил Мин-янь. – Если кто-нибудь узнает, мне попадет.

Но как же было Бао-юю не отнести их туда? Поколебавшись немного, он выбрал несколько лучших по стилю и содержанию книг, положил под изголовье своей постели и тайком читал. Остальные книги, написанные простонародным языком, он спрятал в своем кабинете вне сада.

Однажды утром в середине третьего месяца Бао-юй позавтракал, захватил с собой «Повесть об Ин-ин» и другие книги и отправился к мосту у «плотины Струящихся ароматов». Там он уселся под персиковым деревом и, раскрыв книгу, стал читать ее.

И как раз в тот момент, когда он дочитал до слов «толстым слоем усыпали землю красные лепестки опавших цветов», налетел внезапный порыв ветра и сорвал с деревьев тучу лепестков цветов персика, они закружились в воздухе и осыпали с головы до ног самого Бао-юя, его книгу и густо устлали всю землю кругом. Бао-юй хотел встать и отряхнуться, но, не решаясь измять и потоптать нежные лепестки, осторожно собрал их в пригоршню и бросил в пруд. Лепестки медленно поплыли по водной глади и скрылись под «плотиной Струящихся ароматов». Бао-юй обернулся и увидел, что еще множество лепестков лежит на земле. Он остановился в нерешительности.

– Ты что здесь делаешь? – неожиданно послышался голос за его спиной.

Не успел Бао-юй повернуть голову, как к нему подошла Дай-юй. На плече ее была небольшая мотыжка для окапывания цветов, на которой висел шелковый мешочек, а в руке она держала метелочку, предназначенную для сметания опавших лепестков.

– Вот хорошо, что ты пришла! – обрадовался Бао-юй. – Подмети-ка все эти лепестки, и бросим их в воду. Я уже часть бросил.

– Так нельзя, – заметила Дай-юй. – Здесь-то вода чистая, но лепестки уплывут туда, где живут чужие люди, и там их все равно осквернят. Я сделала в углу сада возле стены могилку для опавших цветов. Я подмету оставшиеся лепестки, мы положим их в шелковый мешочек и похороним там, они через некоторое время сгниют и вновь обратятся в землю. Разве так не будет аккуратнее?

Лицо Бао-юя озарилось радостной улыбкой.

– Погоди немного, – сказал он, – я спрячу книги и помогу тебе убирать.

– Какие книги? – поинтересовалась Дай-юй.

Этот вопрос привел Бао-юя в замешательство, он торопливо спрятал книги и ответил:

– Просто так, «Золотая середина» да «Великое учение»[101].

– Нет, ты что-то хитришь! – заметила Дай-юй. – Дай-ка, я сама посмотрю.

– Дорогая сестрица, меня не пугает, что ты застала меня за чтением книг, – сказал Бао-юй, – ты все равно никому не расскажешь. Это замечательные произведения! Начнешь их читать – о еде позабудешь!

С этими словами он протянул Дай-юй книги.

Дай-юй отложила в сторону садовые принадлежности, взяла из рук Бао-юя книги и начала просматривать, постепенно все больше и больше заинтересовываясь. Прошло время, достаточное для того, чтобы пообедать, а она все читала и читала. Она уже прочла несколько глав с описанием трогательных сцен и неожиданно почувствовала, что в душу ее вливается какое-то неведомое доселе блаженство. Чем дальше она читала, тем глубже задумывалась над прочитанным и старалась получше его запомнить.

– Ну как? Понравилось? – полюбопытствовал Бао-юй.

Дай-юй в ответ только улыбнулась и закивала головой.

– Ведь это я «полон страдания, полон тоски», – пояснил Бао-юй, – а ты – та, перед красотой которой «рушится царство и рушится город».

От этих слов Дай-юй покраснела до ушей. Она тотчас нахмурила брови, повернула лицо в сторону Бао-юя и, не глядя на него, с возмущением сказала:

– Не болтай глупости, негодник! Раздобыл где-то бесстыжие стихи[102] и еще меня ими обижаешь! Вот погоди, расскажу дяде и тете!

При слове «обижаешь» на глазах ее показались слезы, она быстро повернулась и зашагала прочь. Взволнованный Бао-юй бросился за нею, забежал вперед и загородил ей дорогу.

– Милая сестрица, умоляю тебя, прости меня! Пусть меня утопят в этом пруде, пусть меня сожрут морские чудовища, если у меня было намерение тебя обидеть, пусть я превращусь в черепаху и буду вечно держать на спине каменный памятник над твоей могилой!

Дай-юй фыркнула от смеха, вытерла слезы и сказала:

– Тьфу! Ты всегда так! Сначала напугаешь, а потом глупости говоришь! Видно, от тебя не больше проку, чем от «сплава олова со свинцом, который пытаются выдать за серебро»!

– Ах вот как! – засмеялся Бао-юй. – Тогда я тоже расскажу, какие книги ты читаешь!

– Ну, это ты зря, – улыбнулась в ответ Дай-юй. – Ты же только что сказал, что, читая книгу, с первого взгляда запоминаешь текст наизусть. Так неужели я не могла, пробежав его взглядом, что-нибудь запомнить?

Бао-юй собрал книги и с улыбкой промолвил:

– Давай лучше похороним цветы, а о книгах вспоминать не будем.

Они собрали опавшие лепестки, отнесли на могилку, о которой говорила Дай-юй, и зарыли. Едва они успели покончить со своим делом, как к ним подошла Си-жэнь.

– Нигде не могла тебя найти и наугад отправилась сюда! – сказала она Бао-юю. – Твоему старшему дяде нездоровится, и все сестры отправились навестить его. Бабушка послала и за тобой. Скорее идем переодеваться!

Бао-юй попрощался с Дай-юй и в сопровождении Си-жэнь поспешил к себе. Но об этом мы рассказывать не будем.

Когда Бао-юй ушел, Дай-юй стало грустно, и, зная, что сестер сейчас нет дома, она направилась к себе в «павильон реки Сяосян». Проходя мимо «сада Душистой груши», она вдруг услышала доносившиеся из-за стены мелодичные звуки флейты, чередующиеся с пением. Дай-юй сразу догадалась, что это девочки-актрисы разучивают новые пьесы. Ей не хотелось прислушиваться, но совершенно случайно две строки из какой-то арии явственно коснулись ее слуха, и она разобрала слова:

Как много и синих, и алых цветов

в цветении пышном кругом!

Но в месте каком —

Колодец давно развалился,

совсем разрушается дом.

Дай-юй была растрогана и в задумчивости остановилась.

Пение продолжалось:

И день бесподобен, и виды чудесны,

но я неспокоен душой:

Чем сердце свое я утешить смогу?

в чьем доме найду я покой?

Слушая эти строки, Дай-юй несколько раз невольно кивнула головой и подумала:

«Оказывается, и пьесы бывают прекрасные! Жаль, что люди только смотрят их на сцене, совершенно не интересуясь содержанием!»

Но она тут же стала раскаиваться в том, что дала волю глупым мыслям, и решила послушать дальше.

И как раз в этот момент слуха ее коснулись строки:

Я смотрю на портрет —

ты поспоришь с цветком красотою,

Только годы, наверно, уплыли рекою.

Сердце Дай-юй невольно дрогнуло, она насторожилась и услышала:

В этих тихих, безлюдных покоях

ты тоскуешь одна…

За этой строкой последовали другие. Словно опьянев, Дай-юй остановилась, присела на камень и стала вникать в слова: «Ты поспоришь с цветком красотою, только годы, наверно, уплыли».

И вдруг ей припомнились строки из одного древнего стихотворения, которое она недавно читала:

Цветок облетел, утекает вода,

и жалость обоим чужда.

За этими строками следовали другие, в которых говорилось:

Облетели цветы над текущей рекой,

миновали весенние дни,

На земле и на небе промчались они.

А эти строки в свою очередь вызвали в ее воспоминании слова из пьесы «Западный флигель»:

Облетают цветы,

покраснела от них река;

Бесконечна, бескрайна моя тоска!

Дай-юй задумалась, ее сердце сжалось от боли, из глаз покатились слезы. Мысли ее витали где-то далеко-далеко. Но в тот момент, когда она сидела в глубокой задумчивости, кто-то подошел сзади и хлопнул ее по плечу. Когда она обернулась…

Кого увидела Дай-юй, когда она обернулась, можно узнать из следующей главы.

Глава двадцать четвертая, из которой можно узнать о том, как Пьяный Алмаз презирал богатство и ценил благородство и какие думы вызвал у глупенькой девочки утерянный платок

Мы уже рассказали, как в тот момент, когда Дай-юй сидела в глубокой задумчивости, кто-то подошел сзади и хлопнул ее по плечу.

– Ты что здесь делаешь одна?

Дай-юй испуганно вскочила и обернулась – перед нею стояла Сян-лин.

– Глупая девчонка! Так напугала! – воскликнула Дай-юй. – Зачем ты пришла?

– За нашей барышней, но нигде не могу ее найти, – ответила Сян-лин. – Цзы-цзюань тоже тебя ищет. Она сказала, что жена господина Цзя Ляня послала тебе какой-то необыкновенный чай. Иди домой и попробуй его.

С этими словами она взяла Дай-юй за руку, и они направились в «павильон реки Сяосян».

Фын-цзе действительно прислала две стеклянные банки прекрасного чая. Дай-юй и Сян-лин завели беседу о вышивках, узорах, потом сыграли в шахматы, немного почитали, и Сян-лин наконец ушла.

Между тем Бао-юй, которого Си-жэнь нашла и увела домой, вошел в комнату и увидел там Юань-ян, которая, лежа на постели, рассматривала вышивки, сделанные Си-жэнь.

– Где ты был? – спросила она Бао-юя, как только тот появился на пороге. – Бабушка давно тебя ждет, она велела тебе съездить к старшему дяде и справиться о его здоровье. Скорее переодевайся и идем!

Си-жэнь отправилась во внутреннюю комнату за одеждой, а Бао-юй сел на край постели, снял с себя туфли и стал ждать, пока подадут сапоги. Он поглядел на Юань-ян, которая, опустив голову, продолжала рассматривать вышивки. На ней был шелковый розовый халат, теплая безрукавка из синего атласа, на ногах – шелковые чулки цвета яшмы и расшитые узорами темно-красные туфли, а на шее повязан фиолетовый шелковый платочек. Бао-юй наклонился к ней и вдохнул благовония, которые исходили от платочка. Он заметил, что белизной и нежностью кожи Юань-ян не уступает Си-жэнь, и, не удержавшись, погладил ее по шее.

– Дорогая сестрица, – с лукавым выражением произнес он, – дай мне попробовать помаду на твоих губах!

Он прижался к Юань-ян, будто его приклеили.

– Си-жэнь, иди-ка сюда, погляди! – крикнула Юань-ян. – Ты ему прислуживаешь давно, но, видимо, никогда его не сдерживала, и он до сих пор занимается глупостями!

Си-жэнь с одеждой Бао-юя вошла в комнату и сказала ему:

– Сколько раз я тебе говорила, а ты все свое! Если и дальше будешь себя так вести, мне больше незачем здесь оставаться.

Она стала торопить Бао-юя переодеваться. Бао-юй сменил одежду и вышел вместе с Юань-ян.

Повидавшись с матушкой Цзя, он вновь вышел из дому, чтобы отправиться к Цзя Шэ. Слуги уже давно оседлали коня и наготове стояли возле крыльца. Едва Бао-юй собрался сесть в седло, как увидел Цзя Ляня, который тоже ездил навестить Цзя Шэ и только что вернулся. Они поздоровались, но едва успели перекинуться несколькими словами, как откуда-то сбоку вынырнул человек и, обращаясь к Бао-юю, осведомился:

– Как поживаете, дядюшка?

Бао-юй оглянулся и увидел молодого человека лет восемнадцати-девятнадцати, высокого ростом, с приятным овальным лицом. Бао-юю он показался знакомым, но он никак не мог припомнить ни его имени, ни места, где они встречались.

– Что ты так таращишь глаза? – спросил его Цзя Лянь. – Неужели ты его не узнаешь? Это же Цзя Юнь, сын пятой тетушки, которая живет во флигеле.

– И в самом деле! – воскликнул Бао-юй. – Как это я позабыл!

Обратившись к Цзя Юню, он спросил:

– Как чувствует себя твоя матушка? Чем ты сам сейчас занимаешься?

– Вот пришел ко второму дяде, – ответил он, указывая на Цзя Ляня, – хочу с ним кое о чем поговорить.

– Ты еще больше похорошел, – продолжал Бао-юй. – Тебе бы только быть моим сыном!

– И тебе не стыдно! – засмеялся Цзя Лянь. – Человек старше тебя на пять, а то и на шесть лет, а ты называешь его сыном.

– Сколько тебе лет? – осведомился тогда Бао-юй, обращаясь к Цзя Юню.

– Восемнадцать, – ответил тот.

Следует сказать, что Цзя Юнь был умен и проницателен. Едва он услышал слова Бао-юя, как улыбнулся и сказал:

– Верно гласит пословица: «Дед лежит в колыбели, а внук ковыляет с палкой». Правда, я возрастом старше, но «как ни высока гора, она не может закрыть солнца». Уже несколько лет, с тех пор как умер мой отец, за мной никто не присматривает. Если вы, дядя Бао-юй, не чувствуете ко мне неприязни за то, что я глуп, и признаете меня своим сыном, для меня это будет величайшим счастьем.

– Ты слышал? – засмеялся Цзя Лянь. – Он изъявляет желание стать твоим сыном! Разве это не доказывает, что он умеет завязывать дружбу с людьми?

С этими словами он удалился.

– Если завтра будешь свободен, приходи ко мне, – сказал Бао-юй, обращаясь к Цзя Юню. – С ними тебе водиться незачем. Сейчас мне некогда, а завтра я буду ждать тебя в своем кабинете, и если ты придешь, мы побеседуем, погуляем в саду.

Он вскочил в седло и в сопровождении мальчиков-слуг отправился к Цзя Шэ. Оказалось, что тот просто немного простудился. Бао-юй передал ему все, о чем его просила матушка Цзя, а затем и сам справился о здоровье.

Цзя Шэ встал и почтительно ответил на все вопросы, которые через Бао-юя задала ему матушка Цзя, а затем позвал служанку и велел им проводить Бао-юя к госпоже Син.

Бао-юй попрощался с Цзя Шэ и поднялся в верхнюю комнату. Завидев Бао-юя, госпожа Син поднялась ему навстречу и поспешила осведомиться, как чувствует себя матушка Цзя. После этого Бао-юй поинтересовался здоровьем госпожи Син.

Усадив Бао-юя на кан, госпожа Син приказала подать чай, а сама стала расспрашивать его, что нового у них дома. Вскоре явился Цзя Цун и, увидев Бао-юя, поклонился ему.

– Где это тебя носило? – недовольным тоном спросила его госпожа Син. – Куда провалилась твоя нянька? Что она смотрит? Бегаешь весь растрепанный, грязный – разве ты похож на мальчика из приличной семьи?

Пока происходил этот разговор, в комнату вошли Цзя Хуань и Цзя Лань и поклонились госпоже Син. Та предложила им сесть. Цзя Хуань сразу заметил, что Бао-юй сидит на одном матраце с госпожой Син и та всячески за ним ухаживает, и ему стало неприятно. Посидев немного, он подмигнул Цзя Ланю, что пора уходить. Цзя Лань не стал противиться. Они вместе встали и попрощались. Бао-юй захотел идти с ними вместе, но госпожа Син удержала его:

– Посиди еще, я хочу с тобой поговорить!

Бао-юю пришлось сесть, а госпожа Син сказала Цзя Хуаню и Цзя Ланю:

– Когда вернетесь домой, передайте от меня поклон своим матерям. Ваши барышни и сестры давно уже здесь, и от их шума кружится голова, так что сегодня я не оставляю вас у себя обедать.

Цзя Хуань и Цзя Лань вышли.

– Значит, сестры здесь? – с улыбкой спросил Бао-юй. – Почему же я их не вижу?

– Они немного посидели со мной и ушли во внутренние покои, – ответила госпожа Син. – Где они сейчас, я не знаю.

– О чем вы хотели со мной поговорить? – снова спросил Бао-юй.

– О чем? Я просто хотела, чтобы ты поел у меня вместе с сестрами, а потом я тебе дам интересную вещицу.

Пока они разговаривали, незаметно наступило время ужина. Накрыли на стол, расставили кубки и блюда, пригласили барышень, и все вместе сели ужинать. После ужина Бао-юй распрощался с хозяевами и вместе с барышнями уехал домой. Здесь они повидались сначала с матушкой Цзя и госпожой Ван, а затем разошлись спать. Но это уже не так важно.

Сейчас речь пойдет о Цзя Юне. Он пришел к Цзя Ляню с просьбой, чтобы тот подыскал для него какое-нибудь дело. Выслушав его, Цзя Лянь сказал:

– Недавно для тебя было кое-что подходящее, но твоя тетушка Фын-цзе предоставила это место Цзя Циню. Правда, она обещала, что поручит тебе присматривать за посадкой цветов и деревьев в саду.

Цзя Юнь на некоторое время задумался.

– Если так, придется подождать, – наконец произнес он. – Но только вы, дядя, пока не рассказывайте тетушке, что я к вам приходил.

– С какой стати я стану ей рассказывать? – возразил Цзя Лянь. – У меня и времени нет на всякие пустые разговоры. Мне завтра нужно успеть съездить в Синьи и вернуться обратно. Приходи послезавтра вечером и все узнаешь. Раньше я ничего не сделаю – занят.

Цзя Лянь удалился во внутренние покои переодеваться. Цзя Юнь вышел из дворца Жунго и отправился домой. Дорогой он размышлял над тем, что предпринять, и вдруг в голове его мелькнула замечательная мысль – он повернулся и направился к своему дяде Бу Ши-жэню.

Бу Ши-жэнь был торговцем благовониями. Он как раз вернулся из своей лавки, когда Цзя Юнь пришел к нему. Увидев племянника, он сразу спросил:

– Ты зачем?

– Хочу просить вас, дядюшка, помочь мне в одном деле, – проговорил Цзя Юнь. – Мне очень нужны камфара и мускус. Может быть, вы дадите мне в долг по четыре ляна каждого, а уж к празднику восьмого месяца я с вами полностью рассчитаюсь.

– В долг! – усмехнулся Бу Ши-жэнь. – Лучше об этом и не упоминай! Недавно один приказчик из моей лавки точно так же взял на несколько лян товару для своих родственников и до сих пор не заплатил. Вот мы и договорились с несколькими другими компаньонами никогда никому из родственников не давать в долг, а если кто нарушит этот уговор, с того причитается двадцать лян серебра на угощение. Да и с товаром, о котором ты спрашиваешь, сейчас трудно. Приди ты в мою лавку даже с наличными деньгами, и то вряд ли я нашел бы его в таком количестве. Пришлось бы идти доставать в другое место. Это во-первых. Да и кроме того – разве у тебя есть какое-нибудь серьезное занятие? Все это тебе понадобилось для очередной проделки! Ведь ты всегда говоришь, что дядя несправедлив, постоянно ругает тебя, но вы, мелкие людишки, не разбираетесь ни в чем. Тебе уже давно следовало бы подумать, как заработать себе на жизнь. Я был бы очень рад, если б ты наконец взялся за ум.

– Вы совершенно правы, дядюшка, – с улыбкой заметил Цзя Юнь. – Но когда умер мой отец, я был еще мал и не разбирался в жизни. Потом мама мне говорила, что только благодаря вам мы смогли устроить ему приличные похороны. Неужели вы, дядюшка, об этом не знаете? Или, может быть, я промотал землю и дом, которые достались мне по наследству? Ведь даже самая ловкая и искусная жена не может приготовить пищу, если у нее нет рису! А как же быть мне? На моем месте другой давно уже дни и ночи приставал бы к вам, выпрашивая то по три шэна риса, то по два шэна бобов, и вы, дядюшка, не знали бы, как от него отвязаться.

– Мальчик мой, разве я отказал бы тебе, если б у меня было то, о чем ты просишь? – возразил Бу Ши-жэнь. – Меня всегда беспокоила твоя судьба, и я говорил своей жене, что ты не умеешь жить как следует. Если хочешь подыскать для себя какое-нибудь дело, сходи к своим богатым родственникам. Не удастся повидаться со старшими господами – постарайся завязать дружбу хоть с их управляющими, они помогут тебе получить какую-нибудь должность. Недавно я был за городом и случайно встретил там четвертого брата Цзя Циня. Он ехал в великолепной коляске, а за ним следовало сорок – пятьдесят буддийских и даосских монахинь, которых он сопровождал в родовую кумирню семьи Цзя. Разве не ловкостью и умением он добился этого места?

Цзя Юнь пробормотал в ответ что-то невнятное, поднялся и начал прощаться.

– Почему ты так торопишься? – спросил Бу Ши-жэнь. – Поешь со мной!

Не успел он это произнести, как его жена воскликнула:

– Да ты никак сдурел! Я же говорила тебе, что у нас нет риса и мне пришлось купить полцзиня муки, чтобы тебя накормить! А ты изображаешь человека, у которого всего вдоволь! Неужели ты накормишь племянника, а сам останешься голодным?

– Купи еще полцзиня, и все будет в порядке, – возразил Бу Ши-жэнь.

Жена позвала дочку и приказала ей:

– Ин-цзе, поди к тетушке Ван, что живет напротив нас, и попроси одолжить немного денег. Скажи, что завтра вернем!

Услышав разговор супругов, Цзя Юнь несколько раз произнес «не стоит беспокоиться» и исчез за дверью.

Но пока не будем упоминать о Бу Ши-жэне и его жене, а расскажем лучше о Цзя Юне.

Покинув дом своего дяди, он направился к себе. Он был весьма удручен и шел по улице, низко опустив голову. Внезапно он натолкнулся на пьяного.

– Ты что, ослеп? – выругался тот, схватив Цзя Юня за руку. – Лезешь прямо на меня!

Голос его показался Цзя Юню знакомым, он поднял голову и присмотрелся. Оказалось, это был его сосед Ни Эр.

Ни Эр слыл хулиганом и дебоширом, все время проводил в игорном доме, любил пить и устраивать драки, а когда у него водились деньги, отдавал их в долг под проценты. И вот сейчас, получив долг, он подвыпил и был навеселе. Когда Цзя Юнь столкнулся с ним, он разозлился и хотел пустить в ход кулаки.

– Ни Эр, постой! – воскликнул Цзя Юнь. – Ведь это же я!

Услышав знакомый голос, Ни Эр уставился на Цзя Юня пьяными глазами, опустил руки и, покачиваясь, произнес:

– Так это вы, второй господин Цзя Юнь! Куда вы идете в такой час?

– Всего сразу не расскажешь, – ответил Цзя Юнь. – Попал в неприятную историю.

– Это ничего, – возразил Ни Эр. – Если с вами обошлись несправедливо, скажите мне, и я отомщу. Если кто-нибудь из тех, кто живет на трех соседних улицах и шести переулках, посмел вас обидеть, я с ним расправлюсь. Не будь я Ни Эр, Пьяный Алмаз!

– Погоди, не горячись, – успокаивал его Цзя Юнь. – Послушай, в чем дело.

И он передал Ни Эру содержание своего разговора с Бу Ши-жэнем.

– Если б это не был ваш родственник, я дал бы ему хорошую взбучку! – кипятился Ни Эр. – Это же возмутительно!.. Ну ладно! Не надо огорчаться! У меня есть несколько лян серебра, и если они вам нужны – возьмите. Мы добрые соседи, и с вас я не возьму процентов.

С этими словами он вытащил из-за пояса деньги.

Цзя Юнь про себя подумал:

«Пьяный Алмаз хотя и забияка, но всегда помогает в нужде и слывет благородным человеком. Если я не воспользуюсь его великодушием, он, пожалуй, обидится. Лучше взять у него деньги, а потом вернуть с процентами».

Обратившись к Ни Эру, он с улыбкой сказал:

– Ни Эр, ты и в самом деле замечательный малый! Если ты великодушно предлагаешь деньги, разве я посмею отказаться? Как только я вернусь домой, напишу по всем правилам расписку и пришлю тебе.

– У меня всего пятнадцать лян и три цяня серебра! – громко рассмеявшись, сказал Ни Эр. – Но если вы вздумаете писать расписку, я не дам ничего.

– Ладно, пусть будет по-твоему, – согласился Цзя Юнь, принимая деньги. – Только не шуми!

– Ладно! – улыбнулся Ни Эр. – Уже смеркается, и я не хочу приглашать вас в кабачок. Потом у меня еще есть дела, так что идите своей дорогой. Только передайте моим домашним – пусть меня не ждут, запирают дверь и ложатся спать. Если я понадоблюсь, пусть утром моя дочка приходит за мной к Вану Коротышке, который торгует лошадьми.

Произнеся эти слова, он повернулся и, покачиваясь, зашагал прочь.

Между тем неожиданная встреча с Ни Эром и его великодушие показались Цзя Юню странными, и он подумал, что Ни Эр действительно оригинальный человек. Но вместе с тем Цзя Юнь опасался, что Ни Эр оказался таким добрым лишь потому, что был пьян, на следующий день он, чего доброго, протрезвится и потребует двойное вознаграждение. Как быть тогда?

Однако он тут же успокоил себя:

«Ничего, как только я добьюсь своего, можно будет вернуть ему и двойную сумму!»

Цзя Юнь отправился в меняльную лавку и взвесил полученное серебро. Там оказалось ровно столько, сколько сказал Ни Эр, и Цзя Юнь обрадовался этому еще больше.

Возвращаясь домой, он по пути зашел к жене Ни Эра и передал ей все, что наказывал муж, а затем отправился к себе.

Когда он вошел, мать его сидела на кане с прялкой в руках. Увидев сына, она спросила:

– Где это ты пропадал целый день?

Опасаясь, как бы мать не рассердилась, Цзя Юнь ни словом не обмолвился о том, что был у Бу Ши-жэня, и только сказал:

– Ожидал во дворце Жунго дядю Цзя Ляня. – А затем спросил у матери: – Ты обедала?

– Да, – ответила мать и приказала девочке-служанке подать Цзя Юню оставшуюся от обеда пищу.

Время было уже позднее, Цзя Юнь поел и лег спать. О том, как он провел ночь, рассказывать незачем.

На следующее утро Цзя Юнь встал, умылся и вышел из дому на улицу через южные ворота. Он купил в лавке мускуса и отправился во дворец Жунго. Узнав, что Цзя Лянь уехал, он подошел к воротам его дома и там увидел нескольких мальчиков-слуг, которые большими вениками подметали двор. Потом в дверях появилась жена Чжоу Жуя и крикнула работавшим:

– Довольно подметать, госпожа сейчас выходит!

Цзя Юнь торопливо приблизился к жене Чжоу Жуя и спросил:

– Куда уходит ваша госпожа?

– Ее позвала старая госпожа, – ответила та. – Наверное, надо что-нибудь скроить.

В этот момент из дома вышла Фын-цзе, сопровождаемая целой толпой служанок. Цзя Юнь, зная, что Фын-цзе очень любит внимание, поспешно вышел вперед и, почтительно сложив руки, поклонился. Фын-цзе продолжала путь, даже не удостоив его взглядом. Она только мимоходом спросила, как себя чувствует его мать и почему она так редко сюда заглядывает.

– Моя матушка чувствует себя очень плохо, – ответил ей Цзя Юнь. – Она часто вспоминает вас и очень досадует, что не может вас навестить.

– Ох и врешь же ты! – покачала головой Фын-цзе. – Ведь если я о ней не вспомню, она обо мне и не подумает!

– Пусть меня гром поразит, если я осмелился вам солгать! – с улыбкой произнес Цзя Юнь. – Только вчера вечером она о вас вспоминала! И еще говорила, что у вас слабое здоровье, но вы трудитесь через силу, и только благодаря этому все хозяйственные дела во дворце находятся в полном порядке, и если с вами что-нибудь случится, в доме начнется хаос.

На устах Фын-цзе заиграла самодовольная улыбка, она остановилась и спросила:

– И что вы с матерью вдруг вздумали судачить обо мне?

– Госпожа, – произнес Цзя Юнь, словно не слыша ее, – у меня есть хороший друг, который торговал благовониями. Недавно он получил судейскую должность в какой-то из областей провинции Юньнань и собирается уезжать туда вместе с семьей. Торговлю он прекратил, со всеми долгами расплатился, а что не успел сбыть – роздал или подарил друзьям. Мне достались камфара и мускус. Посоветовавшись с матушкой, я решил, что жалко продавать такие редкие вещи, а подарить их некому – у меня нет достойных друзей. Вот мы и вспомнили, что вам, тетушка, в прошлом году пришлось потратить немало денег на эти благовония. О приезде Гуй-фэй в этом году я уже не говорю, но даже на один праздник начала лета благовоний потребуется раз в десять больше, чем обычно. Вот я и решил с почтением поднести вам доставшиеся мне благовония.

Он протянул Фын-цзе обтянутую узорчатой парчой коробочку.

Фын-цзе готовилась к предстоящему празднику и очень нуждалась в благовониях, поэтому она приказала Фын-эр:

– Возьми подарок у брата Цзя Юня, отнеси домой и отдай Пин-эр.

Затем, обернувшись к Цзя Юню, она продолжала:

– Послушала я тебя и сразу поняла, почему твой дядя Цзя Лянь постоянно твердит, что ты умен и находчив!

Услышав эти слова, Цзя Юнь понял, что попал в цель, поднеся подарки. Он набрался смелости, выступил вперед и спросил:

– Значит, дядюшка тоже меня вспоминает?

Когда Фын-цзе услышала этот вопрос, ей захотелось рассказать Цзя Юню, что ему собираются дать должность надсмотрщика за садовниками, но она тут же спохватилась и прикусила язык, ибо боялась, что Цзя Юнь потом станет хвастаться, будто подкупил ее несколькими лянами благовоний. Поэтому она ничего не ответила. Цзя Юню было неудобно докучать ей, и ему пришлось удалиться. Он отправился домой, поел, а потом неожиданно вспомнил, что Бао-юй приглашал его к себе в «кабинет Узорчатого шелка», находившийся возле вторых ворот, неподалеку от дома матушки Цзя.

Подойдя к двору, Цзя Юнь увидел Мин-яня, таскавшего из гнезд молодых воробьев. Цзя Юнь незаметно подошел к нему сзади, топнул ногой и крикнул:

– Опять балуешься!

Мин-янь обернулся и, увидев Цзя Юня, с улыбкой произнес:

– Что случилось? Так напугал, что душа ушла в пятки. Кстати, не зови меня больше Мин-янь. Господин Бао-юй сказал, что это имя нехорошее, и переменил его на Бэй-мин – Сушеный чай. Так и называй!

Цзя Юнь, кивнув головой, направился к дверям кабинета, по пути спросив Бэй-мина:

– Второй господин Бао-юй уже пришел?

– Нет, он сегодня не приходил совсем, – ответил Бэй-мин. – Но если он тебе нужен, я справлюсь.

С этими словами Бэй-мин ушел, а Цзя Юнь, оставшись в одиночестве, подошел к стене и принялся рассматривать образцы живописи и каллиграфии и разные безделушки. Прошло довольно много времени, никто не приходил. Цзя Юнь вышел и хотел позвать другого слугу, но никого поблизости не оказалось – все убежали играть.

Расстроенный Цзя Юнь остановился в нерешительности, как вдруг из-за дверей послышался голос:

– Брат, ты здесь?

Цзя Юнь выглянул за дверь и увидел девочку-служанку лет пятнадцати-шестнадцати, со стройной фигуркой и чистыми проницательными глазами. Девочка хотела скрыться. Но в этот момент появился Бэй-мин. Заметив в дверях служанку, он сказал:

– Как хорошо, что ты здесь, а то мне самому ничего не удалось узнать!

Цзя Юнь поспешно вышел навстречу Бэй-мину.

– Ну как? – спросил он.

– Я ждал очень долго, но никто не пришел, – ответил тот. – А это служанка из комнат господина Бао-юя. Милая девушка, – обратился он к служанке, – сообщи своему господину, что пришел второй господин Цзя Юнь.

Услышав, что юноша принадлежит к господской семье, служанка не стала прятаться и смерила Цзя Юня пристальным взглядом.

– Какой там еще господин! – вмешался Цзя Юнь. – Скажи, что пришел Цзя Юнь, и ладно.

Служанка помолчала, а потом, скрывая улыбку, сказала:

– Мне кажется, второй господин, вам лучше всего вернуться домой и прийти завтра. Вечером при случае я доложу о вас.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил ее Бэй-мин.

– Сегодня в полдень господин Бао-юй не спал, – пояснила служанка, – поэтому он будет рано ужинать и сюда не придет. Неужели же заставлять второго господина Цзя Юня, голодного, ожидать здесь? Пусть лучше идет домой, а завтра придет. Даже если я сейчас доложу, ответ все равно будет такой же.

Цзя Юню очень понравилась простая и сдержанная речь служанки, и он хотел было спросить, как ее зовут, но потом вспомнил, что это девушка из комнат Бао-юя, и поэтому счел неудобным проявлять чрезмерное любопытство. Он только кивнул и сказал:

– Пожалуй, ты права! Я приду завтра.

С этими словами он направился к выходу.

– Погоди, я налью чаю! – крикнул вслед ему Бэй-мин. – Выпьешь, а потом пойдешь.

– Не нужно, у меня дела, – ответил Цзя Юнь, обернувшись на ходу и глядя в сторону служанки.

Цзя Юнь отправился прямо домой. На следующий день он явился к воротам Жунго и увидел Фын-цзе, которая собиралась отправиться во дворец Нинго и садилась в коляску. Заметив парня, Фын-цзе велела служанкам подозвать его и, не выходя из коляски, сказала:

– Юнь-эр, ты осмелился хитрить со мной! Я-то удивилась, с чего это вдруг ты решил сделать мне подарок, а оказывается, ты надеялся за него получить какую-нибудь должность. Твой дядя Цзя Лянь вчера рассказывал мне, что ты обращался к нему с подобной просьбой.

– Ох, и не вспоминайте об этом, тетушка, – с улыбкой произнес Цзя Юнь. – Я потом сожалел, что обратился к нему. Если б я знал, что он ничего не сделает, я сразу попросил бы вас. Но кто мог подумать, что дядюшка окажется ни на что не способным?!

– Вот оно что! – рассмеялась Фын-цзе. – Значит, ты у него ничего не добился и пришел ко мне!

– Вы оскорбляете мое чувство искреннего уважения к вам, тетушка! – обиженно произнес Цзя Юнь. – У меня и в мыслях этого не было! Если бы я преследовал эту цель, разве я не признался бы вам еще вчера? Но раз уж вы все знаете, я готов вовсе отказаться от помощи дядюшки и попрошу вас сделать мне одолжение!

– Зачем ты вздумал искать окольные пути! – усмехнулась Фын-цзе. – Если б ты мне все сразу сказал, я могла бы устроить тебе дело покрупнее и не тянуть так долго! Сейчас в саду необходимо сажать деревья и цветы, и мне нужен человек, который присматривал бы за работами. Если бы ты не молчал, разве не получил бы уже давно это место?

– Еще не поздно, – возразил Цзя Юнь, – вы можете и сейчас поручить мне это дело.

Фын-цзе долго размышляла.

– Нет, мне кажется, это будет не совсем удобно, – произнесла она наконец. – Но к будущему новогоднему празднику нам потребуется закупить большую партию ракет и фонарных свечей, и я охотно поручу это тебе. Согласен?

– Дорогая тетушка, все же сначала поручите мне работу в саду, – продолжал упрашивать Цзя Юнь. – Если я справлюсь с ней, можете поручить и другое дело.

– Ты далеко закидываешь удочку! – проговорила Фын-цзе. – Признаюсь, если бы Цзя Лянь ничего мне не сказал, я бы о тебе и не вспомнила. Я только что позавтракала и уезжаю, так что приходи в полдень, получишь деньги и завтра же начнешь сажать цветы.

Она сделала слугам знак трогаться и уехала.

Цзя Юнь не в силах был сдержать свою радость. Он отправился в «кабинет Узорчатого шелка», чтобы разузнать, дома ли Бао-юй. Но оказалось, что с самого утра тот уехал во дворец Бэйцзинского вана, и Цзя Юнь понапрасну прождал его до полудня.

Узнав о возвращении Фын-цзе, Цзя Юнь заранее написал расписку в получении денег, затем отправился во двор Фын-цзе и велел доложить о себе. Из дому вышла Цай-мин. Она взяла у Цзя Юня расписку, проставила в ней сумму, год и месяц и вернула ее вместе с доверительным знаком.

Цзя Юнь прочитал расписку: там значилась сумма в двести лян серебра. Не чуя под собой ног от радости, он помчался в кладовую и получил деньги. Затем вернулся домой и обо всем рассказал матери. Оба ликовали.

На следующее утро Цзя Юнь первым долгом разыскал Ни Эра и вернул ему деньги, потом захватил с собой пятьдесят лян серебра и, выйдя из дому через западные ворота, отправился к садоводу Фан Чуню, чтобы закупить у него деревья. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Когда Бао-юй встретился с Цзя Юнем и велел ему прийти на следующий день, это были лишь пустые слова богатого юноши, который тут же позабыл их. Вернувшись вечером из дворца Бэйцзинского вана, Бао-юй повидался с матушкой Цзя и госпожой Ван, а затем отправился к себе в сад, где переоделся и собрался купаться.

Си-жэнь дома не было, ее пригласила к себе Бао-чай вязать банты; Цю-вэнь и Би-хэнь ушли за водой. Тань-юнь уехала домой, так как у нее заболела мать; Шэ-юэ нездоровилось, и она лежала в постели. Правда, в доме было еще несколько служанок для черной работы и различных поручений, но и они, полагая, что их не позовут, разбрелись кто куда. Бао-юй остался в комнате один. И как нарочно, ему захотелось чаю. Он стал звать служанок, и на его зов явились три старухи.

– Не надо, не надо, уходите! – едва завидев их, замахал руками Бао-юй.

Старухам ничего не оставалось, как удалиться.

Бао-юй сам спустился вниз, взял чашку, затем подошел к чайнику, чтобы налить себе чаю. Вдруг за его спиной раздался голос:

– Второй господин, смотрите не обварите себе руки! Дайте лучше я вам налью.

Подошла девочка и взяла чашку у него из рук.

– Откуда ты? – вздрогнув от неожиданности, спросил ее Бао-юй. – Ты так внезапно появилась, что напугала меня.

Подавая ему чай, девочка отвечала:

– Я ваша дворовая служанка. Я вошла в дом черным ходом – неужели вы не слышали шагов?

Прихлебывая чай, Бао-юй внимательно разглядывал девочку. На ней было поношенное платье, черные, как вороново крыло, волосы были собраны в узелок. Овальное личико и тонкая стройная фигурка делали ее миловидной и привлекательной.

– Значит, и ты здесь служишь? – улыбаясь, спросил он.

– Да, – тоже улыбаясь, ответила девочка.

– Но если ты из этого дома, почему я тебя не знаю?

– Вы очень многих не знаете, господин, не только меня, – с усмешкой возразила та. – Ведь я никогда не подаю вам чай, не приношу вещи, на глазах у вас ничего не делаю, откуда же вам знать меня?!

– А почему же ты никогда не делаешь ничего в моем присутствии? – удивился Бао-юй.

– Это трудно объяснить, – ответила девочка. – Не стоит говорить об этом. Но у меня к вам есть одно поручение: вчера вас спрашивал какой-то Цзя Юнь, а я подумала, что вы заняты, и попросила Бэй-мина сказать ему об этом. Сегодня он приходил снова, когда вы уехали во дворец Бэйцзинского вана.

Едва она это произнесла, как в комнату, хихикая, вошли Цю-вэнь и Би-хэнь. Они тащили большой чан с водой. Поддерживая руками длинные полы халатов, они раскачивались из стороны в сторону, расплескивая воду по полу. Девочка бросилась им навстречу.

Цю-вэнь и Би-хэнь переругивались между собой – одна обижалась на то, что другая забрызгала ей платье, другая утверждала, что та наступила ей на ногу. Увидев, что кто-то вышел им навстречу, чтобы принять у них воду, они удивленно подняли глаза – перед ними оказалась не кто иная, как Сяо-хун. Они поставили воду и вошли в комнату. Там никого не было, кроме Бао-юя, и девушкам стало не по себе. Они приготовили все необходимое для мытья и, пока Бао-юй раздевался, вышли за дверь. Отправившись на другую половину дома, они разыскали Сяо-хун и спросили, что она только что делала в комнатах Бао-юя.

– Разве я была в его комнатах? – удивилась Сяо-хун. – Просто я потеряла свой платок и пошла посмотреть, нет ли его во внутренних покоях. Вдруг второму господину Бао-юю захотелось чаю и он стал звать вас, но вас не было, тогда я решила войти и налить ему чашку чая. А вскоре и вы явились.

– Бесстыжая потаскушка! – вспыхнула Цю-вэнь. – Когда тебя посылали за водой, ты заявила, что у тебя другие дела, и нам самим пришлось тащить воду, а ты воспользовалась этим, чтобы пробраться к господину! Хочешь быть к нему поближе? Неужто ты лучше нас?! Возьми зеркало да посмотрись, годишься ли ты для того, чтобы подавать воду и наливать чай господину!

– Завтра я всем скажу, что, если господину потребуется вода или чай, пусть прислуживает она, – добавила возмущенная Би-хэнь, – мы и с места не сдвинемся.

– Уж если на то пошло, лучше нам вообще разойтись, пусть она одна здесь прислуживает! – крикнула Цю-вэнь.

Пока обе они возмущались и выражали недовольство поступком Сяо-хун, от Фын-цзе пришла старая мамка и сказала:

– Завтра должны прийти рабочие сажать деревья, так что велено предупредить вас быть осторожнее. Платья и юбки не сушить и не проветривать где попало! На холме поставят шатер, поэтому в тех местах без дела не шатайтесь!

– Ты не знаешь, кто должен привести рабочих и присматривать за работами? – поинтересовалась Цю-вэнь.

– Какой-то Юнь-эр, что живет во флигеле позади дворца, – ответила старуха.

Цю-вэнь и Би-хэнь не проявили никакого интереса, ибо не знали Цзя Юня, поэтому они принялись расспрашивать старуху о другом. И только Сяо-хун догадалась, что это тот самый молодой человек, который накануне спрашивал о Бао-юе.

Надо сказать, что фамилия Сяо-хун была Линь, а детское имя ее – Хун-юй, Красная яшма. Но поскольку слово «юй» входило в состав имен Бао-юя и Дай-юй, ей изменили имя и стали называть ее Сяо-хун. Она принадлежала к числу служанок, которые являлись вечной собственностью семьи Цзя, а отец ее в настоящее время был управляющим всеми поместьями своих хозяев. Когда Сяо-хун исполнилось четырнадцать лет, ее назначили служанкой и послали во «двор Наслаждения розами». Вначале здесь было тихо и спокойно, но когда сестрам и Бао-юю было разрешено поселиться в «саду Роскошных зрелищ», Бао-юй себе выбрал «двор Наслаждения розами». Хотя Сяо-хун была еще неопытной девочкой, она обладала приятной внешностью и лелеяла мечту когда-нибудь получить повышение, поэтому все время старалась попасться на глаза Бао-юю. Но как могла она это сделать, если личные служанки Бао-юя зорко следили за тем, чтобы никто не приближался к их господину? И вот сегодня, когда ей впервые представилась такая возможность, пришлось выслушать брань и оскорбления со стороны Цю-вэнь. Сяо-хун совсем пала духом. Но как раз в тот момент, когда она была расстроена тем, что ей так не везет, старая мамка вдруг упомянула о Цзя Юне. Сердце девочки дрогнуло. Грустная, она вернулась в свою комнату, легла на кровать и задумалась. Она ворочалась с боку на бок, и ей казалось, что на свете нет ничего интересного.

– Сяо-хун, – позвал ее вдруг кто-то в окно, – я нашел твой платок.

Сяо-хун поспешно вскочила с постели и выбежала во двор, где ее поджидал не кто иной, как Цзя Юнь.

Сяо-хун невольно смутилась и спросила:

– Где вы его подобрали, господин?

– А ты иди сюда, – с улыбкой сказал Цзя Юнь, – я тебе все расскажу.

С этими словами он приблизился и потянул девочку за рукав. Сяо-хун стыдливо отвернулась и бросилась бежать, но вдруг споткнулась о порог и упала.

Если вам интересно знать, что последовало за этим, прочтите следующую главу.

Глава двадцать пятая, повествующая о том, как с помощью ворожбы на Бао-юя и Фын-цзе навлекли злых духов и как оскверненная чудодейственная яшма попалась на глаза двум праведникам

В то время, как Сяо-хун находилась в состоянии крайнего душевного смятения и ее обуревали противоречивые чувства, она вдруг повстречалась с Цзя Юнем, который потянул ее за рукав и хотел увести с собой. Она бросилась бежать от него, но споткнулась о порог и упала. Тут она проснулась и поняла, что это был сон. Она стала ворочаться с боку на бок и не сомкнула глаз всю ночь.

На следующее утро, как только она встала, пришли служанки и позвали ее подметать полы в комнатах и таскать воду для умывания. Даже не успев причесаться, Сяо-хун мимоходом посмотрелась в зеркало, кое-как поправила волосы и поспешила в дом.

Следует сказать, что после того, как Бао-юй увидел ее накануне, он решил взять Сяо-хун к себе в услужение. Однако он боялся, что Си-жэнь отнесется к этому отрицательно, и кроме того, он не знал мнения самой Сяо-хун; поэтому он чувствовал грусть. Встав рано утром, он даже не стал умываться и причесываться и в задумчивости сидел на постели. Потом он вдруг подошел к окну и, прижавшись лицом к тонкому шелку, стал внимательно смотреть во двор. В это время несколько служанок подметали двор. Все они были нарумянены и напудрены, но среди них Бао-юй никак не мог найти ту, которую видел вчера. Тогда он вышел за дверь и сделал вид, что хочет полюбоваться цветами, но на самом деле метал взгляды во все стороны. Внезапно он увидел, что кто-то стоит поодаль, опершись на перила террасы. Однако он не мог рассмотреть, кто это, так как мешала ветка бегонии. Тогда он подошел поближе и внимательно присмотрелся: оказалось, это была та самая девочка-служанка, которую он вчера видел. Ему хотелось к ней подойти, но он счел это неприличным. Пока он раздумывал, к нему подошла Би-хэнь и позвала умываться. Пришлось подчиниться.

Между тем Сяо-хун, которая стояла в задумчивости, вдруг заметила, что Си-жэнь машет ей рукой.

– Наша лейка продырявилась, – сказала ей Си-жэнь, когда она подошла. – Сходи к барышне Линь Дай-юй и попроси у нее!

Сяо-хун кивнула в ответ и отправилась в «павильон реки Сяосян». Дойдя до «мостика Бирюзовой дымки», она подняла голову и вдруг заметила шатер, который стоял на небольшом холмике. Ей тотчас же вспомнилось, что это пришли рабочие, которые должны были сажать деревья в саду. Немного подальше люди вскапывали землю, а на камне сидел Цзя Юнь и наблюдал за работой.

Сяо-хун хотелось пройти мимо него, но она не осмелилась. Она пробралась в «павильон реки Сяосян» окружным путем, взяла лейку и так же осторожно вернулась обратно. Совершенно подавленная, она удалилась в свою комнату и легла на кровать. Все думали, что ей нездоровится, и не тревожили ее.

Прошли еще сутки. Наступил день рождения супруги Ван Цзы-тэна. Ван Цзы-тэн прислал приглашение матушке Цзя и госпоже Ван, но матушка Цзя не могла поехать, а глядя на нее, отказалась и госпожа Ван. Только тетушка Сюэ выразила желание поздравить именинницу. Вместе с нею отправились Фын-цзе, Бао-юй и его сестры. Вернулись они лишь вечером.

В это время госпожа Ван, направлявшаяся к тетушке Сюэ, проходила через двор и увидела Цзя Хуаня, который возвращался из школы. Она подозвала мальчика к себе и велела ему, придя домой, переписать один псалом из «Цзиньганцзина»[103] и выучить его наизусть.

Цзя Хуань отправился в комнату госпожи Ван, приказал служанке зажечь восковую свечу, а сам с важным видом уселся на кан и принялся за дело. Он был раздражен, и все время что-нибудь требовал. То он звал Цай-ся, чтобы она налила ему чаю, то кричал, чтобы Юй-чуань сняла нагар со свечи, то говорил, что Цзинь-чуань загораживает свет. Но ни одна из служанок, которые вообще не любили его, не отзывалась. Лишь Цай-ся умела ладить с Цзя Хуанем. Она налила ему чаю и потихоньку сказала:

– Будьте сдержанней, зачем вы раздражаете служанок?

Цзя Хуань пристально посмотрел на нее и ответил:

– А ты не указывай, я знаю, как вести себя. Я уже давно заметил, что ты во всем стараешься угодить Бао-юю, а меня и в грош не ставишь!

Возмущенная Цай-ся ткнула пальцем ему в лоб и воскликнула:

– Бессовестный вы! Вы похожи на «собаку, которая, кусая Люй Дун-биня[104], не понимала, что делает!»

В это время вошла госпожа Ван в сопровождении Фын-цзе. Она расспрашивала Фын-цзе, сколько гостей собралось у Ван Цзы-тэна, интересный ли был спектакль, что подавали к столу. Потом пришел Бао-юй. Увидев госпожу Ван, он поклонился ей, как требовал этикет, затем приказал служанкам снять с себя халат, повязку со лба, стащить сапоги и лишь после этого бросился матери на грудь. Госпожа Ван стала гладить его по голове. Обняв мать за шею, Бао-юй на ухо болтал ей все, что приходило в голову.

– Сынок! – сказала ему госпожа Ван. – Ты много выпил, и лицо твое горит. А теперь ты все время вертишься, и я боюсь, как бы тебе не стало плохо. Лучше полежи спокойно!

Она приказала подать подушку. Бао-юй лег позади госпожи Ван и приказал Цай-ся растирать себе спину. Ему хотелось пошутить и посмеяться с Цай-ся, но она была грустна и рассеянна и не обращала внимания на его шутки, а все время косилась в сторону Цзя Хуаня.

– Дорогая сестра, – сказал Бао-юй, дернув ее за руку, – ты и мне удели хоть немного внимания!

Он снова потянул ее за руку. Цай-ся недовольно отдернула руку и сказала:

– Если будешь баловаться, я закричу!

Цзя Хуань, который все еще находился тут, внимательно прислушивался к их разговору. Он давно ненавидел Бао-юя, а сейчас, когда Бао-юй пытался заигрывать с Цай-ся, его ненависть разгорелась с особой силой. Он долго сидел, глубоко задумавшись. Вдруг, как бы невзначай, он сделал неосторожное движение рукой и опрокинул светильник. Горячее масло из светильника выплеснулось прямо на лицо Бао-юя.

– Ай! – раздался возглас Бао-юя.

Все, находившиеся в комнате, испуганно вскочили, схватили стоявший на полу фонарь и при свете его увидели, что лицо Бао-юя залито маслом.

Взволнованная госпожа Ван тотчас же приказала служанкам умыть Бао-юя, а сама с бранью обрушилась на Цзя Хуаня.

К пострадавшему Бао-юю, который лежал на кане, подбежала Фын-цзе. Она принялась хлопотать возле него, одновременно приговаривая:

– Как неуклюж этот Цзя Хуань! Сколько раз я ему говорила – не вертись! А тетушке Чжао следовало бы получше воспитывать и поучать его!

Последняя фраза словно подтолкнула госпожу Ван, она велела позвать наложницу Чжао и стала упрекать ее:

– Вырастила паршивое отродье, а воспитать его не умеешь! Чем чаще я вас прощаю, тем больше вы распускаетесь!

Наложница молча снесла обиду и тоже принялась хлопотать возле Бао-юя. Она увидела, что на левой щеке у Бао-юя вскочил волдырь, но, к счастью, глаза остались невредимыми.

Госпоже Ван было очень жалко сына, и, кроме того, она не знала, как объяснить матушке Цзя, что случилось с Бао-юем, если та на следующий день спросит. Все это еще более усиливало ее гнев, который она срывала на наложнице Чжао.

Когда обожженное место на щеке Бао-юя присыпали целебным порошком, он сказал:

– Немного болит, но ничего. Если бабушка спросит, скажу ей, что сам обжегся.

– Тогда она станет бранить служанок, – возразила ему Фын-цзе. – Так или иначе, сердиться она все равно будет.

Затем госпожа Ван велела проводить Бао-юя во «двор Наслаждения розами». Здесь его встретили Си-жэнь и остальные служанки. Узнав о случившемся, все переполошились.

Надо сказать, что, когда Бао-юй уехал, Дай-юй очень расстроилась и вечером трижды присылала служанок справляться, не вернулся ли он. Когда же она узнала, что Бао-юй обжег лицо, она прибежала сама и увидела, что Бао-юй смотрится в зеркало, а вся левая щека его присыпана белым порошком. Дай-юй показалось, что ожог очень сильный, и она подбежала к Бао-юю с намерением посмотреть на щеку. Однако Бао-юй, заметив ее, сразу замахал руками, чтобы она уходила. Сделал он это потому, что Дай-юй любила все красивое, и он не хотел, чтобы она увидела его обезображенное лицо.

Однако Дай-юй не обратила на это внимания и спросила:

– Больно?

– Не очень, – ответил Бао-юй. – Дня через два все заживет.

Дай-юй посидела немного и ушла.

Хотя на следующий день Бао-юй уверил матушку Цзя, что обжегся сам, она не удержалась от того, чтобы не сделать выговор служанкам, присматривавшим за ним.

Прошел еще день, и случилось так, что даосская монахиня, ворожея Ма – названая мать Бао-юя – явилась во дворец Жунго. Увидев Бао-юя, она вздрогнула от испуга и спросила, что с ним произошло. Бао-юй сказал ей, что обжегся. Она только покачала головой и тяжело вздохнула. Нарисовав пальцем на лице Бао-юя какие-то таинственные знаки и пробормотав заклинание, она сказала:

– Могу поручиться, что все пройдет. Это несчастье ненадолго.

Обращаясь затем к матушке Цзя, она продолжала:

– Ведь вы, госпожа, не знаете, что все это произошло в точности так, как сказано в священных буддийских книгах! Стоит в богатой, знатной семье родиться наследнику, как к нему сразу привязываются злые демоны, которые при первом же удобном случае стараются либо ущипнуть, либо царапнуть его, либо выбить из его рук чашку с едой, а то и подставить ножку, чтобы он споткнулся и упал! Вот почему такие дети не живут долго!

Выслушав ее рассуждения, матушка Цзя встревоженно спросила:

– А есть какое-нибудь средство, чтобы избавиться от этого зла?

– Конечно есть, – заверила ее монахиня Ма, – для этого нужно совершать побольше тайных добрых дел, чтобы искупить грехи прежней жизни. А кроме того, в тех книгах, о которых я упомянула, говорится: в западных краях есть блистающий и все озаряющий Бодисатва, которому подвластны зло и коварство, чинимые злыми духами, и если искренне верующие делают ему подношения от чистого сердца, он оберегает их потомков, спасает их от всяких наваждений и колдовства.

– А как нужно делать подношения этому Бодисатве? – спросила матушка Цзя.

– В этом ничего сложного нет, – ответила монахиня. – Кроме ароматных свечей, которые вы воскуриваете в храме, следует добавить несколько цзиней благовонного масла, чтобы можно было зажечь большой светильник. Этот светильник, не угасающий ни днем, ни ночью, и есть воплощение Бодисатвы.

– Сколько же потребуется масла на один день для этого светильника? – поинтересовалась матушка Цзя. – Доброе дело я всегда готова сделать!

– Точно определить невозможно, – проговорила Ма, – это зависит от обета и добродетелей тех, кто делает подношение Бодисатве. Вот, например, в нашем храме уже давно делают подношения несколько княгинь и жен знатных сановников. Жена Наньаньского цзюньвана дала большой обет, на который требуется в день сорок восемь цзиней масла и один цзинь фитиля, причем светильник ее немного поменьше глиняного чана. В светильнике у жены Цзиньсянского хоу, который званием на одну ступень ниже, за день сгорает не больше двадцати цзиней масла. Что касается других семей, то тут цифра колеблется: у одних восемь-десять, у других пять-три и даже того меньше.

Матушка Цзя кивнула и погрузилась в размышления.

– Кроме того, – продолжала даосская монахиня, – от родителей или старших в роде подношений требуется больше. Но поскольку вы, матушка, делаете подношение ради Бао-юя, мне кажется, слишком большее количество масла будет для него незаслуженным. Вам нужно от пяти до семи цзиней масла на день, не больше.

– Ладно, пусть будет по пять цзиней, – согласилась матушка Цзя. – Рассчитываться будем сразу за месяц.

– Слава великому и милосердному Бодисатве! – воскликнула монахиня Ма.

Тогда матушка Цзя позвала служанку и сказала ей:

– Отныне, когда Бао-юй будет выезжать из дому, давайте его слугам по нескольку связок монет, чтобы они раздавали их даосским и буддийским монахам, бедным и страждущим.

Поговорив немного с матушкой Цзя, монахиня Ма отправилась по комнатам поболтать с другими женщинами и узнать, как их здоровье. Так она попала в комнату наложницы Чжао. Они поздоровались, и наложница Чжао велела подать монахине чаю.

В это время Чжао склеивала из лоскутов подошвы для туфель. Увидев на кане лоскуты атласа и шелка, монахиня сказала:

– У меня как раз нечем покрыть верх для туфель. Может быть, дадите мне несколько лоскутков?

– Посмотри сама! – вздохнула Чжао. – Думаешь, для тебя найдется подходящий кусок? Мне ведь никогда не попадет что-нибудь хорошее! Но если ты не брезгуешь, выбери себе несколько кусков!

Даосская монахиня выбрала лоскуты и спрятала их в рукав. Тогда наложница спросила ее:

– Недавно я послала тебе пятьсот монет, ты сделала на них подношение Яо-вану?[105]

– Конечно сделала!

– Вот и хорошо! – кивнула головой наложница Чжао, тяжело вздохнув. – Я бы всегда делала подношения, если б жила лучше, а сейчас не могу. Желаний у меня много, да средств мало.

– Об этом незачем беспокоиться, – успокоила ее Ма. – Ваш сын Цзя Хуань скоро подрастет, станет чиновником, тогда сможете делать все, что заблагорассудится. Тогда вам не придется опасаться, что вы не сможете давать обеты и делать подношения.

– Ну ладно, ладно! – прервала ее Чжао. – Не будем говорить об этом! С кем мы в этом доме можем сравниться? Бао-юй еще мальчишка, внешность у него привлекательная, и если старшие любят и балуют его, в этом нет ничего особенного, но вот эту хозяйку я терпеть не могу!..

И, как бы желая пояснить, кого она имеет в виду, наложница подняла кверху два пальца. Даосская монахиня сразу догадалась, о ком идет речь, и спросила:

– Вы имеете в виду вторую госпожу – супругу господина Цзя Ляня?

Перепуганная наложница замахала на нее руками, бросилась к двери и, отодвинув занавеску, выглянула наружу. Убедившись, что там никого нет, она снова вернулась и потихоньку сказала:

– Молчи! Не то беда будет! Но раз ты о ней упомянула, скажу тебе, что я буду не я, если она не приберет к рукам и не перетащит к своим родственникам все богатства рода Цзя!

Услышав это, даосская монахиня Ма решила выведать, к чему клонит наложница, и спросила:

– Да чего вы мне это говорите? Неужели я сама не вижу? Все происходит потому, что вы молчите и позволяете ей делать все, что она хочет… А впрочем, может быть, это даже и лучше!

– Матушка ты моя! – воскликнула Чжао. – Разве она не делает все так, как ей угодно? Неужели кто-нибудь осмеливается ей перечить?

– Простите меня за мои грешные слова, – сказала Ма, – но у вас нет силы воли; ведь если вы боитесь действовать открыто, вы могли бы действовать тайно. А вы до сих пор чего-то ждете!

Уловив в словах монахини скрытый смысл, наложница в душе обрадовалась и спросила:

– Как это тайно? Я бы с удовольствием так поступила, но кто поможет мне осуществить мое желание? Может быть, ты научишь меня? Тогда я щедро тебя награжу!

Даосская монахиня приблизилась к ней и прошептала:

– Амитофо! Лучше меня об этом не спрашивайте! Откуда мне знать о таких делах? Это же грех!

– Опять ты за свое! – упрекнула ее наложница Чжао. – Ведь ты по своему положению обязана помогать людям, попавшим в беду. Неужели ты можешь равнодушно смотреть, как губят нашу жизнь? Или ты не уверена в том, что я отблагодарю?

– О том, что я не могу равнодушно смотреть, как вы с сыном терпите обиды, сказано совершенно верно, – ответила монахиня, – но что касается награды, я о ней вовсе и не думаю.

От слов монахини на душе Чжао сразу стало легче, и она проговорила:

– Ведь ты всегда была женщиной умной, и как ты могла настолько поглупеть? Если твое заклинание окажется достаточно сильным и изведет их обоих, разве все богатство не перейдет к нам? Неужели ты тогда не получишь все, что пожелаешь?

Даосская монахиня опустила голову и задумалась.

– Но если все окончится благополучно, а у нас с вами не будет никакого договора, разве вы вспомните обо мне! – произнесла она после продолжительной паузы.

– За этим дело не станет! – заверила ее Чжао. – Я собрала несколько лян серебра, кое-какую одежду и драгоценные украшения. Можешь взять часть из них, а на остальную сумму я выдам тебе долговую расписку, по которой полностью рассчитаюсь с тобой, как только разбогатею!

Подумав еще немного, монахиня согласилась.

– Ладно, – заключила она, – придется для начала взять кое-какие расходы на себя.

Не давая ей времени задать какой-нибудь вопрос, наложница удалила из комнаты девочку-служанку, торопливо открыла сундук, вынула оттуда серебро и драгоценные украшения, собственноручно написала долговую расписку на пятьдесят лян серебра и все это вручила даосской монахине со словами:

– Пока возьми это!

Ма поблагодарила ее, приняла серебро и украшения, затем взяла расписку и тщательно спрятала ее. Потом она попросила у наложницы Чжао бумагу и ножницы и вырезала две человеческие фигурки, на обратной стороне которых записала возраст Фын-цзе и Бао-юя. Кроме того, она вырезала из куска черной бумаги фигурки пяти злых духов, сколола их вместе иголкой и сказала:

– Когда я вернусь домой, сразу сотворю заклинание. Я уверена, что оно подействует.

Едва она успела это произнести, как на пороге появилась служанка госпожи Ван и сказала наложнице:

– Вы здесь? Моя госпожа ждет вас.

Монахиня простилась с наложницей Чжао и вышла. Но об этом рассказывать не будем.

Между тем Дай-юй часто и подолгу бывала у Бао-юя, когда тот обжег лицо и не мог выходить из дому. Однажды после обеда она немного почитала, позанималась вышиванием вместе с Цзы-цзюань и вдруг почувствовала какую-то непонятную тоску. Чтобы рассеяться, она вышла во двор, намереваясь полюбоваться только что распустившимся молодым бамбуком. Но, сама того не замечая, она миновала дворовые ворота и очутилась в саду. Оглядевшись вокруг, она не заметила ни души; всюду лишь пестрели яркие цветы да слышалось разноголосое щебетание птиц. Бродя без цели, она приблизилась ко «двору Наслаждения розами». Здесь она увидела нескольких служанок, которые черпали воду и наблюдали, как на террасе купаются попугайчики. Из дома доносился смех Ли Вань, Фын-цзе и Бао-чай. При появлении Дай-юй все рассмеялись:

– Ну вот, и опять они вместе!

– О, сегодня все в сборе! – засмеялась в ответ Дай-юй. – Кто же рассылал приглашения?

– Барышня, – осведомилась Фын-цзе, – ты пробовала чай, который я прислала? Понравился?

– Ах, совсем забыла! – воскликнула Дай-юй. – Очень благодарна вам за внимание.

– Я тоже пробовал этот чай, но мне он не понравился, – отозвался Бао-юй. – Не знаю, как другим.

– На вкус он неплохой, – заметила Бао-чай.

– Этот чай привезен в дань Сиама, – сказала Фын-цзе. – Мне он тоже не очень понравился, все же он уступает нашему обычному.

– А мне понравился, – заявила Дай-юй, – не знаю, какой у вас вкус.

– Если тебе нравится, забери и мой, – предложил Бао-юй.

– У меня еще есть много этого чая, – добавила Фын-цзе.

– Тогда я пошлю за ним служанку, – сказала Дай-юй.

– Не нужно, я сама пришлю, – ответила Фын-цзе. – Я завтра хочу тебя кое о чем попросить, а заодно велю отнести тебе чай.

– Вы только послушайте! – воскликнула Дай-юй. – Я выпила чашку ее чая, а она уже хочет распоряжаться мною!

Фын-цзе рассмеялась:

– Раз ты пила наш чай, почему до сих пор не вышла замуж за кого-нибудь из наших родственников?

Все расхохотались. Лицо Дай-юй залилось густой краской, и она молча отвернулась.

– Вы замечательно подшутили, вторая тетушка! – заметила Бао-чай.

– Какое там подшутила! – раздраженно возразила Дай-юй. – Это лишь одна из ее жалких острот, которые уже всем надоели! Тьфу! – Дай-юй даже плюнула с досады.

– Если ты выйдешь замуж за кого-нибудь из наших родственников, разве в этом есть что-нибудь для тебя обидное? – с улыбкой спросила Фын-цзе и, указывая на Бао-юя, добавила: – Или он для тебя такая уж неподходящая пара? Может быть, родословная его тебе не нравится? Или имущественное положение не удовлетворяет? Что из того, что я перечислила, унижает твое достоинство?

Дай-юй встала и собралась уходить.

– Смотрите-ка, Чернобровая рассердилась! – воскликнула Бао-чай. – Куда ты уходишь? У тебя нет никаких оснований обижаться.

С этими словами она встала, чтобы удержать Дай-юй. Но едва она дошла до двери, как столкнулась с наложницей Чжао и наложницей Чжоу, которые пришли навестить Бао-юя. Бао-юй и девушки встали и пригласили наложниц сесть, и только Фын-цзе продолжала сидеть, не обращая ни малейшего внимания на вошедших.

Едва Бао-чай собралась заговорить, как на пороге появилась служанка госпожи Ван.

– Приехала супруга господина Ван Цзы-тэна, – сообщила она, – и наша госпожа приглашает барышень к себе.

Ли Вань и Фын-цзе поспешили к госпоже Ван. За ними вышли также наложницы Чжао и Чжоу.

– Я не выхожу из дому, – крикнул им вслед Бао-юй, – так что вы уж скажите супруге моего дяди Ван Цзы-тэна, чтобы она себя не утруждала приходом сюда.

Обратившись затем к Дай-юй, он добавил:

– Сестрица, не уходи, я хочу с тобой поговорить!

Услышав это, Фын-цзе повернулась и сказала Дай-юй:

– Вернись назад, с тобой хотят поговорить.

Она потихоньку втолкнула Дай-юй в комнату, а сама вместе с Ли Вань удалилась.

Бао-юй, смеясь, схватил Дай-юй за руку и молча смотрел на нее. Дай-юй невольно покраснела и сделала попытку вырваться.

– Ой-ой-ой! – вдруг воскликнул Бао-юй. – Как болит голова!

– И поделом! – ответила Дай-юй.

Неожиданно Бао-юй вскрикнул, вскочил с места и начал выделывать прыжки по три-четыре чи в высоту, бормоча всякий вздор.

Перепуганная Дай-юй вместе со служанками бросилась к матушке Цзя и госпоже Ван. В это время там находилась и супруга Ван Цзы-тэна, и они втроем поспешили к Бао-юю, чтобы посмотреть, что с ним происходит. Бао-юй схватил в одну руку нож, в другую – палку и стал неистово бросаться на окружающих, разбрасывая и переворачивая все, что попадалось ему под руки.

При виде такой картины матушка Цзя и госпожа Ван задрожали от страха и разразились громкими рыданиями, которые чередовались с возгласами: «мальчик», «родной». Переполошился весь дом, в сад сбежались Цзя Шэ, госпожа Син, Цзя Чжэн, Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Жун, Цзя Юнь, Цзя Пин, а также тетушка Сюэ, Сюэ Пань, жена Чжоу Жуя и многие слуги и служанки.

Все пребывали в состоянии крайней растерянности и не знали, что предпринять. И вдруг в саду появилась Фын-цзе. Она размахивала сверкающим кинжалом и убивала попадавшихся на пути кур и собак. Увидев людей, она страшно вытаращила глаза и хотела броситься на них. Поднялся еще больший переполох. Не растерялась только жена Чжоу Жуя, которая поспешила привести в сад нескольких женщин посильнее. Они вместе набросились на Фын-цзе, отобрали у нее кинжал, а ее отнесли в дом. Пин-эр и Фын-эр разразились воплями. Цзя Чжэн тоже был крайне взволнован.

Пошли толки и пересуды: одни говорили, что надо совершить обряд изгнания наваждения, другие доказывали, что необходимо позвать кудесника, некоторые советовали пригласить из храма Яшмового владыки даоса Чжана, который умел изгонять нечистую силу. Шумели очень долго, устраивали молебствия, произносили заклинания, перепробовали многие лекарства, но все безрезультатно.

Когда солнце стало садиться, жена Ван Цзы-тэна попрощалась и уехала.

На следующий день приехал сам Ван Цзы-тэн, чтобы справиться о состоянии больных. Затем стали приезжать родственники из семьи Ши-хоу, братья госпожи Син и многие другие. Одни привозили наговорную воду, другие рекомендовали буддийских и даосских монахов, третьи предлагали опытных врачей.

Фын-цзе и Бао-юй лишились рассудка и перестали узнавать окружающих. Они лежали, разметавшись в жару, беспрерывно бредили. К ночи их состояние ухудшилось. Женщины и девочки-служанки не осмеливались к ним приближаться. Вследствие этого больных перенесли наверх в комнату госпожи Ван и приставили к ним людей, которые должны были посменно дежурить у постели.

Матушка Цзя, госпожа Ван, госпожа Син и тетушка Сюэ ни на шаг не отходили от больных и все время плакали. Цзя Шэ и Цзя Чжэн, которые опасались, как бы слезы не причинили вреда здоровью матушки Цзя, тоже бодрствовали по ночам и не давали покоя никому из домашних.

Цзя Шэ созвал, откуда только можно было, буддийских и даосских монахов, но Цзя Чжэн, видя, что от них нет никакого толку, сказал ему:

– Судьба человека зависит от неба, и бороться с нею бесполезно. Мы лечили наших больных всеми способами, но ничего не помогло. Видимо, на то воля Неба. Придется покориться!

Однако Цзя Шэ не слушал его и продолжал суетиться.

Прошло три дня. Фын-цзе и Бао-юй лежали неподвижно, дыхание у них было еле заметно. В доме стали поговаривать о том, что никакой надежды на выздоровление нет, и даже подумывали о необходимости сделать приготовления к похоронам. Матушка Цзя, госпожа Ван, Цзя Лянь, Пин-эр и Си-жэнь безутешно рыдали. Одна только наложница Чжао делала вид, что опечалена, а в душе ликовала, что наконец ее желание исполняется.

На четвертое утро Бао-юй вдруг широко раскрыл глаза и, глядя на матушку Цзя, сказал:

– Больше я не буду жить в вашем доме, скорее проводите меня отсюда!

От этих слов матушке Цзя показалось, будто у нее вырвали сердце. Наложница Чжао, стоявшая с нею рядом, стала уговаривать:

– Не нужно так убиваться, почтенная госпожа! Мальчик все равно не выживет, поэтому было бы самым благоразумным обрядить его как следует, и пусть он уйдет из этого мира немного раньше. Это избавит его от излишних страданий. Если вы все время будете так скорбеть, это лишь увеличит страдания мальчика на том свете.

Возмущенная этими словами, матушка Цзя плюнула ей в лицо и разразилась бранью:

– Подлая баба! Откуда тебе известно, что он не выживет? Может быть, ты мечтаешь из его смерти извлечь пользу? И не помышляй об этом! Если только он умрет, я из тебя душу вытряхну! Это все вы подстрекаете его отца, чтобы он заставлял мальчика целыми днями читать и писать! Запугали так, что он от родного отца прячется, как мышь от кошки! Кто, как не ваша свора, строит эти козни? Довели мальчика до смерти и радуетесь, что добились своего! Нет, я этого не прощу!

Она бранилась, а слезы ручьями катились по ее щекам. Стоявший возле нее Цзя Чжэн тоже разволновался. Крикнув наложнице Чжао, чтобы она убиралась, он осторожно принялся утешать мать. Но в этот момент на пороге появился слуга и громко объявил:

– Два гроба готовы!

Матушке Цзя будто вонзили нож в сердце, и она испустила горестный вопль.

– Кто распорядился готовить гробы? – выкрикнула она. – Хватайте этих людей и бейте палками до смерти!

Матушка Цзя так разбушевалась, что готова была перевернуть все в доме вверх дном.

И вдруг среди этой суматохи откуда-то издалека донеслись еле различимые удары в деревянную рыбу и послышался голос:

– Слава избавляющему от возмездия и освобождающему от мирских пут всемогущему Бодисатве! Если кого-нибудь постигло несчастье, если нет спокойствия в доме, если кто-то одержим нечистой силой, если кому-то грозит опасность – зовите нас, и мы исцелим его!

Матушка Цзя и госпожа Ван тотчас приказали слугам бежать на улицу и разузнать, кто там. Оказалось, это были буддийский монах с коростой на голове и хромой даос.

Внешность буддийского монаха можно было бы описать следующим образом:

Нос его – будто печенки кусок,

длинные брови висят.

Очи похожи на яркие звезды,

блещет пронзительно взгляд.

Ряса изодрана, рваные туфли

не оставляют следов,

На голове и вонючей и грязной

гнойные чирьи сидят.

Какова же была наружность даоса?

Разные ноги: одна коротка,

длинная слишком другая.

Видно, по лужам тащили его —

так его грязь покрывает.

Если при встрече захочешь спросить,

где отыскать его дом? —

В землях на запад от речки Жошуй,

в рощах бессмертных Пэнлая.

Цзя Чжэн велел пригласить монахов и первым делом осведомился у них, в каких горах они занимались самоусовершенствованием.

– Вам это знать ни к чему, почтенный господин, – ответил буддийский монах. – Нам стало известно, что в вашем дворце есть страждущие, и мы пришли, чтобы их исцелить.

– В моем доме двое людей подверглись наваждению, – сказал им Цзя Чжэн. – Не знаю, какими чудесами можно их исцелить.

– И вы спрашиваете об этом у нас? – вмешался в разговор даос. – Ведь у вас есть редчайшая драгоценность, которая может излечить недуг!

– Да, мой сын родился с яшмой во рту, – подтвердил Цзя Чжэн, взволнованный словами даоса, – и на ней написано, что она способна охранять от зла и изгонять наваждения. Однако мне еще ни разу не доводилось убедиться в ее чудодейственных свойствах!

– Это потому, что в ней кроется кое-что неведомое вам, почтенный господин, – пояснил буддийский монах. – Прежде «бао-юй» обладала чудесными свойствами, но заключенный в ней дух ныне лишился своей волшебной силы, ибо увлечение музыкой и женщинами, жажда славы и богатства и другие мирские страсти, словно сетью, опутали ее обладателя. Дайте мне эту драгоценность, я прочту над ней заклинание, и она вновь обретет свои прежние чудесные свойства.

Цзя Чжэн снял яшму с шеи Бао-юя и передал монахам. Буддийский монах взвесил яшму на ладони и глубоко вздохнул:

– Вот уже тринадцать лет, как расстались мы с тобой у подножия хребта Цингэн! Хоть и быстро течет время в мире людском, но твои земные узы еще не оборваны! Что поделаешь, что поделаешь! Как счастлив ты был когда-то!

Был в прежнее время ты с небом не связан

и не был в союзе с землей.

Хотя твое сердце не знало про радость,

и скорбь не владела душой.

Лишь после того, как расплавили камни,

вселилась душа и в тебя,

И ты, меж людей очутившись, столкнулся

с неправдой и правдой мирской.

И как жаль, что нынче приходится тебе нести бремя земного существования!

Румяна запачкали блеск драгоценный,

покрыл его пудры налет.

Решетка окна неразлучницам-уткам

свободы никак не дает.

Минует твой сон и глубокий и сладкий,

в конце пробужденье настанет,

Придет воздаянье за зло и обиды,

уйдет с представленья народ.

Буддийский монах замолчал, несколько раз погладил яшму рукой, что-то пробормотал над нею и, протягивая ее Цзя Чжэну, сказал:

– Эта вещь вновь обрела чудодейственную силу, будьте осторожны и не пренебрегайте ею! Повесьте яшму в спальне мальчика и не позволяйте никому из грешных людей, за исключением близких родственников, прикасаться к ней. Через тридцать три дня ваш сын поправится!

Цзя Чжэн распорядился, чтобы монахам подали чаю, но те уже исчезли, и ему ничего не оставалось иного, как в точности выполнить все, что ему было сказано.

Действительно, Фын-цзе и Бао-юй с каждым днем чувствовали себя все лучше и лучше, к ним вернулось сознание, они испытывали голод. Только теперь матушка Цзя и госпожа Ван немного успокоились.

Узнав, что Бао-юй поправляется, Дай-юй стала возносить благодарение Будде. Глядя на нее, Бао-чай засмеялась.

– Чему ты смеешься, сестра Бао-чай? – спросила ее Си-чунь.

– У Будды Татагаты забот больше, чем у любого смертного, – ответила Бао-чай. – Если надо спасти жизнь живого существа или защитить человека от болезней, обращаются к нему; если кому-нибудь необходимо устроить свадьбу – опять-таки просят покровительства у него. Представляешь себе, как он должен быть занят? Разве это не смешно?

– Нехорошие вы! – краснея, воскликнула Дай-юй. – У разумных людей вы ничему не учитесь, а только и знаете, что злословить, как болтушка Фын-цзе!

С этими словами она откинула в сторону дверную занавеску и выбежала из комнаты.

Если вы хотите узнать, что произошло потом, дорогой читатель, прочтите следующую главу.

Глава двадцать шестая, в которой повествуется о том, как на «мостике Осиной талии» произошел обмен влюбленными взглядами и как у хозяйки «павильона реки Сяосян» весеннее томление вызвало тоску

Через тридцать три дня Бао-юй выздоровел, ожог на его лице совсем зажил, и он снова поселился в «саду Роскошных зрелищ». Но об этом рассказывать незачем.

Сейчас расскажем, как Цзя Юнь во время болезни Бао-юя дни и ночи дежурил у его постели. Здесь же находилась и Сяо-хун, которая вместе с другими служанками ухаживала за больным. Часто встречаясь друг с другом, молодые люди постепенно сблизились. Однажды Сяо-хун заметила в руках Цзя Юня платочек, очень напоминавший тот, который она когда-то потеряла. Ей захотелось спросить об этом юношу, но она постеснялась.

После посещения буддийского и даосского монахов отпала необходимость в присутствии мужчин возле больного, и Цзя Юнь вновь занялся посадкой деревьев. Сяо-хун пыталась забыть о платочке и о Цзя Юне, но это ей не удавалось, и в то же время она не решалась поговорить с юношей из опасения, что люди могут заподозрить в этом что-нибудь нехорошее.

Однажды, охваченная колебаниями и совершенно расстроенная, она сидела в комнате, как вдруг за окном кто-то окликнул ее:

– Сестрица, ты здесь?

Сяо-хун украдкой выглянула наружу через небольшой глазок в оконной бумаге и, убедившись, что это дворцовая служанка Цзя-хуэй, отозвалась:

– Здесь. Заходи!

Цзя-хуэй вбежала в комнату, села на край кровати и с улыбкой промолвила:

– Мне так повезло! Я только что стирала во дворе, как вдруг вышла сестра Хуа Си-жэнь и велела мне отнести в «павильон реки Сяосян» чай, который Бао-юй посылал барышне Линь Дай-юй. В это время старая госпожа прислала барышне Линь Дай-юй деньги, и она раздавала их своим служанкам. Когда я собралась уходить, она схватила две пригоршни монет и дала мне. Я даже не знаю сколько. Ты сохранишь их для меня?

Она развернула платочек и высыпала из него деньги. Сяо-хун тщательно пересчитала их и спрятала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила ее Цзя-хуэй. – Мне кажется, что тебе следовало бы на несколько дней уехать домой и пригласить лекаря, чтобы он прописал тебе лекарство.

– Глупости! – оборвала ее Сяо-хун. – Зачем я ни с того ни с сего поеду домой?

– Да, я вспомнила! – воскликнула Цзя-хуэй. – У барышни Линь Дай-юй очень слабое здоровье, и ей постоянно приходится пить лекарства, так ты бы у нее попросила. Это все равно!

– Вздор! – ответила Сяо-хун. – Разве можно пить лекарства без разбору?

– Но и так поступать, как ты, тоже нельзя, – возразила Цзя-хуэй. – К чему это приведет, если ты и дальше не будешь ни пить, ни есть?

– Ну и что ж? – сказала в ответ Сяо-хун. – Лучше умереть сразу, и делу конец!

– Почему ты так говоришь? – взволнованно спросила Цзя-хуэй.

– Откуда тебе знать, что творится у меня на душе! – вздохнула Сяо-хун.

Цзя-хуэй молча кивнула, немного подумала, затем сказала:

– Конечно, винить тебя не приходится, здесь жить трудно. Недавно, когда болел Бао-юй, старая госпожа говорила, что вся прислуга утомилась, и сейчас, когда он поправился, госпожа велела устраивать благодарственные моления, а всех, ухаживавших за больным, наградить в соответствии с занимаемым положением. Я не обижаюсь на то, что меня и некоторых других малолетних девочек-служанок обошли, но почему не отблагодарили тебя? Я даже возмутилась. Пусть бы все награды получила одна Си-жэнь, все равно на нее сердиться нельзя – она их заслужила в первую очередь. Говоря по справедливости, кто из служанок может с ней сравниться? Я уж не упоминаю о том, что она всегда усердна и заботлива, но даже если бы она и не была так старательна, все равно ее обойти нельзя было. Меня возмутило то, что таких, как Цин-вэнь, Ци-ся и некоторых других тоже отнесли к числу старших служанок, получивших самые большие награды! Ведь все им покровительствуют только потому, что их любит Бао-юй! Ну как тут зло не возьмет?

– Не стоит сердиться на них, – заметила Сяо-хун. – Пословица правильно говорит: «Даже под навесом в тысячу ли пир когда-нибудь кончается!» Разве они будут здесь век вековать? Пройдет еще года три – пять, все разлетятся кто куда, и неизвестно, кто кем тогда будет распоряжаться.

Слова Сяо-хун невольно взволновали Цзя-хуэй, глаза ее покраснели, и на них вот-вот готовы были выступить слезы. Но так как было неудобно плакать, она овладела собой и улыбнулась:

– Ты, конечно, права! Однако вчера, когда Бао-юй объяснял, как нужно убирать комнаты, как шить одежду, мне показалось, что придется по крайней мере несколько сот лет мучиться здесь!

Сяо-хун дважды холодно усмехнулась. Она снова собралась заговорить, но тут вошла девочка-служанка, еще не начавшая отпускать волосы; в руках у нее были какие-то рисунки и два листа бумаги.

– Эти два рисунка тебе велено переснять, – сказала она Сяо-хун, бросила ей бумагу и повернулась, намереваясь уйти.

– Чьи это рисунки? – крикнула Сяо-хун. – Почему ты толком не объяснила и убегаешь? Или для тебя где-то наготовили пампушек и ты боишься, что они остынут?

– Это рисунки сестры Ци-ся! – крикнула в ответ девочка, пробормотала что-то и убежала.

Сяо-хун рассердилась и, отбросив в сторону рисунки, принялась искать в ящике кисть. Рылась она долго, но все кисти, которые там были, оказались либо облезшими, либо совершенно истертыми.

– Куда же я девала новую кисть? – спросила она сама себя вслух. – Никак не вспомню!..

Она на минуту задумалась, потом вдруг засмеялась и радостно воскликнула:

– Ах, да! Ведь позавчера вечером ее взяла Ин-эр!

Обратившись затем к Цзя-хуэй, она добавила:

– Может быть, ты пойдешь за ней?

– Сама иди, мне некогда, – ответила Цзя-хуэй. – Я еще должна отнести коробку сестре Си-жэнь. Она ждет меня.

– Если тебя ждут, зачем ты здесь сидишь и точишь лясы? – воскликнула Сяо-хун. – Скверная девчонка, отлыниваешь от работы! Если бы я не вздумала послать тебя за кистью, Си-жэнь, наверное, и не ждала бы тебя!

С этими словами Сяо-хун покинула комнату, вышла со «двора Наслаждения розами» и направилась к дому Бао-чай. Проходя мимо беседки, она повстречала кормилицу Бао-юя. Сяо-хун остановилась и с улыбкой спросила:

– Куда вы ходили, тетушка Ли? Как вы здесь очутились?

– Ты только подумай! – всплеснула руками мамка Ли. – Понравился ему какой-то братец не то Юнь, не то Юй, и он велел мне пойти его пригласить. Требует, чтобы тот завтра непременно к нему пришел. Если об этом узнает госпожа, опять будут неприятности.

– И вы ходили приглашать? – снова улыбнулась Сяо-хун.

– А что я могла поделать? – возразила кормилица.

– Если этот Юнь что-нибудь смыслит, он не придет, – сказала Сяо-хун.

– Но ведь он не глуп, – заметила мамка Ли. – Почему ему не прийти?

– В таком случае вам не следует его сопровождать, – посоветовала Сяо-хун. – Пусть он приходит один и поблуждает здесь, посмотрим, что он будет делать!

– Откуда у меня время ходить за ним по пятам! – воскликнула старуха. – Я только передала ему приглашение. Скажу какой-нибудь служанке, пусть его проводит.

С этими словами, опираясь на палку, она продолжала путь.

Сяо-хун осталась стоять. Она так задумалась, что позабыла о кисти.

Вскоре прибежала маленькая служанка. Заметив Сяо-хун, она окликнула ее:

– Сестрица Сяо-хун, ты что здесь делаешь?

Сяо-хун подняла голову и увидела перед собой Чжуй-эр.

– Ты куда? – спросила ее Сяо-хун.

– Мне велели привести второго господина Цзя Юня, – ответила девочка и убежала.

Сяо-хун медленно побрела дальше. Дойдя до «мостика Осиной талии», она снова увидела Чжуй-эр, которая двигалась ей навстречу в сопровождении Цзя Юня. Проходя мимо Сяо-хун, Цзя Юнь бросил на нее взгляд. Притворившись, будто она разговаривает с Чжуй-эр, Сяо-хун сделала то же самое, и таким образом глаза их встретились. Сяо-хун невольно покраснела, быстро повернулась и зашагала в направлении «двора Душистых трав». Но об этом мы рассказывать не будем.

Цзя Юнь и Чжуй-эр, следуя по извилистой тропинке, вскоре добрались до «двора Наслаждения розами». Чжуй-эр первая вошла туда и доложила о приходе Цзя Юня и лишь потом ввела его самого.

Войдя во двор и оглядевшись, Цзя Юнь увидел несколько искусственных каменных горок, возле которых росли бананы, в стороне под большим деревом стояли два аиста и чистили перья. На террасе, на больших крюках, были развешаны клетки с редкостными птицами. Немного подальше высился небольшой пятикомнатный домик с пристройками, над его входом красовалась горизонтальная доска с надписью: «Радостный пурпур и пышная зелень».

«Вот, оказывается, откуда происходит название «двор Наслаждения розами!» – подумал про себя Цзя Юнь.

Вдруг из окна, затянутого тонким шелком, послышался голос:

– Скорее входи! И как я за целых три месяца ни разу о тебе не вспомнил!

Цзя Юнь узнал голос Бао-юя и направился в дом. Переступив порог, он был ослеплен: повсюду сияли золото и бирюза, сверкали узоры, и ему никак не удавалось разглядеть, где же находится сам Бао-юй.

Цзя Юнь повернул голову налево и увидел высокое зеркало, перед какими обычно одеваются, из-за него вышли две девочки-служанки лет пятнадцати-шестнадцати.

– Господин, – сказала одна из них, – пройдите, пожалуйста, во внутреннюю комнату!

Даже не осмеливаясь взглянуть на девочек, Цзя Юнь только кивнул и прошел туда, куда ему сказали. Он увидел, что находится под большим голубым пологом, предназначенным для защиты от москитов, здесь стояла крытая лаком кровать с шелковой занавеской, на которой по ярко-красному полю были разбросаны золотые цветы.

Бао-юй в простом домашнем халате и туфлях сидел, опершись о спинку кровати, и читал книгу. При появлении Цзя Юня он отбросил в сторону книгу и с улыбкой поднялся навстречу. Цзя Юнь торопливо приблизился к нему и спросил, как его здоровье. Бао-юй предложил ему сесть, и парень опустился на стул.

– После того как я приглашал тебя, – с улыбкой обратился он к Цзя Юню, – произошло столько непредвиденных событий, что я совершенно позабыл о тебе.

– Мне не удавалось с вами встретиться, – улыбнулся в ответ Цзя Юнь, – а потом вы заболели. Надеюсь, сейчас вы здоровы?

– Совершенно здоров, – ответил Бао-юй. – Я слышал, что тебе за это время пришлось немало потрудиться. Ты, наверное, утомился!

– К чему об этом говорить, – отозвался Цзя Юнь. – Пустяки! Самое главное, что вы поправились. Ведь это же счастье и радость для всей семьи!

В это время вошла служанка и подала Цзя Юню чай. Разговаривая с Бао-юем, он не сводил глаз с девушки, любуясь ее стройной фигуркой и миловидным овальным лицом. На ней была розовая с серебристым отливом шелковая кофточка, черная атласная безрукавка и белая тонкая юбка в мелких сборках.

Цзя Юнь, который во время болезни Бао-юя несколько дней дежурил у его постели, запомнил имена многих служанок и сейчас, увидев эту девушку, сразу узнал в ней Си-жэнь. Он знал также, что эта служанка занимает в комнатах Бао-юя исключительное положение; поэтому, когда она подносила ему чай, он поспешно поднялся и с улыбкой сказал:

– Зачем ты утруждаешь себя, сестрица? Я бы мог налить сам. Я ведь не гость, а просто пришел навестить дядю.

– Сиди, – остановил его Бао-юй. – Она поступает точно так же, когда ко мне приходят даже служанки.

– Разумеется, – согласился Цзя Юнь. – Но все же зачем из-за меня утруждать девушку?

С этими словами он вновь опустился на свое место и принялся за чай. Обменявшись с Цзя Юнем несколькими ничего не значащими фразами, Бао-юй пустился в рассуждения о том, у кого самая лучшая театральная труппа, у кого самый красивый сад; затем он рассказал Цзя Юню, у кого в доме самые прелестные служанки, кто устраивает самые роскошные пиры, у кого есть редкие и диковинные вещи. Цзя Юню оставалось лишь слушать и восхищаться.

Они поговорили еще немного, и Цзя Юнь заметил, что Бао-юй устал. Тогда он поднялся и стал прощаться. Бао-юй не удерживал его.

– Если у тебя завтра будет свободное время, заходи, – сказал он на прощание и велел Чжуй-эр проводить Цзя Юня.

Выйдя со «двора Наслаждения розами», Цзя Юнь огляделся кругом и, убедившись, что поблизости никого нет, замедлил шаги и принялся болтать с Чжуй-эр.

– Сколько тебе лет? – первым долгом спросил он. – Как тебя зовут? Кто твои родители? Давно ты уже служишь у моего дяди Бао-юя? Сколько тебе платят в месяц? Сколько служанок в комнатах Бао-юя?

Чжуй-эр подробно отвечала на все его вопросы.

– Ту девушку, с которой ты разговаривала, когда мы шли сюда, наверное, зовут Сяо-хун? – снова спросил Цзя Юнь.

– Да, – ответила Чжуй-эр. – Но зачем вы об этом спрашиваете?

– Она говорила тебе, что потеряла платочек? – продолжал Цзя Юнь. – Я его нашел.

– Да, она говорила мне несколько раз, – подтвердила Чжуй-эр, – и спрашивала, не подобрал ли его кто-нибудь из нас. Но у меня нет времени обращать внимание на такие пустяки. Сегодня она снова просила меня поискать ее платок и обещала награду, если я найду. Да вы и сами это слышали, когда мы с ней встретились неподалеку от ворот «двора Душистых трав». Если вы нашли платок, господин, отдайте его мне! Интересно, как она меня отблагодарит.

Следует сказать, что еще месяц назад, когда Цзя Юнь присматривал за посадкой деревьев, он подобрал в саду платок и догадался, что его потерял кто-то из служанок. Однако он не знал, кто именно, и из предосторожности молчал. Услышав, что Сяо-хун спрашивает Чжуй-эр о платке, он понял, что этот платок принадлежит Сяо-хун, и очень этому обрадовался.

Когда Чжуй-эр попросила отдать ей платок, Цзя Юнь мгновенно составил себе план действий, вытащил собственный платок из рукава и сказал девушке:

– Отдать-то я тебе отдам, но если ты получишь от нее вознаграждение, ни в коем случае не скрывай от меня!

Чжуй-эр пообещала в точности исполнить его просьбу. Она взяла платок, проводила Цзя Юня до ворот сада, а затем вернулась обратно и отправилась искать Сяо-хун. Но это не имеет прямого отношения к повествованию.

Между тем Бао-юй после ухода Цзя Юня почувствовал усталость и, не желая ни о чем думать, лег на кровать и погрузился в полудремоту. К нему подошла Си-жэнь, присела на краешек кровати и, потормошив его, спросила:

– Что это ты вдруг среди дня захотел спать? Если тебе скучно, прогуляйся!

– Я бы с удовольствием пошел, – проговорил Бао-юй, беря ее за руку, – но только я не в силах ни на минуту расстаться с тобой!

– Помолчал бы! – воскликнула Си-жэнь и стащила Бао-юя с кровати.

– А куда идти? – спросил Бао-юй. – Везде скучно.

– Вот ты и прогуляешься! – возразила Си-жэнь. – Целыми днями бездельничать еще скучнее.

Бао-юй, находившийся в подавленном состоянии, послушался Си-жэнь и вышел на террасу, немного подразнил птиц в клетках, а затем, выйдя со двора, двинулся вдоль «ручья Струящихся ароматов», наблюдая за золотыми рыбками, резвящимися в воде. Вдруг он заметил двух испуганных молодых оленей, пробежавших неподалеку от него по склону горки. Бао-юй сразу не мог сообразить, в чем дело, но в этот момент из-за склона выбежал Цзя Лань с луком в руках. Увидев Бао-юя, он остановился и почтительно произнес:

– Вы здесь, дядя! А я думал, вы куда-то ушли!

– Опять балуешься! – упрекнул его Бао-юй. – Зачем пугаешь животных?

– Мне нечем заняться, и я искал себе развлечения, – ответил Цзя Лань. – Вот я и решил поупражняться в стрельбе из лука.

– Выбьешь себе зубы, тогда не захочешь больше упражняться! – заметил Бао-юй и зашагал прочь.

Вскоре он увидел перед собой строение, скрытое в пышных зарослях бамбука, листья которого шелестели при слабом ветерке. Это был «павильон реки Сяосян».

Неуверенными шагами Бао-юй приблизился к строению и увидел, что дверь закрыта свисающей до самой земли занавеской из пятнистого бамбука. Всюду было тихо, не слышно голосов. Он подошел к окну, затянутому тонким шелком, и почувствовал, как из комнаты льется тонкий, удивительно приятный аромат. Он прильнул лицом к шелку окна, и вдруг до слуха его донесся тихий вздох, за которым последовали слова:

– Чувства и мысли мои спят беспробудным сном!

Эти слова возбудили любопытство Бао-юя. Он внимательно пригляделся и увидел Дай-юй, лежавшую на постели.

– Почему твои чувства и мысли спят беспробудным сном? – не удержавшись, спросил он.

Бао-юй приблизился к двери, отодвинул занавеску и вошел. При его появлении Дай-юй растерялась, покраснела от смущения, закрыла лицо рукавом и, отвернувшись к стене, притворилась спящей.

Бао-юй приблизился к кровати и хотел потревожить девушку, но в этот момент вошли служанки и удержали его.

– Ваша сестрица спит, – сказали они. – Приходите, пожалуйста, когда она проснется!

Однако Дай-юй быстро поднялась, села на постели и воскликнула:

– Кто это спит?

Увидев, что Дай-юй встала, служанки сказали:

– А мы-то думали, барышня, что вы спите!

Затем они позвали Цзы-цзюань:

– Барышня проснулась, иди ей прислуживать!

С этими словами они покинули комнату. Дай-юй, сидя на кровати и поправляя волосы, говорила Бао-юю:

– Зачем ты пришел, когда человек спит?

Глаза ее были затуманены сном, на щеках играл румянец. В душе Бао-юя что-то дрогнуло. Он опустился на стул и с улыбкой спросил:

– Ты что сейчас говорила?

– Ничего, – ответила Дай-юй.

– Ну, это ты брось! – воскликнул Бао-юй, прищелкнув пальцами. – Я слышал!

Разговор был прерван появлением Цзы-цзюань. Бао-юй с улыбкой обратился к служанке:

– Завари для меня чашечку вашего лучшего чая, Цзы-цзюань!

– Откуда у нас быть хорошему чаю? – удивилась служанка. – Если хотите хорошего чаю, придется подождать, пока принесет Си-жэнь.

– Не слушай его, – сказала служанке Дай-юй. – Принеси мне воды!

– Но ведь он гость, – возразила Цзы-цзюань, – поэтому я сначала заварю ему чай, а затем подам вам воду.

Когда служанка направлялась к выходу, Бао-юй с улыбкой произнес:

– Милая девочка!

Если бы с барышней этой служанки

мне посчастливилось ложе делить,

Я и служанке не дал бы

больше постели стелить[106].

Дай-юй мгновенно вспыхнула, опустила голову и произнесла:

– Что ты сказал?

– Ничего, – снова улыбнулся Бао-юй.

– Взял себе моду слушать на улице всякие пошлости, а потом произносить их при мне, – заплакала Дай-юй. – Начитался вздорных книжек и смеешься надо мной! Все вы, господа, смотрите на меня, как на игрушку!

Плача, она спустилась с кровати и вышла из комнаты. Бао-юй бросился за ней.

– Милая сестрица, я виноват перед тобой, но только никому не рассказывай об этом! Пусть у меня вырвут язык, если я еще когда-нибудь осмелюсь произнести что-либо подобное!

В это время к ним подошла Си-жэнь и позвала Бао-юя:

– Иди скорее одеваться, тебя зовет отец!

Слова эти прозвучали для Бао-юя как гром среди ясного неба. Сразу позабыв обо всем, он опрометью побежал одеваться. Выходя из сада, он увидел стоявшего у вторых ворот Бэй-мина и спросил его:

– Ты не знаешь, зачем меня зовет отец?

– Он собирается куда-то ехать, – ответил Бэй-мин. – Во всяком случае, скорее идите к нему, там все узнаете.

Он стал торопить Бао-юя. Они свернули в сторону большого зала. Всю дорогу Бао-юй терзался сомнениями. Вдруг из-за угла ограды послышался раскатистый смех. Бао-юй быстро обернулся и увидел, что из-за угла, хлопая в ладоши, выскочил Сюэ Пань.

– Если бы тебе не сказали, что зовет отец, разве ты явился бы так быстро! – воскликнул он.

Бэй-мин, тоже смеясь, опустился перед Бао-юем на колени.

Бао-юй в растерянности остановился и долго не мог понять, что случилось. Лишь постепенно до его сознания дошло, что все это подстроил Сюэ Пань, чтобы выманить его из сада. А в это время Сюэ Пань уже приблизился к нему, низко поклонился и попросил извинения.

– Не сердись на этого малого, – сказал он, кивнув в сторону Бэй-мина. – Он ни в чем не виноват, это я упросил его обмануть тебя.

Бао-юю ничего не оставалось, как улыбнуться и спросить:

– То, что ты меня обманул, пустяки! Но зачем ты велел сказать, что меня зовет отец? Разве хорошо лгать? Вот расскажу тетушке, пусть тебя отругает!

– Дорогой братец, мне так хотелось поскорее тебя вызвать, что я забыл, что подобными вещами шутить нельзя, – ответил Сюэ Пань. – Ну ладно, если тебе когда-нибудь понадобится вызвать меня, можешь тоже сказать, что меня зовет отец.

– Ай-я-я! – воскликнул Бао-юй. – За это ты заслуживаешь еще большего наказания!.. А ты, негодяй! – крикнул он Бэй-мину. – Чего еще стоишь на коленях?

– Я бы не стал тебя тревожить по пустякам, – говорил между тем Сюэ Пань, обращаясь к Бао-юю. – Но завтра третье число пятого месяца, день моего рождения, и по этому поводу Ху Сы-лай и Чэн Жи-син где-то достали огромный и рассыпчатый корень лотоса и невиданной величины арбуз. Кроме того, они подарили мне копченого поросенка и большую рыбу, присланную им в подарок из Сиама. Вот и подумай, разве часто приходится получать такие подарки? Ну, рыба и поросенок стоят дорого, и их трудно достать. Но удивительно – каким образом удалось вырастить такой большой корень лотоса и такой арбуз? Первым долгом я угостил свою матушку, а затем часть отослал твоей бабушке и матери. Оставшееся я сначала хотел съесть, но потом подумал, что это было бы незаслуженным счастьем для меня. Поразмыслив хорошенько, я решил, что, кроме меня, еще ты достоин есть такие редкие вещи, и поэтому пришел пригласить тебя к себе. Кстати, у меня будет один интересный малый – актер и певец. Ты не против того, чтобы денек повеселиться вместе?

Они направились в кабинет. Там уже сидели Чжань Гуан, Чэн Жи-син, Ху Сы-лай, Шань Пин-жэнь и незнакомый Бао-юю актер. Увидев Бао-юя, все поздоровались с ним и стали расспрашивать, как он себя чувствует. Затем гости выпили чаю, и Сюэ Пань распорядился подать вино. Слуги бросились хлопотать, и через некоторое время все заняли места за столом.

Бао-юй убедился, что арбуз и корень лотоса действительно невиданных размеров, и с улыбкой сказал:

– Мне очень неудобно. Я получил приглашение, а не прислал подарков.

– Пустяки! – ответил Сюэ Пань. – Надеюсь, завтра, когда ты придешь меня поздравлять, подаришь что-нибудь оригинальное.

– Мне нечего подарить, – смущенно признался Бао-юй. – Одежда, кушанья, деньги – все это не мое. Мне принадлежит только то, что я могу сделать сам: например, какая-нибудь надпись или рисунок…

– Кстати о рисунках, – перебил его Сюэ Пань. – Вчера я видел не совсем пристойную картину, хотя и прекрасно выполненную; на ней была длинная надпись. Я не стал внимательно читать, но, кажется, там были иероглифы «гэн» или «хуан». А в общем, замечательно!

Слова Сюэ Паня вызвали сомнение у Бао-юя, и он подумал:

«Я видел почти все картины древних и современных художников и внимательно читал надписи на них, но такие иероглифы, как «гэн» и «хуан», мне не доводилось встречать».

Подумав еще немного, он вдруг засмеялся и приказал подать ему кисть. Написав на ладони два иероглифа, он обратился к Сюэ Паню с вопросом:

– Ты уверен, что это действительно были иероглифы «гэн» и «хуан»?

– А почему нет? – в свою очередь спросил тот.

Тогда Бао-юй открыл ладонь, показал написанные на ней иероглифы и снова спросил:

– Может быть, там были эти иероглифы? Они в самом деле очень похожи на знаки «гэн» и «хуан».

Все гости поглядели на ладонь Бао-юя и увидели, что там написано «Тан Инь».

– Ну конечно так и есть, – рассмеялись присутствующие. – Наверное, у тебя в глазах рябило, когда ты читал надпись!

Сюэ Пань смущенно улыбнулся.

– А кто его знает, «Тан Инь» это или «Го Инь»?

В этот момент вошел мальчик-слуга и громко объявил:

– Господин Фын.

Бао-юй сразу догадался, что это Фын Цзы-ин, сын полководца Божественной воинственности Фын Тана.

– Сейчас же проси! – закричали Сюэ Пань и гости.

Через мгновение на пороге появился улыбающийся Фын Цзы-ин. Все вскочили с мест и стали наперебой предлагать ему сесть.

– Здорово! – воскликнул Фын Цзы-ин. – Даже за дверь не хотите выйти, веселитесь дома!

– Мы вас так давно не видели! – в один голос воскликнули Сюэ Пань и Бао-юй. – Как поживает ваш почтенный батюшка?

– Благодарю, отец здоров, – ответил Фын Цзы-ин. – Только мать простудилась и, надо сказать, чувствует себя неважно.

Заметив на лице Фын Цзы-ина небольшую ссадину, Сюэ Пань с улыбкой спросил:

– Видно, опять с кем-то подрались? Ишь, как вывеску разукрасили!

– Нет! С тех пор как мы подрались с сыном дувэя[107], я больше такими делами не занимаюсь! – возразил Фын Цзы-ин. – Зачем мне драться? Что касается ссадины, то это меня задел крылом сокол, когда мы охотились в горах Теваншань.

– И давно? – поинтересовался Бао-юй.

– Поехали мы двадцать восьмого числа третьего месяца, а позавчера вернулись, – ответил Фын Цзы-ин.

– Так вот почему я не встретил вас третьего и четвертого числа в доме брата Шэня! – воскликнул Бао-юй. – Я даже хотел спросить о вас, но потом как-то забыл. Вы ездили один? Или с батюшкой?

– Ну как же без батюшки? – произнес Фын Цзы-ин. – Без него я не мог бы поехать. Неужели я сошел с ума, чтобы ехать куда-то одному и наживать себе неприятности? Мне доставило бы большее удовольствие пить вместе с вами вино да слушать песни! Однако не было бы счастья, да несчастье помогло!

Фын Цзы-ин уже успел выпить чай, и Сюэ Пань пригласил его к столу.

– Присаживайтесь и рассказывайте! – воскликнул он.

– Откровенно говоря, мне очень хотелось бы с вами выпить, – признался Фын Цзы-ин, – но, к сожалению, приходится отказаться. У меня есть очень важное дело. Я должен немедленно его выполнить и доложить отцу.

Однако Сюэ Пань, Бао-юй, да и все остальные не соглашались отпустить его. Они приложили все усилия, чтобы удержать гостя.

– Вот странно! – улыбнулся Фын Цзы-ин. – Мы уже знакомы несколько лет, и, по-моему, вам никогда не приходилось уговаривать меня пить. Но сегодня я действительно не могу. А если уж вы непременно хотите, чтобы я выпил, дайте большую чашу – я осушу ее дважды и поеду.

Пришлось согласиться. Сюэ Пань схватил чайник с подогретым вином и Бао-юй подставил два кубка. Фын Цзы-ин стоя одним духом выпил.

– Расскажите хотя бы, какое вам «несчастье помогло», – попросил Бао-юй, – а после этого уйдете.

– Сейчас это неинтересно, – возразил Фын Цзы-ин. – Лучше я устрою угощение, приглашу вас, тогда поговорим. Кроме того, я хочу кое о чем вас просить.

С этими словами он поклонился и собрался уходить.

– Вы нас заинтриговали! – сказал Сюэ Пань. – Еще неизвестно, когда вы нас пригласите. Лучше бы сейчас все рассказали и не заставляли нас терзаться муками любопытства!

– Дней через восемь-десять я приглашу вас к себе, – пообещал Фын Цзы-ин и вышел.

У ворот он сел на коня и поскакал, а все остальные вернулись к столу, выпили еще по чарке и разошлись.

Бао-юй возвратился в сад и застал Си-жэнь крайне обеспокоенной его долгим отсутствием. Она действительно думала, что Бао-юя позвал отец, и не знала, чем это посещение окончится… Увидев Бао-юя совершенно пьяным, она спросила, что произошло. Бао-юй подробно ей рассказал.

– Нечего сказать! – упрекнула его Си-жэнь. – О тебе беспокоятся, а ты веселишься как ни в чем не бывало! Хоть бы предупредил!

– Разве я обычно вас не предупреждаю? – спросил Бао-юй. – Но сегодня пришел Фын Цзы-ин, и я об этом позабыл.

В этот момент вошла Бао-чай и, услышав разговор Бао-юя со служанкой, засмеялась:

– Ну что, попробовал наших редкостных кушаний?

– Конечно, – засмеялся в ответ Бао-юй, – но уж ты, сестра, попробовала их, наверное, раньше всех!

Бао-чай покачала головой.

– Вчера брат хотел меня угостить, – проговорила она, – но я отказалась и посоветовала ему угостить наших старших родственников. Ведь я знаю, что недостойна есть такие вкусные вещи.

Тут служанка подала ей чай, завязалась непринужденная беседа. Но об этом рассказывать не стоит.

Дай-юй было известно, что Цзя Чжэн вызвал к себе Бао-юя и тот целый день не возвращается. Поэтому ею овладело беспокойство. Вечером, за ужином, она узнала, что Бао-юй вернулся, и захотела тотчас пойти к нему расспросить, что случилось. Медленно шагая в направлении «двора Наслаждения розами», она издали увидела Бао-чай, которая шла туда же. Дай-юй последовала за ней. Однако у «моста Струящихся ароматов» ее внимание привлекли пестрые птицы, названия которых она не знала. Дай-юй невольно залюбовалась ими и некоторое время простояла на берегу. Когда она спохватилась, было уже поздно – ворота «двора Наслаждения розами» заперли. Нужно было постучаться.

Следует сказать, что Цин-вэнь и Би-хэнь незадолго перед тем рассорились и сейчас пребывали в самом скверном настроении. Когда Дай-юй постучалась, Цин-вэнь, стоявшая во дворе, стала ворчать, чтобы отвести душу:

– Вечно шатаются здесь без всякой надобности! Поспать не дают!

В этот момент снова раздался стук в ворота. Цин-вэнь еще больше разозлилась и, даже не осведомившись, кто стучит, раздраженно крикнула:

– Все спят, приходите завтра!

Дай-юй, которой были известны нравы служанок Бао-юя, привыкших баловаться, подумала, что служанка не узнала ее голоса и принимает ее за одну из своих и поэтому не хочет открывать ворота.

– Это я! – крикнула она. – Почему ты не открываешь?

– Кто бы тут ни был! – ответила Цин-вэнь, давая волю своему гневу. – Второй господин не велел открывать!

Дай-юй рассердилась, и вместе с тем ей стало обидно. Она хотела еще раз окликнуть Цин-вэнь, но сдержалась и подумала:

«Мне все время толкуют, что дом моей тети – это мой родной дом, но я чувствую себя в нем чужой. У меня нет никакой опоры, мне пришлось временно свить себе гнездо в ее доме, и неудобно открыто выражать свое недовольство!»

При этой мысли по щекам ее покатились слезы. Она стояла в нерешительности, не зная, что предпринять. В этот момент до нее донесся смех, и она услышала голоса. Прислушавшись, она догадалась, что это разговаривают между собой Бао-чай и Бао-юй.

Дай-юй еще больше рассердилась, но потом вспомнила, что недавно произошло между нею и Бао-юем.

«Он, наверное, недоволен мною, считая, что я на него пожаловалась!.. – подумала она. – Когда же я на тебя жаловалась?.. Ведь ты ничего толком не разузнал и сразу велел не впускать меня! Может быть, завтра ты скажешь, что и вовсе не желаешь меня видеть?»

Ей становилось все обиднее. Она одиноко стояла возле угла стены в тени деревьев, хотя на зеленом мху уже заблестела холодная роса и свежий ветерок гулял по дорожкам сада. Сердце ее разрывалось и, не выдержав, она горько заплакала.

Следует заметить, что Дай-юй от природы обладала редкой грацией и красотой. Плакала она так жалобно, что птицы, устроившиеся на ночь в ветвях ив и среди цветов поблизости, услышав ее голос, разлетелись в стороны.

Поистине:

Капля за каплей с цветов упадает, —

чувства неведомы им;

Глупые, глупые спящие птицы,

зря испугались они.

В другом стихотворении прекрасно сказано:

Кто в мире людей с Чернобровой сравнится

талантами и красотою?

Из спальни узорной уйдя, унесла

она ароматы с собою.

Протяжно рыданья ее прозвучали,

умолкнуть еще не успели,

Как землю покрыли цветов лепестки

и птицы лишились покоя.

До слуха Дай-юй неожиданно донесся скрип. Она повернула голову и увидела, что ворота «двора Наслаждения розами» распахнулись и оттуда кто-то вышел.

Если вам любопытно узнать, кто это был, прочтите двадцать седьмую главу!

Глава двадцать седьмая, в которой речь пойдет о том, как Гуй-фэй играла с бабочками у «беседки Капель изумруда» и как Фэй-янь горестно рыдала над могилой, где были похоронены лепестки цветов персика[108]

Итак, в то время, когда Дай-юй плакала, она услышала скрип открывающихся ворот и увидела Бао-чай, которая выходила со двора. Ее провожали Бао-юй и Си-жэнь. Дай-юй хотелось подойти и при людях спросить Бао-юя, что все это значит, но она боялась поставить его в неудобное положение и поэтому незаметно отошла в сторонку, давая Бао-чай пройти. Бао-юй вернулся в дом, и ворота снова заперли. Дай-юй приблизилась к воротам, немного постояла, поплакала и, удрученная, вернулась к себе.

Цзы-цзюань и Сюэ-янь знали характер Дай-юй и никогда не удивлялись, если она без видимой причины начинала вздыхать, хмуриться или плакать. Правда, в первое время они пытались утешать ее, так как думали, что она вспоминает покойных родителей или ее кто-либо обидел, но затем убедились, что дело не в этом, и перестали обращать внимание на ее слезы. Вот и сейчас, хотя Дай-юй была расстроена, служанки оставили ее в комнате, а сами вышли.

Обняв колени руками, Дай-юй прислонилась к спинке кровати и плакала. Так, неподвижно, точно деревянный идол или глиняный божок, она сидела до второй стражи, а затем легла. О том, как прошла ночь, мы рассказывать не будем.

На следующий день, двадцать шестого числа четвертого месяца, начинался сезон Колошения хлебов. По существовавшему издавна обычаю в этот день устраивали проводы Духа цветов и преподносили ему подарки, ибо по прошествии этого сезона все цветы отцветали и наступало лето. Особенно радовались празднику женщины и те, кто жил в «саду Роскошных зрелищ». Встали в этот день особенно рано. Девочки-служанки делали из цветочных лепестков и веточек ивы игрушечные коляски и паланкины, шелковые и парчовые флажки и развешивали их на деревьях, привязывая шелковыми нитками. Весь сад запестрел лентами и искусственными цветами. А сами обитатели сада были так пышно и богато наряжены, что перед ними, словно в смущении, склонялись персики, стыдились абрикосы, им завидовали ласточки и иволги. Всего того, что творилось в этот день в саду, невозможно выразить словами.

В этот день Бао-чай, Ин-чунь, Тань-чунь, Си-чунь, Ли Вань, Фын-цзе со своей дочерью Да-цзе, Сян-лин и целая толпа девочек-служанок играли и забавлялись в саду. Не видно было только Дай-юй.

– Где сестрица Линь Дай-юй? – спохватилась вдруг Ин-чунь. – Вот лентяйка! Неужели до сих пор спит?

– Я позову ее, – предложила Бао-чай.

Она оставила подруг и направилась к «павильону реки Сяосян». По пути ей неожиданно повстречалась Вэнь-гуань, которая шла куда-то в сопровождении девочек-актрис. Они поздоровались с Бао-чай и хотели пройти мимо, но Бао-чай обернулась и, указывая пальцем в том направлении, откуда пришла сама, промолвила:

– Они все там, идите к ним. Я схожу за барышней Линь Дай-юй и вернусь.

Бао-чай торопливыми шагами направилась дальше. Но когда она подходила к «павильону реки Сяосян», то вдруг заметила, что туда входит Бао-юй. Она в нерешительности остановилась и подумала:

«Бао-юй и Дай-юй вместе росли, но в отношениях между ними есть много странного, они то шутят, то ссорятся. К тому же Дай-юй очень капризна и мнительна, если я сейчас явлюсь к ней, то поставлю в неудобное положение Бао-юя, да и Дай-юй может заподозрить, что я сделала это с умыслом. Лучше всего возвратиться назад».

Она повернулась и отправилась обратно, но вдруг увидела перед собой пару бабочек яшмового цвета величиной с маленький круглый веер, которые кружились в воздухе, то взмывая кверху, то прижимаясь к самой земле. Зрелище было очень забавное, и Бао-чай решила погонять бабочек. Она вытащила из рукава веер и стала хлопать им по траве. Бабочки испуганно заметались и улетели за речушку. Бао-чай побежала за ними. Преследуя их, она запыхалась и покрылась капельками пота. Она решила остановиться и передохнуть. Оглядевшись, она заметила, что находится неподалеку от «беседки Капель изумруда». Ей больше не хотелось гоняться за бабочками, и она собиралась вернуться обратно, когда неожиданно из беседки донеслись голоса.

Надо сказать, что эта беседка, окруженная со всех сторон террасами, стояла над водой и была обнесена решетками, заклеенными бумагой. Услышав голоса, Бао-чай остановилась и внимательно прислушалась.

– Посмотри хорошенько, – различила она один голос. – Если это тот самый платок, который ты потеряла, возьми его. Если не тот, я верну его второму господину Цзя Юню.

– Конечно, мой, – отвечал другой голос. – Давай его сюда!

– А что ты дашь мне взамен? – послышался первый голос. – Неужели я даром стала бы его искать?

– Я уже сказала, что отблагодарю тебя, – раздалось в ответ. – Можешь не сомневаться, обманывать не стану.

– Конечно, ты отблагодаришь меня, раз я принесла платок, – произнес первый голос. – Но ведь нашла его не я, а господин Цзя Юнь. Как ты отблагодаришь его?

– Не говори глупостей! Ведь он принадлежит к числу наших хозяев, и раз он нашел вещь, которая принадлежит служанке, он должен ее вернуть. О каком вознаграждении может быть речь?

– Значит, так и передать, что ты не захотела его отблагодарить? Он несколько раз предупреждал меня, чтобы я не отдавала тебе платок без вознаграждения.

Наступила продолжительная пауза, затем снова послышалось:

– Ну ладно, возьми вот это и скажи, что я его очень благодарю. Ты никому не расскажешь? Поклянись!

– Пусть у меня на языке типун сядет, пусть я через несколько дней умру постыдной смертью, если хоть словом кому-нибудь обмолвлюсь! – послышался ответ.

– Ай-я-я! – опять произнес первый голос. – Мы так увлеклись разговором! А если кто-нибудь подслушивает? Давай подымем решетки: если нас и увидят, подумают, что мы играем. Да и мы заметим, если кто-нибудь станет приближаться.

При этих словах Бао-чай заволновалась и подумала:

«Вот когда можно убедиться, что развратники и разбойники обладают удивительным чутьем! Разве служанки не переполошатся, если откроют решетку и увидят меня здесь? К тому же один голос сильно напоминает мне Сяо-хун – служанку Бао-юя. Эта девчонка очень коварна, высокомерна и честолюбива. Ныне я узнала ее слабое место. Но пословица гласит: «Оказавшись в безвыходном положении, человек способен на безрассудство; доведенная до бешенства собака прыгает на стену». Если случится скандал, мне же будет неприятно. Лучше было бы спрятаться, но сейчас поздно, поэтому придется прибегнуть к способу «цикада сбрасывает с себя личину»[109].

Не успела она об этом подумать, как послышался скрип отодвигаемой решетки. Громко топая ногами, Бао-чай сделала вид, будто направляется к дверям павильона.

– Чернобровая! – нарочито окликнула она. – Я видела, как ты здесь пряталась!

Сяо-хун и Чжуй-эр, находившиеся внутри беседки, подняли решетку и, увидев приближающуюся Бао-чай, растерялись.

– Куда вы спрятали барышню Линь Дай-юй? – спросила Бао-чай, обращаясь к девушкам.

– Мы не видели ее, – ответила Чжуй-эр.

– Как не видели? – с притворным изумлением воскликнула Бао-чай. – Ведь я заметила с той стороны речки, как она здесь плескалась в воде, и еще хотела ее испугать. Но она увидела меня, бросилась бежать в восточном направлении и исчезла. Где же она могла скрыться, как не здесь?

Бао-чай вошла в беседку, походила там немного, делая вид, будто ищет Дай-юй, затем вышла, бормоча что-то невнятное. Сяо-хун и Чжуй-эр разобрали только слова:

– Наверное, она спряталась в гроте! Пусть ее там укусит змея!

Между тем Бао-чай, удаляясь от беседки, про себя посмеивалась:

«Как хорошо все уладилось! Интересно, заподозрили ли они что-нибудь?»

Однако Сяо-хун приняла слова Бао-чай за чистую монету, и когда Бао-чай удалилась, она сказала подруге:

– Вот беда! Барышня Линь Дай-юй сидела, оказывается, здесь и подслушала весь наш разговор.

Чжуй-эр ничего не ответила.

– Что же делать? – спросила Сяо-хун.

– Если даже и слышала, какое ей до нас дело? – ответила вдруг Чжуй-эр. – Пусть лучше думает о себе.

– Если б наш разговор слышала барышня Бао-чай, еще ничего, – возразила Сяо-хун, – но если здесь была барышня Линь Дай-юй, нам придется плохо. Ты ведь знаешь, она очень наблюдательна и любит злословить!

Пока они разговаривали, к беседке подошли Сян-лин, Чжэнь-эр, Сы-ци, Ши-шу и другие служанки. Девушки прекратили разговор и стали шутить и смеяться с ними.

Вдруг Сяо-хун заметила, что Фын-цзе, стоявшая неподалеку на склоне горы, делает знаки рукой, чтобы к ней подошел кто-нибудь из служанок. Тотчас же покинув компанию, Сяо-хун подбежала к Фын-цзе и с улыбкой спросила:

– Вам что-нибудь нужно, госпожа?

Фын-цзе смерила Сяо-хун внимательным взглядом, ей понравились аккуратность девушки, ее находчивость, манера держаться и разговаривать, и она сказала:

– Я не взяла с собой служанок. Мне нужно послать кого-нибудь по одному делу. Ты сумеешь выполнить то, что я тебе скажу? Запомнишь?

– Говорите, пожалуйста, госпожа, – ответила Сяо-хун, – и если я сделаю что-нибудь не так и не угожу вам, можете наказывать меня как угодно.

– Ты чья служанка? – спросила ее Фын-цзе. – Может быть, ты понадобишься своей барышне, так я скажу, что послала тебя с поручением.

– Я служанка второго господина Бао-юя, – ответила девушка.

– Ай-я! – услышав это, засмеялась Фын-цзе. – Значит, ты служанка Бао-юя?! Тогда все ясно! Ну ладно, если он спросит о тебе, я все объясню. Слушай! Пойди к сестре Пин-эр и скажи ей: в прихожей на столе под подставкой для жунаньской вазы лежит сто двадцать лян серебра для уплаты вышивальщицам, и, если придет жена Чжан Цая, пусть это серебро взвесят и отдадут ей. Кроме того, в моей комнате под изголовьем кровати лежит кошелек, принеси его мне!

Сяо-хун побежала выполнять поручение, но, когда она вернулась, Фын-цзе на склоне горы уже не было. В это время из каменного грота вышла Сы-ци. Она завязывала на себе пояс. Сяо-хун подбежала к ней и спросила:

– Сестрица, ты не знаешь, куда ушла вторая госпожа Фын-цзе?

– Нет, не обратила внимания, – ответила та.

Сяо-хун огляделась и вдруг увидела Бао-чай и Тань-чунь; они стояли на берегу пруда и любовались рыбками.

– Барышни, вы не знаете, где вторая госпожа Фын-цзе? – спросила Сяо-хун, подойдя к ним.

– Пойди во двор к госпоже Ли Вань, – ответила Тань-чунь. – Она, наверное, там.

Сяо-хун поспешила в сторону «деревушки Благоухающего риса». Навстречу ей попались Цин-вэнь, Ци-ся, Би-хэнь, Цю-вэнь, Шэ-юэ, Ши-шу, Жу-хуа и Ин-эр. Завидев Сяо-хун, Цин-вэнь сказала:

– Ты что, с ума сошла! Во дворе цветы не политы, птицы не накормлены, а ты бродишь неизвестно где! Даже чаю вскипятить не можешь!

– Вчера второй господин Бао-юй сказал мне, что поливать цветы достаточно через день, – ответила Сяо-хун. – Что касается птиц, то я их покормила, когда вы еще спали.

– А чай? – спросила Би-хэнь.

– Сегодня не моя очередь. Насчет чая спрашивайте не у меня!

– Вы только послушайте, как она отвечает! – воскликнула Ци-ся. – Не обращайтесь к ней ни за чем, пусть себе гуляет!

– А вы бы сначала спросили, гуляю я или занимаюсь делом! – возразила Сяо-хун. – Мне только что дала поручение вторая госпожа Фын-цзе.

С этими словами она показала девушкам кошелек, и те перестали придираться к ней. Сяо-хун отправилась дальше. Только Цин-вэнь усмехнулась ей вслед и проворчала:

– Прямо чудеса! Взобралась на высокую ветку и нас перестала слушаться! Дали ей пустяковое поручение и даже имени, наверное, не спросили, а она уже возгордилась! Ну ничего, тебе еще придется за это поплатиться! Если б ты была достаточно умной, чтобы суметь вообще уйти из этого сада и прочно устроиться на высокой ветке, тогда бы еще куда ни шло!

Она повернулась и зашагала прочь. Сяо-хун слышала ее слова, но не захотела ввязываться в спор, подавила свой гнев и побежала искать Фын-цзе. Дойдя до «деревушки Благоухающего риса», она убедилась, что Фын-цзе действительно там: она сидела в комнате и беседовала с Ли Вань.

Сяо-хун приблизилась к Фын-цзе и доложила:

– Сестра Пин-эр велела передать, что после вашего ухода она вручила деньги жене Чжан Цая. – С этими словами Сяо-хун передала Фын-цзе кошелек. – Потом сестра Пин-эр говорила, что приходил Ван-эр; он хотел узнать, куда вы собираетесь его посылать, и она сама послала его в соответствии с вашим желанием.

– Откуда ей стало известно мое желание? – с улыбкой спросила Фын-цзе.

– Сестра Пин-эр также наказала ему передать, – продолжала Сяо-хун: – «Наша госпожа справляется о здоровье здешней госпожи. Второго господина дома еще нет, он опоздает на два дня, но просит вторую госпожу не беспокоиться. Как только пятая госпожа немного поправится, наша госпожа вместе с нею навестит здешнюю госпожу. Недавно пятая госпожа прислала служанку сообщить, что получила письмо от дядиной супруги – жены брата ее матушки, в котором та велит передать вам поклон и просит у здешней госпожи несколько пилюль «бессмертия». Если у нее есть эти пилюли, пусть пришлет несколько штук нашей госпоже, завтра наши люди уезжают и по пути отвезут их супруге дядюшки пятой госпожи».

Не успела Сяо-хун договорить до конца, как Ли Вань расхохоталась и воскликнула:

– Ой-ой-ой! Ничего не поняла. Сколько здесь «господ» и «госпож»!

– Не приходится удивляться, что ты ничего не поняла, – улыбнулась Фын-цзе. – Ведь речь идет сразу о четырех или пяти семьях.

Затем она обратилась к Сяо-хун и продолжала:

– Милая девочка, спасибо тебе, что ты так точно выполнила мое поручение, не то что другие служанки, которые только и умеют зудеть, как комары. Ты знаешь, сестрица, – обратилась она к Ли Вань, – я боюсь давать поручения кому-либо, кроме нескольких своих доверенных служанок. Скажешь им слово, они еще от себя добавят десять, будут мямлить, пережевывать без конца. Да еще важный вид на себя напускают! Ты не представляешь, как они иногда меня раздражают! И моя Пин-эр тоже раньше была такая же. Однажды я говорю ей: неужели ты думаешь, что если будешь жужжать мне на ухо, как комар, то станешь от этого лучше? Сказала я ей так несколько раз, и она понемногу исправилась.

– Значит, по-твоему, было бы лучше, если бы все твои служанки были такими колючими, как ты сама? – засмеялась Ли Вань.

– Эта девочка мне понравилась, – продолжала Фын-цзе, пропуская мимо ушей замечание Ли Вань. – Правда, поручения я ей дала небольшие, но и их достаточно, чтобы убедиться, что девочка бойка на язык и не говорит лишнего.

Обратившись к Сяо-хун, она сказала:

– Я заберу тебя к себе и сделаю своей приемной дочерью. Если ты будешь служить у меня, можешь надеяться на хорошее будущее.

Сяо-хун улыбнулась смущенной улыбкой.

– Ты чему смеешься? – удивилась Фын-цзе. – Может быть, думаешь о том, что я еще слишком молода, всего на несколько лет старше тебя, и не смогу быть твоей матерью? Ты заблуждаешься! Лучше разузнай, сколько людей постарше тебя возрастом сочло бы за счастье называть меня матерью, но только я на них внимания не обращаю. Тебе же я делаю исключение.

– Я смеюсь вовсе не потому, – с улыбкой отвечала Сяо-хун. – Мне смешно, что вы запутались в родственных отношениях: ведь моя родная мать считается вашей приемной дочерью, а теперь вы хотите сделать дочерью и меня.

– А кто твоя мать? – поинтересовалась Фын-цзе.

– Разве ты не знаешь? – удивленно воскликнула Ли Вань, вмешавшись в разговор. – Ведь она дочь Линь Чжи-сяо.

– Ах! Так это его дочь! – изумилась Фын-цзе и добавила: – Линь Чжи-сяо и его жена достойная пара: у них слова лишнего не вытянешь, хоть шилом коли! Он глух, как небо, а она нема, как земля. И как это им удалось вырастить такую умную дочь! Сколько же тебе лет?

– Семнадцать, – ответила Сяо-хун.

– Как тебя зовут?

– Прежде меня звали Хун-юй, но поскольку слог «юй» входит в состав имени второго господина Бао-юя, мне переменили имя на Сяо-хун, – объяснила девушка.

Фын-цзе нахмурила брови и сказала:

– Как мне надоели такие имена! Все думают, что такое имя, как «юй» – «яшма», приносит счастье. Куда ни сунешься, всюду наткнешься на «юй»!

Обратившись к Ли Вань, она продолжала:

– Тебе ведь неизвестно, сестра, что я говорила ее матери: «У жены Лай Да дел всегда много, да она и не знает, кто какие должности во дворце занимает, так что ты уж как-нибудь подыщи для меня пару девочек-служанок». Она пообещала мне, но так и не выполнила своего обещания. Мало того, она даже свою дочь постаралась устроить в другое место. Неужели она думает, что служанкам у меня плохо живется?

– Ты чересчур подозрительна, – усмехнулась Ли Вань. – Ведь девочку устроили в сад еще до того, как ты сказала ее матери, что тебе нужны служанки! Зачем же ты на нее сердишься?

– В таком случае придется завтра поговорить с Бао-юем, чтобы он отдал эту девочку мне, а ему подыщем другую, – улыбаясь, заключила Фын-цзе и спросила Сяо-хун: – Ты согласна перейти ко мне?

– Мое мнение не имеет никакого значения, – с улыбкой отвечала Сяо-хун, – но я сочту для себя счастьем прислуживать вам, так как смогу научиться, как себя вести, как обращаться со старшими и младшими, и приобрету опыт в хозяйственных делах.

Едва она произнесла это, как на пороге появилась служанка госпожи Ван и сообщила Фын-цзе, что ее зовут. Фын-цзе попрощалась с Ли Вань и ушла, а Сяо-хун вернулась во «двор Наслаждения розами», но об этом речь пойдет дальше.

Сейчас вернемся к Линь Дай-юй. Она почти всю ночь не могла уснуть и на следующий день встала поздно. Узнав, что сестры давно уже в саду провожают Духа цветов, она поспешила, так как опасалась, что над нею будут смеяться, будто она слишком ленива и не смогла прийти вовремя. Дай-юй торопливо умылась, причесалась и вышла из дому. Но во дворе она столкнулась с Бао-юем, который входил в ворота.

– Милая сестрица, ты вчера на меня пожаловалась? – с улыбкой спросил ее Бао-юй. – Я всю ночь беспокоился.

Ничего не отвечая, Дай-юй отвернулась, позвала Цзы-цзюань и приказала ей:

– Убери комнату и подыми занавеску на окне. Когда ласточка прилетит, занавеску снова опустишь и прижмешь ее «львом»[110]. Кроме того, зажги благовония в курильнице и прикрой ее колпаком!

С этими словами она направилась прочь.

Такое странное поведение Дай-юй навело Бао-юя на мысль, что сестра обиделась на него за то, что он ей сказал вчера в полдень. Ведь он не знал, что произошло накануне вечером! Он поклонился Дай-юй, но та, даже не удостоив его взглядом, отправилась искать сестер.

Бао-юй расстроился и стал думать:

«Судя по всему, она сердится на меня за что-то другое. Но за что? Ведь я вернулся вчера поздно вечером и больше столкновений у нас не было».

Наконец он не выдержал и бросился следом за девушкой, но Дай-юй уже успела присоединиться к Тань-чунь и Бао-чай, они о чем-то разговаривали и любовались журавлями.

Бао-юй подошел к девушкам.

– Как ты себя чувствуешь, братец Бао-юй? – с улыбкой спросила его Тань-чунь. – Я тебя целых три дня не видела.

– А как чувствуешь себя ты, сестрица? – в свою очередь осведомился Бао-юй. – Третьего дня я справлялся о твоем здоровье у старшей тетушки.

– Иди сюда, мне надо с тобой поговорить, – позвала его Тань-чунь.

Бао-юй покинул Бао-чай и Дай-юй и последовал за Тань-чунь. Они отошли в тень гранатового дерева.

– Отец не вызывал тебя к себе? – спросила Тань-чунь.

– Нет, – ответил Бао-юй.

– А я вчера мельком слышала, будто он тебя звал, – сказала Тань-чунь.

– Это тебе неправильно передали, – засмеялся Бао-юй, – он меня не звал.

– За последние месяцы я скопила почти десять связок монет, – продолжала Тань-чунь. – Возьми их и, когда поедешь в город, купи мне хорошую картинку или интересную безделушку.

– В последний раз я гулял и в городе, и за городом, осматривал храмы и террасы, но нигде не встречал интересных, оригинальных вещей, – проговорил Бао-юй, – все только золотая, яшмовая, бронзовая да фарфоровая утварь, и еще кое-какие старинные безделушки, которые тебе ни к чему. Может быть, ты хочешь что-нибудь из шелковых тканей, одежды или кушаний?

– Нет! – воскликнула Тань-чунь. – Лучше купи мне маленькую корзиночку из ивовых прутьев, как ты недавно привозил, или выдолбленную из корня бамбука коробочку для благовоний, или глиняную курильницу. Эти вещи мне очень нравились, но они понравились сестрам, и те их у меня растащили, будто какие-то сокровища.

– Так вот, оказывается, чего ты хочешь! – воскликнул Бао-юй. – Все это достать очень просто! Дай слугам несколько связок монет, и они тебе привезут хоть две телеги!

– Что эти слуги понимают! – возразила Тань-чунь. – Ты уж лучше сам. Если попадутся оригинальные вещички, купи для меня побольше. А я за это сошью для тебя пару туфель, лучших, чем в прошлый раз. Ладно?

– Ты упомянула о туфлях, и мне припомнилась забавная история, – проговорил Бао-юй. – Надев в первый раз сшитые тобой туфли, я повстречался с отцом. Туфли, видимо, ему не понравились, и он спросил у меня, кто их сшил. Но разве я мог признаться, что это ты?! Я сказал, что на день рождения эти туфли подарила мне тетушка. Тогда отцу стало неудобно отзываться о них неодобрительно. Он долго молчал и лишь потом произнес: «К чему это! Только зря испортила шелк и потратила время на такую глупость!» Когда я вернулся домой и рассказал об этом Си-жэнь, она мне и говорит: «Это еще что! Вот наложница Чжао из себя вышла, когда узнала, что тебе сшили туфли. Она стала браниться, кричать, что Цзя Хуань ходит в рваных туфлях, но за ним никто не присмотрит, а для Бао-юя делают все!»

Тань-чунь опустила голову.

– Скажи, – произнесла она наконец, – не глупо ли это! Разве я обязана шить кому-то туфли? Неужели ей не выдают денег на содержание Цзя Хуаня? Ведь и одежда у нее есть, и обувь есть, и служанок хватает – на что ей обижаться? Зачем эти разговоры? Есть у меня свободное время и хочется чем-нибудь заняться, вот и сошью пару туфель. Кто мне посмеет указывать, кому их дарить? Просто ей завидно, вот она и злобствует.

Бао-юй кивнул и сказал:

– Ты не замечаешь, а я уверен, что она преследует определенную цель.

От этих слов Тань-чунь вышла из себя и замотала головой.

– Конечно, цель у нее есть. Такие цели бывают у темных и подлых людей. Но пусть она думает что угодно, мне до нее дела нет – я признаю только отца и мать! Что же касается братьев и сестер, то я хорошо отношусь только к тем из них, которые хорошо относятся ко мне, – для меня все равно, законные это дети или побочные. Собственно говоря, мне не следовало бы ее порицать, но она чересчур далеко заходит в своей слепой злобе! Вот еще смешной случай: помнишь, я дала тебе деньги на покупку кое-каких безделушек. Так через два дня после этого она встречает меня и начинает жаловаться, что все время сидит без денег, что ей тяжело живется. Я пропустила ее слова мимо ушей. Но когда ушли служанки, она вдруг принялась ворчать, почему я отдала деньги тебе, а не Цзя Хуаню. Я рассердилась, и вместе с тем мне стало смешно, однако я не хотела с ней спорить и ушла к госпоже.

В этот момент до них донесся голос Бао-чай, которая, смеясь, говорила:

– Ладно вам! Поболтали и хватит, идите сюда! Конечно, вы затеяли разговор о личных делах, но неужели другим нельзя послушать?

Тань-чунь и Бао-юй засмеялись.

Оглядевшись, Бао-юй нигде не увидел Дай-юй – он понял, что она нарочно скрылась. Он немного подумал и решил дня на два оставить ее в покое, пока уляжется ее раздражение, а потом навестить ее. Опустив голову, он стал рассматривать опавшие лепестки цветов бальзамина и граната, пушистым узорчатым ковром устилавшие землю, и со вздохом произнес:

– Она не собрала эти лепестки только потому, что на меня рассердилась! Я их сам соберу, а потом спрошу у нее, почему она не убрала их.

В это время его окликнула Бао-чай.

– Иду, – отозвался Бао-юй.

Подождав, пока сестры отошли на некоторое расстояние, Бао-юй собрал лепестки и мимо холмов и ручьев, через рощи и цветники напрямик со всех ног побежал к тому месту, где когда-то они вместе с Дай-юй хоронили опавшие лепестки цветов персика. Приближаясь к склону горки, за которым находилась могилка для цветов, он неожиданно услышал печальный голос, в котором чувствовались нотки возмущения. Временами голос прерывался всхлипываниями, надрывавшими сердце.

Бао-юй остановился и подумал:

«Наверное, какая-нибудь служанка. Ее обидели, и она прибежала сюда выплакать свое горе».

Он прислушался и среди рыданий различил слова:

Склонились цветы, облетели цветы,

летят, заслонив небеса.

Жалеет ли кто, что иссяк аромат,

что их побледнела краса?

У башни весенней парящих пушинок

кружат невесомые нити;

На полог узорный пушинок летящих

беззвучная пала роса.

Печальная дева в покоях грустит,

что кончится скоро весна.

Никто не рассеет пришедшей тоски,

которою дева полна.

Мотыгу садовую в руки берет,

выходит из спальни узорной:

Не может по этим опавшим цветам

бродить беззаботно она.

На ивах пушинки, на вязах стручки

спокойно струят аромат.

Какое им дело, что персик опал,

что сливы цветы облетят?

И слива, и персик на будущий год

украсятся снова цветами,

Но в этих покоях на будущий год

кто будет цветению рад?

Под крышею ласточки в третью луну

кончают постройку гнезда.

В гнезде ароматном под балкой живут,

и что им чужая беда!

Цветы все равно расцветут через год,

и можно их будет клевать, —

Но знайте: коль в доме не станет людей,

обвалятся гнезда тогда.

Пройдет триста дней и еще шестьдесят,

и сзади останется год.

То ветра кинжалы, то инея меч

торопят круговорот.

И блеск обаянья, и прелести свежесть —

надолго ль даются они?

Однажды с рассветом ты их не увидишь,

их ветер, кружась, унесет.

Раскрылись цветы – их нетрудно найти,

опали – попробуй сыскать.

Я здесь, у ступеней, цветы погребла,

меня убивает тоска.

С мотыгой садовой, вдали от людей

лью горькие слезы украдкой,

Кровавые пятна от льющихся слез

остались на ветках цветка.

Не слышно кукушки в притихшем саду,

все больше и больше темнеет.

С мотыгой садовой обратно иду

и дверь закрываю плотнее.

Лампада ночная горит у стены,

все люди ко сну отошли.

Холодные капли дождя за окном,

мое одеяло не греет.

Понять не могу, отчего у меня

страданьем душа сражена?

То жалостью вдруг проникаюсь к весне,

то будит досаду весна.

Люблю, если быстро приходит весна,

досадно, что скоро уходит;

Приходит она, ничего не сказав,

уходит неслышно она.

Вчера в темноте за оградой двора

послышалась скорбная песня —

Была, верно, песня цветочной души

иль птичьей души мне слышна.

С цветочной душою и птичьей душою

быть рядом никак не могу:

Неведомы птицам людские слова,

стыдливость цветы берегут.

Иметь два крыла у себя за спиною

сегодня хотела бы я

И вслед за цветами туда улететь,

где дальние неба края!

Но только где неба края

цветов погребенье

навек бы утратила я.

Нет, лучше пусть хрупкие кости мои

в парчовый мешок соберут

И холмиком чистой могильной землей

укроют навеки мой прах.

Природой подарена мне чистота,

я чистой обратно вернусь,

Еще не привыкнув валяться в грязи,

купаться в канавах и рвах.

Сегодня пришла я над кем-то другим

свершить похоронный обряд

И знать не могу я, когда надо мной

такой же обряд совершат.

Сама я сегодня цветы хороню,

и люди над этим смеются,

Но кто же меня похоронит потом,

когда мои дни пролетят?

Взгляните – в часы уходящей весны,

как плавно летит лепесток, —

Вот так же придет увяданье и смерть

к румянцу весеннему щек.

Однажды с рассветом проходит весна,

румянец со щек исчезает;

Цветок облетит и уйдет человек,

когда – они оба не знают.

Голос то становился громче, то снижался до шепота, и в нем слышались подавленные рыдания. Та, которая плакала и скорбела, не имела ни малейшего представления, что кто-то слушает ее и потрясен до глубины души.

Если вы хотите знать, кто это пел, прочтите следующую главу.

Глава двадцать восьмая, в которой рассказывается о том, как Цзян Юй-хань в знак дружбы подарил Бао-юю пояс, присланный из страны Цяньсян, и как Бао-чай смутилась, показывая четки из благовонного дерева

Вы помните, что Дай-юй, которую накануне вечером Цин-вэнь не впустила во «двор Наслаждения розами», ошибочно заподозрила, что все было сделано с ведома Бао-юя. Поэтому на следующий день во время проводов Духа цветов она была грустна, не зная, куда излить накопившуюся в сердце печаль, а думы об уходящей весне еще более усугубляли ее и без того невыносимую тоску. Она собрала опавшие лепестки цветов и отправилась их хоронить. Но вид увядших цветов расстроил ее, она невольно всплакнула и прочла первые, пришедшие ей на память стихи.

Она и не представляла себе, что Бао-юй стоит за склоном горы. А тот, слушая, только вздыхал и кивал головой.

Но вот слуха его коснулись слова:

Сегодня пришла я над кем-то другим

свершить похоронный обряд

И знать не могу я, когда надо мной

такой же обряд совершат.

Однажды с рассветом проходит весна,

румянец со щек исчезает;

Цветок облетит и умрет человек,

когда – они оба не знают.

Бао-юй больше не мог выдержать и опустился на склон холма. Лепестки цветов, которые он держал в руках, рассыпались по земле. Он представил себе, что настанет время, когда увянет несравненная красота Дай-юй, а сама она уйдет навсегда из этого мира, и при мысли об этом острая боль пронзила его сердце. Затем он подумал, что если уйдет Дай-юй, то следом за нею должны уйти Бао-чай, Сян-лин, Си-жэнь. А где в то время будет находиться он сам, кому будут принадлежать этот сад, эти цветы, эти ивы? Он не находил ответа. Печальные мысли тянулись непрерывной чередою, одна влекла за собой другую, и Бао-юй не знал, как от них отделаться, как рассеять охватившую его тоску.

Поистине:

Тени цветочные не отпускают,

слева легли и справа;

Пение птичье в уши летит

с запада и с востока.

Вдруг Дай-юй, предававшаяся своей скорби, услышала стон.

«Все смеются надо мной, будто я глупа, – подумала она. – Неужели нашелся еще такой же глупец?»

Она встала и огляделась. Увидев Бао-юя, она не могла удержаться, чтобы не выругаться:

– Тьфу! Я-то думала – кто это может быть, оказывается, этот изверг… Ах, чтоб ты пропал…

Но едва слова «чтоб ты пропал» слетели с ее уст, как она спохватилась и поспешила зажать себе рот рукой. Она тяжело вздохнула и зашагала прочь.

Бао-юй понял, что она его избегает. Ему стало не по себе, он поднялся, отряхнулся, спустился с холма и в унынии побрел во «двор Наслаждения розами». Но неожиданно недалеко впереди себя он заметил Дай-юй. Бао-юй ускорил шаги и догнал девушку.

– Погоди, сестрица! – сказал он. – Я знаю, что ты избегаешь встречи со мной, но все же позволь мне сказать тебе одно слово, а потом можешь никогда больше не обращать на меня внимания.

Снова увидев Бао-юя, девушка хотела убежать, но когда услышала, что он просит разрешения сказать только «одно слово», она повернулась к нему и произнесла:

– Что ж, говори!..

– А если я произнесу два, – с улыбкой спросил Бао-юй, – ты меня выслушаешь?

Дай-юй круто повернулась и направилась дальше.

Бао-юй остановился, с грустью поглядел ей вслед и вздохнул:

– Неужели все прежние отношения между нами нужны были для того, чтобы мы пришли к такому печальному концу?

При этих словах Дай-юй застыла на месте и спросила с удивлением:

– А что такого было между нами? Что случилось теперь?

– Эх! – сокрушенно произнес Бао-юй. – Разве ты не играла со мной, когда приехала сюда? Ведь если тебе хотелось что-нибудь поесть из того, что я люблю, я сам не ел, а прятал и хранил до твоего прихода. Мы всегда вместе садились за стол, в одно время ложились спать. Если твои служанки не могли сделать тебе что-либо приятное, я делал это вместо них. Мы с детства росли вместе, я думал, что независимо от того, любишь ты меня или нет, ты всегда должна относиться ко мне с учтивостью, чтобы я мог считать тебя лучше других. Но ты становишься все более гордой и заносчивой, почти перестала замечать меня, на уме у тебя только Бао-чай да Фын-цзе. Ведь у меня нет родных братьев и сестер, если не считать брата и сестры от других матерей – и мы с тобой равно одиноки на свете. Поэтому я думал, что ты испытываешь ко мне такие же чувства, как я к тебе. Но все это оказалось не так, ты меня обидела, и мне даже пожаловаться некому!

Слезы покатились из его глаз. Дай-юй сразу почти позабыла свой гнев, глаза ее увлажнились, она опустила голову и молчала.

Заметив состояние Дай-юй, Бао-юй продолжал:

– Я знаю, что поступил плохо, но каким бы я ни был, я никогда не посмею сделать ничего такого, что было бы неприятно тебе. Если я невольно поступаю дурно, то поправь меня, предостереги, а если нужно – обругай или даже побей, – я обижаться не буду. Но ты решила вовсе игнорировать меня, терзаешь меня и заставляешь теряться в догадках. Право, я не знаю, как быть! Если я сейчас даже умру, то сделаюсь неприкаянным духом, меня не смогут спасти молитвы самых праведных и благочестивых буддийских и даосских монахов, и я возрожусь к новой жизни только после того, как ты объяснишь причину моей смерти!

Когда Дай-юй услышала слова Бао-юя, у нее не осталось и следа от раздражения.

– Если так, – спросила она, – то почему вчера вечером ты не велел своим служанкам впускать меня?

– С чего ты это взяла? – воскликнул удивленный Бао-юй. – Провалиться мне на этом месте, если я это сделал!

– Ты с самого утра только и твердишь о смерти, – с укором сказала Дай-юй. – Говори просто, да или нет, к чему эти клятвы?

– Правда, сестрица, я тебя не видел, – заверил ее Бао-юй. – Приходила сестра Бао-чай, посидела немного и ушла.

Дай-юй подумала и с некоторой нерешительностью сказала:

– Возможно, так! Наверное, служанки просто поленились открыть мне. Это бывает!

– Ну, конечно, так! – воскликнул Бао-юй. – Вот погоди, вернусь домой, найду виновницу и хорошенько ее проучу!

– Разумеется, твоих девушек проучить нужно, – согласилась Дай-юй, – но только не мне следовало тебе говорить об этом. То, что меня обидели, пустяки, но если завтра к тебе придет Бао-чай или какая-нибудь другая «драгоценная барышня»[111] и ее обидят, тогда действительно беда будет!

Дай-юй усмехнулась. Бао-юй уловил в ее словах скрытый намек и прикусил язык, но тем не менее улыбнулся. За этим разговором их застали служанки, которые пришли сообщить, что пора обедать. Бао-юй и Дай-юй отправились вместе.

Увидев Дай-юй, госпожа Ван спросила ее:

– Девочка моя, стало тебе легче от лекарства, которое прописал доктор Бао?

– Нет, – ответила Дай-юй. – Поэтому бабушка велела мне пить лекарство доктора Вана.

– Вы, матушка, не знаете, – вмешался в разговор Бао-юй. – Сестра Дай-юй вообще слаба здоровьем и очень боится простуды, а для лечения простуды лучше всего принимать пилюли.

– Недавно доктор говорил мне о каких-то пилюлях, – заметила госпожа Ван, – но, к сожалению, я забыла их название.

– Я знаю, что это за пилюли! – воскликнул Бао-юй. – Не иначе как укрепляющие пилюли из женьшеня.

– Нет, – покачала головой госпожа Ван.

– Может быть, это пилюли «восьми жемчужин» или пилюли из правого и левого корня анжелики? – спросил Бао-юй. – Или пилюли «восьми ароматов лютии»?

– Нет, – снова произнесла госпожа Ван. – Я помню, что в их названии было какое-то слово вроде «Цзиньган»[112].

– Никогда не слышал о пилюлях «Цзиньган»! – всплеснув руками, воскликнул Бао-юй. – Ведь если есть пилюли «Цзиньган», значит есть и порошок Бодисатвы!

При этих словах все присутствующие рассмеялись.

– Должно быть, это «укрепляющие сердце пилюли владыки неба»! – произнесла Бао-чай, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться.

– Именно так! – проговорила госпожа Ван. – И как я настолько оглупела!

– Вы, матушка, не оглупели, – заметил Бао-юй, – вас просто сбили с толку Цзиньган и Бодисатва.

– Бессовестный! – прикрикнула на него госпожа Ван. – Опять хочешь, чтобы отец тебя отколотил?

– За это отец бить меня не будет! – возразил Бао-юй.

– Если есть такие пилюли, пусть их купят и дадут Дай-юй, – сказала госпожа Ван, – она примет их.

– Все эти лекарства ни к чему, – заметил Бао-юй. – Лучше дайте мне триста шестьдесят лян серебра, и я приготовлю для сестрицы такие пилюли, что она не успеет их проглотить, как уже будет здорова.

– Все врешь! – снова крикнула госпожа Ван. – Я не слышала, чтобы лекарство стоило так дорого!

– Я серьезно! – сказал Бао-юй. – Мой рецепт отличается от всех других. Даже составные части его носят такие причудливые названия, что сразу их не перечислишь. Трехсот шестидесяти лян серебра не хватит на приобретение «последа от первых родов» и «человекообразного корня женьшеня с листьями», а сюда еще требуются «полигон величиной с исполинскую черепаху», «сердцевина гриба фулин, растущего на корнях тысячелетней сосны» и многие другие не менее удивительные лекарственные растения. Зато это лекарство самое лучшее из всех существующих! Своей чудодейственной силой это лекарство даже пугает людей. Несколько лет назад старший брат Сюэ Пань долго просил меня дать этот рецепт, и я наконец согласился. Он рецепт взял, но потом ему пришлось потратить два или три года и израсходовать тысячу лян серебра, чтобы составить лекарство. Если не верите мне, матушка, можете спросить у сестры Бао-чай.

При упоминании ее имени Бао-чай замахала руками и сказала:

– Я ничего не знаю, ничего не слышала, и можешь не советовать матушке обращаться ко мне!

– Бао-чай девочка хорошая, она никогда не врет, – сказала госпожа Ван.

Услышав ответ Бао-чай, Бао-юй так и всплеснул руками. Он повернулся к ней и воскликнул:

– Ведь я же говорю сущую правду, а вы все думаете, что я вру!

В этот момент Бао-юй заметил Дай-юй, которая сидела за спиной Бао-чай и, сдерживая смех, стыдила его, показывая пальцем на свое лицо. Бао-юй растерялся. Но тут на выручку ему подоспела Фын-цзе, которая находилась во внутренней комнате, где следила, как накрывают на стол, и слышала весь разговор.

– Такое лекарство действительно существует, братец Бао-юй говорит правду, – подтвердила она. – Недавно брат Сюэ Пань приходил ко мне и просил жемчуг. Я спросила у него – для чего, он ответил, что для лекарства. После этого он с раздражением добавил: «Лучше б я не связывался с этим лекарством! Разве было б у меня столько хлопот?!» Я поинтересовалась, какое же лекарство он составляет. Тогда он рассказал о рецепте, который ему дал Бао-юй. Он назвал еще несколько лекарственных растений, но я их не запомнила. Потом он добавил: «Простите меня за беспокойство, я только что купил несколько жемчужин, но они не годятся, так как их еще не носили. Только потому я и вынужден обратиться к вам. Если у вас нет разрозненных головных украшений, дайте хоть что-нибудь из тех, которые вы сейчас носите, а я подберу вам другие взамен». Пришлось снять два цветка из жемчуга и отдать ему. Кроме того, он попросил кусок темно-красного шелка длиною в три чи и ступку, чтобы истолочь жемчужины.

При каждом слове, которое произносила Фын-цзе, Бао-юй мысленно благодарил Будду, а когда она окончила, он спросил мать:

– Ну что вы теперь скажете? А ведь он приготовлял лекарство кое-как! Если же составлять его строго по рецепту, то жемчуг и драгоценные камни надо брать из древних могил, и не первые попавшиеся, а только те, которые когда-то в качестве головных украшений носили богатые и знатные люди. Но разве сейчас из-за этого станут раскапывать могилы? Вот и приходится употреблять жемчуг, который носят живые люди.

– Амитофо! Что ты болтаешь! – вскричала госпожа Ван. – Ведь если брать жемчуг из могилы, придется тревожить кости мертвецов, пролежавшие в земле несколько сот лет, и лекарство, сделанное из него, не может обладать чудесными свойствами.

– Ты слышала? – спросил Бао-юй, обращаясь к Дай-юй. – Неужели и моя вторая сестра Фын-цзе говорит неправду?

Лицо его было обращено к Дай-юй, но взгляд неотступно следил за Бао-чай.

Дай-юй слегка тронула за руку госпожу Ван:

– Тетя, вы только послушайте: сестра Бао-чай не хочет его выгораживать, так он обращается ко мне!

– Я замечаю, что ему очень нравится тебя обижать, – проговорила госпожа Ван.

– Ах, матушка, – с улыбкой возразил Бао-юй. – Ведь сестра Бао-чай ничего не знала о делах своего старшего брата даже в то время, когда они жили дома. Так может ли она знать о них что-нибудь сейчас, когда живет у нас? Разумеется, нет. А сестрица Линь, сидя за спиной у сестры Бао-чай, украдкой стыдила меня, будто я вру.

В это время вошла девочка из комнат матушки Цзя и позвала Бао-юя и Дай-юй обедать. Дай-юй сразу встала и отправилась вслед за служанкой, даже не пригласив Бао-юя.

– Может быть, подождем второго господина Бао-юя и пойдем вместе? – осторожно напомнила ей служанка.

– Он есть не будет и с нами не пойдет, – ответила Дай-юй, – я пойду одна.

Дай-юй вышла, а Бао-юй сказал служанке:

– Я буду есть с матушкой.

– Ладно тебе, хватит! Лучше пошел бы, – сказала ему госпожа Ван, – ведь я сегодня буду есть только постное.

– И я, – не унимался Бао-юй.

С этими словами он вытолкал служанку за дверь, а сам уселся за стол.

Затем госпожа Ван обратилась к Бао-чай и другим девушкам, находившимся в комнате:

– Вы тоже пойдите к себе! А он пусть делает как хочет!

– Ты бы, право, пошел, – обращаясь к Бао-юю, сказала Бао-чай. – Если ты не голоден, прогуляйся с сестрой Дай-юй, ей сегодня не по себе. С чего бы это?

– Да что обращать внимание на всякие пустяки! – возразил Бао-юй. – Через минуту пройдет!

Быстро поев, Бао-юй попросил чаю прополоскать рот и собрался уходить, так как опасался, что матушка Цзя будет обеспокоена его отсутствием, и, кроме того, он все время думал о Дай-юй.

– Что это ты сегодня целый день куда-то торопишься, второй брат? – засмеявшись, спросили его Тань-чунь и Си-чунь. – Даже ешь и чай пьешь наспех!

– Не мешайте ему, пусть он скорее ест и идет к своей сестрице, – проговорила Бао-чай. – Зачем его задерживать?

Бао-юй выпил чай, вышел из дому и побежал на западный дворик. Проходя мимо дома Фын-цзе, он увидел, что та стоит в дверях, поставив ногу на порог, и, ковыряя в зубах ковырялкой для ушей, наблюдает, как с десяток мальчиков-слуг перетаскивают вазы для цветов.

Заметив Бао-юя, Фын-цзе окликнула его:

– Хорошо, что ты здесь! Заходи, заходи скорее! Кстати, кое-что для меня напишешь.

Бао-юю пришлось последовать за ней. Они вошли в комнату, Фын-цзе распорядилась подать Бао-юю кисть, тушечницу и бумагу и сказала ему:

– Бордового шелка – сорок кусков, атласа узорчатого с драконами – сорок кусков, тонкого дворцового шелка разных цветов – сто кусков, ожерелий золотых – четыре…

– Что это такое? – прервал ее Бао-юй. – Не то счет, не то подарки? В какой форме писать?

– Как угодно, – ответила Фын-цзе. – Я пойму – и ладно.

Услышав такой ответ, Бао-юй перестал расспрашивать и принялся старательно записывать все, что диктовала Фын-цзе. Потом она взяла у него написанное и сказала:

– У меня к тебе просьба, но я не знаю, согласишься ли ты ее выполнить. У тебя есть девочка-служанка по имени Сяо-хун, я хотела бы взять ее к себе, а для тебя подобрать другую. Согласен?

– У меня служанок много, – ответил Бао-юй, – и если какая-нибудь из них тебе понравилась, можешь ее взять. Зачем ты меня спрашиваешь?

– Если так, я ее забираю, – с улыбкой сказала Фын-цзе.

– Пожалуйста, – кивнул Бао-юй и собрался уходить.

– Погоди, – остановила его Фын-цзе, – я хочу еще кое-что тебе сказать.

– Меня ждет бабушка, – заторопился Бао-юй, – если у тебя что-то важное, я зайду на обратном пути.

Он вышел и отправился к матушке Цзя. Там к этому времени уже успели поесть.

– Что же ты такого вкусного ел у своей матери? – полюбопытствовала матушка Цзя.

– Особенного ничего, – ответил Бао-юй, – просто съел лишнюю чашку риса. А где Дай-юй?

– Во внутренней комнате, – сказала матушка Цзя.

Бао-юй направился туда. Он увидел, что одна служанка, сидя прямо на полу, раздувает утюг, две другие расположились на кане и что-то рисуют мелом, а Дай-юй, склонив голову над куском шелка, кроит.

– А! Вот вы где! Что вы здесь делаете? – воскликнул Бао-юй, появляясь на пороге. – Сразу после еды нельзя трудиться, голова разболится.

Дай-юй даже не подняла голову и как ни в чем не бывало продолжала кроить.

– У этого куска измят уголок, неплохо бы его еще разок прогладить, – обратилась к ней одна из служанок.

– Да что обращать внимание на всякие пустяки! – подняв голову, проговорила Дай-юй. – Через минуту пройдет!

Бао-юй понял намек и расстроился. В этот момент к матушке Цзя пришли Бао-чай, Тань-чунь и остальные сестры. Бао-чай сразу прошла во внутренние покои, где находилась Дай-юй.

– Чем ты занимаешься? – спросила она у Дай-юй, но, видя, что та молча продолжает кроить, с улыбкой заметила: – А ты, сестрица, стала мастерицей на все руки – даже кроить научилась!

– Да что ты, сестра, – ответила Дай-юй. – Просто для отвода глаз.

– Я тебе признаюсь, – продолжала между тем Бао-чай, – ведь когда речь зашла о лекарстве, я сказала в шутку, что ничего не знаю, а братец Бао-юй разозлился.

– Да что обращать внимание на всякие пустяки! – снова промолвила Дай-юй. – Через минуту все пройдет.

– Сестра, – обратился к Бао-чай до сих пор молча стоявший Бао-юй, – бабушка хочет поиграть в домино, но ей не с кем. Ты бы составила ей компанию.

– Неужели я пришла только для того, чтобы играть в домино? – воскликнула Бао-чай, но тем не менее вышла.

– И ты уходи, – сказала тогда Дай-юй брату. – Здесь есть тигр, который может тебя съесть!

С этими словами она отвернулась и принялась снова кроить. Сделав над собой усилие, Бао-юй улыбнулся и сказал ей:

– Тебе тоже следовало бы прогуляться. Кроить успеешь.

Дай-юй словно не слышала его слов. Тогда Бао-юй обратился к служанкам:

– Кто велел ей кроить?

Дай-юй не дала служанкам ответить и крикнула:

– Кто бы ни велел, тебя не касается!

Бао-юй собрался было возразить ей, как вдруг вошла служанка и объявила:

– Вас зовут, второй господин!

Бао-юй повернулся и вышел.

– Наконец-то! – крикнула ему вслед Дай-юй. – Если он вернется, я, кажется, умру!

Выйдя из дому, Бао-юй увидел Бэй-мина, который сказал ему:

– Вас приглашают к господину Фын Цзы-ину!

Бао-юй сразу вспомнил происшедший накануне разговор и приказал слуге:

– Сходи за моей парадной одеждой!

А сам направился в свой кабинет.

Бэй-мин побежал ко вторым воротам и, увидев выходившую навстречу старуху, обратился к ней:

– Тетушка, второй господин Бао-юй ожидает в своем кабинете, пока ему принесут парадную одежду. Может быть, вы скажете об этом его служанкам?

– Тьфу, что за ерунду ты городишь! – выругалась старуха. – Бао-юй сейчас живет в саду, и вся его прислуга находится там, а ты бежишь сюда!

– Извините меня, тетушка, за мою глупость! – сказал Бэй-мин.

Он со всех ног бросился по направлению к восточным воротам сада. Слуги, дежурившие у ворот, от нечего делать играли в мяч в конце аллеи. Бэй-мин приблизился к ним, передал приказание, и один из мальчиков побежал его выполнять. Вскоре он вышел с узлом одежды и передал его Бэй-мину, а тот поспешил в кабинет.

Бао-юй быстро переоделся, велел подать коня и в сопровождении четырех слуг: Бэй-мина, Чу-яо, Шуан-жуя и Шоу-эра направился к дому Фын Цзы-ина.

Слуга немедленно доложил хозяину о его прибытии, и Фын Цзы-ин вышел встречать Бао-юя. Сюэ Пань уже давно находился там. Кроме того, в комнате было много мальчиков-слуг и несколько гостей, в числе их актер Цзян Юй-хань и певичка из «дома Прекрасных благоуханий» по имени Юнь-эр.

Все присутствующие поздоровались с Бао-юем, а затем стали пить чай.

Принимая чашку с чаем, Бао-юй улыбнулся и сказал, обращаясь к Фын Цзы-ину:

– Во время нашей прошлой встречи вы упомянули о том, что вам «несчастье помогло». Я все время с нетерпением ждал встречи с вами, чтобы узнать подробности, и явился по первому вашему приглашению.

– Уж слишком вы наивны, – засмеялся Фын Цзы-ин, – ведь это был только предлог, чтобы затащить вас к себе! Мне просто хотелось пригласить вас на рюмку вина, но я боялся, что вы откажетесь, и придумал эту уловку. Неужели вы приняли мои слова за чистую монету?

Все разразились хохотом. Затем было подано вино, и гости заняли места за столом. Сначала вино подавали слуги, но потом Фын Цзы-ин развеселился и приказал Юнь-эр поднести гостям по три кубка. От выпитого вина Сюэ Пань совершенно перестал владеть собой, он схватил за руку Юнь-эр и воскликнул:

– Если ты споешь новую песню, я готов ради тебя выпить целый кувшин вина! Согласна?

Юнь-эр ничего не оставалось, как взять в руки лютню, и она запела:

Люблю я двух юношей милых,

Обоих оставить не в силах.

Как только подумаю я об одном,

на память приходит другой,

И как они оба

стройны и изящны собой,

Поведать в словах не могу я.

Вчерашнею ночью под чайною розой

пришла я на тайную встречу ночную.

Я там наслаждалась с одним,

Мы пойманы были другим.

Он нас захватил, мы собрались втроем,

меня допросили, —

Ни слова в ответ

сказать не сумела я им.

Она засмеялась и, обратившись к Сюэ Паню, проговорила:

– Ну что ж, теперь пей целый кувшин!

– За такую песню не стоит пить и полкувшина! – возразил Сюэ Пань. – Спой что-нибудь получше!

– Послушайте! – вмешался Бао-юй, вставая с места. – Так мы сразу опьянеем. Это неинтересно! Давайте я выпью большую чашку вина и отдам застольный приказ. Кто его не выполнит, будет пить подряд десять чашек да еще наливать вино для остальных.

– Верно, верно! – закричали Фын Цзы-ин и Цзян Юй-хань.

Бао-юй поднял чашку, осушил ее единым духом и сказал:

– Называю четыре слова: скорбь, грусть, счастье, отрада. Нужно сочинить на эти слова стихи и дать им объяснение, но только применительно к женщинам! Кто сочинит стихи, пьет кубок вина, исполняет новую песню, опять пьет, а затем на любую вещь, какую можно увидеть в этой комнате, цитирует написанные о ней древние стихи либо приводит цитату из «Четверокнижия» или «Пятикнижия», после чего опять выпивает.

Не дожидаясь, пока Бао-юй окончит, Сюэ Пань вскочил и запротестовал:

– Меня не считайте, в такую игру я играть не буду. Это он придумал специально, чтобы надо мной посмеяться!

Тогда поднялась Юнь-эр. Усаживая Сюэ Паня на место, она с улыбкой сказала:

– Чего ты боишься? Разве это помешает тебе пить вино, которое ты и так каждый день пьешь?! Неужели ты уступаешь мне в способностях? Ведь я тоже буду читать стихи. Если ты скажешь верно – хорошо, неверно – выпьешь несколько штрафных кубков. От них не умрешь! Или, может быть, ты не желаешь подчиниться застольному приказу и предпочитаешь выпить сразу десять чашек и наливать вино нам?

– Прекрасно! – Все захлопали в ладоши.

Сюэ Пань был вынужден сесть.

Когда все умолкли, Бао-юй стал читать стихи:

Женщине горе,

Если одна в своей спальне она

будет в весеннюю пору.

Женщине мука,

Если, супруга послав за чинами,

долго живет с ним в разлуке.

Женщине мило,

Если прелестное личико утром

зеркало ей отразило.

Женщина рада,

Если она на качелях летит

в тонком весеннем наряде.

– Изумительно! – тотчас раздались возгласы.

Только один Сюэ Пань покачал головой и произнес:

– Плохо. За такие стихи полагается штраф!

– Почему? – удивились все.

– Я ничего не понял из того, что он говорил, – ответил Сюэ Пань, – разве за это не штрафуют?

– Лучше думай о том, что будешь говорить сам, – ущипнув его, потихоньку шепнула Юнь-эр. – Если не сумеешь ничего сказать, мы тебя действительно оштрафуем!

Вслед за тем она взяла в руки лютню, и под ее аккомпанемент Бао-юй запел:

Кровавые слезы разлуки текут – не иссякнут,

как красный горох упадая;

Цветы и весенние ивы не все распустились,

но башню резную скрывают.

Никак не уснуть, если капли дождя за окном

в ночной тишине застучали;

Никак не забыть

ни старой печали, ни новой печали.

Нельзя проглотить из-за спазмы, сжимающей горло,

ни риса, ни капли вина.

И в зеркале в виде цветка водяного каштана

моя худоба лишь видна.

Сведенные брови

морщин не разгладят своих,

Никак не приходит

рассвет у часов водяных.

Увы!

Как синие-синие горы, закрывшие дали,

моя необъятна печаль;

Она бесконечна, как эти лазурные воды,

все время бегущие вдаль.

Едва умолк голос Бао-юя, как все сразу закричали, выражая свое восхищение, и только один Сюэ Пань ворчал:

– Плохо, нет никакого ритма!

Бао-юй, не обращая на него ни малейшего внимания, взял со стола грушу, вновь осушил чашку и произнес:

Дождь ударяет по груши цветам

возле закрытых дверей.

Таким образом, он выполнил весь застольный приказ. За ним последовала очередь Фын Цзы-ина, и тот произнес:

Женщине мило,

Если она в свои первые роды

двух сыновей подарила.

Женщина рада,

Если, подкравшись, в саду меж цветов

ловко поймает цикаду.

Женщине горе,

Если супруга ее одолели

жизни грозящие хвори.

Женщине мука,

Если ее туалет прерывает

буря то воем, то стуком.

Затем Фын Цзы-ин поднял кубок вина и запел:

Ты очень собой хороша,

Ты чувствами одарена,

Ты ловко всегда извернуться сумеешь,

бесовкою ты рождена;

Ты если бы душу имела,

богине была бы равна.

Тому, что тебе говорю я,

Ты верить никак не желаешь.

Попробуй тайком обо мне расспросить,

о чувствах моих разузнать.

Тогда ты поймешь, как люблю я тебя,

страдаю – а ты не страдаешь!

Окончив петь, Фын Цзы-ин осушил кубок и произнес:

Поют петухи,

над сельской лавчонкой – луна.

Таким образом, застольный приказ тоже оказался выполненным. Настала очередь Юнь-эр, и она прочитала:

Женщине горе,

Если увидит, что старость ее

в жизни лишает опоры.

– Дитя мое! – вскричал Сюэ Пань. – Тебе этого нечего бояться, пока жив я, Сюэ Пань!

– Не мешай, помолчи! – зашикали на него, и Юнь-эр продолжала:

Женщине мука,

Если бранит или бьет ее «мамка»,

в этом не зная досуга.

– Позавчера я встретил твою мать и приказал ей, чтобы она больше не смела тебя бить, – прервал Сюэ Пань.

– Еще слово, и мы тебя оштрафуем! – закричали все.

– Не буду, не буду! – воскликнул Сюэ Пань, с силой хлопнув себя по щеке. – Если я произнесу слово, штрафуйте!

Как только он умолк, Юнь-эр продолжала:

Женщине мило,

Если дорогу к ней не забывает

тот, кого нежно любила.

Женщина рада,

Если она заиграла на струнах —

флейты же больше не надо.

Затем она запела:

Цветы раскрывает свои доукоу

на третий день третьей луны.

Забраться в цветок

решился один червячок,

Немалое время убил,

но все же забраться не смог,

И только качался

под ним как качели цветок.

Возлюбленный мой!

Умерь свою пылкую страсть!

Ведь я не раскрылась еще,

как можешь в меня ты попасть?

Окончив петь, Юнь-эр осушила кубок и прочитала стихи:

Персика деревцо, стройное, стройное.

Снова застольный приказ оказался выполненным. Наступил черед Сюэ Паня.

– Что ж, начинаю! – сказал он, – Итак…

Женщине горе…

Он тянул первую строку так долго, что Фын Цзы-ин не выдержал и перебил его:

– Почему она скорбит? Ну, говори скорее!..

От волнения глаза Сюэ Паня стали круглыми, как колокольчики, и он снова сказал:

Женщине горе…

Кашлянув два раза, он наконец выдавил из себя:

Женщине горе,

Если она вышла замуж, а муж

ублюдком окажется вскоре.

Все расхохотались.

– Чему вы смеетесь? – удивился Сюэ Пань. – Разве я не прав? Неужели женщина не испытывает горя, если думает, что выходит замуж за молодца, а на его месте оказывается урод?!

– Конечно, ты прав! – говорили все, корчась от смеха. – Но только продолжай дальше!

Сюэ Пань вытаращил глаза, стараясь собраться с мыслями:

Женщине мука…

Он снова замолчал, а сидевшие за столом закричали:

– Почему?..

Если мартышка с коня величиной

тянет из спальни ей руку.

Все так и покатились со смеху.

– Штрафовать его, штрафовать! – кричали гости. – То, что он сказал прежде, еще терпимо. Но эта фраза никуда не годится – штраф!

Сюэ Паню хотели налить кубок вина, но тут Бао-юй возразил:

– У него очень хорошо подобраны рифмы…

– Чего вы шумите? – ухватился за его слова Сюэ Пань. – Если наш распорядитель одобрил, нечего придираться!

Все замолчали, и только Юнь-эр засмеялась и сказала Сюэ Паню:

– Следующие две фразы для тебя, пожалуй, окажутся трудными – может быть, ты позволишь произнести их вместо тебя?..

– Глупости! – воскликнул Сюэ Пань. – Неужели я сам не сумею? Слушайте…

Женщине мило,

Если она после свадебной ночи

с ложа не встала – ленилась.

– Неплохо! – согласились все. Сюэ Пань продолжал:

Женщина рада,

Если один корешок

ей засадить куда надо.

– Бессовестный! Как не стыдно! – закричали все. – Пой лучше песню!..

Комаришка з-з-з… —

затянул Сюэ Пань.

– Что это за песня? – с удивлением спросили его. Сюэ Пань, не обращая внимания на возгласы, продолжал:

Мухи парой ж-ж-ж…

– Довольно, хватит! – кричали все присутствующие.

– Вы будете меня слушать или нет? – возмутился Сюэ Пань. – Эта песенка построена исключительно на рифмах хэн-хэн и вэн-вэн. Если не хотите, могу не петь и пить не буду!

– Ладно, не пой и не пей, только не мешай другим, – согласились гости.

Наступила очередь Цзян Юй-ханя, и он продекламировал:

Женщине горе,

Если супруг уезжает далеко

и возвратится не скоро.

Женщине мука,

Если коричного масла купить

денег не дали ей в руки.

Женщине мило,

Если в светильнике два фитиля

крепко концами сцепились.

Женщина рада,

Если она подпевает супругу,

в полном согласье и ладе.

Затем Цзян Юй-хань стал петь:

Ты радуешь данной тебе небесами

своей совершенной красой;

Как будто, с небес снизойдя бирюзовых,

святая стоит предо мной.

Ты – в самом расцвете весна,

Годами ты так молода!

Двух фениксов свадьба придет —

Искусною будешь тогда.

О, да!

Тогда мы увидим:

над нами высокое небо с Небесной Рекой;

Тогда мы услышим:

на башне дозорной гремит барабан над стеной.

Светильник подправив серебряный,

под свадебный полог вдвоем удалимся с тобой.

Окончив петь, Цзян Юй-хань осушил кубок и сказал:

– Мои познания в поэзии слишком ограниченны, но, к счастью, вчера я случайно прочел одну парную надпись и запомнил ее. В ней как раз речь идет о том, что имеется у нас на столе.

Он еще раз выпил вина, взял со стола цветущую веточку корицы и громко произнес:

Ароматом цветок привлекает людей —

значит теплые дни настают.

Возражать никто не стал, и, таким образом, приказ был выполнен. Но в этот момент с места вскочил Сюэ Пань и закричал:

– Никуда не годится! Оштрафовать его! Оштрафовать! На этом столе драгоценности нет, почему ты читаешь о ней стихи?

– Какой драгоценности? – удивился Цзян Юй-хань.

– И еще отпираешься! – продолжал возмущаться Сюэ Пань. – Повтори, что ты читал!

Цзян Юй-ханю пришлось прочесть еще раз.

– А разве Си-жэнь не драгоценность?[113] – вскричал Сюэ Пань. – Кто сомневается, спросите у него!

С этими словами он указал на Бао-юя. Смущенный Бао-юй поднялся и, обращаясь к Сюэ Паню, произнес:

– Тебя за это надо как следует оштрафовать!

– Верно! Оштрафовать! – закричал Сюэ Пань, схватил со стола большой кубок и единым духом осушил его.

Фын Цзы-ин и Цзян Юй-хань принялись расспрашивать, в чем дело, и Юнь-эр объяснила им. Тогда Цзян Юй-хань встал и попросил извинения.

– Вы не знали, в чем дело, и не можете считаться виноватым, – заявили присутствующие.

Вскоре Бао-юй встал из-за стола и вышел. Цзян Юй-хань последовал за ним. На террасе Цзян Юй-хань еще раз извинился перед Бао-юем за свою ошибку. Привлекательная внешность Цзян Юй-ханя, его изящные манеры понравились Бао-юю, он почувствовал симпатию к актеру и сказал ему, пожимая руку:

– Приходите как-нибудь ко мне! Мне хотелось бы спросить вас об актере Ци-гуане из вашей труппы. Слава о нем гремит по всей Поднебесной, но я, к сожалению, до сих пор не имел счастья с ним встретиться.

– Да это мое детское имя! – воскликнул Цзян Юй-хань.

Слова Цзян Юй-ханя поразили и обрадовали Бао-юя.

– Какое счастье, какое счастье! – восклицал он. Недаром о вас гремит слава! И вот мы с вами познакомились. Что бы вам подарить?

Он немного подумал, вытащил из рукава веер, снял с него одну яшмовую подвеску и протянул актеру со словами:

– Примите от меня в знак уважения, хотя эта вещь слишком ничтожна для того, чтобы отметить начало нашей дружбы.

– Право, это незаслуженная награда, – произнес Ци-гуань, принимая подвеску. – Но если так, у меня тоже есть одна редкая вещь, которую я сегодня надел впервые. Пусть она послужит знаком моей признательности вам.

Он расстегнул куртку, снял с себя ярко-красный пояс и передал его Бао-юю.

– Это подарок царицы страны Цяньсян Бэйцзинскому вану, – пояснил он. – Если этим поясом подпоясываться летом, кожа благоухает и совершенно не выделяет пота. Бэйцзинский ван недавно подарил его мне, и сегодня я надел его впервые. Другому этот пояс я не отдал бы, но вас, второй господин, прошу принять его. Только дайте мне хотя бы свой пояс, потому что мне нечем подпоясаться.

Бао-юй с радостью принял подарок, снял свой пояс с узорами из сосновых шишек и отдал Ци-гуаню.

Не успели они обменяться поясами, как раздался громкий возглас:

– Поймал!..

Вслед за тем к ним подскочил Сюэ Пань, схватил обоих за руки и воскликнул:

– Что ж это вы? Вино не допили и убежали? Ну-ка, покажите, что у вас там такое?

– Ничего, – ответили оба.

Но от Сюэ Паня отделаться было не так просто. К счастью, вышел Фын Цзы-ин и разнял их. Все снова вернулись к столу, и веселье продолжалось до позднего вечера.

Возвратившись к себе в сад, Бао-юй разделся и сел пить чай. Си-жэнь заметила, что на его веере не хватает одной подвески, и спросила:

– Ты куда девал подвеску?

– Потерял, – ответил Бао-юй.

Си-жэнь не придала этому никакого значения, и только когда Бао-юй собрался спать и она заметила на нем красный как кровь пояс, она почти догадалась обо всем.

– Ты приобрел себе замечательный новый пояс, – проговорила она, – поэтому верни мне тот, который я тебе дала.

Только сейчас Бао-юй вспомнил, что пояс, который он отдал Ци-гуаню, принадлежал Си-жэнь и не следовало так легкомысленно с ним расставаться. Он раскаивался в душе, что допустил такую оплошность, но признаться об этом боялся.

– За пояс я тебя вознагражу, – с улыбкой произнес он наконец.

– Я сразу догадалась, что ты опять занимался дурными делами! – кивнув головой, со вздохом сказала Си-жэнь. – Но только не следовало отдавать мою вещь этим никчемным людям! Жаль, что в тот момент ты об этом не подумал!

Она хотела еще кое-что добавить, но, заметив, что Бао-юй пьян, не стала его раздражать, поэтому она тоже разделась и легла. И за всю ночь больше не случилось ничего такого, о чем следовало бы упомянуть.

Утром, когда Си-жэнь проснулась, она вдруг услышала восклицание Бао-юя:

– Ну-ка погляди! Ночью к нам забрались воры, а ты и не знала!

Си-жэнь опустила голову и, заметив на себе тот самый красный пояс, который она вчера видела у Бао-юя, поняла, что это ночью он повязал его ей.

– Не нужна мне эта дрянь! – крикнула она, снимая пояс. – Забирай обратно!

Бао-юй принялся ласково ее уговаривать. Си-жэнь пребывала в нерешительности и согласилась на время принять этот пояс. Но как только Бао-юй вышел, она подумала, сняла с себя пояс и бросила его в пустой ящик, а себе надела другой. Вернувшись, Бао-юй ничего не заметил и принялся расспрашивать ее, как прошел вчерашний день.

– Вторая госпожа Фын-цзе присылала свою служанку за Сяо-хун, – ответила Си-жэнь. – Сначала хотели подождать тебя, но я решила, что не стоит, и сама ее отпустила.

– Правильно, – кивнул головой Бао-юй. – Я уже об этом знал, и дожидаться меня было незачем.

– Кроме того, вчера Гуй-фэй прислала евнуха Ся, который привез от нее сто двадцать лян серебра, – продолжала Си-жэнь. – Гуй-фэй велела устроить с первого по третье число «благодарственное моление о ниспослании спокойствия» в монастыре «Чистейшей пустоты», сделать жертвоприношения, дать спектакль. Она желает также, чтобы старший господин Цзя Чжэнь явился туда во главе всех членов рода, воскурил благовония и поклонился Будде. Помимо этого она еще прислала подарки к празднику начала лета.

Си-жэнь позвала служанку и велела ей принести присланные подарки. Это оказались два дворцовых веера, две нити четок из красного благовонного дерева, два куска шелка с узором из хвостов феникса и сплетенная из стеблей лотоса циновка.

– И другие получили такие же подарки? – полюбопытствовал Бао-юй, не скрывая своей радости.

– Твоя бабушка получила еще яшмовый жезл «жуи», агатовую подушечку, а отец, мать и тетя – дополнительно по одному жезлу «жуи», – рассказывала Си-жэнь. – Тебе прислали такие же подарки, как Бао-чай. Барышня Линь Дай-юй, вторая барышня Ин-чунь, третья барышня Тань-чунь и четвертая барышня Си-чунь получили веер и четки каждая. Супруга старшего господина – госпожа Ю, супруга второго господина – Фын-цзе получили по два куска тонкого шелка, по два куска атласа и по два мешочка для благовоний и сверх того по две лекарственные палочки.

– Как же так? – недовольно спросил Бао-юй. – Почему сестра Бао-чай получила такие же ценные подарки, как я, а сестрица Дай-юй похуже? Может быть, что-либо перепутали?

– Нет, – ответила Си-жэнь, – как же можно перепутать, если все было подробно расписано? Твои подарки находились у бабушки, и я их оттуда принесла. Бабушка приказала, чтобы ты завтра рано утром пришел поблагодарить.

– Разумеется, – обещал Бао-юй.

После этого он велел позвать Цзы-цзюань и, когда та пришла, приказал ей:

– Отнеси это своей барышне и скажи, что я получил это вчера в подарок и, если ей что-нибудь нравится, пусть оставит себе.

Цзы-цзюань удалилась. Однако вскоре она вернулась с ответом:

– Барышня велела передать, что она тоже вчера получила подарки, поэтому пусть второй господин все оставит себе.

Бао-юй приказал принять у нее все, что она принесла, а сам поспешно умылся и хотел отправиться к матушке Цзя. Но вдруг он увидел в дверях Дай-юй. Бао-юй с улыбкой бросился ей навстречу:

– Почему ты ничего не взяла из того, что я прислал?

Дай-юй давно забыла о том, что накануне сердилась на Бао-юя, однако не могла удержаться:

– Такого счастья я недостойна. Разве я могу сравниться с барышней Бао-чай, которую благодаря ее золоту судьба связала с яшмой? Ведь я всего лишь невежественная, неотесанная девчонка!

Едва она упомянула слова «золото» и «яшма»[114], Бао-юй растерянно произнес:

– Это все болтовня, у меня и в мыслях никогда такого не было! Пусть меня покарает небо и уничтожит земля, и пусть я больше никогда не обрету человеческого облика, если я говорю неправду.

Дай-юй поняла, что он обо всем догадался, поэтому она добавила:

– Глупости! К чему давать клятвы? Разве мне интересны эти россказни о золоте и яшме?

– Мне трудно объяснить тебе свои чувства, но когда-нибудь ты сама поймешь, – сказал ей Бао-юй. – Ведь после бабушки, отца и матери ты мне дороже всего. Клянусь, я ни к кому так не привязан.

– Клясться незачем, – проговорила Дай-юй. – Я и так знаю, что, когда ты видишь меня, ты думаешь только обо мне, а стоит тебе увидеть сестру Бао-чай, сразу обо мне забываешь!

– Тебе только так кажется, – возразил Бао-юй.

– А почему ты обратился ко мне, когда вчера сестра Бао-чай не захотела выгораживать тебя? – спросила Дай-юй. – Что бы ты сделал, если бы на ее месте была я?

В этот момент вошла Бао-чай, и разговор прекратился. Но девушка сделала вид, будто ничего не заметила, и направилась к госпоже Ван. Она посидела там немного и пошла к матушке Цзя. Бао-юй к этому времени тоже был там.

Бао-чай вспомнила, как раньше ее мать рассказывала госпоже Ван, что когда-то один монах подарил ей золотой замок и предсказал, что она выйдет замуж только за обладателя яшмы. Поэтому Бао-чай все время старалась сторониться Бао-юя. Но вследствие того, что подарки, которые вчера прислала Юань-чунь, оказались одинаковыми у нее и у Бао-юя, ей стало еще более неудобно. Хорошо, что Бао-юй, всецело увлеченный Дай-юй, не придал этому никакого значения. Увидев сестру, Бао-юй попросил ее:

– Сестра Бао-чай, дай-ка мне посмотреть твои четки!

Четки висели на левой руке Бао-чай.

Услышав просьбу Бао-юя, она поспешила снять их, но сразу это сделать не смогла, ибо у нее была пухлая рука с лоснящейся кожей. Бао-юй, глядя на ее полные белоснежные руки, невольно дрогнул и подумал:

«Если бы такие руки были у Дай-юй, их можно было бы погладить! Как жаль, что мне не везет!»

Потом он вдруг вспомнил о «золоте и яшме», взглянул на Бао-чай, лицо которой было подобно серебряному диску, а глаза напоминали абрикос, на ее ярко-алые без помады губы и густые стреловидные брови, и она показалась ему более красивой и пленительной, чем Дай-юй. Это повергло Бао-юя в смятение.

Когда Бао-чай сняла с руки четки, он забыл, что хотел посмотреть их, и стоял ошеломленный.

Бао-чай видела, что Бао-юй растерян, и ей стало неловко. Она бросила четки и собралась уйти. Но в этот момент она увидела Дай-юй, которая стояла на пороге и, кусая зубами платочек, пристально смотрела на них.

– Ты же не переносишь ветра, – проговорила Бао-чай. – Почему стоишь на сквозняке?

– Я все время была в доме, – сказала Дай-юй. – Но мне показалось, что в небе кричит дикий гусь, и я вышла поглядеть.

– Где гусь? – недоуменно воскликнула Бао-чай. – Пойду и я погляжу!

– Пока я вышла, гусь улетел, – сказала Дай-юй.

С этими словами она взмахнула платочком и задела Бао-юя по лицу.

– Ай-я, – от неожиданности вскрикнул Бао-юй. – Кто это?

Если вы хотите узнать, что произошло дальше, читатель, прочтите двадцать девятую главу.

Глава двадцать девятая, в которой повествуется о том, как счастливый юноша молился о еще большем счастье и как мнительная девушка пыталась разобраться в охвативших ее чувствах

В тот момент, когда Дай-юй взмахнула платочком и ударила Бао-юя по лицу, тот от неожиданности воскликнул:

– Кто это?

– Это я нечаянно, – ответила Дай-юй, сокрушенно покачав головой, и улыбнулась. – Сестра Бао-чай хотела посмотреть дикого гуся, а я показала, где он летел, и случайно попала тебе по лицу.

Бао-юй потер глаза, хотел что-то сказать, но потом передумал и промолчал.

Вскоре пришла Фын-цзе и сообщила о благодарственных молениях, которые предполагалось провести первого числа в «монастыре Чистейшей пустоты», и пригласила Бао-чай, Бао-юя и Дай-юй поехать смотреть спектакль.

– Нет, я, пожалуй, останусь дома, – сказала Бао-чай. – Сейчас очень жарко, да и все эти пьесы я уже видела.

– Там есть две башни, в них довольно прохладно, – проговорила Фын-цзе. – Если вы поедете, я заранее пошлю людей, чтобы они хорошенько убрали, выгнали оттуда монахов, развесили занавески, и не велю впускать туда никого из посторонних. Я уже об этом разговаривала с госпожой. Если вы не поедете, я поеду одна. Уж очень скучно последние дни! Да и театральные представления, которые устраиваются дома, мне надоели!

– В таком случае и я поеду с тобой, – заявила матушка Цзя.

– Это хорошо, бабушка, но для меня не совсем удобно, – заметила Фын-цзе.

– Ничего, – сказала матушка Цзя, – я расположусь на главной башне, а ты на боковой, так что тебе не придется ради соблюдения приличий стоять возле меня. Согласна?

– Это еще одно доказательство вашей любви ко мне, бабушка! – воскликнула Фын-цзе.

Затем матушка Цзя обратилась к Бао-чай:

– Тебе бы тоже следовало поехать, ведь твоя мать едет. Дома будет скучно и поневоле придется все время спать.

Бао-чай вынуждена была ответить согласием.

Тогда матушка Цзя послала служанок за тетушкой Сюэ, велев им попутно предупредить госпожу Ван, чтобы она взяла с собой девушек. Но госпожа Ван, которая чувствовала себя неважно и ожидала вестей от Юань-чунь, отказалась ехать. Однако, узнав, что сама матушка Цзя собирается ехать, она сказала:

– Там, пожалуй, будет весело. Пусть все, кто желает веселиться, первого числа поедут вместе со старой госпожой.

Едва об этом стало известно в саду, как не столько барышни, сколько их служанки, которым, кстати сказать, не очень часто удавалось бывать за пределами дворца Жунго, загорелись желанием во что бы то ни стало съездить повеселиться, и пустили в ход все средства, чтобы уговорить своих хозяек не отказываться от приглашения. Таким образом, Ли Вань и все девушки, жившие в «саду Роскошных зрелищ», заявили, что едут. Это еще больше обрадовало матушку Цзя, и она распорядилась немедленно послать в монастырь людей, чтобы произвести там тщательную уборку. Но об этом подробно рассказывать незачем.

И вот настало первое число. Множество экипажей, всадников, толпа людей собрались у ворот дворца Жунго.

Дворцовые слуги и управляющие, которым было известно, что эта церемония, совпадающая со счастливым праздником начала лета, устраивается по повелению Гуй-фэй и что матушка Цзя лично отправляется воскуривать благовония, с особой тщательностью отнеслись к приготовлениям и захватили с собой все, что только в подобном случае могло понадобиться.

Вскоре из дому вышла матушка Цзя и села в паланкин, который понесли восемь носильщиков. Ли Вань, Фын-цзе и тетушка Сюэ заняли места в паланкинах, которые несли по четыре человека. Бао-чай и Дай-юй ехали вместе в коляске под бирюзовым зонтом с бахромой, украшенной жемчугом и драгоценными камнями, а Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь – в коляске с красными колесами и пестрым зонтом. Затем следовали служанки матушки Цзя – Юань-ян, Ин-у, Ху-по и Чжэнь-чжу; служанки Дай-юй – Цзы-цзюань, Сюэ-янь и Чунь-сянь; служанки Бао-чай – Ин-эр и Вэн-син; служанки Ин-чунь – Сы-ци и Сю-цзюй; служанки Тань-чунь – Ши-шу и Цуй-мо; служанки Си-чунь – Жу-хуа и Цай-пин; служанки тетушки Сюэ – Тун-си и Тун-гуй, а также Сян-лин со своей служанкой Чжэнь-эр; служанки Ли Вань – Су-юнь и Би-юэ, служанки Фын-цзе – Пин-эр, Фын-эр и Сяо-хун, а также служанки госпожи Ван – Цзинь-чуань и Цай-юнь, которых Фын-цзе взяла с собой. Кормилица с Да-цзе на руках ехала в отдельной коляске. Если сюда прибавить старых мамок и нянек, женщин, обычно сопровождавших хозяев при выездах да служанок для черной работы и разных поручений, то народу получилось довольно много, и экипажи запрудили всю улицу.

По обеим сторонам улицы толпились жители, желавшие поглядеть, как семья Цзя выезжает на молебствие. Женщины из бедных семей стояли в воротах своих домов, оживленно переговаривались между собой, жестикулировали, будто наблюдали пышное и торжественное праздничное шествие.

Вдруг где-то далеко впереди заколыхались флаги, зонты, и вся процессия пришла в движение. Ее открывал юноша, восседавший на белом коне под серебряным седлом, державший в руках поводья с красной бахромой; он ехал шагом впереди паланкина, несомого восемью носильщиками. Окутанная благоуханными куреньями, вся процессия двигалась за ним. И в то же время на улице стояла полная тишина, нарушаемая лишь скрипом колес да стуком конских копыт по мостовой.

Когда весь кортеж добрался до ворот «монастыря Чистейшей пустоты», послышались удары колокола и навстречу в полном облачении, сопровождаемый монахами, вышел настоятель Чжан. Завидев его, Бао-юй сошел с коня.

Паланкин матушки Цзя внесли в ворота монастыря, но, как только она увидела по обе стороны дорожки глиняные статуи богов, сразу приказала остановиться. Тотчас же навстречу выбежал Цзя Чжэнь и другие младшие члены рода. Фын-цзе и Юань-ян, которые приехали раньше, подошли, чтобы помочь матушке Цзя выйти из паланкина.

Но в этот момент произошло замешательство: маленький даосский монашек лет двенадцати-тринадцати, который снимал нагар со свечей, зазевался и не успел убежать, поэтому он решил спрятаться во время суматохи. Однако, когда он бросился бежать, то неожиданно попал прямо в объятия Фын-цзе. Недолго думая, та дала ему такую затрещину, что мальчик полетел кубарем.

– Паршивец! – выругалась Фын-цзе. – Куда тебя несет!

Монашек позабыл о выроненных щипцах и хотел улизнуть. Но в это время неподалеку остановилась коляска, в которой приехала Бао-чай. Сопровождающие ее служанки заметили бедного монашка и закричали:

– Хватайте его! Ловите! Бейте!

Услышав шум, матушка Цзя поспешила осведомиться, что произошло. Цзя Чжэнь бросился разузнавать. Но в это время подошла Фын-цзе и сказала ей:

– Какой-то монашек присматривал за свечами, да не успел вовремя спрятаться и весь этот беспорядок произошел из-за него.

– Скорее приведите сюда этого мальчика, – приказала матушка Цзя, – и смотрите не пугайте его! Ведь в бедных семьях детям не могут дать приличного воспитания, поэтому нечего удивляться, что он оробел при виде такого пышного и шумного зрелища! Разве вам не жалко его? Неужели вы не подумали, что мать этого ребенка будет переживать?

Она сказала Цзя Чжэню, чтобы тот немедленно привел ей монашка. Цзя Чжэнь исполнил ее просьбу. Мальчик, перепуганный, сжимая в руках щипцы, опустился на колени перед матушкой Цзя и поклонился ей до земли. Матушка Цзя велела Цзя Чжэню поднять мальчика, приласкала его и спросила, сколько ему лет. Но мальчик дрожал от страха и не мог вымолвить ни слова.

– Какой он жалкий! – сочувственно произнесла матушка Цзя.

А затем, обратившись к Цзя Чжэню, добавила:

– Уведи его! Дайте ему денег на фрукты, и пусть его никто не обижает!

Цзя Чжэнь почтительно поклонился и увел мальчика.

Между тем матушка Цзя осмотрела монастырь и совершила все положенные церемонии. Слуги, находившиеся за воротами, неожиданно увидели Цзя Чжэня, который вел маленького монашка. Цзя Чжэнь велел им дать мальчику денег и строго-настрого приказал не обижать его. Все беспрекословно повиновались, не осмеливаясь возражать.

Затем Цзя Чжэнь поднялся на крыльцо и, обратившись к слугам, спросил у них, где управляющий.

– Управляющий! Где управляющий? – раздались голоса слуг. И тотчас же, придерживая рукой шляпу, к Цзя Чжэню подбежал Линь Чжи-сяо.

– Сегодня людей слишком много, – сказал ему Цзя Чжэнь, – и хотя здесь довольно просторно, все же получается суматоха. Так что слуг, которые могут понадобиться, оставь на этом дворе, а остальных отошли на другой двор. Кроме того, назначь нескольких человек дежурить у внутренних и у двух боковых ворот на случай, если что-нибудь понадобится передать или принести. Понял? Сюда приехали все наши барышни и женщины, поэтому смотри, чтобы посторонние не шатались.

– Слушаюсь! Понятно! – несколько раз почтительно ответил Линь Чжи-сяо.

– Можешь идти! – сказал ему Цзя Чжэнь и снова спросил у слуг: – Почему не видно Цзя Жуна?

Только он произнес эти слова, как тут же увидел сына, выбежавшего из боковой колокольни.

– Полюбуйтесь-ка! – рассердился Цзя Чжэнь. – Я здесь стою на солнцепеке и мне не жарко, а он, видите ли, поскорее в тень!

Он крикнул слугам, чтобы те плюнули на Цзя Жуна. Зная крутой нрав Цзя Чжэня, слуги не осмелились перечить, и один мальчик-слуга подбежал и плюнул Цзя Жуну в лицо. Так как Цзя Чжэнь все еще продолжал гневаться, слуга закричал Цзя Жуну:

– Ведь сам господин не боится жары! Как это вы осмелились спрятаться в холодок?

Цзя Жун стоял навытяжку, не смея произнести ни слова.

Гнев Цзя Чжэня напугал не только Цзя Юня, Цзя Пина и Цзя Циня, но и Цзя Ляня, Цзя Цяня, Цзя Цюна и других, они тоже встревожились, и один за другим постарались незаметно ускользнуть из тени под монастырской стеной, где только что устроились.

– Ну, чего еще стоишь? – снова обрушился Цзя Чжэнь на сына. – Живо садись на коня и езжай домой за оставшимися там служанками! Старая госпожа со всеми барышнями здесь, пусть и они едут сюда прислуживать!

Цзя Жун бросился со двора, крича на ходу, чтобы подали коня, а сам про себя возмущался:

«Все бродили кто где, никто не знал, что делать, а придрались только ко мне!»

– Что у тебя, руки связаны? – заорал он на слугу. – Коня не можешь как следует подать!

Ехать в город Цзя Жуну не хотелось, и у него даже мелькнула мысль послать вместо себя слугу, но он побаивался, что, если это выяснится, ему несдобровать. Поэтому он вскочил в седло и поскакал.

Между тем Цзя Чжэнь повернулся и собрался войти в помещение, как вдруг заметил стоящего рядом даоса Чжана, который с улыбкой сказал ему:

– Собственно говоря, мне, по моему положению, можно было бы находиться в помещении. Но так как погода жаркая и там расположились барышни, я не посмел самовольно войти и решил попросить ваших указаний, господин! Может быть, госпожа что-нибудь пожелает или захочет пройтись куда-нибудь, так вы уж передайте ей, что я буду ждать здесь.

Когда-то даос Чжан был одним из доверенных лиц Жунго-гуна, однако Цзя Чжэнь знал, что даже покойный император сам называл его «Бессмертным из великого царства грез» и пожаловал ему должность главы «даосского управления». А нынешний государь возвел его в звание «Праведника, достигшего совершенства», за что ваны, гуны и правители отдаленных провинций величали его святым. Поэтому и Цзя Чжэнь относился к даосу с уважением. Кроме того, Чжан часто бывал во дворцах Жунго и Нинго и не раз встречался с матушкой Цзя и с барышнями.

– Ведь здесь все свои, – сказал в ответ ему Цзя Чжэнь. – И вы просите у меня разрешения войти? Попробуйте-ка еще завести подобные речи, я вас хорошенько за бороду оттаскаю! Идемте!

Цзя Чжэнь привел даоса к матушке Цзя и поклонился ей.

– Почтенный наставник Чжан пришел справиться о вашем здоровье, госпожа!

– Пусть подойдет, – ответила матушка Цзя.

Цзя Чжэнь подвел даоса. Чжан хихикнул и произнес:

– О всевидящий Будда! Как рад я видеть вас, госпожа! Вы все здравствуете и наслаждаетесь счастьем? Позвольте мне пожелать счастливой жизни всем вашим барышням! Давно я уже не приходил к вам во дворец справляться о здоровье! Между прочим, вы, госпожа, выглядите лучше, чем раньше!

– А как вы себя чувствуете, святой отец? – с улыбкой осведомилась матушка Цзя.

– Вашими милостями пока здоров, – смиренно ответил даос. – А как чувствуют себя ваши домашние? Меня особенно интересует Бао-юй. Как он поживает? Недавно – двадцать шестого числа – я устраивал здесь торжество по поводу дня рождения великого вана Объявшего небо. Людей в тот день пришло немного, все было чинно и скромно, и я послал приглашение Бао-юю, но мне ответили, что его нет дома.

– В тот день его действительно не было дома, – подтвердила матушка Цзя и, обернувшись, приказала позвать Бао-юя.

Но не успела она это сделать, как вошел Бао-юй, который перед этим выходил по нужде. Он торопливо приблизился к даосу Чжану и спросил, как его здоровье.

Даос Чжан облобызал юношу, тоже осведомился, как он себя чувствует, а затем, обращаясь к матушке Цзя, сказал:

– Младший брат, как я вижу, еще больше поправился!

– Это только кажется, – ответила матушка Цзя. – На самом деле он совсем хил. Да и отец заставляет его заниматься сверх всякой меры, даже до болезни довел!

– Недавно мне пришлось читать написанные младшим братцем стихи, – продолжал даос Чжан, – мне они показались великолепными. Не понимаю, почему его отец жалуется, будто он не желает учиться? Я убежден, что он и так достиг совершенства… Его внешность, манеры, речь напоминают покойного Жунго-гуна.

Глаза даоса увлажнились, матушка Цзя тоже опечалилась и сказала:

– Да! Я вырастила нескольких сыновей и внуков, но ни один из них так не похож на моего покойного мужа, как Бао-юй!

– О том, как выглядел покойный Жунго-гун, молодые господа, конечно, и не представляют, – произнес даос Чжан. – Мне кажется, даже ваши сыновья его плохо помнят!

Даос громко рассмеялся, а затем добавил:

– Недавно мне довелось в одной семье видеть девушку, ей уже пятнадцать лет, и внешностью она красавица. Мне думается, что неплохо бы сосватать ее за Бао-юя. По уму, манерам, да и по богатству лучшей пары и сыскать нельзя. Не знаю только, как вы к этому отнесетесь, почтенная госпожа! Если вы согласитесь, я готов устроить это дело.

– Недавно один монах сказал, что судьба предопределила мальчику жениться, когда он будет постарше, – ответила матушка Цзя. – Подождем, пока он подрастет, а потом поговорим об этом. А пока разузнай хорошенько об этой девушке. Для меня не важно, богата ли она – лишь бы была хороша внешностью. Если она из бедной семьи, мы можем дать денег ее родителям. Ведь труднее всего подыскать невесту, которая была бы и красива, и обладала хорошим характером.

Находившаяся тут же Фын-цзе не утерпела и сказала даосу:

– Отец Чжан, ты до сих пор так и не приготовил талисман с именем для моей дочки, а недавно еще набрался смелости прислать ко мне своих людей просить кусок желтого атласа! Не хотела я давать, но побоялась тебя обидеть!

– Ох-хо-хо! – громко засмеявшись, воскликнул даос Чжан. – Да я совсем ослеп и не заметил, что вы здесь! Все уже давно готово! Еще позавчера я собирался отослать вам талисман, но когда узнал, что госпожа сама приедет сюда, в суматохе совсем об этом позабыл… Талисман лежит перед статуей Будды, я сейчас принесу его.

Он побежал в главный зал храма и сию же минуту вернулся, неся на руках поднос с красным шелковым узелком. Развязав узелок, он вытащил оттуда амулет и передал его кормилице Да-цзе, а сам захотел подержать девочку на руках.

– Ты бы принес амулет в руках – зачем тебе понадобился поднос? – засмеялась Фын-цзе.

– Как же можно? У меня руки грязные, – ответил даос. – На подносе немного чище.

– Когда ты появился с подносом, я испугалась! – воскликнула Фын-цзе. – Мне показалось, что ты не амулет хочешь поднести, а собираешься просить у нас милостыню!

При этих словах все оглушительно расхохотались, и даже Цзя Лянь не мог удержаться от улыбки.

– Ах ты, мартышка! – покачала головой матушка Цзя, обернувшись к Фын-цзе. – Неужели ты не боишься, что попадешь в ад, где болтунам отрезают язык?

– Нас, господ, это не касается, – сказала Фын-цзе. – Но только меня интересует, почему он все время твердит, чтобы я совершала побольше тайных добрых дел? Неужели, если я их не буду творить, моя жизнь сократится?

– Я принес этот поднос для двух целей, – продолжал между тем даос Чжан, – но только не для того, чтобы просить милостыню. Мне хотелось попросить у брата Бао-юя его чудесную яшму, которую желают посмотреть пришедшие из далеких краев мой собрат по вероучению, его ученики и ученики его учеников.

– И сто́ило из-за этого беспокоиться, словно это какое-то важное дело?! – воскликнула матушка Цзя. – Да ты бы просто отвел к ним Бао-юя, и пусть они смотрят его яшму, сколько угодно!

– Вы не понимаете, почтенная госпожа, – возразил даос Чжан. – Правда, мне самому около восьмидесяти лет, но благодаря вашим заботам я здоров, и сделать лишний шаг для меня ничего не стоит. Но зачем утруждать брата Бао-юя? Ведь сегодня слишком жарко, а людей в помещении много, и он не сможет выдержать духоту.

Тогда матушка Цзя приказала Бао-юю снять яшму и положить ее на поднос. Чжан с благоговейным трепетом завернул ее в шелковый платок и вышел, высоко держа перед собой поднос.

Между тем матушка Цзя осмотрела монастырь, а затем поднялась на башню. Здесь Цзя Чжэнь доложил ей:

– Отец Чжан принес яшму.

Вслед за тем даос с подносом в руках подошел к матушке Цзя и с улыбкой сказал:

– Благодаря вашей доброте все получили возможность посмотреть чудесную яшму брата Бао-юя и пожелали выразить вам свое почтение. Однако ни у кого из моих братьев по вероучению не оказалось на сей случай подходящих подарков, и они решили поднести вам в знак уважения ритуальные вещи, с которыми они проповедуют свое учение. Правда, ничего особенно редкого здесь нет, но если вы не возражаете, пусть брат Бао-юй выберет себе то, что ему нравится, а остальное, если ему будет угодно, может раздать людям.

Матушка Цзя поглядела на поднос. На нем грудой лежали золотые украшения в форме полудиска, яшмовые украшения в форме полукольца, жезлы «жуи», пластинки с пожеланием благополучия, и все это было инкрустировано драгоценными каменьями, с тонкой чеканкой, и отполировано до блеска. Всего на подносе лежало около сорока или пятидесяти предметов.

– Ты безобразничаешь! – упрекнула даоса матушка Цзя. – Откуда у монахов могут быть такие дорогие вещи? Зачем обманываешь? Таких подарков я никак принять не могу!

– Ведь они решили выразить вам свое уважение, – смиренно произнес даос Чжан. – Как я мог им помешать? Если вы не согласитесь принять этот подарок, почтенная госпожа, меня сочтут человеком, недостойным считаться членом братства даосов.

Матушка Цзя уступила и распорядилась принять подарки.

– Конечно, бабушка, отказываться нельзя, если отец Чжан так просит, – сказал Бао-юй, обращаясь к матушке Цзя. – Однако мне эти вещи ни к чему, и лучше всего было бы приказать слугам, чтобы они раздали их бедным.

– Это, пожалуй, будет правильнее всего, – согласилась матушка Цзя.

Но тут даос Чжан поспешно запротестовал:

– Хотя особенно дорогих вещей здесь нет и хотя брат Бао-юй желает совершить доброе дело, все же так поступать не следует. Ведь это ритуальные предметы, и бедным они ни к чему. Да и кто знает, в чьи руки они попадут! Может быть, их осквернят? Если уж вы хотите непременно раздать милостыню, почему не раздать деньги?

– Хорошо, – уступил Бао-юй, – вечером я сам раздам бедным деньги.

С этими словами он подозвал слуг и распорядился убрать принесенные подарки. Затем даос Чжан вышел.

Между тем матушка Цзя и все остальные поднялись на главную башню и расположились там, а Фын-цзе удалилась на восточную башню, предоставленную в ее распоряжение. Служанки, которые должны были находиться поблизости на случай, если их позовут, заняли места на западной башне.

Через некоторое время Цзя Чжэнь поднялся на башню, где находилась матушка Цзя, и сказал ей:

– Мы только что тянули жребий, и было решено, что спектакль начнется с пьесы «Белая змейка».

– Это о чем? – поинтересовалась матушка Цзя.

– О том, как основатель династии Хань – Гао-цзу – отрубил голову Белой змее и воссел на трон, – ответил Цзя Чжэнь. – После этого будут представлены акты из пьесы «Полная кровать бамбуковых табличек».

Матушка Цзя удовлетворенно кивнула головой:

– Вторая пьеса тоже подойдет, как и первая. Раз выпала по жребию, пусть так и будет.

Затем она спросила, какая третья пьеса.

– Третьей будет пьеса «Правитель Нанькэ», – ответил Цзя Чжэнь.

Матушка Цзя промолчала. Тогда Цзя Чжэнь спустился вниз и распорядился, чтобы приготовили все необходимое для приношений духам и совершили положенные церемонии. После этого начался спектакль. Но об этом мы рассказывать не будем.

Бао-юй, все время находившийся возле матушки Цзя, приказал подать принесенный даосом поднос, надел на шею свою яшму, а затем от нечего делать принялся перебирать лежавшие на подносе вещи и показывать их матушке Цзя.

Неожиданно матушка Цзя заметила среди вещей отлитого из червонного золота цилиня с головой, украшенной перьями зимородка, и, взяв его из рук Бао-юя, с улыбкой сказала:

– Точно такую же вещь я как будто видела у кого-то из детей!

– Правильно, – поспешила ответить Бао-чай, – такой цилинь есть у Сян-юнь, но только он немного поменьше.

– Так, оказывается, это у Сян-юнь! – воскликнула матушка Цзя.

– Как так? – удивился Бао-юй. – Ведь Сян-юнь постоянно бывает у нас, почему же я никогда не видел у нее ничего подобного?

– Сестра Бао-чай очень внимательна, и она заметила, – сказала с улыбкой Тань-чунь, – а ты ненаблюдателен.

– Особым вниманием сестра Бао-чай не отличается, – с усмешкой заметила Дай-юй, – но что касается того, кто что носит, тут она замечает все до мелочей, и нам до нее далеко!

Бао-чай отвернулась с равнодушным видом, будто не слышала слов Дай-юй.

Бао-юй, узнав, что у Сян-юнь тоже есть подобная вещь, осмотрелся вокруг и украдкой сунул цилиня себе за пазуху. Однако в тот же момент он спохватился, что другие могут подумать, будто он оставляет эту вещь только потому, что у Сян-юнь есть такая же, и поэтому, продолжая держать руку за пазухой, он стал оглядываться. Никто не обращал на него внимания. Только от Дай-юй не ускользнули его движения, и она едва заметно кивнула, как бы поощряя его.

Бао-юй почувствовал себя неудобно, незаметно вынул из-за пазухи цилиня и, глядя на Дай-юй, сказал:

– Эта вещица очень забавная; если хочешь, я подарю ее тебе. Как только вернемся домой, повесим ее на шнурок, и ты будешь носить!

– Тоже вздумал удивить! – пренебрежительно ответила Дай-юй.

– Ну, если тебя такая вещь не удивляет, я возьму ее себе! – проговорил Бао-юй.

Он снова торопливо сунул цилиня за пазуху и в этот момент увидел в дверях супругу Цзя Чжэня госпожу Ю и вторую жену Цзя Жуна госпожу Ху, которые, едва приехав, сразу пришли поклониться матушке Цзя.

– А вы зачем здесь? – удивилась матушка Цзя. – Ведь я сюда только потому поехала, что мне нечего было делать!

Но едва она успела произнести эти слова, как на пороге появился слуга и доложил:

– Приехал человек из дома военачальника Фын Цзы-ина…

А все это произошло потому, что в доме Фын Цзы-ина узнали, что семья Цзя устраивает молебствия в монастыре, и сочли необходимым послать в подарок благовония, чай, свиней, баранов и редкие яства.

Как только Фын-цзе узнала, что прислали подарки, она поспешила к матушке Цзя и с улыбкой сказала:

– Вот здорово! А я-то совсем не подумала об этом! Мы выехали сюда от нечего делать, а люди решили, что мы в самом деле устраиваем большие жертвоприношения! Даже подарки нам прислали! И это все вы, бабушка, затеяли! Теперь готовьте ответные подарки!

В этот момент две служанки из дома Фын Цзы-ина поднялись на башню и вручили подарки матушке Цзя. Не успели они удалиться, как появились слуги сановника Чжао. Одним словом, услышав, что матушка Цзя решила устроить моление в храме, все родственники, близкие и дальние, друзья и знакомые поспешили поднести ей подарки.

– Ведь мы только решили развлечься, – сокрушенно вздыхала матушка Цзя. – А всех побеспокоили!

И хотя остаток дня она провела в монастыре, но, вернувшись домой, заявила, что больше сюда не поедет.

– «Взялся за гуж, не говори, что не дюж», – сказала ей Фын-цзе. – Если мы побеспокоили людей, по крайней мере повеселимся как следует!

Надо сказать, что Бао-юй был очень недоволен тем, что даос Чжан завел с матушкой Цзя разговор о его женитьбе, и поэтому, возвратившись домой, во всеуслышание заявил:

– Не хочу я больше видеть этого даоса!

Никто не понимал, в чем кроется причина его недовольства. Вдобавок Дай-юй, возвратившись из монастыря, почувствовала себя плохо, и матушка Цзя на следующий день решительно заявила, что больше не поедет в монастырь развлекаться. Тогда Фын-цзе собралась и уехала одна. Но об этом мы умолчим.

Между тем, когда Дай-юй заболела, Бао-юй лишился покоя, потерял аппетит, то и дело прибегал к ней справляться о самочувствии и все время трепетал от страха, как бы с ней не случилось несчастье.

Как-то Дай-юй сказала ему:

– Лучше б ты поехал смотреть спектакль! Что тебе делать дома?

Однако Бао-юй, все еще возмущенный тем, что даос Чжан посмел заговорить о его женитьбе, ни за что не хотел ехать в монастырь, и, услышав слова Дай-юй, с горечью подумал:

«Можно простить тех, кто не понимает, что творится у меня на душе, но зачем она насмехается надо мной?»

Он еще больше расстроился. Если бы перед ним была не Дай-юй, он, конечно, дал бы волю своему раздражению, но тут он потупил голову и лишь проговорил:

– Как я жалею, что когда-то узнал тебя! Но ладно, теперь все равно ничего не поделаешь!

– Значит, ты жалеешь, что узнал меня? – с холодной усмешкой произнесла Дай-юй. – Конечно, я понимаю, что мне не хватает многого, чтобы быть достойной тебя!

Услышав это, Бао-юй наклонился к ней и, глядя ей прямо в лицо, спросил:

– Не означают ли твои слова, что ты со спокойной душой призываешь проклятье на мою голову?

Дай-юй сначала не поняла, что он этим хочет сказать.

– Разве я тебе вчера не дал клятву именно в связи с этим? – продолжал Бао-юй. – Зачем ты сейчас снова завела об этом речь? Даже если меня постигнет несчастье, какая тебе от этого польза?

Только теперь Дай-юй вспомнила о разговоре, который произошел между ними вчера, и стала раскаиваться в том, что допустила оплошность. Она рассердилась на самое себя, и вместе с тем ей стало стыдно, – она заплакала.

– Пусть уничтожит меня Небо и покарает Земля, если я желаю тебе какого-нибудь несчастья! – сквозь слезы произнесла она. – Зачем мне это? Я понимаю, ты пришел сорвать свой гнев на мне потому, что вчера даос Чжан заговорил о сватовстве, которое может помешать твоей женитьбе, предопределенной самим Небом!

Надо сказать, что Бао-юй от природы был наделен низменными чувствами. Так как он рос вместе с Дай-юй, они научились угадывать чувства и мысли друг друга; а сейчас, когда он подрос и начитался простонародных книг и жизнеописаний и стал кое-что понимать в отношениях между мужчиной и женщиной, да все время жил в обществе девушек, ему казалось, что ни одна из обитательниц женских покоев, которых ему приходилось видеть дома или у родственников, не может сравниться с Дай-юй, поэтому он полюбил ее. Но так как ему было неудобно прямо открыть чувства, обуревавшие его, он всегда прибегал к окольным путям – либо бурно радовался, либо гневался, – чтобы испытать отношение к нему со стороны Дай-юй.

Дай-юй в свою очередь обладала некоторыми странностями: и никогда не упускала случая, чтобы с помощью насмешек или притворства испытать чувства Бао-юя.

Таким образом, оба они пытались обманывать друг друга, скрывая свои истинные мысли и чувства, лгали друг другу, но ложь, сталкиваясь с ложью, порождала истину. Между Бао-юем и Дай-юй вследствие этого возникали споры даже по самым мелочам.

И вот сейчас Бао-юй подумал:

«Другие не понимают моего душевного состояния, но неужели ты не можешь понять, что все мои мысли устремлены к тебе? Ты не только не хочешь утешить меня, но еще и огорчаешь своими насмешками. Выходит, моя любовь к тебе безответна и ты вообще не желаешь думать обо мне!»

Именно такие чувства обуревали Бао-юя, но он не мог о них сказать открыто.

В это же время Дай-юй думала:

«Я знаю, что ты мечтаешь обо мне, и хотя вокруг болтают, что золото и яшма предназначены друг для друга судьбой, ты не придаешь значения этим пустым разговорам. Даже если я сама заговорю о золоте и яшме, ты делаешь вид, будто ничего не слышишь, и из этого я заключаю, что я тебе дорога и все твои чувства устремлены только ко мне. Но почему ты сердишься, как только я о них упомяну? Не иначе как потому, что ты все время сам думаешь об этом, и стоит мне об этом упомянуть, как ты, зная, что я очень подозрительна, начинаешь гневаться, чтобы как-нибудь обмануть и успокоить меня!»

Бао-юю, глядя на нее, хотелось сказать:

«Что будет со мной, мне безразлично, я в любую минуту с радостью готов принять даже смерть, лишь бы ты удовлетворила мое желание. Понимаешь ли ты это, мне все равно, но ты должна подчиниться моему желанию, а это будет значить, что ты желаешь сблизиться со мной, а не отдалиться от меня».

И как бы в ответ на это Дай-юй думала:

«Заботься только о себе, мне будет хорошо уже от одного сознания, что хорошо тебе, а если ты будешь забывать о себе и все время вертеться возле меня, ты этим не заставишь меня быть ближе к тебе, а наоборот, посеешь между нами рознь».

Дорогой читатель, может быть, ты скажешь, что у обоих молодых людей были одни и те же чувства? Хотя это и так, взгляды их расходились, и поэтому их стремление сблизиться порождало мысль о том, что они отчуждаются друг от друга.

Однако сокровенные чувства, постоянно волновавшие Бао-юя и Дай-юй, описать очень трудно, поэтому лучше расскажем лишь о их внешнем проявлении.

Когда Бао-юй услышал слова Дай-юй о его «женитьбе, предопределенной самим Небом», он перестал владеть собой; не говоря ни слова, сорвал висевшую у него на шее яшму и, с ожесточением швырнув ее на землю, закричал:

– Дрянь! Разобью тебя вдребезги, и делу конец!

Но яшма обладала необычайной прочностью и даже после такого сильного броска осталась совершенно невредимой. Бао-юй заметался по комнате в поисках какого-нибудь тяжелого предмета, чтобы разбить яшму.

– Зачем ты хочешь разбить эту безгласную вещь? – сквозь слезы спросила его Дай-юй. – Лучше убей меня!

Они так расшумелись, что прибежали Цзы-цзюань и Сюэ-янь и стали уговаривать их успокоиться. Видя, с каким остервенением Бао-юй колотит свою яшму, девушки бросились отнимать ее. Но с Бао-юем ничего невозможно было поделать, и, когда скандал принял угрожающие размеры, служанки вынуждены были бежать за Си-жэнь. Та тотчас явилась, и всеобщими усилиями яшма была отнята у Бао-юя.

– Я хочу разбить свою вещь, какое вам дело! – кричал Бао-юй. Лицо его пожелтело от злобы, глаза выкатились, брови поднялись. Никогда еще Си-жэнь не видела его в состоянии такого гнева. Она спокойно взяла его за руку и с улыбкой сказала:

– Если ты поссорился с сестрицей, яшма здесь ни при чем. Зачем же бить ее? Ты подумал о том, каково будет твоей сестрице, если ты разобьешь яшму?

Дай-юй, которая все время плакала, вдруг почувствовала, что слова Си-жэнь проникают в самые сокровенные тайники ее сердца, и ей показалось, что эта девушка куда сердечнее Бао-юя… От этой мысли она так разволновалась, что ей сделалось дурно; недавно она приняла прохладительный отвар из грибов «сянжу», и теперь ее стошнило. Цзы-цзюань поспешно подставила платок, и он в одно мгновение сделался мокрым. Сюэ-янь бросилась хлопать Дай-юй по спине.

– Хотя вы сердитесь, барышня, но нужно заботиться и о своем здоровье, – упрекнула ее Цзы-цзюань. – Ведь вы приняли лекарство и, выходит, напрасно. Каково будет второму господину Бао-юю, если вы снова заболеете?

Слова Цзы-цзюань глубоко запали в душу Бао-юя, и он подумал, что Дай-юй не стоит Цзы-цзюань. Но в этот момент он взглянул на Дай-юй: лицо ее покраснело, на лбу выступил пот, по щекам ручьями текли слезы, и вся она судорожно вздрагивала от рыданий. Тогда Бао-юй стал раскаиваться, что зашел слишком далеко в этой ссоре.

«Она сейчас в таком состоянии, – подумал он, – а я не могу принять все ее страдания на себя!»

Из глаз его невольно покатились слезы. У доброй Си-жэнь, которая видела, что оба они плачут, тоже стало тяжело на душе. Держа за руку Бао-юя, она чувствовала, что рука его холодна как лед. Ей хотелось утешить юношу, уговорить его не плакать, но она опасалась еще больше расстроить его, ибо, возможно, в душе Бао-юя таилась какая-нибудь скрытая обида; вместе с тем она боялась проявить жестокость и по отношению к Дай-юй. Оказавшись в затруднительном положении, Си-жэнь, как все женщины, обладающие чувствительной натурой, тоже расплакалась.

Цзы-цзюань убрала платок и стала осторожно обмахивать Дай-юй веером. Когда она увидела, что все проливают слезы, ей тоже сделалось грустно, она вытащила носовой платочек и принялась утирать глаза. Таким образом, теперь плакали все четверо.

Си-жэнь первая овладела собой, улыбнулась и сказала Бао-юю:

– Ты, конечно, можешь пренебрегать своей яшмой, но вспомни о том, кто тебе сделал шнурок с бахромой, на котором она подвязана, и ты поймешь, что не должен ссориться с барышней Линь Дай-юй.

Как только это услышала Дай-юй, она схватила попавшиеся под руку ножницы, несмотря на слабость, поднялась на постели и стала разрезать шнурок. Си-жэнь и Цзы-цзюань хотели ей помешать, но, увы, было поздно – шнурок оказался разрезанным на несколько кусков.

– Напрасно я тратила силы, – сквозь слезы произнесла она, – он все равно не дорожит шнурком. Пусть теперь для него другие сделают получше.

– Зачем вы разрезали его? – вскричала Си-жэнь, беря у нее из рук яшму. – Во всем виновата я – не нужно было болтать лишнего.

– Можешь резать! – произнес Бао-юй, обращаясь к Дай-юй. – Меня это мало трогает, потому что яшму я все равно носить не буду!

Когда произошел скандал и старухи-служанки увидели плачущую Дай-юй и расходившегося Бао-юя, который пытался разбить свою яшму, они переполошились. Боясь, как бы это не привело к серьезным последствиям, они бросились докладывать обо всем матушке Цзя и госпоже Ван, чтобы не оказаться потом виноватыми. Взволнованный вид старух и торопливость, с которой они прибежали, встревожили матушку Цзя и госпожу Ван, и они, не зная, из-за чего все это произошло, сами поспешили в сад. При их появлении Си-жэнь бросила полный укора взгляд на Цзы-цзюань, как бы желая сказать:

«И зачем тебе понадобилось тревожить бабушку и мать!»

Цзы-цзюань думала, что все это сделала Си-жэнь, и мысленно возмущалась ее поступком.

Войдя в комнату, матушка Цзя и госпожа Ван увидели Бао-юя и Дай-юй, которые насупившись сидели в разных углах и молчали. Матушка Цзя и госпожа Ван спросили, что случилось, но, так как никто не мог толком ответить, они всю вину взвалили на Си-жэнь и Цзы-цзюань.

– Совсем разленились, не хотите как следует прислуживать! Такой скандал поднялся, а вы стоите, будто вас это не касается! Почему вы их не разняли?

Они стали бранить служанок, а те только молча слушали. Затем матушка Цзя увела Бао-юя к себе и все успокоилось.

Прошел еще день. Наконец наступило третье число – день рождения Сюэ Паня. По этому поводу в его доме состоялся большой пир, а также театральное представление, и все члены семьи Цзя отправились туда.

Бао-юй, который еще не виделся с Дай-юй после их последней размолвки, находился в подавленном состоянии, очень раскаивался в совершенном и не имел ни малейшего желания смотреть спектакль. Поэтому, сославшись на недомогание, он предпочел остаться дома.

Что касается Дай-юй, то ее недавняя болезнь, вызванная длительным пребыванием на жаре, уже почти прошла и она свободно могла бы пойти смотреть спектакль, но, узнав, что Бао-юй остается дома, она подумала:

«Ведь он большой любитель вина и спектаклей – и вдруг отказался идти! Конечно, это потому, что он позавчера рассердился! А может быть, когда он прослышал, что я не пожелала туда идти, у него тоже пропал интерес к развлечениям. Не следовало мне резать шнурок с бахромой от его яшмы. Если он не захочет носить свою яшму, придется мне самой надеть ее ему на шею. Уж тогда он не посмеет снять!»

Таким образом, Дай-юй тоже раскаивалась в том, что понапрасну обидела Бао-юя.

Матушка Цзя замечала, что они все еще сердятся друг на друга, и поэтому решила взять их обоих с собой в гости, надеясь, что, как только они встретятся, все сразу уладится. Но совершенно неожиданно для нее и Бао-юй, и Дай-юй решительно отказались идти.

По поводу этого матушка Цзя с недовольством говорила:

– Видимо, в наказание за грехи, совершенные в прежней жизни, мне приходится все время беспокоиться об этих двух несмышленышах. Верно гласит пословица: «Судьба всегда сводит людей, которые враждуют друг с другом!» Когда закроются мои глаза и навеки оборвется дыхание, пусть они ссорятся сколько угодно – все равно я ничего не увижу и душе моей не придется за них беспокоиться. Как досадно, что до сих пор смерть моя не приходит!

Слова эти случайно дошли до ушей Бао-юя и Дай-юй. Прежде им никогда не приходилось слышать, что «судьба всегда сводит людей, которые враждуют друг с другом», и сейчас они погрузились в глубокое размышление, стараясь понять заключенный в этих словах смысл, и невольно на глаза их навернулись слезы.

Но они так и не виделись друг с другом: Дай-юй в «павильоне реки Сяосян» плакала, обратив лицо к ветру, а Бао-юй во «дворе Наслаждения розами» вздыхал, глядя на луну. Недаром говорится, что «люди могут находиться в разных местах, но в душе их живет одно и то же чувство».

Пытаясь как-нибудь успокоить Бао-юя, Си-жэнь говорила ему:

– Во всяком случае, если кто виноват в этой ссоре, так только ты. Прежде стоило тебе услышать, что кто-либо из слуг не ладит со своей сестрой или муж ругает жену, ты обзывал таких мужчин дураками, говорил, что у них нет никакого сочувствия к женщине. Почему же ты сам стал таким? Завтра пятое число, кончается праздник, и если вы будете дуться друг на друга, бабушка еще больше рассердится и никому из нас не будет покоя. Послушайся меня: смири свой гнев, попроси у сестрицы прощения, и все уладится. Разве так не будет лучше для самого тебя?

Бао-юй колебался – последовать ли ее совету.

Если вы хотите узнать, что произошло в дальнейшем, прочтите следующую главу.

Глава тридцатая, повествующая о том, как Бао-чай воспользовалась исчезновением веера, чтобы сделать два колких замечания, и как погруженная в свои мечты Чунь-лин чертила на песке иероглиф «роза»

Следует сказать, что Линь Дай-юй после ссоры с Бао-юем почувствовала раскаяние, но она никак не могла найти повода для примирения и поэтому весь день оставалась печальной, словно что-то потеряла.

Цзы-цзюань прекрасно понимала ее состояние и мягко упрекала:

– Вы вели себя с Бао-юем немного легкомысленно, барышня. Это можно было бы простить тому, кто не знает его характера. Неужели вы не помните, что он уже несколько раз скандалил из-за этой яшмы?

– Тьфу! – разозлилась Дай-юй. – Тебя, наверное, кто-то подослал отчитывать меня! В чем же мое легкомыслие?

– Почему вы ни с того ни с сего изрезали шнурок с бахромой? – продолжала Цзы-цзюань. – Разве это не доказывает, что Бао-юй виноват лишь частично, а вы почти полностью? Он всегда прекрасно к вам относится, и все ссоры и размолвки происходят лишь потому, что вы всякий раз капризничаете и стремитесь неправильно истолковать любое его слово.

Дай-юй хотела было возразить, но в этот момент раздался стук в ворота. Цзы-цзюань прислушалась и с улыбкой сказала:

– Так может стучать только Бао-юй. Несомненно, это он пришел просить прощения.

– Не открывай! – крикнула Дай-юй.

– Вот и опять вы, барышня, не правы, – заметила Цзы-цзюань. – День сегодня жаркий, солнце так и припекает, и ему может стать дурно. Неужели вы допустите?

С этими словами она вышла из дома и отперла ворота. Это действительно оказался Бао-юй. Приглашая его войти, Цзы-цзюань говорила:

– А я-то была уверена, что вы больше никогда не приблизитесь к нашему дому! Кто бы мог подумать, что вы явитесь так неожиданно!

– Вы всегда способны из пустяка делать целое событие! – улыбнулся Бао-юй. – Почему это я вдруг без всякой причины перестану приходить? Даже если я умру, моя душа по сто раз в день будет являться сюда! Как сестрица, поправилась?

– Телом поправилась, а душой нет, – ответила Цзы-цзюань. – Все еще сердится.

– Понимаю, – кивнул Бао-юй. – И зачем только ей сердиться!

Он вошел в комнату. Дай-юй лежала на кровати и плакала.

Надо сказать, что всего лишь мгновение назад Дай-юй не думала плакать, но при появлении Бао-юя у нее вдруг снова стало тяжело на душе, и она не заметила, как из глаз ее полились слезы.

– Как ты себя чувствуешь, сестрица? Выздоровела? – с улыбкой спросил Бао-юй, приблизившись к кровати.

Дай-юй стала утирать слезы. Бао-юй осторожно присел на краешек кровати:

– Я знаю, что ты на меня сердишься, но я все же пришел к тебе, чтобы не давать никому повода думать, будто мы поссорились. Ведь если б они пришли нас мирить, разве им не показалось бы, что мы ведем себя как совершенно чужие, посторонние друг другу люди? Если хочешь, лучше бей, ругай меня, делай со мной что угодно, но только не будь ко мне равнодушной!

За этой тирадой последовали возгласы: «милая сестрица», «дорогая сестрица».

Сначала Дай-юй решила не обращать на Бао-юя внимания и ничего не отвечать ему, но, когда она услышала слова «не давать никому повода думать, будто мы поссорились» и «ведем себя как совершенно чужие, посторонние друг другу люди», она вдруг почувствовала, что она для Бао-юя дороже всех девушек на свете, и снова заплакала.

– Не нужно утешать меня! Больше я не посмею дружить с вами, второй господин, – промолвила она. – Можете считать, что я уехала отсюда!

– Куда же ты можешь уехать? – с улыбкой спросил Бао-юй.

– Домой.

– И я с тобой, – заявил Бао-юй.

– А если я умру?

– Тогда я стану монахом.

При этих словах Дай-юй опустила голову и произнесла:

– А я-то думала, что ты скажешь, будто тоже захочешь умереть! Ну зачем ты болтаешь глупости? Ведь у вас в семье много сестер: и старших, и младших. Сколько же жизней тебе нужно иметь, чтобы становиться монахом после смерти каждой из них? Нет, я всем расскажу, что ты говоришь.

Бао-юй понял, что сказал лишнее, но раскаиваться было поздно. Он покраснел от смущения и опустил голову. Хорошо, что в комнате никого не было и никто не слышал их разговора!

Возмущенная Дай-юй бросила взгляд на Бао-юя. Больше она ничего не могла произнести. Потом, заметив, что Бао-юй весь побагровел, она с силой ткнула пальцем ему в лоб и с укоризной сказала:

– Эх ты! Такой…

Но тут же снова вздохнула и принялась утирать платком слезы.

Когда Бао-юй шел сюда, душа его была переполнена чувствами, которые он хотел открыть Дай-юй, но сейчас он сказал не то, что следовало, и очень об этом сожалел. А когда Дай-юй ткнула его пальцем в лоб, вздохнула и заплакала, он тоже расстроился и сам невольно заплакал. Ему захотелось вытереть слезы, но оказалось, что он забыл захватить с собой платок, и ему пришлось утираться рукавом.

Дай-юй, хотя и плакала, но все же одним глазком искоса следила за Бао-юем; заметив, что он вытирает слезы рукавом своей новенькой рубашки из светло-коричневого тонкого шелка, она, прижимая рукой платочек к глазам, другой рукой схватила лежавшую на подушке шелковую косынку и бросила на грудь Бао-юю. Затем снова закрыла лицо и принялась всхлипывать.

Бао-юй быстро подхватил косынку, вытер слезы и, придвинувшись поближе к Дай-юй, взял ее за руку:

– Не плачь, твои слезы разрывают мое сердце! Лучше вставай и пойдем к бабушке!

– Не хочу я больше с тобой водиться! – воскликнула Дай-юй, отталкивая его руку. – Ты уже взрослый, а все такой же бесстыжий, даже правил приличия не знаешь!

Не успела она это произнести, как раздался возглас:

– Вот и хорошо!

Вздрогнув от неожиданности, Бао-юй и Дай-юй быстро обернулись и увидели Фын-цзе, которая, входя в комнату, говорила:

– Бабушка страшно расстроена и жалуется на свою судьбу! Она велела мне узнать, не помирились ли вы. Я пыталась уверить ее, что это ни к чему, так как не пройдет и трех дней, как вы помиритесь. Но старая госпожа обругала меня и сказала, что я лентяйка. Тогда пришлось пойти. В самом деле получилось так, как я предсказывала. Ведь причин для ссор у вас нет, три дня вы живете дружно, а потом два дня дуетесь друг на друга. Право же, чем взрослее вы становитесь, тем больше впадаете в детство. Почему вы вчера смотрели друг на друга, как дерущиеся петухи, а сегодня снова держитесь за руки и плачете? Ну-ка пошли к бабушке, пусть она успокоится!

С этими словами она схватила Дай-юй за руку и потащила к выходу. Дай-юй на ходу повернула голову и стала звать служанок, но ни одной поблизости не оказалось.

– Зачем они тебе? – спросила ее Фын-цзе. – Я сама о тебе позабочусь.

Они продолжали путь, а Бао-юй плелся следом. Вскоре они вышли из сада и добрались до дома матушки Цзя. Фын-цзе вошла в комнату и, обращаясь к матушке Цзя, промолвила:

– Я же говорила, что о них незачем беспокоиться – сами помирятся. Но вы непременно захотели, чтобы я пошла их мирить. Когда я вошла к ним, вижу, они уже просят друг у друга прощения и держатся за руки, да так крепко, что не разнимешь. Оторвать их друг от друга было так же трудно, как вырвать голубя из когтей ястреба. Мне даже не пришлось уговаривать их помириться.

При этих словах все присутствующие рассмеялись. Среди них находилась и Бао-чай. Дай-юй, не глядя ни на кого и не произнося ни слова, заняла место рядом с матушкой Цзя.

Бао-юй, не зная, что сказать, обратился к Бао-чай:

– В торжественный для твоего старшего брата день я, как назло, заболел и не только не послал ему подарки, но даже не пришел поздравить. Старший брат, видимо, не знает, что я был болен, и может подумать, что я нарочно отказался прийти. Попрошу тебя, сестра, замолви перед ним за меня словечко!

– Это лишнее, – возразила Бао-чай. – Даже если бы ты просто не хотел пойти, я не посмела бы тебе напомнить. А что же я могу сказать теперь, когда ты болен! Ведь вы братья, всегда находитесь вместе, и если будете относиться друг к другу с недоверием, это не вызовет ничего, кроме отчуждения.

– Раз ты меня поняла, сестра, значит все в порядке, – сказал Бао-юй, а затем спросил: – Почему ты не пошла смотреть спектакль?

– Боюсь жары, – ответила Бао-чай, – просмотреть два акта и уйти нельзя, так как неудобно перед гостями. Вот и пришлось сослаться на нездоровье, чтобы не ходить.

От этих слов на лице Бао-юя отразилось смущение, но все же он не растерялся и насмешливо заметил:

– Неудивительно, сестра, что тебя сравнивают с Ян Гуй-фэй. Только мне кажется, ты немного полнее ее…

Бао-чай вспыхнула, хотела разразиться гневом, но тут же спохватилась, что это было бы неудобно, и поэтому, овладев собой, с холодной усмешкой произнесла:

– Может быть, я похожа на Ян Гуй-фэй, но, увы, у меня нет брата, которого можно было бы сравнить с Ян Го-чжуном.

Разговор этот был прерван появлением служанки Цзин-эр, которая нигде не могла найти своего веера и решила спросить о нем Бао-чай.

– Это, конечно, барышня Бао-чай спрятала мой веер! – высказала предположение она. – Добрая барышня, отдайте его мне!

– Поосторожней! – прикрикнула на нее Бао-чай. – Когда ты видела, чтобы я над кем-нибудь шутила? Лучше пойди и спроси у девчонок, которые всегда балуются и хихикают с тобой!

Смущенная Цзин-эр убежала.

Бао-юй, который снова сказал не то, что следовало, да еще при людях, почувствовал себя еще более неудобно, чем во время примирения с Дай-юй. Желая скрыть смущение, он отвернулся и принялся болтать с сестрами.

Когда Бао-юй насмехался над Бао-чай, Дай-юй чувствовала удовлетворение и сама хотела вставить несколько язвительных замечаний, чтобы немного посмеяться, но неожиданный приход Цзин-эр и резкость, с которой ответила служанке Бао-чай, заставили ее изменить намерение, и она лишь спросила:

– Сестра Бао-чай, скажи мне, какой акт ты посмотрела?

Однако Бао-чай заметила удовлетворение на лице Дай-юй и поняла, что та испытывает удовольствие оттого, что Бао-юй над нею насмехается, поэтому, едва она услышала вопрос Дай-юй, как с улыбкой сказала:

– Я посмотрела акт о том, как Ли Куй обругал Сун Цзяна, а потом просил у него прощения.

– Ведь тебе, сестра, известны все древние и современные пьесы, – заметил Бао-юй. – Как же могло случиться, что ты не запомнила названия этого акта, а даешь его описательно? Ведь акт этот называется «Просить наказания во искупление своей вины»!

– Значит, «Просить наказания во искупление своей вины»? – насмешливо воскликнула Бао-чай. – Ах да, ведь вы изучаете древность, поэтому вам и известно, как «Просить наказания во искупление своей вины», а я даже не знаю, что это значит!

Бао-юй и Дай-юй густо покраснели, и вместе с тем им стало больно друг за друга.

Фын-цзе, ничего не понявшая из этих пререканий, заметила лишь выражение лиц всех троих и с улыбкой спросила:

– Кто же в такой жаркий день ест неспелый имбирь?

Ее тоже никто не понял, и все только удивились:

– Неспелый имбирь? Никто не ел…

– Тогда почему на ваших лицах такое выражение, будто вам в рот попало что-то горькое? – спросила Фын-цзе, проведя рукой по щеке.

Бао-юй и Дай-юй еще более смутились. Бао-чай хотела что-то добавить, но заметила, что Бао-юй совершенно растерялся. Ей тоже стало неудобно, она проглотила готовую сорваться с языка фразу и только улыбнулась. Все остальные машинально заулыбались вслед за нею.

Вскоре Бао-чай и Фын-цзе ушли, и Дай-юй сказала Бао-юю:

– Вот ты и натолкнулся на человека, который умеет говорить похлеще меня! Убедился ты теперь, что на свете не все так простодушны, как я, которая всегда старается угодить другим и говорит только то, что может понравиться?

Проницательность Бао-чай и без того повергла Бао-юя в полное смятение, а вопрос Дай-юй совершенно его расстроил. Он хотел ответить ей, но, опасаясь, что она опять обидится, сдержался, молча встал и вышел.

Стояла сильная жара, завтрак давно кончился, хозяева и утомленные слуги разбрелись отдыхать. Бао-юй, заложив руки за спину, слонялся без цели, и всюду его встречала мертвая тишина.

Бао-юй зашагал в западном направлении, миновал проходной зал и очутился у ворот двора Фын-цзе. Подойдя к воротам, которые оказались запертыми, он вдруг вспомнил, что в жаркие дни Фын-цзе обычно в полдень отдыхает часа два, поэтому входить было неудобно. Тогда он свернул в боковую калитку и направился к дому госпожи Ван. Здесь он увидел нескольких служанок, которые дремали с вышиванием в руках. Госпожа Ван спала в комнате на легкой плетеной кровати. Возле нее сидела Цзинь-чуань, которая растирала себе ноги и сонными глазами оглядывалась по сторонам. Бао-юй потихоньку подошел и дернул ее за серьги. Цзинь-чуань испуганно открыла глаза.

– Устала? – улыбаясь, спросил ее Бао-юй.

Цзинь-чуань сдержанно улыбнулась в ответ, сделала рукой знак, чтобы он вышел, а сама сомкнула веки. Однако Бао-юй вдруг почувствовал, что никак не может уйти. Он посмотрел на спящую мать, затем вытащил из сумочки несколько освежающих ароматных лепешечек и сунул их в рот Цзинь-чуань. Та стала их сосать, но при этом даже не открыла глаз.

Бао-юй снова дернул ее за руку и тихо спросил:

– А что, если я попрошу матушку, чтобы она отдала тебя мне, и мы всегда будем вместе?

Цзинь-чуань ничего не ответила.

– Как только матушка проснется, я ей об этом скажу, – продолжал Бао-юй.

Цзинь-чуань медленно открыла глаза и оттолкнула Бао-юя.

– Зачем так торопиться? Неужели ты не знаешь пословицы: «Золотая шпилька, даже упав в колодец, принадлежит тому, кто ее уронил»? Лучше не привязывайся ко мне, а пойди на восточный двор и возьми к себе Цай-юнь от своего младшего брата Цзя Хуаня.

– Какое мне до нее дело? – улыбнулся Бао-юй. – Будем говорить о тебе.

В этот момент госпожа Ван проснулась, дала Цзинь-чуань пощечину и выругалась:

– Паршивая тварь! Это вы учите всему дурному молодых господ!

Заметив, что госпожа Ван встала, Бао-юй сразу улизнул.

Половина лица Цзинь-чуань сразу загорелась, но она не осмелилась издать ни звука. В комнату прибежали служанки, как только узнали, что госпожа проснулась.

Госпожа Ван подозвала к себе Юй-чуань и сказала ей:

– Передай своей матери, чтобы она забрала домой твою старшую сестру!

Услышав это, Цзинь-чуань бросилась на колени и со слезами стала умолять госпожу Ван:

– Я больше не буду! Лучше прикажите меня побить, но только не выгоняйте, и я сочту это небесной милостью. Я десять лет служу вам, госпожа, и если вы меня прогоните, как я смогу показаться людям на глаза?

Госпожа Ван была добрым человеком и никогда не била своих служанок. Но сейчас, когда Цзинь-чуань совершила постыдный, по ее мнению, поступок, она не смогла сдержать своего гнева, ударила ее и обругала. Как ни умоляла ее Цзинь-чуань, госпожа Ван осталась непреклонной, и матери Цзинь-чуань, старухе Бай, пришлось взять дочь домой. Скрывая стыд и позор, Цзинь-чуань ушла. Но об этом речь еще будет впереди.

А сейчас снова поговорим о Бао-юе, который, заметив, что госпожа Ван проснулась, смутился и поспешно убежал в «сад Роскошных зрелищ». Вокруг было безлюдно, только высоко в небе пылало знойное солнце, деревья отбрасывали тень на землю, да в ушах стоял оглушительный треск цикад. Бао-юй медленно брел по саду и вдруг возле решетки роз[115] слуха его коснулись какие-то звуки: не то всхлипывание, не то рыдания. Он остановился и прислушался: действительно, за решеткой кто-то был.

Надо сказать, что это происходило в пятом месяце, когда розы пышно расцвели. Бао-юй осторожно раздвинул кусты и заглянул сквозь решетку. Он увидел девочку, сидящую на земле; держа в руке головную шпильку, она водила ею по песку и тихонько плакала.

«Неужели какая-нибудь служанка, подобно Чернобровой, пришла сюда хоронить цветы?» – подумал про себя Бао-юй.

Постояв немного, он улыбнулся и про себя произнес:

«Если она действительно вздумала хоронить цветы, то тут можно сказать: «Дун Ши тоже хмурит брови»! Это уж чересчур!

Ему захотелось окликнуть девочку и спросить ее: «Ты почему подражаешь барышне Линь Дай-юй?»

Но тут он обнаружил, что девочка совершенно ему незнакома и что она вовсе не служанка, а одна из тех самых двенадцати актрис, которых привезли ко дню приезда Юань-чунь. Только он не мог вспомнить, какие роли она исполняет: молодого героя, молодую героиню, воина или комика.

Бао-юй прикусил язык и подумал:

«Как хорошо, что я опять не сболтнул лишнего! Ведь я только что два раза говорил невпопад: и Дай-юй рассердилась, и Бао-чай осталась недовольной! Не хватало допустить еще одну глупость!»

Вместе с тем Бао-юй злился на самого себя за то, что не может припомнить, кто такая эта девочка. Он стал внимательно к ней приглядываться, и она напомнила ему Дай-юй: такие же густые и пышные брови, чистые, как вода Хуан-хэ осенью, прищуренные глаза, нежное личико, стройная, грациозная фигурка. Бао-юй стоял, не в силах оторвать от нее взгляд. И вдруг он заметил, что девочка вовсе не копает ямку, чтобы хоронить цветы, а чертит шпилькой какие-то иероглифы. Он стал следить за движениями шпильки, стараясь запомнить каждую черточку, каждую точку, и сосчитал, что во всем иероглифе было восемнадцать черт. Тогда он мысленно начертил их пальцем на ладони и догадался, что это иероглиф «цян» и означает он: «роза».

Бао-юй подумал:

«Она сидит возле роз, наверное, расчувствовалась и захотела сочинить о них стихи, но целое стихотворение сразу сочинить не смогла и, чтобы не забыть его, решила записать на песке первые две строки. Посмотрим, что последует дальше!»

Девочка продолжала водить шпилькой. Но сколько Бао-юй ни присматривался, он видел один и тот же иероглиф – «роза».

А девочка, сидевшая на корточках за решеткой, будто помешалась: нарисовав один иероглиф, принималась за другой и так много раз, и все одно и то же. А стоявший за решеткой юноша тоже как безумный следил за каждым движением ее шпильки.

«Несомненно, на душе у нее что-то есть, – думал он. – Видимо, она сильно страдает. И как только, обладая такой тщедушной фигуркой, она испытывает столь бурные чувства? Ах, как жаль, что я не могу разделить ее муки!»

Мы уже говорили, что это происходило в начале лета, когда достаточно было появиться облачку, чтобы пошел дождь. И действительно, внезапно налетел порыв холодного ветра, и капли дождя застучали по листьям деревьев. Капли упали и на голову девочки, замочили ее платье.

«Дождь, – промелькнуло в голове Бао-юя. – Она выглядит такой слабенькой и может простудиться, если промокнет!»

– Довольно писать! – крикнул он девочке. – Ты вся промокла!

Девочка испуганно вздрогнула и подняла голову. Бао-юй, обладавший приятным лицом, напоминал девушку, да и розы разрослись так пышно, что совершенно скрывали его, и девочка, видя только часть его лица, подумала, что это кто-нибудь из служанок. Ей и в голову не могло прийти, что это Бао-юй.

– Благодарю тебя, сестрица, что ты мне напомнила о дожде, – с улыбкой сказала она. – Но неужели тебя дождь не мочит? Ведь ты стоишь на открытом месте!

– Ай! – воскликнул Бао-юй и только сейчас почувствовал, что вся его одежда промокла насквозь. – Да, нехорошо! – произнес он, оглядев себя.

С этими словами он бросился бежать в направлении «двора Наслаждения розами», хотя все его мысли были заняты девочкой, которой некуда было спрятаться от дождя.

Нужно заметить, что на следующий день наступал праздник начала лета, поэтому Вэнь-гуань и остальные девочки-актрисы получили разрешение погулять в «саду Роскошных зрелищ». Бао-гуань, которая исполняла роли положительного героя, и Юй-гуань, исполнявшая роли положительных молодых героинь, пришли во «двор Наслаждения розами», чтобы поболтать и посмеяться с Си-жэнь и другими служанками, и здесь их застиг дождь. Воспользовавшись этим, они перекрыли все канавки, чтобы вода разлилась по двору, заперли ворота и выпустили туда уток, цичжи и других водяных птиц, связав им крылья, чтобы они не могли улететь.

Си-жэнь и служанки стояли на террасе и беззаботно смеялись. В это время Бао-юй подошел к воротам и постучал. Но служанки, поглощенные своими забавами, не слышали. Тогда он стал стучать сильнее.

– Кто это? – удивленно спросила Си-жэнь, которой и в голову не пришло, что Бао-юй может вернуться в такое время. – У нас некому открывать ворота!

– Это я, – отозвался Бао-юй.

– Мне кажется, это голос барышни Бао-чай, – предположила Шэ-юэ.

– Глупости! – возразила Цин-вэнь. – Разве может барышня Бао-чай прийти в дождь?

– Давайте я посмотрю в щель, – предложила Си-жэнь. – Если стоит открыть, мы откроем, чтобы не заставлять человека мокнуть.

С этими словами она по галерее подошла к воротам, выглянула наружу и увидела Бао-юя, мокрого как курица. Она поспешно бросилась открывать. Но ей было так смешно, что, открывая ворота, она вся согнулась от смеха и воскликнула:

– И кто бы мог подумать, что наш господин вернется сейчас. Как ты решился бежать во время такого сильного дождя?

Бао-юй был зол до предела, он решил надавать пинков первой служанке, которая откроет ему. Как только ворота распахнулись, он, не рассмотрев, кто был перед ним, видимо решив, что это какая-нибудь девчонка, пнул ее изо всей силы ногой в бок. Послышался стон.

– Паршивки! – выругался Бао-юй. – Я с вами добр, а вы совсем распустились и не ставите меня ни в грош! Еще смеяться надо мной вздумали!

Но, взглянув на плачущую девушку, он обнаружил, что это Си-жэнь, и понял свою ошибку.

– Ай-я! – воскликнул он. – Так это ты? Куда я тебя ударил?

Си-жэнь никогда еще не испытывала на себе ругань и побои, и когда Бао-юй пнул ее ногой, да еще в присутствии посторонних, она устыдилась и вместе с тем рассердилась; ей было больно и обидно, но ничего нельзя было поделать.

Понимая, что Бао-юй не мог ударить ее умышленно, она решила стерпеть и с усилием улыбнулась:

– Ты вовсе меня не ударил. Почему ты не идешь переодеваться?

Бао-юй направился в дом, Си-жэнь последовала за ним.

– Я уже достаточно взрослый, – раздеваясь, говорил он ей, – но никогда еще не сердился до такой степени, чтобы ударить человека! Я не знал, что это можешь оказаться ты!

Си-жэнь, терпеливо перенося боль, снова улыбнулась и ответила:

– Я самая старшая из твоих служанок, поэтому с меня всегда и следует начинать. Надеюсь только, что ты больше не станешь пускать руки в ход.

– Я это сделал не умышленно! – оправдывался Бао-юй.

– А кто говорит, что умышленно? Ведь открывать ворота должна не я, а младшие служанки. Но они так избаловались, что даже я зла на них! Они ничего не боятся. Вот если бы ты пнул ногой какую-нибудь из них, было бы очень хорошо! Но, к сожалению, на сей раз баловалась я сама, и это я не велела им отпирать ворота.

Пока они разговаривали, дождь прекратился, Бао-гуань и Юй-гуань ушли. Си-жэнь, у которой все еще болел бок, расстроилась и легла, даже отказавшись от ужина. Когда она разделась и увидела на боку синяк величиной с чайную чашку, ее охватил страх, но она не стала подымать шума и вскоре уснула.

Сон ее был неспокойным, она все время ворочалась и охала. Заметив, что Си-жэнь нехорошо, Бао-юй, хотя и извинился перед нею, все же не мог уснуть. А когда в полночь он услышал стоны Си-жэнь, то понял, что пнул ее слишком сильно. Он слез с кровати и, держа в руке лампу, подошел к кровати Си-жэнь. В это время Си-жэнь кашлянула и выплюнула сгусток крови.

– Ай! – вскричала она и широко раскрытыми глазами уставилась на Бао-юя, но тут же, спохватившись, спросила: – Ты что?

– Ничего! – ответил Бао-юй. – Просто я услышал, что ты стонешь во сне, и мне показалось, что это от моего пинка. Дай-ка я посмотрю!

– У меня кружится голова и в горле неприятный сладковатый привкус, – ответила Си-жэнь. – Посвети-ка на пол!

Бао-юй поднял лампу. На полу темнело пятно от крови.

– Ой, плохо дело! – встревоженно вскричал Бао-юй.

Си-жэнь поглядела на пол, и у нее похолодело сердце.

Но если вы хотите подробно узнать обо всем, что произошло в дальнейшем, прочтите следующую главу.

Глава тридцать первая, в которой речь идет о том, как ценою сломанных вееров была куплена драгоценная улыбка и как утерянный цилинь предвещал соединение влюбленных

Увидев на полу кровь, Си-жэнь похолодела. Ей сразу припомнились разговоры о том, что люди, в молодости харкающие кровью, обычно долго не живут или остаются больными на всю жизнь.

При этой мысли все ее мечты добиться почета и уважения обратились в прах и из глаз безудержно полились слезы.

Заметив, что она плачет, Бао-юй тоже огорчился и спросил ее:

– Скажи мне, что тебя терзает?

– Что меня может терзать? Все хорошо, – сделав над собой усилие, с улыбкой отвечала Си-жэнь.

Бао-юй хотел сейчас же распорядиться, чтобы для нее подогрели вина и дали выпить пилюлю «литун» с кровью горного барана, однако Си-жэнь удержала его за руку.

– Не торопись, а то переполошишь весь дом и люди скажут, что я легкомысленна и глупа. Ведь пока никто ничего не знает, а если поднимется шум, всем станет известно о том, что произошло. Тогда и тебе будет неприятно, и мне неудобно. Лучше всего утром без всякого шума послать слугу к доктору Вану за лекарством, я его выпью и все пройдет. Тогда ни люди, ни духи ничего не узнают.

Бао-юй вынужден был согласиться с ней. Он подошел к столу, налил чаю и дал ей прополоскать рот. Си-жэнь понимала, что Бао-юй беспокоится о ней, и хотя ей не хотелось, чтобы он за ней ухаживал, сказать об этом прямо она не решалась, так как он все равно не послушал бы; поэтому она предоставила ему поступать по своему усмотрению. Она села на постели, разрешив Бао-юю поухаживать за собой.

Как только рассвело, Бао-юй, не успев даже умыться и причесаться, велел немедленно пригласить Ван Цзи-жэня. Тот явился и, узнав, что речь идет всего-навсего об ушибе, назвал несколько видов пилюль и растираний и объяснил, как их употреблять.

Бао-юй вернулся к себе, велел приготовить необходимые лекарства и занялся лечением Си-жэнь. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем наступил праздник начала лета. На воротах домов была воткнута полынь, и все домочадцы надели на руки амулеты с изображением тигра.

В полдень госпожа Ван устроила угощение, на которое пригласила тетушку Сюэ с дочерью и девушек, живущих в саду.

Бао-юй заметил, что Бао-чай рассеянна за столом, неохотно разговаривает с ним, и он понял, что причиной этому вчерашний разговор. А госпожа Ван, которая прекрасно видела, что Бао-юй не в духе, приписывала это вчерашнему случаю с Цзинь-чуань и не придавала никакого значения.

Дай-юй, от глаз которой тоже не укрылось, что Бао-юй грустен, решила, что ему неудобно за то, что он вчера обидел Бао-чай, поэтому она делала вид, будто не замечает его.

Фын-цзе, которой госпожа Ван рассказала о том, что произошло накануне между Бао-юем и Цзинь-чуань, тоже понимала, что госпожа Ван очень недовольна, поэтому не осмеливалась шутить и смеяться. Стараясь приспособиться к настроению госпожи Ван, она сидела грустной и задумчивой.

Ин-чунь и ее сестры заметили, что все чувствуют себя стеснительно, и им стало не по себе.

Посидев немного, все разошлись.

Дай-юй вообще больше любила, когда гости расходятся, чем когда они собираются. И на это у нее были свои причины.

Она обычно говорила:

– Если люди собираются, они испытывают радость. Когда же наступает время расходиться, их охватывает грусть, они чувствуют одиночество, а это порождает тоску. Поэтому лучше не собираться вовсе. Так и цветы. Когда они расцветают, ими любуются, а когда отцветают, вызывают лишь грусть и огорчение. Так не лучше ли было бы, если бы они совсем не расцветали?!

Подобные рассуждения приводили к тому, что все то, что другие считали для себя радостью, Дай-юй казалось печальным.

Бао-юй обладал другим характером. Ему хотелось, чтобы люди всегда были вместе и никогда не расходились, чтобы цветы цвели и никогда не отцветали, и когда наступало время окончания праздников или увядания цветов, он был грустен, но смирялся, ибо ничего не мог изменить.

И вот сегодня, после угощения у госпожи Ван, все разошлись невеселые, только одна Дай-юй чувствовала себя как обычно. Зато Бао-юй был подавлен и, возвратившись к себе, все время вздыхал. В это время к нему подошла Цин-вэнь, чтобы помочь переодеться, но неожиданно она сделала неосторожное движение и уронила веер, который при падении сломался.

Бао-юй с укоризной поглядел на нее и вздохнул:

– Какая же ты разиня! Не представляю, что из тебя будет дальше? Неужели ты будешь такой же небрежной, когда тебе придется заниматься хозяйством и ты приобретешь свою собственную семью?

– В последнее время, второй господин, вы все время сердитесь и следите за каждым шагом служанок, – с усмешкой заметила Цин-вэнь. – Вы даже Си-жэнь ударили, а сейчас ко мне придираетесь. Что ж, бейте меня, топчите как вам угодно! Прежде было не так! Сломать веер – это пустяки! Разбить хрустальную вазу или агатовую чашку куда хуже! А били их не раз, и вы никогда не сердились. Сейчас вы из-за веера разгневались! Почему? Если мы вам не нравимся, прогоните нас и выберите себе других служанок! Лучше разойдемся мирно.

Услышав слова Цин-вэнь, Бао-юй задрожал всем телом и произнес:

– Зачем так торопиться? Все равно настанет день, когда нам придется расстаться.

Си-жэнь, находившаяся поблизости, услышала этот разговор и поспешно сказала Бао-юю:

– Что это тебе вздумалось заводить такие разговоры? Стоит мне на минутку отлучиться, как у вас возникают всякие неполадки!

– Если ты умеешь с ним разговаривать, следовало прийти пораньше, – усмехнулась Цин-вэнь, – тогда и нам не пришлось бы раздражаться! Давно известно, что одна ты умеешь прислуживать господину, а мы никуда не годимся. Только непонятно, почему тебя пнули ногой в бок? Если вчера так обошлись с тобой, что же завтра ожидает нас?

Си-жэнь вспыхнула от гнева, хотя ей стало стыдно. Она собралась резко возразить Цин-вэнь, но, заметив, что лицо Бао-юя пожелтело от злобы, она изменила первоначальное намерение и сказала:

– Дорогая сестрица, пойди-ка лучше погуляй! Мы сами виноваты!

Когда Си-жэнь произнесла слово «мы», Цин-вэнь подумала, что она имеет в виду себя и Бао-юя, в ней заговорила зависть, и она съязвила:

– Я не знаю, кого ты имеешь в виду, но мне не хочется из-за «вас» краснеть! Как бы ловко вы ни обделывали свои делишки, меня обмануть не удастся! Ты такая же служанка, как я, тебя еще не величают барышней, как же ты смеешь говорить «мы»?

От смущения лицо Си-жэнь залилось густой краской, и она спохватилась, что допустила оплошность.

А в это время Бао-юй, обращаясь к Цин-вэнь, говорил:

– Если тебе это не нравится, я завтра же повышу ее!

Си-жэнь поспешно дернула Бао-юя за рукав:

– Она глупа, о чем ты с ней споришь? Ведь ты всегда был добр, прощал более тяжелые проступки, почему же ты сейчас так себя ведешь?

– Да, я глупа, – снова усмехнулась Цин-вэнь. – Достойна ли я вообще, чтобы со мной разговаривали? Ведь я всего-навсего рабыня!

– Ты с кем ссоришься: со мной или со вторым господином? – не выдержала Си-жэнь. – Если ты сердишься на меня, то со мной и разговаривай, если сердишься на господина, не поднимай шума! Я пришла поговорить с господином и уладить дело миром, ты начинаешь шуметь и ставишь меня в неловкое положение! Я не знаю, кем ты недовольна: мною или вторым господином, но я вижу, что ты все время держишь камень за пазухой! Чего ты хочешь?.. Больше я не скажу ничего, говори ты!

С этими словами она круто повернулась и покинула комнату.

– А тебе тоже незачем было сердиться, – сказал Бао-юй, обращаясь к Цин-вэнь, когда Си-жэнь вышла. – Ведь я сразу догадался, что ты имеешь в виду. Может быть, ты хочешь, чтобы я пошел к матушке и сказал, что ты взрослая и тебя уже пора выдать замуж? Да?

Цин-вэнь сразу опечалилась, опустила голову и, сдерживая слезы, сказала:

– Почему вы хотите меня выгнать? Пусть вы мною недовольны, но вы не можете меня выгнать!

– Ты раньше не осмеливалась устраивать такие скандалы, – проговорил Бао-юй. – Вот почему мне кажется, что ты хочешь отсюда уйти… Так не лучше ли будет, если я сообщу об этом бабушке и она тебя отпустит?

С этими словами он встал с места и собрался идти. Но тут снова появилась Си-жэнь и удержала его.

– Ты куда? – спросила она.

– К матушке, – ответил Бао-юй.

– Зря! Неужели ты опозоришь Цин-вэнь? Даже если она хочет уйти, все равно не следует торопиться. Пусть уляжется твое раздражение, а потом, как-нибудь при случае, и упомянешь об этом. Если ты пойдешь к матушке специально говорить об этом деле, это вызовет подозрения.

– Матушка ничего не заподозрит, если я скажу, что Цин-вэнь скандалила и кричала, что хочет уйти, – возразил Бао-юй.

– Когда это я скандалила и говорила, что хочу уйти? – со слезами воскликнула Цин-вэнь. – Вы сами рассердились, а теперь на меня напраслину возводите. Что ж, идите, докладывайте! Лучше я разобью себе голову, но отсюда не уйду!

– Странно! – заметил Бао-юй. – Уходить ты не хочешь, а скандалить продолжаешь! Но я не выношу скандалов, так что лучше тебе уйти!

Бао-юй встал и решительно направился к выходу. Не зная, как его удержать, Си-жэнь забежала вперед и опустилась на колени.

Би-хэнь, Цю-вэнь, Шэ-юэ и другие служанки на протяжении всего разговора стояли за дверьми и прислушивались. Сейчас, когда скандал принял угрожающие размеры и Си-жэнь вынуждена была встать на колени, они ворвались в комнату, тоже опустились на колени и стали умолять Бао-юя не выгонять Цин-вэнь.

Тогда Бао-юй поднял Си-жэнь, велел встать остальным, а сам, опустившись на кровать, вздохнул и, обращаясь к Си-жэнь, сказал:

– Посоветуй, как мне быть! Даже если сердце мое будет разбито, все равно никто не пожалеет меня!

Бао-юй заплакал, а вслед за ним заплакала и Си-жэнь. Цин-вэнь, стоявшая рядом, хотела заговорить, но в этот момент вошла Дай-юй. Цин-вэнь поспешила выйти.

– Почему ты плачешь в такой большой праздник? – спросила Дай-юй, обращаясь к Бао-юю. – Неужели вы поссорились из-за пирожков с рисом?

Бао-юй и Си-жэнь улыбнулись.

– Впрочем, можешь не отвечать, – добавила она, похлопывая Си-жэнь по плечу, – я и так все понимаю.

Затем она обратилась к Си-жэнь:

– Дорогая золовка, расскажи мне, что у вас с супругом произошло? Может быть, я вас помирю?

– Зачем вы шутите, барышня? – отстраняясь от нее, промолвила Си-жэнь. – Ведь я простая девчонка!

– Ты простая девчонка, а я отношусь к тебе как к золовке! – возразила Дай-юй.

– Зачем ты над ней насмехаешься? – упрекнул ее Бао-юй. – Даже если бы это было так, предоставь сплетничать другим. Как она выдержит, если в ее адрес начнешь злословить ты?

– Барышня, ведь вы не знаете, как я переживаю! – воскликнула Си-жэнь. – Я буду служить ему до тех пор, пока не оборвется мое дыхание!

– Не знаю как другие, но я первая умру, оплакивая тебя! – воскликнула Дай-юй.

– Если ты умрешь, я стану монахом! – решительно заявил Бао-юй.

– Будь сдержаннее! – упрекнула его Си-жэнь. – Не говори глупостей!

Дай-юй двумя пальцами зажала себе рот, чтобы не рассмеяться, и сказала:

– Ты уже дважды обещал стать монахом! Отныне я буду записывать, сколько ты еще дашь обещаний!

Бао-юй понял, что она намекает на их недавний разговор, и улыбнулся. На этом все окончилось. Дай-юй вскоре ушла.

Потом появился слуга и сказал Бао-юю:

– Вас приглашает старший господин Сюэ Пань.

Бао-юю пришлось пойти. Оказалось, Сюэ Пань приглашал его выпить вина. Отказываться было невозможно, и Бао-юй принял приглашение. Когда солнце клонилось к закату, Бао-юй возвратился к себе и увидел, что во дворе стоит тахта, а на ней кто-то спит. Бао-юй решил, что это Си-жэнь. Он осторожно приблизился и толкнул спящую в бок.

– Что, уже не болит? – спросил он.

Но в этот момент спавшая девушка повернулась и недовольным тоном сказала:

– Опять пристаешь!

Бао-юй обнаружил, что перед ним Цин-вэнь. Он сел на тахту, привлек ее к себе и улыбнулся:

– Ты стала еще более гордой! Утром, когда ты уронила веер, я сказал тебе слово, а ты в ответ – десять! Говори сколько угодно, но зачем было напускаться на Си-жэнь, которая пыталась уговаривать тебя с самыми добрыми намерениями?!

– И без того жарко, а ты еще прижимаешься! – сказала Цин-вэнь, не отвечая на его вопрос. – Если люди увидят, что они подумают? Я же недостойна сидеть рядом с тобой!

– Если недостойна сидеть, зачем лежишь? – с улыбкой спросил Бао-юй.

Цин-вэнь ничего не ответила, только хихикнула.

– Пока тебя не было, мне можно было лежать, а как ты пришел, это уже неудобно. Пусти меня, пойду искупаюсь. Си-жэнь и Шэ-юэ уже купались. Если они тебе нужны, я позову.

– Я только что пил вино, и мне тоже хотелось бы искупаться, – заявил Бао-юй. – Давай вместе!

– Что ты, что ты! – замахала руками Цин-вэнь. – Я боюсь с тобой связываться! Я помню, как Би-хэнь прислуживала тебе при купании, и однажды вы сидели два-три часа, запершись, так что неудобно было войти! А потом, когда ты умылся и я вошла, воды на полу было налито по самые ножки кровати, даже циновка залита! И как вы с ней там купались?! После этого мы несколько дней смеялись! Но у меня нет времени подтирать воду, и незачем со мной купаться. Да и вообще я сегодня мыться не хочу, – не так уж жарко. Я принесу таз, можешь умыть лицо и причесаться. Недавно сестра Юань-ян принесла мне немного фруктов, они лежат охлажденные в хрустальном кувшине. Если хочешь, я велю принести!

– Ладно, можешь не купаться, вымой руки и принеси мне фрукты, – велел ей Бао-юй.

– Ты же сказал, что я дура и разиня! – усмехнулась Цин-вэнь. – Ведь я сломала веер! Разве я заслуживаю такой чести, чтобы принести тебе фрукты? Я могу разбить блюдо, тогда совсем будет плохо!

– Хочешь разбить – бей! – сказал Бао-юй. – Все вещи предназначены для человека, и каждый обращается с ними как хочет! Вот, например, веер! Он создан для того, чтобы им обмахивались. Но если тебе хочется сломать его – ломай! Однако не нужно срывать на нем свой гнев! Или вот кубки и блюда! Они предназначены для того, чтобы в них наливали напитки или клали яства. Но если тебе нравится бить посуду – бей, только не нужно делать это из злобы! Любовь к вещам в этом и заключается.

– В таком случае дай мне веер, я его сломаю, – сказала Цин-вэнь. – Я больше всего люблю треск.

Бао-юй засмеялся и протянул Цин-вэнь свой веер. Она разломала его на две части и засмеялась.

– Великолепно! – воскликнул Бао-юй. – Ломай еще, но только так, чтобы треск был погромче!

– Перестань безобразничать! – раздался в этот момент голос подошедшей к ним Шэ-юэ.

Бао-юй вскочил с места, выхватил из рук Шэ-юэ веер, и, протянув его Цин-вэнь, сказал:

– Вот, ломай!..

Цин-вэнь взяла веер, сломала его на несколько кусков, и они с Бао-юем снова засмеялись.

– Что это значит? – удивилась Шэ-юэ. – Зачем вы забрали мою вещь и сломали ее ради развлечения?!

– Открой ящик и выбери себе другой веер! – с улыбкой предложил Бао-юй. – Подумаешь, какая ценность!

– Ты бы уж вынул сразу все веера, и пусть она ломает! – посоветовала Шэ-юэ.

– Прекрасно, принеси их! – воскликнул Бао-юй.

– Я не могу сделать такой глупости! – заявила Шэ-юэ. – Но если ей хочется, пусть несет сама – у нее руки не отсохли!

Услышав это, Цин-вэнь опустилась на тахту и сказала:

– Сейчас я устала, а завтра буду ломать снова.

Бао-юй засмеялся.

– Древние говорили: «Одну улыбку трудно купить и за тысячу золотых!» – сказал он. – Ну а сколько могут стоить несколько сломанных вееров?

Затем Бао-юй стал звать Си-жэнь. Она только что переоделась и вышла к нему. В это время девочка-служанка Цзя-хуэй пришла убирать обломки вееров. Наступил уже вечер, все наслаждались прохладой. Но об этом мы рассказывать не будем.

На следующий день, когда госпожа Ван, Бао-чай, Дай-юй и другие сестры собрались в комнате матушки Цзя, вошла служанка и доложила:

– Приехала старшая барышня Ши Сян-юнь!..

Вслед за тем действительно вошла Сян-юнь, сопровождаемая целой толпой служанок. Бао-чай, Дай-юй и сестры бросились встречать ее. Они не виделись уже больше месяца, и потому, разумеется, встреча была очень радостной.

Войдя в комнату, Сян-юнь справилась о здоровье матушки Цзя, затем поздоровалась с остальными.

– День сегодня жаркий, ты сняла бы верхнее платье, – посоветовала ей матушка Цзя.

Сян-юнь встала и начала раздеваться.

– Зачем было так одеваться? – спросила госпожа Ван.

– Тетя велела. Разве я оделась бы так? – ответила Сян-юнь, картавя.

– Вы не знаете, тетушка, – сказала Бао-чай, обращаясь к госпоже Ван, – она больше всего любит одеваться в чужие платья. Помните, в третьем или четвертом месяце прошлого года, когда Сян-юнь жила здесь, она надела халат брата Бао-юя, его туфли и подпоясалась его поясом? На первый взгляд – вылитый Бао-юй, только у нее в ушах были серьги. Потом она встала за стулом, и бабушка позвала: «Бао-юй, иди сюда, да только осторожнее, иначе зацепишься за лампу, и пыль с ее бахромы засыплет тебе глаза». А она только улыбалась и продолжала стоять на месте. Все не выдержали и рассмеялись. Бабушка тоже засмеялась и заметила: «Переодетая мальчиком, она еще красивее!»

– Да это что! – вмешалась в разговор Дай-юй. – Вот в первом месяце позапрошлого года, когда она приезжала к нам на два дня, вышло еще интереснее! Как раз шел снег, а бабушка с тетей только что возвратились из кумирни, куда они ездили поклониться табличкам предков[116]. Когда они переодевались, бабушка повесила здесь в комнате красный шерстяной плащ. Сян-юнь тайком нарядилась в него, отчего стала казаться выше и больше, подпоясалась поясом, а затем вместе со служанками побежала на внутренний дворик лепить снежного человека. Но там она упала и вся перемазалась в грязи!

Все живо вспомнили этот случай и засмеялись. Бао-чай, обращаясь к кормилице Чжоу, спросила:

– Ваша барышня сейчас все так же балуется, как прежде?

Кормилица улыбнулась.

– Пусть балуется, – сказала Ин-чунь, – мне только не нравится, что она слишком болтлива. Никогда не видела человека, который разговаривал бы даже во сне, как она! Все время что-то бормочет или смеется. И откуда у нее только слова берутся!

– Сейчас она, наверное, исправилась, – заметила госпожа Ван. – Недавно у нее были смотрины, скоро должны у нее появиться свекор и свекровь. Разве может она до сих пор вести себя таким образом?

– Ты немножко поживешь у нас или скоро уедешь? – спросила у Сян-юнь матушка Цзя.

– Разве вы не видите, почтенная госпожа, что она привезла с собой все свои платья? – заметила кормилица Чжоу. – К чему было б это делать, если б она не собиралась здесь пожить?

– Бао-юя нет дома? – поинтересовалась Сян-юнь.

– Она ни о ком не думает, кроме Бао-юя! – воскликнула Бао-чай. – Если и теперь они будут играть вместе, ясно, что она все еще не покончила с баловством.

– Вы уже взрослые, не нужно называть друг друга детскими именами, – сказала матушка Цзя.

В этот момент на пороге появился Бао-юй.

– Сестрица Сян-юнь приехала? – был его первый вопрос. – Почему ты не приехала третьего дня, когда за тобой посылали?

– Бабушка просила, чтоб вы не называли друг друга детскими именами, а он опять за свое! – воскликнула госпожа Ван.

– У твоего брата есть одна очень интересная вещь, которую он хочет тебе подарить, – заметила как бы между прочим Дай-юй, обращаясь к Сян-юнь.

– Какая? – заинтересовалась та.

– Ты ей не верь! – с улыбкой воскликнул Бао-юй. – Мы с тобой не виделись всего несколько дней! Как ты подросла!

– Как поживает Си-жэнь? – спросила Сян-юнь.

– Хорошо, – ответил Бао-юй, – спасибо, что ты о ней вспомнила.

– У меня для нее кое-что есть, – продолжала Сян-юнь, вытаскивая завязанный в узелок платочек.

– Что? – спросил Бао-юй. – Лучше б ты привезла ей пару резных колец из камня с красными прожилками, какие ты недавно присылала.

– А это что? – улыбнулась Сян-юнь.

Она развязала узелок, и в нем оказалось четыре точно таких же кольца, о которых говорил Бао-юй.

– Вы поглядите на нее! – воскликнула Дай-юй. – Ведь ты же только третьего дня присылала нам подарки! Разве не было бы меньше хлопот с тем же самым слугой прислать эти кольца и для Си-жэнь? Зачем понадобилось привозить их самой? Я уже было подумала, что у тебя здесь какое-то чудо, а оказывается, это кольца! Ну и глупая же ты!

– Сама глупая! – с улыбкой возразила Сян-юнь. – Послушайте, как было дело, и судите, кто из нас глуп. По одному взгляду на подарки, которые я прислала, можно было понять, что они предназначаются для барышень. А если бы я вздумала посылать с тем же слугой и эти кольца, мне нужно было бы объяснять ему, что это для такой-то девушки, а это для такой-то. Если бы посыльный оказался понятливым, еще ничего, но он был глуп и мог все перепутать. У меня не было возможности послать девушку, как же я могла мальчишке сообщить имена девочек! Вот я и привезла сама. Что тут непонятного?

С этими словами она разложила кольца, и добавила:

– Это для Си-жэнь, это для Юань-ян, это для Цзинь-чуань, а это – для Пин-эр. Всего четыре имени, но мальчик-слуга не смог бы точно их запомнить.

– Теперь действительно ясно! – воскликнули все, рассмеявшись.

– Ловко она умеет говорить, – улыбнулся Бао-юй, – в этом никому не уступит!

– Если б она не умела так ловко говорить, разве она была бы достойна носить «золотого цилиня»? – с усмешкой обронила Дай-юй, встала и покинула комнату.

Никто не обратил внимания на ее слова, кроме Бао-чай, которая, прикрыв рукой рот, незаметно улыбнулась. Бао-юй уже начал раскаиваться, что опять сказал не то что следовало, но, поглядев на Бао-чай, сам невольно улыбнулся. Бао-чай, заметив, что Бао-юй смеется, встала и отправилась к Дай-юй поболтать.

В это время матушка Цзя сказала Сян-юнь:

– Выпей чаю, отдохни, а потом навестишь своих золовок. В саду сейчас прохладно, можешь погулять там с сестрами!

Сян-юнь кивнула, завернула в платок три кольца, немного отдохнула и собралась пойти навестить Фын-цзе. Мамки и девушки-служанки толпой последовали за нею. Сян-юнь зашла к Фын-цзе, поболтала с ней, затем отправилась в «сад Роскошных зрелищ». Здесь она побывала у Ли Вань, после чего направилась во «двор Наслаждения розами» искать Си-жэнь.

– Можете за мной не ходить, – обернувшись на ходу, сказала она служанкам. – Лучше навестите своих родственников, со мной останется только Цуй-люй.

Служанки повиновались ей и разбрелись кто куда: одни пошли повидаться со своими золовками, другие – поболтать с невестками. Сян-юнь и Цуй-люй остались вдвоем.

– Почему не распустился этот лотос? – вдруг удивленно спросила Цуй-люй.

– Время не пришло, – ответила Сян-юнь.

– Он точно такой же махровый, как у нас дома в пруду, – продолжала Цуй-люй.

– Наши лотосы лучше этих, – возразила Сян-юнь.

– Вон там, на той стороне, у них растет гранатовое дерево, – промолвила Цуй-люй, – ветви его расходятся вширь четырьмя или пятью слоями, и со стороны оно напоминает многоэтажную пагоду. Такие высокие гранатовые деревья встречаются редко!

– Цветы и травы – как люди, – заметила Сян-юнь, – они пышно разрастаются там, где достаточно воздуха и влаги.

– Не верю! – решительно заявила Цуй-люй. – Если это так, почему я никогда не видела человека, у которого выросла бы вторая голова?

Сян-юнь невольно улыбнулась:

– Я же предупреждала тебя не заводить со мной глупых разговоров! Но ты никак не можешь удержаться! Что мне на это ответить? Все, что существует между небом и землей, порождается взаимодействием «инь» и «ян»[117]. Все прямое и кривое, красивое и отвратительное, все изменения и превращения в природе возникают и совершаются под влиянием этих двух сил. Если в мире рождается даже что-нибудь необычное, это не меняет существа дела.

– Значит, весь мир, начиная с момента его сотворения и поныне, представляет собой определенное соотношение «инь» и «ян»? – спросила Цуй-люй.

– Дурочка! – засмеялась Сян-юнь. – Совсем чушь говоришь. Что значит «определенное соотношение»? Силы «инь» и «ян» неразрывно связаны друг с другом и представляют собой как бы единое целое: исчезновение «ян» влечет за собой возникновение «инь», исчезновение «инь» порождает «ян». И это не значит, что если «инь» исчезнет, на его месте появится какое-то другое «ян», или на месте исчезнувшего «ян» возникает какое-то новое «инь».

– Весь этот вздор меня прямо-таки убивает! – воскликнула Цуй-люй. – Что собой представляют «инь» и «ян», если у них нет ни вида, ни формы? На что они похожи? Объясните мне, пожалуйста, барышня!

– «Инь» и «ян» – невидимые жизнетворные силы, – принялась пояснять Сян-юнь, – но, образуя что-нибудь, они принимают формы. Вот, например, небо представляет собой «ян», а земля – «инь», вода относится к «инь», а огонь – к «ян», солнце – к «ян», а луна – к «инь».

– Да, да! – радостно вскричала Цуй-люй. – Теперь я поняла! Вот, оказывается, почему солнце называется «тай-ян», а луну гадатели именуют чем-то вроде «звезды Тай-инь»!

– Амитофо! – облегченно вздохнула Сян-юнь. – Наконец-то!..

– Хорошо, пусть все это так, – не унималась Цуй-люй. – Но неужели комары, блохи, москиты, цветы, травы, черепица, кирпич и все остальное тоже состоит из «инь» и «ян»?

– А как же? К примеру, древесный лист – в нем тоже есть «инь» и «ян»; его верхняя сторона, обращенная к солнцу, будет «ян», а нижняя, обращенная к земле, – «инь».

– Вот оно что! – закивала головой Цуй-люй. – Теперь мне понятно. Но вот вы держите в руке веер – где у него «инь» и где «ян»?

– Лицевая сторона «ян», оборотная – «инь», – ответила Сян-юнь.

Цуй-люй только качала головой и улыбалась. Ей захотелось спросить о других вещах, но сразу ничего не приходило на ум. Вдруг ее взгляд упал на «золотого цилиня», висевшего на поясе Сян-юнь, она радостно улыбнулась и спросила:

– Барышня, неужели и у цилиней есть «инь» и «ян»?

– Разумеется. Не только у цилиней, но и у всех других животных и птиц самцы относятся к «ян», самки – к «инь».

– А ваш цилинь – самец или самка?

– Какие тут могут быть «самцы» и «самки»! – возмутилась Сян-юнь. – Опять вздор несешь!

– Ну ладно, – согласилась Цуй-люй. – Вот у вещей имеется «инь» и «ян», а у людей?

– Негодница! – выругалась Сян-юнь. – Уходи, а то совсем язык распустила!

– Что я такого сказала? – удивилась Цуй-люй. – Неужто в этом есть что-нибудь такое, чего мне нельзя знать? А впрочем, я и сама догадалась и больше не буду у вас спрашивать. Только не ругайте меня!

– О чем ты догадалась? – хихикнула Сян-юнь.

– О том, что вы относитесь к «ян», а я – к «инь», – ответила та.

Сян-юнь рассмеялась, прикрывая рот платочком.

– Чему вы смеетесь? – недоумевала Цуй-люй. – Ведь я права!

– Конечно права! – согласилась Сян-юнь.

– Все говорят, что хозяева – «ян», а слуги – «инь», – продолжала Цуй-люй, – неужели я не способна понять такой простой истины?

– Ты ее прекрасно поняла! – с улыбкой подтвердила Сян-юнь.

В этот момент они проходили мимо решетки роз, и Сян-юнь заметила в траве что-то блестящее. Ей показалось, что это золото, она указала на предмет пальцем и велела Цуй-люй:

– Поди погляди, что там?

Цуй-люй поспешно подбежала, подняла что-то с земли и радостно воскликнула:

– Вот теперь можно разобраться, где «инь» и где «ян»!

С этими словами ее взгляд снова скользнул по цилиню, висевшему на поясе Сян-юнь.

– Что это? – спросила Сян-юнь и протянула руку, чтобы взять у Цуй-люй находку. Та мгновенно спрятала ее за спину.

– Это – сокровище, и вам смотреть на него не полагается! – улыбнулась она. – Но только странно, откуда оно взялось! Во дворце Жунго я подобных вещей ни у кого не видела!

– Дай-ка я посмотрю, – потребовала Сян-юнь.

– Пожалуйста, барышня, – сказала Цуй-люй и на открытой ладони протянула ей найденную вещь.

Это был блестящий золотой цилинь, размером немного побольше, чем висевший на поясе у Сян-юнь. Она машинально протянула руку и схватила его. При этом сердце ее почему-то дрогнуло, ей стало печально и тоскливо.

– Вы почему стоите на солнцепеке? Что вы здесь делаете? – неожиданно раздался голос приближавшегося к ним Бао-юя. – Почему не идете к Си-жэнь?

– Я как раз направляюсь к ней, – ответила Сян-юнь, торопливо пряча цилиня. – Пойдем вместе!

Они направились во «двор Наслаждения розами».

Си-жэнь стояла на террасе, опершись на перила. Заметив входившую в ворота Сян-юнь, она бросилась ей навстречу, схватила за руку и потащила в дом. Там она усадила гостью и, не давая ей опомниться, принялась рассказывать о том, что она пережила после того, как они виделись в последний раз.

– Тебе давно уже следовало бы приехать, – заметил Бао-юй, обращаясь к Сян-юнь, – я приготовил для тебя интересный подарок.

Он стал лихорадочно искать что-то у себя под одеждой, потом вдруг охнул и спросил Си-жэнь:

– Ты куда-нибудь убирала?

– Что? – удивилась Си-жэнь.

– Того самого цилиня, которого я недавно принес.

– Почему ты меня спрашиваешь? Ты носил его при себе!

– Потерял! – растерянно всплеснул руками Бао-юй. – Где ж его теперь искать?

Он вскочил, намереваясь отправиться на поиски. Однако Сян-юнь сразу догадалась, что найденного ею цилиня потерял Бао-юй, и спросила:

– У тебя давно этот цилинь?

– Три дня назад я достал его, – ответил Бао-юй. – Ума не приложу, где я мог его потерять! Видимо, я совсем стал дураком!

– Зачем так волноваться? – спросила Сян-юнь. – Ведь это всего-навсего игрушка! Посмотри-ка, может быть этот?

Она протянула Бао-юю золотого цилиня, и при первом же взгляде на него Бао-юя охватила бурная радость.

Если вас интересует, что произошло дальше, прочтите следующую главу.

Глава тридцать вторая, из которой читатель узнает о том, как Бао-юй, потерявший над собой власть, высказал свое заветное чувство и как, скрывая свой позор, умерла Цзинь-чуань

Итак, при виде цилиня Бао-юя охватила бурная радость. Он обеими руками схватил его и воскликнул:

– Какое счастье, что он снова у меня! Где ты его нашла?

– Хорошо, что это только игрушка! – улыбнулась в ответ Сян-юнь. – А если б ты был чиновником и потерял казенную печать?

– Печать – пустяки! – воскликнул Бао-юй. – Но за то, что я потерял этого цилиня, я заслуживаю смерти!

Си-жэнь налила чаю и, подавая его Сян-юнь, с улыбкой сказала:

– Барышня, я недавно слышала, что у вас великая радость – выходите замуж.

Сян-юнь покраснела, молча отвернулась и стала пить чай.

– Почему вы смущаетесь? – спросила ее Си-жэнь. – Неужели вы не помните, как несколько лет назад, когда мы жили в западных покоях дворца, мы почти каждый вечер об этом беседовали? Тогда вы говорили об этом спокойно.

Сян-юнь еще гуще покраснела, но все же улыбнулась:

– Еще чего скажешь? Ведь тогда мы с тобой дружили! А потом, когда умерла моя мать, я уехала домой, а тебя отдали Бао-юю, и ты сама стала относиться ко мне по-иному.

– Что ж делать! – вздохнула Си-жэнь. – Прежде вы всегда называли меня сестрой, просили, чтоб я помогала вам причесываться и умываться, а сейчас стали гордой барышней. Как же я могу мечтать о дружбе с вами?

– Зачем ты меня обижаешь! – воскликнула Сян-юнь. – Я готова умереть на твоих глазах, если у меня есть что-нибудь подобное в мыслях. Ты же сама видишь, какой сегодня жаркий день, и все же, не успев приехать, я сразу поспешила навестить тебя! Если не веришь, спроси у Цуй-люй. А дома? Разве был хоть момент, чтоб я не думала о тебе?

– Это была шутка, – примирительно сказали Си-жэнь и Бао-юй. – Зачем расстраиваться?!

– Неужели ты не понимаешь, как ты меня обидела? – недовольным тоном произнесла Сян-юнь. – А еще говоришь: «Зачем расстраиваться?!»

С этими словами она развернула платок и подала Си-жэнь кольцо. Си-жэнь была растрогана.

– Я уже получила подарки из тех, что вы присылали барышням! – воскликнула она. – И то, что вы сами привезли мне это кольцо, доказывает, что вы меня не забыли! Теперь я убедилась, что вы меня любите так же, как прежде! Ну сколько может стоить такое кольцо? Однако это пустяки, главное – внимание!

– А скажи мне, от кого ты получила часть подарков, которые я присылала в последний раз? – поинтересовалась Сян-юнь.

– От барышни Бао-чай, – ответила та.

– Вот оно что, – вздохнула Сян-юнь. – А мне показалось, что от барышни Линь Дай-юй. Ваших барышень я давно знаю, но все больше и больше убеждаюсь в том, что ни одной из них не сравниться с Бао-чай. Как жаль, что мы с нею не родные сестры! Если б у меня была такая сестра, мне и без родителей жить было бы легче!

Глаза ее покраснели, на них навернулись слезы.

– Ну ладно, хватит! – принялся утешать ее Бао-юй. – Не нужно об этом вспоминать.

– А если я уже вспомнила? – сказала Сян-юнь. – Я прекрасно тебя понимаю: ты боишься, что твоя сестрица Линь Дай-юй узнает, как я хвалила Бао-чай, и будет недовольна! Права я?

– Барышня Сян-юнь с каждым годом становится все более прямой и откровенной! – воскликнула Си-жэнь.

– Недавно я говорил, что с вами очень трудно разговаривать, – заметил Бао-юй, – и я действительно не ошибся.

– Милый братец, лучше б ты помолчал, а то мне станет тошно, – с усмешкой сказала Сян-юнь. – Ведь ты со мной можешь разговаривать лишь до тех пор, пока нет барышни Линь Дай-юй, а как только она появляется, ты сразу теряешься.

– Хватит шутить! – прервала их Си-жэнь. – Я хочу вас попросить об одном деле, барышня.

– О каком? – спросила Сян-юнь.

– Я шила туфли, но не успела сделать прорези для вставки цветных лент, – сказала Си-жэнь, – а потом два дня проболела и не смогла закончить работу. Может быть, вы мне поможете?

– Странно! – воскликнула Сян-юнь. – У вас в доме столько людей, которые умеют и кроить и вышивать! Почему тебе вздумалось просить об этом меня? Ведь эту работу обязаны делать служанки, и стоит тебе распорядиться, как сейчас же все будет исполнено!

– К сожалению, это не так! – покачала головой Си-жэнь. – Неужели вы не знаете, что не все, что мы шьем, можно поручать другим?

Ши Сян-юнь догадалась, что туфли предназначаются для Бао-юя, и улыбнулась:

– Хорошо, я за тебя доделаю. Но только при условии, что эти туфли твои! Иначе я отказываюсь!

– Опять вы за свое! – упрекнула ее Си-жэнь. – Неужели я осмелилась бы вас беспокоить, если б туфли предназначались для меня? Открыто признаюсь, что туфли не мои, и если вы перестанете допытываться, я буду очень благодарна.

– Ну, если говорить по совести, я для тебя делала много вещей, – возразила Сян-юнь, – и ты должна понять, почему я сейчас отказываюсь.

– Не понимаю, – удивилась Си-жэнь.

– И ты еще хочешь меня обмануть? – воскликнула Сян-юнь. – Думаешь, я не знаю, как несколько дней назад ты показала кое-кому сшитый мною чехол для веера, а та разозлилась и изрезала его ножницами? Может быть, ты считаешь, что я рабыня и меня можно заставлять делать что угодно?

– Я не знал тогда, что чехол сшила ты, – вмешался в разговор Бао-юй.

– Он в самом деле не знал, – подтвердила Си-жэнь, – я его просто обманула. Я сказала ему, что недавно мы нашли замечательного мастера, который вышивает удивительные цветы, и велела принести чехол для веера, чтобы сравнить. Когда мы принесли вашу вышивку под видом образца, он показал ее своей сестрице, а та неожиданно рассердилась и изрезала ее. Вернувшись домой, он потребовал сделать снова такую же вышивку, и только потом я призналась, что этот чехол вышили вы. Как он тогда раскаивался!

– Тем более странно! – возразила Сян-юнь. – Но на барышню Линь Дай-юй сердиться не стоит – раз она умеет резать, пусть и делает.

– Вот сделать-то она и не сможет! – заметила Си-жэнь. – Но даже если б и могла, бабушка не разрешит ей чересчур утомляться! Да и доктор считает, что ей нужен покой. Кто же после этого решится ее беспокоить? За весь прошлый год она сшила только мешочек для благовоний, а в этом году вообще не притрагивалась к рукоделию. Разве я осмелюсь ее тревожить?

Во время этого разговора на пороге появился слуга.

– Прибыл господин с улицы Синлун, – доложил он, – и наш старший господин зовет к себе второго господина Бао-юя.

Бао-юй сразу понял, что приехал Цзя Юй-цунь, и ему стало не по себе.

Си-жэнь принесла выходную одежду. Натягивая сапоги, Бао-юй недовольно ворчал:

– Пусть бы отец сам с ним разговаривал, а то всякий раз непременно требуют меня!

– Ты умеешь принимать гостей! – засмеялась Сян-юнь, обмахиваясь веером. – Только поэтому отец зовет тебя!

– Да разве это отец? – вздохнул Бао-юй. – Это Цзя Юй-цуню хочется меня повидать!

– «Когда хозяин радушен, гости охотно приходят», – заметила Сян-юнь. – Если бы ты не обладал выдающимися талантами, господин Цзя Юй-цунь не стал бы особенно стремиться повидаться с тобой!

– Ладно, ладно! – оборвал ее Бао-юй. – Я самый заурядный человек среди всех смертных, и мне не хочется поддерживать знакомство с такими людьми, как он!

– Характер у тебя все тот же, не меняется! – пришла к убеждению Сян-юнь. – Ведь ты уже взрослый, и если не хочешь сдавать экзамены на цзюйжэня[118] или на цзиньши, то по крайней мере должен встречаться со служилыми людьми, беседовать с ними о карьере, о государственных делах, что поможет тебе в будущем в твоей служебной деятельности и даст возможность приобрести верных друзей! Чему ты можешь научиться, все время находясь в нашем женском кругу?

Слова Сян-юнь произвели неприятное впечатление на Бао-юя, и он ехидно усмехнулся:

– Барышня, лучше б ты посидела в соседней комнате! Ведь я своим присутствием оскверняю такого многоопытного в житейских делах человека, как ты!

– Не убеждайте его, барышня! – вмешалась в разговор Си-жэнь. – Как-то недавно барышня Бао-чай сделала ему замечание, но он даже не подумал, что может оскорбить ее, кашлянул с досады и ушел. Да так быстро, что барышня Бао-чай не успела окончить фразу и покраснела от смущения. Счастье еще, что это была барышня Бао-чай, а если б на ее месте оказалась барышня Линь Дай-юй! Представляю себе, как бы она расплакалась! Уже за одно то, что барышня Бао-чай сдержалась и ушла, она достойна уважения! Я думала, она рассердится, но мои опасения оказались напрасными. Как великодушна барышня Бао-чай! И кто бы подумал, что Бао-юй не оценит этого и будет ее сторониться! Если же он рассердит барышню Линь Дай-юй, он по нескольку раз бегает к ней просить прощения.

– Разве Дай-юй говорила когда-нибудь подобные глупости? – усомнился Бао-юй. – Если б Дай-юй несла такой же вздор, я с нею давно поссорился бы!

– Значит, ты считаешь, что все это «вздор»? – спросили Сян-юнь и Си-жэнь.

Должен заметить, что Дай-юй знала о приезде Сян-юнь и была уверена, что Бао-юй побежит к ней и заведет разговор о цилине.

В связи с этим Дай-юй подумала:

«В последнее время Бао-юй увлекается чтением частных жизнеописаний и неофициальных историй выдающихся людей и знаменитых красавиц, которые соединяли свою судьбу благодаря различным безделушкам: утке с селезнем, фениксам, яшмовым кольцам и золотым подвескам либо платкам и поясам. Такие пустяковые вещи способствовали соединению влюбленных!»

Заметив у Бао-юя золотого цилиня, Дай-юй испугалась, что эта безделушка может посеять чувство отчуждения между нею и Бао-юем и Бао-юй может вместе с Сян-юнь совершить то, о чем рассказывается в легкомысленных романах. Поэтому она тоже незаметно пришла к Си-жэнь, чтобы выведать намерения Бао-юя и Сян-юнь. Она вовсе не ожидала, что Сян-юнь заведет речь о житейских делах, а Бао-юй скажет: «Если б Дай-юй несла такой же вздор, я с нею давно поссорился бы!»

Эти слова обрадовали и вместе с тем встревожили Дай-юй, заставили ее печалиться и вздыхать. Радовалась она тому, что не ошиблась в Бао-юе, что он оказался настоящим другом, каким она всегда его считала. Встревожилась она потому, что он открыто говорил о самых заветных и горячих чувствах. Вздыхала она потому, что думала: Бао-юй может быть ее другом, но в то же время может дружить и с другими девушками, и почему, если он ее, Дай-юй, друг, идут все эти разговоры о «золоте» и «яшме»? Поскольку же такие разговоры идут, значит «золото» и «яшма» должны быть и у нее, и у него, и зачем сюда вмешивают Бао-чай? Опечалило ее то, что родители ее умерли слишком рано и, несмотря на обещания родственников, которые она хорошо помнила, за нее некому было заступиться.

Все это порождало в душе Дай-юй смутную тревогу, и болезнь ее постепенно усиливалась. Кроме того, врач говорил: «У нее слабое дыхание и малокровие, дело может дойти до чахотки». А это в свою очередь заставляло ее думать, что хотя она и подруга Бао-юя, но долго ей не прожить, и если бы Бао-юю было суждено стать другом всей ее жизни, разве у нее была бы столь несчастная судьба!

Все эти мысли, сразу нахлынувшие на нее, вызвали на ее глазах слезы. Она не решилась войти в комнату, где находился Бао-юй, вытерла слезы и ушла.

Между тем Бао-юй оделся и вышел из дому. Заметив Дай-юй, медленно идущую впереди и утирающую слезы, он подбежал к ней.

– Куда направляешься, сестрица? – спросил он. – Почему ты опять плачешь, кто тебя обидел?

Дай-юй повернула голову и, увидев перед собой Бао-юя, принужденно улыбнулась.

– Я не плачу.

– Неправда! У тебя глаза еще мокрые! – воскликнул Бао-юй и, не удержавшись, протянул руку, чтобы вытереть ей глаза.

Дай-юй попятилась от него.

– Опять, видимо, собираешься умирать! – заметила она. – Уж слишком распустил руки!

– Прости меня, сестрица, – произнес Бао-юй, – я забылся, и рука невольно потянулась к тебе. Я не предполагал, что дело может касаться жизни и смерти.

– Да что говорить о смерти! – язвительно заметила Дай-юй. – Меня интересует, каково было бы, если бы ты потерял золото или цилиня!

Слова Дай-юй вывели Бао-юя из себя, он приблизился к девушке и спросил:

– Зачем ты все время говоришь об одном и том же? Чтобы рассердить меня или накликать на мою голову проклятие?

Вспомнив о том, что между ними произошло недавно, Дай-юй уже стала раскаиваться, что хватила через край.

– Не сердись, я вовсе не это хотела сказать, – произнесла она. – Ну что в этом особенного? Погляди, у тебя от волнения все жилы вздулись и на лице выступил пот!

Она вытащила платочек и стала вытирать вспотевшее лицо Бао-юя. Тот долго в упор смотрел на нее и вдруг сказал:

– Не беспокойся!

– А разве я о чем-нибудь беспокоюсь? – спросила удивленная Дай-юй, совершенно не понимая, в чем дело. – Объясни мне, почему я должна беспокоиться?

– Неужто ты действительно меня не поняла? – вздохнул Бао-юй. – Неужели все мои чувства к тебе были напрасны? Если я не сумел разобраться в твоих мыслях, нечего удивляться, что ты постоянно на меня сердишься!..

– Я на самом деле не поняла, о каком беспокойстве ты говоришь, – уверяла Дай-юй.

– Эх, сестрица! – покачал головой Бао-юй. – Уж лучше ты не обманывала бы меня! Если ты действительно не поняла, о чем идет речь, значит я не только понапрасну расточал свои чувства, но и обманулся в твоих чувствах. Ведь ты же болеешь только потому, что все время беспокоишься обо мне. Если б ты не волновалась, твоя болезнь не обострялась бы с каждым днем.

Дай-юй на мгновение показалось, что над нею разразился удар грома, – так искренни были эти слова, исторгнутые из глубины души. Ей хотелось что-то ответить, но она не могла произнести ни слова и, будто помешанная, стояла, вперив в Бао-юя взгляд своих широко раскрытых глаз. Бао-юю тоже хотелось о многом сказать ей, но он не знал, с чего начать, и безмолвно смотрел на Дай-юй.

Молчание длилось долго, но потом Дай-юй неожиданно кашлянула, из глаз ее покатились слезы, и она зашагала прочь.

Бао-юй бросился за ней.

– Дорогая сестрица, постой! – крикнул он, удерживая ее. – Дай мне сказать тебе хоть одно слово, а потом можешь идти!

Вытирая слезы, Дай-юй оттолкнула его:

– Что ты можешь сказать? Я давно уже знаю все!

И, даже не оглянувшись, она продолжала путь. Оторопевший Бао-юй с глупым видом смотрел ей вслед.

Дальше произошло вот что. Бао-юй ушел из дому так поспешно, что даже забыл захватить веер, и Си-жэнь, опасаясь, что ему будет жарко, схватила веер и бросилась вдогонку. Вдруг она заметила, что Бао-юй о чем-то беседует с Дай-юй, потом неожиданно Дай-юй ушла, а он остался. Тогда она приблизилась к нему и сказала:

– Как же ты ушел из дому без веера? Хорошо, что я заметила и догнала тебя!

Бао-юй был настолько поглощен своими мыслями, что даже не понял, кто к нему обращается, и задумчиво произнес:

– Дорогая сестрица! Я никогда не решался говорить о своих чувствах к тебе, но сейчас набрался смелости и хочу сказать – пусть даже за это мне грозит смерть! Я тоже болею из-за тебя, хотя никому об этом не осмеливаюсь сказать. И видимо, излечусь от своей болезни только тогда, когда выздоровеешь ты. Даже во сне мысли о тебе не покидают меня!

Эти слова удивили Си-жэнь, но вместе с тем она испугалась, беспокойство и смущение охватили ее, она слегка толкнула Бао-юя и воскликнула:

– Что ты говоришь? Что с тобой? Почему ты до сих пор стоишь здесь?

Увидев, что перед ним Си-жэнь, Бао-юй словно очнулся от глубокого сна. Густая краска стыда залила ему лицо, но он, по-прежнему оставаясь задумчивым, взял веер из рук служанки и удалился, не промолвив ни слова.

Си-жэнь сразу поняла, что слова Бао-юя были обращены к Дай-юй и из-за них могут возникнуть неприятности, которые всем окружающим доставят немало волнений. Но что она могла предпринять, чтобы предотвратить грозящую беду?

– О чем ты так задумалась? – раздался голос неожиданно появившейся рядом с нею Бао-чай. – Почему стоишь на самом солнцепеке?

– Я наблюдала, как дрались два воробья, – мгновенно нашлась Си-жэнь и улыбнулась. – Это было так интересно, что я загляделась.

– Куда это с такой поспешностью ушел брат Бао-юй? – снова спросила Бао-чай. – Я хотела остановить его, но он был взволнован и растерян, и я не решилась ни о чем спросить.

– Его позвал отец, – сказала Си-жэнь.

– Ай-я-яй! – воскликнула Бао-чай. – И зачем он ему понадобился в такую жару? Наверное, отец опять что-то вспомнил, рассердился на него и решил дать нагоняй!

– Не думаю, – возразила Си-жэнь, – вероятно, приехал какой-нибудь гость.

– Значит, гость бестолковый, если он приехал в такой жаркий день вместо того, чтобы сидеть дома и наслаждаться прохладой, – заключила Бао-чай.

– Я согласна с вами, – заметила Си-жэнь.

– Что поделывает Сян-юнь? – снова спросила Бао-чай.

– Ничего особенного. Мы немного поболтали с ней, и я попросила ее доделать туфли, которые недавно начала шить.

Бао-чай оглянулась и, не обнаружив вокруг никого, сказала:

– Ведь ты умная девушка, неужели ты не сумела сразу понять барышню Сян-юнь? Я и то заметила по ее манере держаться, что дома с нею совершенно не считаются. У них в семье слишком боятся чрезмерных расходов, а поэтому своих вышивальщиц не держат и почти все обиходные вещи вышивают сами. Иначе почему Сян-юнь в последнее время украдкой намекает мне, что дома она слишком утомляется? А когда я попыталась прямо спросить, как они живут, она пробормотала в ответ что-то невразумительное и на глаза ее навернулись слезы. Да это и понятно. Уже одно то, что в раннем детстве она потеряла родителей, показывает, как ей тяжело живется. Мне всегда становится грустно, когда я вижу ее!

– Верно, вы правы! – воскликнула Си-жэнь, всплеснув руками. – Теперь я не удивляюсь, что, когда в прошлом месяце попросила ее завязать для меня несколько бантов в форме бабочек, она лишь через несколько дней прислала их мне со служанкой и при этом велела передать: «Прости, что сделала плохо. Правда, в скромном месте они сойдут, но если нужно получше, подожди, пока я приеду к вам в гости – тогда сделаю». После ваших слов я поняла, что она согласилась выполнить мою просьбу только потому, что ей неудобно было отказать. Я и не представляла себе, что ей дома приходится иногда работать до полуночи! Как я глупа! Если бы я знала об этом раньше, мне и в голову не пришло бы просить ее!

– Кроме того, в прошлый раз она мне сказала, – продолжала Бао-чай, – «Дома мне приходится работать до поздней ночи, и если я что-нибудь делаю для других, родственники мои недовольны».

– А вот наш господин очень упрям. Он желает, чтобы все до самых мелочей ему делали служанки, – сказала Си-жэнь, – никого другого он не признает. Но у меня не хватает времени!

– А ты не слушай его! – посоветовала Бао-чай. – Все, что нужно, заказывай вышивальщицам!

– Да разве его обманешь? – безнадежно махнула рукой Си-жэнь. – Он сразу все узнает! Нет уж, лучше я сама буду делать, как бы мне ни было трудно.

– Не торопись, я тебе помогу, – предложила Бао-чай.

– Правда? Какое счастье! – радостно воскликнула Си-жэнь. – Я вечером сама к вам зайду.

Разговор был прерван появлением старухи, которая казалась очень взволнованной.

– Ну как это называется! – воскликнула она. – Барышня Цзинь-чуань ни с того ни с сего бросилась в колодец!

– Какая Цзинь-чуань? – испуганно вздрогнув, в один голос вскричали Бао-чай и Си-жэнь.

– Какая! Неужто у нас две Цзинь-чуань? – возмутилась старуха. – Конечно, служанка нашей госпожи. Позавчера госпожа ее прогнала. Она вернулась домой и целый день убивалась, но никто ее не пожалел. А сегодня она вдруг исчезла. Несколько минут назад одна служанка пошла за водой и случайно в колодце, который находится в юго-восточном углу сада, заметила труп. Она позвала людей, труп вытащили из колодца, и оказалось, что это Цзинь-чуань! Поднялась суматоха, стали кричать, что ее нужно спасти, да куда уж там!..

– Странно! – покачала головой Бао-чай.

Си-жэнь сразу вспомнила о своей прежней дружбе с Цзинь-чуань. Она тяжело вздохнула, и глаза ее увлажнились слезами.

Выслушав старуху, Бао-чай поспешила к госпоже Ван, а Си-жэнь возвратилась домой.

Когда Бао-чай вошла в дом госпожи Ван, там стояла мертвая тишина. Госпожа Ван сидела во внутренней комнате и плакала. Бао-чай сочла неудобным заводить разговор о Цзинь-чуань и села на стул поодаль.

– Ты откуда? – спросила ее вдруг госпожа Ван.

– Из сада.

– Бао-юя видела?

– Видела, он только что оделся и куда-то ушел.

– Ты, наверное, уже знаешь о том, что произошло? – со вздохом проговорила госпожа Ван. – Цзинь-чуань бросилась в колодец.

Поскольку госпожа Ван завела разговор на эту тему, Бао-чай сказала:

– Не пойму, с чего это вдруг ей вздумалось броситься в колодец? Мне это кажется странным!

– Недавно она испортила мне одну вещь, я ударила ее и выгнала, – стала рассказывать госпожа Ван. – Сначала я на нее сердилась, но потом гнев прошел, и я решила вновь взять ее к себе через несколько дней. Кто бы мог предположить, что она бросится в колодец?! Разве не я в этом виновата?!

– Тетушка, вы всегда тепло относились к своим служанкам! – принялась успокаивать ее Бао-чай. – Только поэтому вы так думаете! Я же считаю, что она не могла умышленно броситься в колодец, а просто играла там, оступилась и сорвалась вниз. Ведь, служа у вас, она всегда чувствовала себя стесненной, а ныне, обретя свободу, позабыла о всякой осторожности. Ей захотелось побывать всюду, все осмотреть. При чем здесь ее расстройство? Но пусть даже она рассердилась, все равно не нужно было так поступать. А если она поступила так, значит она глупа и не стоит о ней сокрушаться.

– Хоть это так, – со вздохом сказала госпожа Ван, – все же на душе у меня неспокойно!

– Не принимайте все это близко к сердцу, тетушка! – продолжала убеждать ее Бао-чай. – Но если уж вам так тяжело, подарите на ее похороны несколько лян серебра, и ваш долг по отношению к служанке будет выполнен.

– Я только что дала ее матери пятьдесят лян, – проговорила госпожа Ван. – Кроме того, мне хотелось подарить еще одно или два платья из тех, которые шили для твоих сестер, чтобы обрядить покойницу, но, как назло, не нашлось ни одного нового. Правда, было два платья, которые сшили Линь Дай-юй ко дню рождения, но я побоялась отдавать их, потому что Дай-юй очень мнительная и, кроме того, уже было объявлено, что платья сшиты для нее. Разве после этого можно было заявить, что эти платья будут служить погребальным нарядом? Поэтому я велела сшить для Цзинь-чуань новое платье. Если бы это была какая-нибудь другая служанка, нескольких лян серебра оказалось бы достаточно. Однако Цзинь-чуань всегда находилась при мне, и я относилась к ней как к своей дочери!

По щекам ее все время ручьем катились слезы.

– Тетушка, зачем вы приказали шить новое платье? – спросила Бао-чай. – Я недавно сделала себе два платья, и если отдам одно из них, вам будет меньше хлопот. Тем более что Цзинь-чуань часто носила мои старые платья, ведь мы одинакового роста.

– Все это так, – возразила госпожа Ван. – Но неужели ты не боишься навлечь на себя несчастье, отдав свое платье покойнице?

– Можете не беспокоиться, тетушка, я никогда не верила в такие пустяки, – заявила Бао-чай.

С этими словами она встала и покинула комнату, а госпожа Ван послала следом за нею двух служанок.

Вскоре Бао-чай вернулась с платьем и увидела, что возле госпожи Ван сидит Бао-юй и плачет. Госпожа Ван бранила его, но при появлении Бао-чай умолкла. По их виду Бао-чай сразу догадалась, в чем дело, но ничего не сказала и только молча протянула платье госпоже Ван.

Госпожа Ван тотчас же велела позвать мать Цзинь-чуань.

О том, что произошло после этого, вы узнаете из следующей главы.

Глава тридцать третья, в которой мы расскажем о том, как завистник пустил в ход свой язык и как за это жестоко был избит непутевый сын

Таким образом, госпожа Ван позвала мать Цзинь-чуань, подарила ей платье, несколько шпилек и колец, а затем распорядилась пригласить буддийских монахинь, которые должны были читать молитвы об усопшей. Мать Цзинь-чуань с поклоном поблагодарила госпожу Ван за оказанную милость и вышла.

В это время Бао-юй, возвращаясь домой после встречи с Цзя Юй-цунем, узнал о гибели Цзинь-чуань и очень расстроился. Госпожа Ван немного его поругала, и он не мог ей ничего возразить. Когда же пришла Бао-чай, он воспользовался моментом и улизнул. Однако на душе у него было так тяжело, что он не знал, куда направиться, и, бродя без цели, очутился у большого зала. Он обогнул каменный экран и собирался войти внутрь, как неожиданно кто-то преградил ему дорогу.

– Стой!

Бао-юй испуганно замер – перед ним был отец.

Дрожь пробежала по спине Бао-юя, он невольно вздохнул, опустил руки и попятился назад.

– Ты чего вздыхаешь? – спросил его Цзя Чжэн. – Когда приехал господин Цзя Юй-цунь и захотел тебя увидеть, ему пришлось дожидаться целых полдня! А явившись наконец, ты не мог даже побеседовать с ним о чем-нибудь возвышенном, а говорил только всякие глупости! Я следил за тобой и ничего на твоем лице не заметил, кроме выражения задумчивости! Что все это значит? Тебя что-нибудь тревожит или тебе чего не хватает?

Обычно Бао-юй был находчив и за словом не лез в карман, но самоубийство Цзинь-чуань так потрясло его, что он не мог вымолвить ни слова. Он ничего не понял из того, что говорил отец, и стоял в растерянности.

Сначала Цзя Чжэн не сердился на Бао-юя, однако испуганный вид и растерянность сына постепенно вывели его из себя. Он хотел еще что-то сказать, но тут появился привратник и доложил:

– Из дворца Преданного и Покорнейшего цинь-вана прибыл человек, который желает видеть лично вас, господин!

В душе Цзя Чжэна мелькнуло смутное подозрение, и он подумал:

«У меня никогда не было никаких отношений с домом Преданного и Покорнейшего. С чего бы это ему вздумалось прислать ко мне своего человека?..»

– Просите в зал, – распорядился Цзя Чжэн, а сам торопливо отправился переодеваться.

Выйдя в зал, Цзя Чжэн увидел главного управителя дворца Преданного и Покорнейшего цинь-вана. Они поздоровались и сели. Им подали чай.

– Я приехал к вам не по собственному желанию, а по повелению моего господина, – сказал управляющий, даже не обменявшись с Цзя Чжэном учтивыми фразами, как полагалось в начале разговора. – Только из уважения к высокому положению моего повелителя я осмелился побеспокоить вас. Если вы окажете моему повелителю услугу, он будет вам бесконечно благодарен!

Слушая его, Цзя Чжэн никак не мог понять, в чем дело.

– Если вы приехали по повелению своего господина, не будете ли вы так добры сказать, в чем выражается его просьба? – с улыбкой произнес Цзя Чжэн, вставая. – Объясните мне, пожалуйста, и я приложу все усилия, чтобы ее выполнить.

– Усилий от вас никаких не потребуется, нужно лишь одно ваше слово, господин, – сказал управляющий. – У нас в доме давно живет актер Ци-гуань, но вот уже несколько дней, как он пропал. Мы искали его повсюду, однако никаких следов нам не удалось обнаружить, поэтому мы решили везде навести справки. Из каждых десяти содержателей гостиниц в городе восемь утверждают, что в последнее время Ци-гуань очень подружился с вашим сыном – с тем самым, который родился с яшмой во рту. Узнав об этом, я сперва не решался обратиться к вам, ибо ваш дом не такой, куда можно явиться самовольно. Тогда я доложил обо всем своему повелителю – светлейшему вану, и он мне сказал: «Если бы от меня сбежала хоть целая сотня актеров, я не стал бы разыскивать их. Однако Ци-гуань больно искусен и ловок, всегда умеет угодить мне, и я им очень дорожу. Нет, без него мне не обойтись!» Поэтому он и велел мне попросить вашего сына, чтобы он отпустил Ци-гуаня. Это доставит огромное удовольствие моему повелителю да и меня избавит от излишних и ненужных поисков и расспросов.

С этими словами он отвесил Цзя Чжэну низкий поклон. Цзя Чжэн удивился и рассердился и велел немедленно позвать Бао-юя. Не зная, в чем дело, тот явился.

– Паршивец! – обрушился на него Цзя Чжэн. – То, что ты сидишь дома и не учишься, еще куда ни шло! Но как ты осмеливаешься творить безобразия? Как ты набрался наглости выманить Ци-гуаня, который принадлежит его светлости Преданному и Покорнейшему вану? Теперь вся вина пала на меня!

Бао-юй задрожал от страха и торопливо ответил:

– Отец, я даже понятия не имею о том, что представляет собой этот драгоценный камень[119], а вы говорите, будто я его выманил!

Он заплакал.

Цзя Чжэн еще не успел открыть рта, как управляющий с усмешкой сказал Бао-юю:

– Не стоит отпираться! Может быть, вы прячете его у себя в доме или знаете его местонахождение – скажите прямо! Неужели вы не помните о добродетелях, которыми должен обладать молодой человек знатного происхождения?

– Я в самом деле ничего не знаю, – продолжал твердить Бао-юй. – Все это ложные слухи.

– У меня есть доказательства, и я могу сообщить их вашему отцу, – снова усмехнулся управляющий. – Но вам будет только неудобно! Если вы утверждаете, будто не знаете этого человека, скажите мне, где вы взяли красный пояс, которым сейчас подпоясаны?

Ошеломленный Бао-юй вытаращил глаза и раскрыл рот.

«Откуда он знает? – подумал юноша. – Если ему стал известен даже этот секрет, обмануть его не удастся. Лучше сознаться во всем, пусть только он уходит и не рассказывает об остальном».

Бао-юй сказал:

– Если вам известны такие мелочи, как же вы можете не знать главного? Неужели вы не знаете, что он купил себе усадьбу? Я слышал, будто она находится где-то в деревне Красного кипариса, примерно в двадцати ли к востоку от города, где Ци-гуань приобрел несколько му земли и несколько домов. Может быть, он сейчас там и находится.

– Если вы так утверждаете, то я уверен, что он непременно там, – с улыбкой сказал управляющий. – Я съезжу туда – и буду очень рад, если найду его. Если же нет, придется еще раз вас потревожить.

Управляющий встал и откланялся. Цзя Чжэн выпучил глаза, рот его исказился от гнева. Провожая управляющего к выходу, он повернул голову и крикнул Бао-юю:

– Сиди здесь! Я еще с тобой поговорю!

Проводив управляющего до ворот и возвращаясь обратно, Цзя Чжэн столкнулся с Цзя Хуанем и несколькими мальчиками-слугами, которые сломя голову бежали по двору.

– Вот я вам задам! – грозно загремел Цзя Чжэн.

При виде отца перепуганный Цзя Хуань замер на месте и опустил голову.

– Ты чего бегаешь? – набросился на него Цзя Чжэн. – Слуги твои разбрелись кто куда, не присматривают за тобой, а ты пользуешься этим и носишься, как дикий конь! Где люди, которые сопровождали тебя в школу?

Видя, что отец разгневан, Цзя Хуань решил воспользоваться случаем и сказал:

– Мы не бегали. Мы только что возвращались из школы и проходили мимо колодца, где утопилась одна служанка. Ее недавно вытащили. Голова у нее большая и страшная, а все тело так разбухло, что я перепугался и бросился бежать.

– Кто это там ни с того ни с сего бросился в колодец? – спросил Цзя Чжэн, и в голосе его прозвучало сомнение. – У нас в доме никогда не бывало подобных случаев. Со времен моего деда у нас со слугами обращаются прекрасно. Может быть, управляющие, пользуясь тем, что в последние годы я перестал вмешиваться в домашние дела, довели несчастную до смерти? Если об этом узнают люди, весь позор падет на моих предков!

И он велел слугам немедленно позвать Цзя Ляня и Лай Да.

– Слушаемся! – хором ответили слуги, собираясь выполнить приказание.

Но в этот момент Цзя Хуань бросился к отцу, вцепился в полу его халата и, опустившись на колени, произнес:

– Не сердитесь! Об этом никто не знает, кроме служанок госпожи. Я слышал от своей матушки, что…

Он огляделся по сторонам. Цзя Чжэн понял, что мальчика смущает присутствие слуг, и сделал им знак удалиться.

– Матушка говорила, – осторожно продолжал Цзя Хуань, – что несколько дней тому назад старший брат Бао-юй был в комнатах госпожи и хотел изнасиловать служанку Цзинь-чуань. Но она сопротивлялась, и он ее побил. Цзинь-чуань не вынесла такого позора и бросилась в колодец.

Не успел Цзя Хуань произнести последнюю фразу, как лицо Цзя Чжэна пожелтело от гнева.

– Приведите Бао-юя! – в ярости закричал он и побежал к себе в кабинет.

– Если кто-нибудь и сейчас явится уговаривать меня, я отдам Бао-юю свою чиновничью шапку и пояс, пусть он сам будет главой семьи! – кричал он на ходу. – Чем прослыть преступником, лучше сбрить себе волосы, которых у меня на голове из-за постоянных хлопот и так осталось немного, и уйти в монахи! Уж тогда, по крайней мере, я не опозорю своих предков и сумею избежать возмездия за то, что породил такого сына!

Увидев Цзя Чжэна в сильном гневе и узнав, что виновником оказался Бао-юй, приживальщики и слуги прикусили язык и поспешили скрыться.

Задыхаясь, Цзя Чжэн упал на стул, по его щекам катились слезы.

– Ведите сюда Бао-юя! Давайте палку! Веревку! Запирайте двери! Если кто посмеет передать бабушке, убью!

Слуги толпой бросились за Бао-юем.

Еще в тот момент, когда Цзя Чжэн не велел ему никуда уходить, Бао-юй понял, что это не сулит ему ничего хорошего. Но он не знал, что Цзя Хуань еще подлил масла в огонь.

Бао-юй метался по залу, пытаясь найти кого-нибудь из слуг и послать весть о себе бабушке. Но, как назло, поблизости никого не было. Даже Бэй-мин и тот куда-то исчез.

Вдруг на глаза Бао-юю попалась какая-то старуха, и ему показалось, что он обрел драгоценность.

– Скорее скажи старой госпоже, что отец хочет меня бить! – воскликнул Бао-юй, бросаясь к ней. – Только скорее… скорее, иначе меня исколотят!

Бао-юй был взволнован, торопился и говорил невнятно, а старуха попалась глухая, не расслышала как следует и приняла слова «меня исколотят» за «прыгнула в колодец».

– Прыгнула в колодец – и пусть себе, – с улыбкой ответила она. – Вам-то чего бояться, второй господин?

Поняв, что старуха глуха, Бао-юй совсем вышел из себя и в отчаянии закричал:

– Найди моего слугу и пришли сюда!

– Какая беда? – в недоумении спросила старуха. – Госпожа уже подарила ее матери немного денег на похороны, все улажено, и никакой беды не будет.

Бао-юй не знал, что делать. В этот момент появились слуги Цзя Чжэна и потащили его.

При виде сына глаза Цзя Чжэна налились кровью. Он даже не стал расспрашивать его о том, как он пил вино вместе с актером, как тот сделал ему подарок, почему он запустил учебу, действительно ли он пытался изнасиловать служанку, а прямо закричал:

– Заткните ему рот, я запорю его до смерти!

Слуги боялись Цзя Чжэна и, не смея его ослушаться, повалили Бао-юя на скамью и дали с десяток ударов палкой. Понимая, что просить прощения бесполезно, Бао-юй лишь громко выл.

– Плохо бьете, мерзавцы! – заорал Цзя Чжэн и с бешенством пнул ногой одного из слуг, сам схватил палку и с ожесточением принялся избивать сына.

Бао-юй, которому никогда не приходилось терпеть подобных страданий, сначала чувствовал невыносимую боль, кричал и плакал, но потом силы покинули его, голос охрип, он лишь тихо стонал и наконец замолк.

Приживальщики испугались, как бы не случилось несчастья. Они бросились к Цзя Чжэну и стали уговаривать его прекратить расправу. Но могли ли их уговоры подействовать на Цзя Чжэна?

– Разве можно прощать такие безобразия! – закричал он. – Вы всегда ему потакаете! Теперь меня пришли убеждать! А если он завтра совершит преступление, убьет своего отца или государя – вы тоже скажете, что его не нужно наказывать?!

Они поняли, что, если Цзя Чжэн обвиняет Бао-юя в таких тяжелых проступках, значит он рассердился не на шутку, и сочли за лучшее известить об этом госпожу Ван.

Едва госпожа Ван услышала, что Цзя Чжэн избивает сына, она не стала даже докладывать матушке Цзя и сама, в сопровождении одной лишь служанки, поспешила в кабинет, где происходила расправа. Она появилась так внезапно, что приживальщики и слуги даже не успели скрыться.

При появлении жены Цзя Чжэн, начавший снова бить Бао-юя, еще больше разозлился, и палка в его руках замелькала еще быстрее. Слуги же, державшие Бао-юя за ноги и голову, отошли в сторону. Бао-юй продолжал лежать без движения.

Госпожа Ван ухватилась за палку.

– Уйди, уйди! – заорал Цзя Чжэн. – Сегодня все точно сговорились довести меня до смерти!

– Бао-юя наказать, конечно, следует, но вы должны подумать и о себе! – сказала госпожа Ван. – Кроме того, день сегодня жаркий, и старая госпожа чувствует себя плохо. Если вы убьете Бао-юя – не беда, но что, если из-за этого произойдет несчастье со старой госпожой?

– Прекрати эти разговоры! – с холодной усмешкой бросил Цзя Чжэн. – Если я породил этого негодяя, значит я непочтителен к родителям! Давно уже мне хотелось как следует проучить его, но вы все за него заступаетесь! Лучше сразу прикончить этого щенка, чтобы потом не пришлось страдать! Веревку, веревку, я его задушу!

Госпожа Ван бросилась к мужу.

– Отец должен учить сына! – воскликнула она со слезами на глазах. – Но вы, как муж, должны помнить и о своем супружеском долге! Ведь мне уже почти под пятьдесят лет, а у меня только один сын. Когда вы поучаете его, я не вмешиваюсь. Но сейчас вы просто задались целью убить его, а это равносильно тому, что убить меня! Если хотите покончить с ним, сначала убейте меня! Пусть я умру вместе с сыном, тогда у меня в загробном мире хоть будет опора!

Она обняла Бао-юя и во весь голос зарыдала. Цзя Чжэн тяжело вздохнул, опустился на стул и заплакал.

Лицо Бао-юя было белым как полотно, дыхание еле заметно, тонкая шелковая рубашка покрыта кровавыми пятнами. Госпожа Ван развязала Бао-юю пояс и обнажила спину: от самых ягодиц и до колен невозможно было найти живого места, все было покрыто рубцами и кровоподтеками.

– Несчастный мой сынок! – горестно вскричала она, и перед ее глазами мгновенно всплыл образ покойного старшего сына – Цзя Чжу! – Если б ты был жив! Пусть тогда умерли бы все, я не стала бы сокрушаться!

В это время прибежали Ли Вань, Фын-цзе, Ин-чунь и Тань-чунь. Имя Цзя Чжу, упомянутое госпожой Ван, произвело сильное впечатление на Ли Вань, – вспомнив о покойном муже, она невольно заплакала. Цзя Чжэну от этого стало еще тяжелее, и крупные, как жемчужины, слезы покатились из его глаз ручьем.

– Старая госпожа идет! – в этот момент доложила служанка.

– Сначала убей меня, а потом его! Всех убей! – тотчас послышался голос матушки Цзя.

Появление матери всполошило Цзя Чжэна. Он вскочил и бросился ей навстречу. Запыхавшись от быстрой ходьбы, матушка Цзя входила в комнату, опираясь на плечо служанки.

– Зачем вам, матушка, в такой жаркий день понадобилось приходить самой? – почтительно кланяясь ей, произнес Цзя Чжэн. – Если вы хотите мне что-нибудь сказать, вы могли бы вызвать меня к себе!

– А, это ты! – резким голосом воскликнула матушка Цзя, едва успев перевести дух. – Да, я хочу тебе кое-что сказать! Уж если я вырастила такого замечательного сына, как ты, с кем же мне еще разговаривать?!

Тон, с каким все это проговорила матушка Цзя, был необычным. Цзя Чжэн оробел, опустился на колени перед матерью и, сдерживая слезы, произнес:

– Я забочусь о том, чтобы мой сын мог прославить своих предков. Неужели я заслуживаю ваших упреков?

– Я тебе сказала только одно слово, и ты уже не можешь вынести! – вспылила матушка Цзя. – А как же себя чувствовал Бао-юй, когда ты колотил его палкой? Ты говоришь, что учишь сына для того, чтобы он прославил своих предков? Вспомни, разве так учил тебя твой отец?

Матушка Цзя не выдержала и тоже расплакалась.

– Не расстраивайтесь, матушка! – с подобострастной улыбкой обратился к ней Цзя Чжэн. – Причиной всему внезапная вспышка гнева! Но я клянусь вам – больше никогда его бить не буду!

– Ты ко мне обращаешься?! – холодно усмехнулась матушка Цзя. – Это твой сын, и если хочешь, можешь его бить! Однако, мне кажется, мы тебе надоели! Я думаю, будет лучше, если мы тебя покинем!

Она повернула голову и коротко приказала слугам:

– Паланкин! Я с невесткой и Бао-юем еду в Нанкин.

Слуги вышли.

– Тебе тоже незачем хныкать, – продолжала матушка Цзя, обращаясь к госпоже Ван. – Бао-юй молод, и, естественно, ты любишь его, но когда он вырастет и станет чиновником, он, как и мой сын, едва ли вспомнит про свою мать! Если бы ты не любила его, тебе в будущем было бы меньше хлопот!

– Матушка, не говорите так! – стал просить Цзя Чжэн, кланяясь до земли. – Я не знаю куда деваться от стыда!

– Своим поступком ты сам доказал, что хочешь выгнать меня из дому, а теперь еще говоришь, что тебе же некуда деваться! – возмутилась матушка Цзя. – Лучше мы уедем, тогда никто не будет мешать тебе бить сына!

– Сейчас же приготовьте все вещи, необходимые на дорогу, коляски, паланкины. Мы уезжаем! – крикнула она слугам.

Цзя Чжэн распростерся на полу и умолял мать о прощении. Но матушка Цзя, даже не удостоив его взглядом, подошла к лежавшему на скамье Бао-юю. Увидев, что Бао-юй избит так, как никогда, матушка Цзя издала горестный вопль. Госпожа Ван и Фын-цзе принялись утешать ее. Вошли девочки-служанки, чтобы поднять Бао-юя.

– Мерзавки! – обрушилась на них Фын-цзе. – Неужели не видите, что он не может идти? Несите сюда плетеную кровать!

Служанки бросились во внутренние комнаты, принесли оттуда широкую плетеную кровать, уложили на нее Бао-юя и, следуя за матушкой Цзя и госпожой Ван, понесли его в покои матушки Цзя.

Цзя Чжэн, опечаленный тем, что расстроил мать, вышел было за ними следом. И тут он действительно убедился, что Бао-юй избит серьезно. Госпожа Ван все время восклицала:

– Сынок, родной! Лучше б ты умер, а Цзя Чжу остался в живых, мне не пришлось бы тогда тревожиться и думать, что моя жизнь прошла даром! Но если и ты покинешь меня, на кого мне тогда опереться! – Затем она снова запричитала: – Несчастный мой сынок! Ты не умеешь постоять за себя!

Цзя Чжэн совсем пал духом и стал раскаиваться, что так избил сына. Он снова попытался утешить матушку Цзя, но та, глотая слезы, оборвала его:

– Если сын нехорош, надо получше за ним присматривать, а не избивать! Чего ты за нами плетешься? Или тебе мало и ты хочешь собственными глазами увидеть, как мальчик умрет?

Цзя Чжэн растерянно покачал головой и поспешил удалиться.

Тетушка Сюэ, Бао-чай, Сян-лин, Си-жэнь, Сян-юнь тоже находились поблизости. Они хлопотали возле Бао-юя, обрызгивали его водой, обмахивали веером. Си-жэнь была очень обижена, что ее не замечают, но она не осмеливалась открыто роптать, незаметно вышла из комнаты, подозвала мальчика-слугу и приказала ему разыскать Бэй-мина, чтобы узнать, что произошло.

– Почему его так побили? – спросила она у Бэй-мина, когда тот явился. – Неужели ты не мог предупредить?

– Меня, как назло, там не было! – оправдывался Бэй-мин. – Я узнал об этом только в тот момент, когда отец уже начал бить нашего господина! Я бросился туда и узнал, что все это из-за актера Ци-гуаня и сестры Цзинь-чуань!

– Откуда его отец смог об этом узнать? – удивилась Си-жэнь.

– Что касается Ци-гуаня, то я думаю, здесь виноват Сюэ Пань, который давно ревнует его к Бао-юю, – высказал предположение Бэй-мин. – Мне кажется, он подослал какого-нибудь подлеца, чтобы тот оклеветал Бао-юя перед отцом. А о Цзинь-чуань ему, несомненно, рассказал третий господин Цзя Хуань. Кстати, об этом говорили и слуги его отца.

Выслушав его, Си-жэнь почти была уверена, что именно все так и получилось. Она вернулась в дом матушки Цзя, где люди все еще хлопотали возле Бао-юя.

В это время матушка Цзя, отдав необходимые распоряжения, приказала отнести Бао-юя во «двор Наслаждения розами» и уложить в постель. Ее приказание было немедленно выполнено. После этого все постепенно разошлись.

Лишь теперь Си-жэнь подошла к Бао-юю, чтобы прислуживать ему, а заодно расспросить, что случилось.

Если вы хотите узнать, что Бао-юй ей ответил и как она за ним ухаживала, прочтите следующую главу.

Глава тридцать четвертая, в которой повествуется о том, как чувством, заключенным в чувстве, была растрогана младшая сестра и как по ошибке, заключенной в ошибке, пытались уговаривать старшего брата

Итак, матушка Цзя и госпожа Ван ушли. После этого Си-жэнь села на кровать возле Бао-юя и со слезами на глазах спросила:

– За что тебя так избили?

– Зачем спрашиваешь? – вздохнул Бао-юй. – Все за то же! Сзади у меня все болит, погляди, что там!

Си-жэнь стала осторожно снимать с него нижнюю рубашку. При каждом неосторожном ее движении Бао-юй охал, и Си-жэнь тотчас замирала. Прошло много времени, пока ей наконец удалось раздеть его.

– Мать моя! – воскликнула Си-жэнь, когда увидела, что ноги Бао-юя покрыты кровавыми рубцами шириной в палец. – И как это можно избивать так безжалостно? Ах-ах-ах! Если б ты слушался меня, ничего этого не случилось бы! Счастье еще, что не затронуты кости! Ведь ты мог остаться калекой!

Вошла служанка.

– Пришла барышня Бао-чай, – сообщила она.

Си-жэнь поняла, что одеть Бао-юя она не успеет, поэтому она схватила одеяло и укрыла его. В тот же момент на пороге появилась Бао-чай. В руках ее была какая-то пилюля, и она, обращаясь к Си-жэнь, сказала:

– Вот пилюля. Вечером разотри ее в вине, приложи к больным местам, и кровоподтеки вскоре рассосутся!

Она протянула лекарство Си-жэнь и с улыбкой спросила брата:

– Как ты себя чувствуешь?

– Немного лучше, – ответил Бао-юй, поблагодарил ее и пригласил сесть.

Бао-чай обратила внимание, что во время разговора глаза его широко открыты, не так, как прежде, и держится он намного спокойнее.

– Если б ты слушал, что тебе говорят, сегодня не случилось бы такого несчастья! – кивнув головой, со вздохом произнесла она. – Я уж не говорю о том, что бабушка и матушка расстроились, но и мы, глядя на тебя…

Бао-чай запнулась, проглотила конец фразы и опустила глаза. Щеки ее залились густым румянцем.

Бао-юй почувствовал, что эти слова были сказаны от чистого сердца и таили в себе глубокий смысл. Но вдруг он увидел, что она умолкла, в смущении опустила голову, словно сдерживая слезы, и стала играть концом своего пояса. Трудно передать в словах чувства робости, застенчивости и легкой жалости, которые одновременно отразились на ее лице!

Бао-юй был тронут, боль и страдания его мгновенно улетучились, как дым, и он подумал:

«Мне пришлось вытерпеть всего лишь несколько палочных ударов, а они все так жалеют меня, что невольно у меня возникает чувство признательности и уважения к ним! А если б я умер! Они, наверное, были бы убиты горем! Если они ко мне так относятся, я без сожаления готов умереть, чтобы для меня окончились все мирские заботы!»

Из состояния задумчивости Бао-юя вывел голос Бао-чай, которая спрашивала у Си-жэнь:

– Ты не знаешь, за что отец избил его?

Си-жэнь потихоньку рассказала ей все, что сообщил Бэй-мин.

Бао-юй, который не знал о разговоре Цзя Хуаня с Цзя Чжэном, только теперь понял все со слов Си-жэнь. Но как только Си-жэнь упомянула имя Сюэ Паня, он испугался, что Бао-чай это будет неприятно, и поспешил вмешаться:

– Не строй догадки! Старший брат Сюэ Пань не мог так поступить!

Бао-чай сразу поняла, что Бао-юй внезапно оборвал Си-жэнь только из опасения, как бы она, Бао-чай, не обиделась.

«Тебя сильно избили, а ты, невзирая на боль, только беспокоишься, как бы никого не обидеть, – подумала она. – Но если ты так внимателен к другим, почему ты все время занимаешься пустяками вместо того, чтобы тратить свое время более разумно? Тогда и отец твой был бы доволен, и самому тебе не пришлось бы так страдать. Вот ты боишься, что мне будет неприятно, и прервал рассказ Си-жэнь! Но неужели я сама не знаю, что мой брат разнуздан и своеволен, никого и ничего не признает? Когда-то из-за Цинь Чжуна получился скандал, а сейчас, бесспорно, дело серьезнее!»

– Не нужно обвинять ни того, ни другого, – заметила она, обращаясь к Си-жэнь. – Я уверена, что господин Цзя Чжэн рассердился лишь потому, что брат Бао-юй всегда стремится заводить знакомства с такими людьми. Пусть даже мой брат и сболтнул лишнее, выдав Бао-юя, но это еще не значит, что он поступил так с каким-то умыслом, потому что он всегда говорит правду и не придает значения мелочам, если даже они могут вызвать чье-либо неудовольствие. Ты, Си-жэнь, в своей жизни встречалась только с такими людьми, как Бао-юй, но никогда не видела никого, кто был бы похож на моего брата, который ничего на свете не боится и говорит все, что у него на уме!

Когда Си-жэнь упомянула о Сюэ Пане, а Бао-юй ее прервал, она поняла, что сказала лишнее, и испугалась, что Бао-чай будет недовольна. Слова Бао-чай смутили ее, и она совсем умолкла.

Бао-юй чувствовал, что Бао-чай говорит серьезно и справедливо и вместе с тем старается соблюсти интересы своей семьи, и это повергло его в еще большее замешательство. Но едва он собрался с мыслями и хотел заговорить, как Бао-чай встала и начала прощаться.

– Лежи спокойно! Завтра я зайду! Я дала Си-жэнь лекарство, приложи его к больным местам и скоро поправишься.

С этими словами она покинула комнату. Си-жэнь вышла проводить ее до ворот и по пути сказала:

– Спасибо вам, барышня, за заботу! Как только второй господин поправится, он сам придет вас благодарить.

– Пустяки! – отозвалась Бао-чай, повернув голову. – Лучше поговори с ним, пусть он хорошенько лечится и ни о чем не думает. Может быть, он захочет чего-нибудь вкусного поесть или ему что-нибудь понадобится, так не тревожь бабушку и матушку, а просто приходи ко мне и бери! Не то узнает его отец, и опять может случиться беда.

Когда Бао-чай ушла, Си-жэнь вернулась в дом, в душе преисполненная признательности к Бао-чай.

Бао-юй все еще молчал, погруженный в размышления. Непонятно было, спит ли он, и Си-жэнь вышла из комнаты, решив умыться и причесаться.

Бао-юй лежал на кровати; нижняя часть спины невыносимо болела, и ему казалось, будто его колют иголками, режут ножом или поджаривают на огне; при каждом движении он не мог удержаться от стонов.

День клонился к вечеру. Когда Си-жэнь ушла, Бао-юй огляделся вокруг и, увидев возле себя нескольких служанок, сказал им:

– Пойдите тоже умойтесь! Когда нужно будет, я вас позову.

Служанки ушли.

Неожиданно Бао-юй впал в забытье. Ему показалось, что в комнату вошел Цзян Юй-хань и стал жаловаться, что слуги из дворца Преданного и Покорнейшего вана схватили и увели его; потом появилась Цзинь-чуань и с рыданиями стала рассказывать, как она бросилась из-за него в колодец. Бао-юй порывался объяснить ей, как он ее любит, но вдруг почувствовал, что кто-то толкает его, и вслед за тем услышал полный страдания голос. Он сразу очнулся, широко раскрыл глаза и увидел возле себя Дай-юй. Ему показалось, что все это сон. Он приподнялся на постели и стал вглядываться. Он увидел большие, как персики, глаза и слегка припухшее от слез лицо. Если это не Дай-юй, то кто же? Ему захотелось встать и посмотреть внимательнее, но в этот момент острая боль пронзила его, он охнул и упал на подушку.

– Ты зачем пришла? – насилу вымолвил он. – Ведь солнце только что зашло, и еще так жарко! А если опять перегреешься? Меня побили, но я не чувствую боли. Я только притворяюсь, чтобы меня пожалели и рассказали отцу. Ведь это хитрость, не принимай ее за чистую монету.

Дай-юй беззвучно заплакала, на душе у нее стало так тяжело, что перехватило дыхание, и она почувствовала, что больше не может терпеть. Волна чувств нахлынула на нее, она хотела очень многое сказать Бао-юю, но не в силах была произнести ни слова.

– Ты должен изменить свое поведение, – собравшись наконец с силами, произнесла она.

Бао-юй тяжело вздохнул:

– Не беспокойся и не расстраивайся! Ради тебя я даже готов умереть!

– Вторая госпожа, – послышалось во дворе.

Дай-юй поняла, что пришла Фын-цзе.

– Я уйду через черный ход, а потом приду снова, – торопливо проговорила она.

– Странно, – сказал Бао-юй, удерживая ее. – Почему ты испугалась?

– Посмотри на мои глаза! – вскричала Дай-юй и раздраженно топнула ногой. – Опять они будут над нами смеяться!

Бао-юй отпустил ее руку. Дай-юй обогнула кровать и скрылась за дверью. В этот момент вошла Фын-цзе.

– Тебе лучше? – спросила она Бао-юя. – Если что-нибудь понадобится, пришли ко мне!

Вскоре явилась тетушка Сюэ, а следом за нею – служанка матушки Цзя. Лишь когда настало время зажигать лампы, все разошлись, и Бао-юй, выпив несколько глотков супа, забылся тревожным сном.

Вскоре пришли жена Чжоу Жуя, жена У Синь-дэна, жена Чжэн Хао-ши и несколько других пожилых женщин, которые решили навестить Бао-юя, как только узнали, что он побит. Си-жэнь торопливо вышла им навстречу и сказала:

– Вы поздно пришли, второй господин уже спит.

Она провела женщин в другую комнату и напоила чаем. Женщины немного посидели и стали прощаться.

– Когда второй господин проснется, – наказывали они Си-жэнь, – скажи ему, что мы приходили.

Си-жэнь пообещала исполнить просьбу и проводила их со двора. Но в тот момент, когда она собиралась вернуться в дом, вошла служанка госпожи Ван.

– Наша госпожа требует кого-нибудь из прислуги второго господина.

Си-жэнь немного подумала, потом обратилась к Цин-вэнь, Шэ-юэ и Цю-вэнь:

– Я пойду к госпоже, а вы хорошенько присматривайте за домом. Я скоро вернусь!

Вместе со старухой-служанкой они покинули сад и направились к главному господскому дому, где жила госпожа Ван.

В это время госпожа Ван лежала на тахте в комнате и обмахивалась веером из банановых листьев. При появлении Си-жэнь она сказала:

– Ты бы лучше кого-нибудь прислала, а сама осталась присматривать за Бао-юем. Кто там в твое отсутствие будет за ним ухаживать?

– Второй господин только что уснул, – поспешила успокоить ее Си-жэнь. – Кроме того, служанки уже научились прислуживать ему. Не беспокойтесь, пожалуйста, госпожа! Я думала, что вы хотите дать какое-нибудь приказание, поэтому побоялась посылать других служанок, чтобы они чего-нибудь не перепутали.

– Приказаний у меня никаких нет, – ответила госпожа Ван, – я просто хотела расспросить, как себя чувствует Бао-юй.

– Я приложила второму господину к больным местам лекарство, которое принесла вторая барышня Бао-чай, и ему стало лучше, – докладывала Си-жэнь. – Раньше от сильной боли он не мог лежать спокойно, а сейчас уснул – значит, ему легче.

– Он что-нибудь ел?

– Выпил несколько глотков супа, который прислала старая госпожа, – сказала Си-жэнь, – затем начал капризничать, заявил, что хочет пить, и потребовал кислого сливового отвара. Я не знала, как быть. Ведь сливы – вяжущее средство, а его только что побили и при этом даже не позволяли кричать. Конечно, от волнения у него образовался застой крови в сердце, если бы он выпил сливового отвара, то мог бы заболеть. Насилу удалось отговорить его. Я развела ему полчашки розового сиропа, он немного отпил и сказал, что несладко и вообще этот сироп ему надоел.

– Ай-я-я! – воскликнула госпожа Ван. – Почему ты мне раньше об этом не сказала? Мне недавно прислали несколько бутылочек эссенции «ароматная роса», и я хотела немного дать ему, но опасалась, что он только изведет ее понапрасну. Но раз уж розовый сироп надоел ему, возьми две бутылочки этой эссенции. На чашку воды добавь чайную ложечку эссенции, и получится необычайно ароматный напиток.

Госпожа Ван позвала Цай-юнь и велела ей принести «ароматную росу».

– Захвати только две бутылочки, – предупредила Си-жэнь, – если не хватит, я приду еще раз.

Цай-юнь вышла из комнаты, а через некоторое время вернулась с двумя бутылочками в руках и передала их Си-жэнь.

Это были маленькие стеклянные бутылочки высотой в три вершка, сверху завинчивающиеся серебряными крышечками. На каждой бутылочке были наклеены желтые этикетки, на одной из которых значилось «чистая коричная роса», а на другой – «чистая роса мэйгуй».

– Видимо, это очень дорогая эссенция! – с улыбкой заметила Си-жэнь. – Интересно, сколько на свете существует таких бутылочек?

– Это подарок государя, – объяснила госпожа Ван. – Разве ты не видишь, что этикетка желтая? Так что храни эту эссенцию для Бао-юя и не расходуй ее зря.

Си-жэнь почтительно поддакнула и собралась уходить, но госпожа Ван снова окликнула ее:

– Постой, я хочу кое о чем тебя спросить.

Си-жэнь повернулась к ней.

– Я мельком слышала, – проговорила госпожа Ван, оглядевшись вокруг и убедившись, что в комнате никого, кроме них, нет, – будто отец избил Бао-юя потому, что Цзя Хуань оклеветал его. Ты не слышала таких разговоров?

– Нет, таких разговоров я не слышала, – ответила Си-жэнь. – Мне только известно, что второй господин Бао-юй познакомился с каким-то актером из дворца какого-то вана и будто бы сманил его, а оттуда явился человек и рассказал об этом нашему старому господину, и тот за это избил Бао-юя.

– Конечно, за это тоже, – кивнула головой госпожа Ван, – но все-таки есть еще какая-то причина.

– Больше я ничего не знаю, – заявила Си-жэнь и, помедлив немного, добавила: – Я набралась смелости и хочу сказать вам несколько слов. Правда, с моей стороны это дерзость, но, говоря откровенно…

Она перевела дух и замолчала.

– Говори, говори, – подбодрила ее госпожа Ван.

– Я осмелюсь сказать только в том случае, если буду уверена, что вы не станете на меня сердиться.

– Ладно, говори, – кивнула госпожа Ван.

– Откровенно говоря, – вновь начала Си-жэнь, – это и хорошо, что старый господин проучил второго господина Бао-юя. Если не воспитывать его, Бао-юй может натворить еще невесть что.

Госпожа Ван невольно кивнула и тяжело вздохнула.

– Девочка моя! Я тебя вполне понимаю! Ведь я и сама так думаю. Неужто я не знаю, что за Бао-юем все время нужно строго присматривать? Ведь умела же я присматривать за его старшим братом Цзя Чжу, когда он был жив? Так неужели я сейчас разучилась обращаться с детьми? Однако здесь есть одно «но»… Мне уже пятьдесят лет, и Бао-юй мой единственный сын. Он слаб здоровьем, да и бабушка дорожит им, как сокровищем, так что если с ним обращаться чересчур строго и из-за этого случится несчастье, она будет гневаться и все мы лишимся покоя. Поэтому Бао-юй и распустился. Прежде, бывало, я отругаю его или попробую увещевать и при этом поплачу, он кое-как слушался. Потом и это перестало на него действовать, он начал своевольничать, и вот сам пострадал! Но если б его искалечили, на кого мне было бы опереться в будущем!

Госпожа Ван расстроилась, и на глазах ее показались слезы. При виде ее горя у Си-жэнь тоже стало тяжело на душе.

– Второй господин Бао-юй – ваш родной сын, – едва сдерживая слезы, произнесла она, – как же вы можете не любить его всем сердцем? Ведь если все хорошо, то и нам спокойно, и мы чувствуем себя счастливыми. Неужели мы не понимаем, что если все пойдет так, как идет сейчас, то и мы лишимся покоя? Поэтому я пытаюсь ежедневно, ежечасно убеждать второго господина, чтобы он не делал глупостей. Но только, к сожалению, мои уговоры мало на него действуют. А тут, как назло, появилась эта компания, он с ней связался, вот и получилось… Теперь приходится пенять на самих себя, что не сумели на него подействовать! Кстати, госпожа, вы упомянули об этом, и я решила просить у вас совета. Только боюсь, что вы будете мною недовольны, и тогда не только все мои старания окажутся напрасными, но и мне самой некуда будет деваться.

Госпожа Ван уловила в ее словах скрытый намек, очень заинтересовалась и тотчас же сказала:

– Говори, пожалуйста, моя девочка! В последнее время мне часто приходится слышать, что люди в глаза и за глаза хвалят тебя. Но я отвечала им, что ты только внимательно относишься к Бао-юю, или говорила, что ты со всеми учтива, или же просто пропускала эти разговоры мимо ушей. Однако сейчас я чувствую, что ты говоришь именно о том, что давно уже владеет моими мыслями. Мне ты можешь сказать все, но только пусть другие об этом не знают.

– Ничего особенного я говорить не собиралась, – скромно сказала Си-жэнь. – Мне только хотелось спросить у вас, госпожа, не найдете ли вы какого-нибудь предлога, чтобы переселить второго господина Бао-юя из сада в другое место? Это было бы очень хорошо!

Госпожа Ван изумилась такой просьбе, невольно протянула руку по направлению к Си-жэнь, и с уст ее сорвался вопрос:

– Неужели Бао-юй с кем-нибудь безобразничает?

– О госпожа, речь вовсе не о том! – торопливо воскликнула Си-жэнь. – Просто я решила высказать свое собственное мнение! Ведь второй господин Бао-юй уже вырос, барышни тоже стали взрослыми. Хотя барышни Линь Дай-юй и Сюэ Бао-чай приходятся ему двоюродными сестрами, но, в конце концов, он мужчина, а они женщины. Однако они все время находятся вместе, и стоит кому-нибудь из них ошибиться или сделать неловкое движение, как на это сразу обращают внимание. А поскольку старая госпожа отдала меня в услужение второму господину и я живу сейчас в саду, это касается и меня. Ведь вам, госпожа, известно, что все большое возникает из маленького, и люди истолковывают всякую оплошность в отношениях второго господина к сестрам в дурную сторону, поэтому мне кажется, что лучше заранее принять меры предосторожности. К тому же, госпожа, вы прекрасно знаете характер второго господина, вам известно, как он всегда любит вертеться среди девушек. Если заранее не принять мер, он действительно совершит ошибку или ему ее припишут. Людей много, а злых языков еще больше. Когда человек им по сердцу, они его хвалят и уверяют, что он святее самого Бодисатвы. Но когда кто-нибудь им не понравился, они начинают на него клеветать, и ничего святого для них не существует. Если кто-нибудь начнет хвалить второго господина, все сочтут это за признак того, что он исправился. Если же о нем будут отзываться плохо, не только мы, служанки, окажемся виноватыми, но и свою репутацию он погубит. А если так, то разве не напрасны все ваши старания да и старания его отца? По-моему, лучше сейчас принять меры. У вас, конечно, и своих дел много, госпожа, и обо всем вы упомнить не можете. Если бы я не додумалась до того, о чем вам только что сказала, это было бы простительно, но поскольку я додумалась, я должна была сказать вам, иначе я совершила бы тяжкое преступление. Признаюсь, в последнее время я дни и ночи думала об этом, но не решалась говорить с вами только из опасения, как бы вы не рассердились.

Слова Си-жэнь вызвали у госпожи Ван воспоминание о происшествии с Цзинь-чуань, она омрачилась и погрузилась в раздумье. В душе ее все больше и больше росла симпатия к Си-жэнь.

– Девочка моя, значит, и ты этим обеспокоена? – наконец произнесла она. – Я думала об этом и раньше, но последние события отвлекли меня. Спасибо, что ты мне напомнила! Какая ты милая, девочка! Ну ладно! Иди, я придумаю, что делать. Только одно тебе скажу: я решила целиком отдать Бао-юя на твое попечение. Прошу тебя, будь внимательнее, смотри, чтобы он сам не причинил себе вреда. Разумеется, я тебя не обижу!

– Если вы приказываете мне, госпожа, – скромно потупив голову, произнесла Си-жэнь, – разве я посмею не приложить всех стараний, чтобы оправдать ваше доверие?

С этими словами она покинула комнату госпожи Ван и возвратилась во «двор Наслаждения розами».

Бао-юй только что проснулся. Си-жэнь рассказала ему об «ароматной росе», которую прислала мать, и Бао-юй был этому несказанно рад. Он тотчас захотел попробовать эссенцию и приказал сделать напиток, который действительно оказался чрезвычайно ароматным.

Вместе с тем мысли Бао-юя были заняты только Дай-юй, он даже хотел послать за ней, но, боясь, что Си-жэнь помешает ему осуществить свое намерение, он отправил ее к Бао-чай якобы за книгами.

Когда Си-жэнь ушла, он позвал Цин-вэнь и приказал ей:

– Сходи к барышне Линь Дай-юй и посмотри, что она делает. Если она спросит обо мне, скажи, что я чувствую себя хорошо.

– Как же это я пойду безо всякого дела? – возразила Цин-вэнь. – Хоть бы передать ей что-нибудь, и то приличнее!

– Неужели ты не найдешь что ей сказать? – произнес Бао-юй, и в голосе его почувствовалось неудовольствие.

– Может быть, вы пошлете ей какую-нибудь вещь, – предложила тогда Цин-вэнь, – или прикажете что-нибудь у нее попросить? Так просто идти неудобно; если узнают, будут насмехаться и злословить!

Бао-юй немного подумал, потом вытащил два старых платочка, протянул их Цин-вэнь и с улыбкой сказал:

– Вот возьми и скажи, что я прислал ей это.

– Странно! – удивилась Цин-вэнь. – Зачем ей старые платки? Она опять начнет сердиться и говорить, что вы над нею издеваетесь!

– Не беспокойся, она все поймет, – улыбнулся в ответ Бао-юй.

Цин-вэнь не стала возражать, взяла платочки и отправилась в «павильон реки Сяосян». Подойдя к воротам, она увидела Чунь-сян, развешивавшую на перилах террасы полотенца для просушки. Она первая заметила Цин-вэнь и замахала ей руками:

– Барышня легла спать!..

Цин-вэнь все же вошла. Комната была погружена во мрак, лампы не горели.

– Кто там? – неожиданно спросила Дай-юй, лежавшая на кровати.

– Это я, Цин-вэнь, – отозвалась девушка.

– Зачем ты пришла?

– Второй господин велел отнести вам платочки, – послышался ответ.

Дай-юй была несколько разочарована и про себя подумала:

«Почему вдруг ему взбрело в голову присылать мне платочки?»

И, обращаясь к Цин-вэнь, она спросила:

– Эти платочки ему прислали? Они, наверное, очень хорошие? Пусть он подарит их кому-нибудь другому. Мне они не нужны!

– В том-то и дело, что платочки старые, домашние, – возразила Цин-вэнь.

Дай-юй совсем разочаровалась, но потом подумала, и вдруг ей все стало ясно.

– Оставь их, – сказала она, – а сама можешь идти.

Цин-вэнь положила платочки возле нее и вышла. Всю дорогу она размышляла, но так и не поняла, в чем дело.

В противоположность ей Дай-юй все прекрасно поняла и погрузилась в приятные размышления.

«Бао-юй сумел понять, что я о нем тоскую, – думала она, – и это меня радует. Но я не знаю, развеется ли когда-нибудь моя тоска, и это меня печалит. Если бы Бао-юй не понимал, что я тоскую о нем, разве он стал бы присылать мне платочки, зная, что я могу над ним посмеяться? Даже страшно подумать, что он хочет своим подарком выразить свои чувства! И все-таки стыдно, что Бао-юй так относится ко мне, а я целыми днями тоскую и терзаюсь сомнениями, не веря в его чувства».

Она вдруг оживилась и почувствовала прилив сил. Позабыв об осторожности, она поднялась с постели, зажгла лампу, растерла тушь, обмакнула в нее кисть и на платочках написала стихи.

СТИХОТВОРЕНИЕ ПЕРВОЕ

Слезы напрасно скопились в глазах,

слезы напрасно упали.

Из-за кого их в ночной тишине

очи мои проливали?

Вы подарили клочок цзяосяо[120] —

как я признательна вам!

Как же теперь я могу из-за вас

не сокрушаться в печали?

СТИХОТВОРЕНИЕ ВТОРОЕ

Падает жемчуг, по яшме катясь, —

слезы струятся тайком.

Ночью и днем не найду себе места,

скучно мне ночью и днем.

Слезы подушку мою омочили,

их рукава не осушат,

Так они капают капля за каплей,

льются ручей за ручьем.

СТИХОВТОРЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Жемчуг струящийся не соберу я

шитым цветным рукавом.

Над берегами Сянцзяна давно уж

старых следов не найдем.

И у меня за окном есть бамбук,

тысяча стройных стволов;

Только от слез моих пятна душистые

не остаются на нем.

Дай-юй намеревалась писать дальше, но вдруг почувствовала, что вся горит. Она подошла к зеркалу, отдернула с него парчовую занавеску и посмотрелась. Щеки ее порозовели, как цветок персика, но она не подозревала, что это был первый симптом страшной болезни!

Потом она отошла от зеркала, вновь легла в кровать. Мысли ее по-прежнему были заняты платочками.

Но об этом еще речь впереди.

Между тем Си-жэнь пришла к Бао-чай, однако ее не оказалось дома – она ушла к своей матери. Си-жэнь сочла неудобным возвращаться с пустыми руками и стала ждать. Бао-чай все не приходила, хотя уже наступил вечер.

Надо сказать, что Бао-чай, прекрасно знавшая характер Сюэ Паня, сама подозревала, что ее брат подговорил кого-то оклеветать Бао-юя. Когда же Бао-чай услышала слова Си-жэнь, она еще больше утвердилась в своих подозрениях. В конце концов, Си-жэнь рассказала ей только то, что сама услышала от Бэй-мина, который, в свою очередь, лишь строил догадки, и подлинное положение вещей ему было неизвестно. Таким образом, переходя из уст в уста, выдумки приобрели видимость правды.

Но самым любопытным было то, что Сюэ Пань в этом деле оказался замешанным только из-за своей репутации повесы! А между тем на этот раз он был ни при чем!

И вот, возвратившись домой, он поздоровался с матерью, а потом вдруг спросил Бао-чай:

– Сестра, ты не знаешь, из-за чего побили Бао-юя?

Тетушка Сюэ, тяжело переживавшая этот случай, была очень недовольна вопросом сына. Она стиснула зубы и сказала:

– Бессовестный ты негодяй! Сам все устроил, а теперь еще имеешь наглость спрашивать?

– Что я устроил? – вскипел Сюэ Пань.

– И еще притворяешься, будто ничего не знаешь! – возмутилась тетушка Сюэ. – Всем известно, что это дело твоих рук!

– А если скажут, что я убил человека, – вы тоже поверите? – вскричал Сюэ Пань.

– Успокойся, – сказала тетушка Сюэ, – ведь об этом знает даже твоя сестра! Неужели мы стали бы возводить на тебя напраслину?

– Мама, брат, не шумите, – принялась успокаивать их Бао-чай, – в конце концов выяснится, где черное и где белое!

После этого она серьезно сказала Сюэ Паню:

– Пусть даже это ты наговорил, все равно дело прошедшее, поэтому нечего кипятиться и делать много шума из ничего. Единственное, о чем я тебя прошу, – не пьянствуй и не вмешивайся в чужие дела! Ведь ты пьешь с кем попало. Хорошо, когда без последствий! А если случится что-нибудь! Пусть даже ты будешь непричастен, все равно припишут тебе! Да что говорить о других! Первая буду подозревать тебя я!

Сюэ Пань был прямодушен и несдержан, он не мог терпеть недомолвок. Поэтому, когда мать и Бао-чай принялись укорять его, он не выдержал, вскочил с места и закричал:

– Кто посмел сказать обо мне что-нибудь плохое? Я ему зубы повыбиваю! Я знаю, что кто-то хочет выслужиться перед Цзя Чжэном, поэтому и постарался устроить так, чтобы он избил Бао-юя! Но неужели Бао-юй бог? Почему отец не может его поколотить? А если его и побили, почему весь дом словно перевернулся? В прошлый раз муж моей тетки за что-то ударил Бао-юя, об этом как-то узнала старая госпожа и заявила, что все подстроил Цзя Чжэнь. Она вызвала его и отругала. Сейчас меня сюда впутали… Но раз так – мне все равно! Убью его! Тогда, по крайней мере, я буду знать, что отдал свою жизнь не напрасно!

С этими словами он выдернул дверной засов и хотел броситься наружу.

– Негодяй! – закричала тетушка Сюэ, преграждая ему путь. – Ты что затеял? Сначала лучше убей меня!

Глаза Сюэ Паня от злости округлились и стали похожи на медные колокольчики.

– Ах так? – закричал он. – Значит, вы вздумали мешать мне? Почему вы набрасываетесь на меня? Неужто вы предпочитаете, чтобы я всю жизнь только ссорился с Бао-юем? Лучше уж всем умереть сразу.

– Чего ты шумишь? – подойдя к Сюэ Паню, с упреком сказала Бао-чай. – Мама так расстроилась, а ты, вместо того чтобы успокоить ее, скандалишь! Да и не только мама, даже если б чужой стал удерживать тебя ради твоего же блага, ты должен был бы вести себя скромнее!

– Опять ты за свое! – закричал Сюэ Пань. – Сама все выдумала!

– Ты на меня обижаешься, – проговорила Бао-чай, – а сам дальше собственного носа ничего не видишь!

– Если тебя возмущает, что я ничего дальше своего носа не вижу, почему ж ты не сердишься на Бао-юя, который заводит неприличные знакомства? – продолжал кричать Сюэ Пань. – Я буду говорить только об истории с Ци-гуанем. Мы с ним виделись около десятка раз, причем он не сказал мне ни одного теплого слова. Почему же при первой встрече с Бао-юем, даже не зная еще его имени и фамилии, Ци-гуань подарил ему пояс? Может быть, ты и теперь скажешь, что я выдумываю?

– И ты еще спрашиваешь! – взволнованно вскричали тетушка Сюэ и Бао-чай. – А разве не из-за этого его побили? Ясно, это ты его оклеветал!

– Вы совсем меня уморите! – вскипел Сюэ Пань. – Меня злит не то, что вы ко мне привязались, а то, что из-за одного Бао-юя весь дом перевернули!

– Кто перевернул? – возмутилась Бао-чай. – Ведь ты же первый расшумелся, схватил дверной засов, а теперь говоришь, что скандалят другие!

Рассуждения Бао-чай были настолько логичны, что Сюэ Пань не в силах был опровергнуть их – отвечать сестре для него оказалось труднее, чем матери, и он решил во что бы то ни стало заставить ее замолчать.

Сюэ Пань вообще был несдержан на слова, никогда не задумывался над тем, что говорит, а сейчас, находясь в состоянии крайнего раздражения, и вовсе перестал владеть собой.

– Дорогая сестрица, не ругайся, я давно знаю, что у тебя на уме! – язвительно заметил он. – Мама мне сама говорила, что достойной парой к твоему золотому замку может быть только обладатель яшмы. Ты это запомнила и после того, как увидела у Бао-юя эту безделушку, стала из кожи вон лезть, стараясь во всем его защищать!

Эти слова произвели на Бао-чай ошеломляющее впечатление, она растерянно ухватилась за руку матери.

– Мама! – со слезами вскричала она. – Вы только послушайте, что он говорит!

Когда Бао-чай заплакала, Сюэ Пань понял, что поступил по отношению к ней слишком грубо. Рассердившись на самого себя, он круто повернулся, побежал в свою комнату и повалился на кровать. Но об этом мы рассказывать не станем.

Бао-чай чувствовала себя обиженной, и вместе с тем ее возмущало поведение брата. Она не знала, что делать, ей не хотелось расстраивать мать, и, молча проглотив слезы, она попрощалась. Вернувшись к себе, девушка всю ночь проплакала.

Встав на следующее утро, она даже не стала умываться и причесываться, наскоро оделась и вновь отправилась к матери. Но дорогой, как назло, ей повстречалась Дай-юй, которая в одиночестве любовалась цветами.

– Ты куда? – спросила она.

– Домой, – ответила Бао-чай и, не останавливаясь, прошла мимо.

Дай-юй заметила, что Бао-чай чем-то удручена, глаза ее заплаканы и держится она не так, как обычно.

– Поберегла бы свое здоровье, сестра! – со смехом крикнула ей вслед Дай-юй. – Если ты наплачешь даже два кувшина слез, все равно его не вылечишь от побоев!

Как отнеслась к ее словам Бао-чай, вы можете узнать из следующей главы.

Глава тридцать пятая, которая рассказывает о том, как Юй-чуань пробовала суп из листьев лотоса и как Цзинь-ин плела сетку с узором из цветов сливы

Бао-чай слышала насмешку Дай-юй, но так как мысли ее были заняты матерью и братом, она даже не повернула головы. Дай-юй по-прежнему стояла в тени, устремив свой взгляд в направлении «двора Наслаждения розами». Она видела, как туда вошли и вскоре вышли Ли Вань, Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь со своими служанками, не появлялась только Фын-цзе.

«Почему она не пришла навестить Бао-юя? – подумала Дай-юй. – Может быть, ее задержали дела? Иначе она непременно явилась бы поболтать, чтобы лишний раз снискать милость старой госпожи и матери Бао-юя. Если она не пришла, этому, несомненно, есть какая-то причина».

Строя такие предположения, она случайно подняла голову и вдруг увидела целую толпу женщин в ярких платьях. Они входили в ворота «двора Наслаждения розами». Дай-юй присмотрелась: это была матушка Цзя, которая опиралась на руку Фын-цзе, за нею следовали госпожа Син, госпожа Ван, а также девочки и женщины-служанки.

При виде их Дай-юй невольно подумала: как хорошо тем, у кого есть отец и мать. И крупные, как жемчужины, слезы покатились по ее лицу.

Вслед за тем в ворота вошли тетушка Сюэ и Бао-чай.

Вдруг сзади подошла Цзы-цзюань и окликнула Дай-юй:

– Барышня, идите принимать лекарство – остынет!

– Что тебе от меня нужно? – раздраженно сказала Дай-юй. – Только и знаешь все время подгонять! Какое тебе дело, буду ли я принимать лекарство?

– У вас только что прошел кашель, а вы опять не хотите принимать лекарство, – не унималась Цзы-цзюань. – Хотя сейчас пятый месяц и погода стоит жаркая, все равно надо быть осторожнее! Вы встали на самой заре и до сих пор стоите на сырой земле! Пора вернуться домой и отдохнуть!

Эта фраза словно пробудила Дай-юй, только теперь она почувствовала, как у нее от усталости ноют ноги. Помедлив немного, она, опираясь на руку Цзы-цзюань, вернулась в «павильон реки Сяосян».

Едва она миновала ворота, как в глаза ей бросились причудливые тени бамбука на земле, покрытой густым мхом, и на память пришли слова из пьесы «Западный флигель».

В этом месте укромном,

где нога человека ступала едва ли,

Мох покрыв бирюзовый,

звенящие капли росы заблистали.

«Шуан-вэнь не посчастливилось в жизни, зато она имела мать и младенца-брата», – подумала про себя Дай-юй, и ей снова захотелось плакать.

Неожиданно попугай, висевший в клетке под карнизом террасы, при появлении Дай-юй закричал «га-га-га» и спрыгнул с шестка.

– Ах, чтоб тебя! – рассердилась на него Дай-юй, вздрогнув от испуга. – Опять засыпал меня пылью!

Попугай прыгнул на жердочку и закричал:

– Сюэ-янь, скорее открывай занавеску, барышня пришла!

Дай-юй подошла к нему и постучала рукой о жердочку.

– Корму тебе положили, воды налили?

Попугай вздрогнул, потом вздохнул, подражая Дай-юй, и прокричал:

– Сегодня сама хороню я цветы, смеются над глупою люди, но годы промчатся – и кто из людей тогда хоронить меня будет?

Дай-юй и Цзы-цзюань рассмеялись.

– Вы каждый день повторяете эти слова, барышня, – проговорила Цзы-цзюань, – не удивительно, что он их запомнил.

Дай-юй приказала ей снять клетку и повесить возле окна, а сама отправилась в комнату и опустилась на стоявший у окна стул.

Выпив лекарство, Дай-юй заметила, что тени растущего во дворе бамбука постепенно стали удлиняться, вырисовываясь на шелке, которым было затянуто окно, комната погрузилась в полумрак, столик и циновка стали прохладными. Не зная, чем рассеять охватившую ее тоску, Дай-юй принялась дразнить попугая и учить его своим любимым стихам. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Лучше возвратимся к Бао-чай. Она пришла домой и увидела, что мать ее причесывается.

– Что это ты так рано? – удивилась мать, увидев Бао-чай.

– Хотела узнать, как вы себя чувствуете, мама, – ответила девушка. – Вчера, после моего ухода, брат продолжал скандалить?

Она села рядом с матерью и заплакала. На глаза тетушки Сюэ тоже навернулись слезы, но она сдержалась и стала уговаривать дочь:

– Ты на него не обижайся, дитя мое! Я накажу этого дурака! Но если с тобой что-нибудь случится, на кого мне тогда надеяться?

Сюэ Пань в это время находился во дворе. Услышав слова матери, он вбежал в комнату, направо и налево отвесил поклоны и, обращаясь к Бао-чай, произнес:

– Милая сестрица, прости меня! Вчера в гостях я выпил лишнего, и даже сам не понимаю, каких глупостей тебе наговорил! Недаром ты рассердилась!

Бао-чай плакала, закрыв лицо руками, но сейчас она улыбнулась и вскинула голову.

– Не строй из себя невинного младенца! – вскричала она и плюнула на пол. – Я давно знаю, что ты недоволен тем, что мы с мамой тебе мешаем безобразничать! Вот и изыскиваешь всевозможные способы, чтобы отделаться от нас.

– С чего ты все это взяла, сестрица? – засмеялся Сюэ Пань. – Прежде ты никогда не была такой подозрительной.

– Тебе все мерещится, что сестра на тебя наговаривает, – вмешалась в разговор тетушка Сюэ. – А ты подумал о том, какие глупости говорил вчера вечером? Мне казалось, что ты сошел с ума!

– Не сердись, мама, – стал просить Сюэ Пань. – И сестренке не стоит раздражаться! Хотите, я больше не буду пить?

– Наконец-то! – с улыбкой сказала Бао-чай.

– А я этому не верю! – решительно заявила тетушка Сюэ. – Если ты себя пересилишь, это будет такое же чудо, как если бы дракон снес яйцо!

– Если я еще буду пить с ними в компании и сестра узнает, пусть называет меня скотиной и не считает за человека! – воскликнул Сюэ Пань. – Для чего мне все это? Ведь из-за меня ты и сестра день и ночь беспокоитесь! Если ты тревожишься, это вполне естественно, но если сестра начинает беспокоиться, значит я действительно нехороший! Вместо того чтобы проявлять по отношению к тебе сыновнее послушание и любить сестру, я только доставляю вам хлопоты и беспокойство! Я хуже скотины!

Сюэ Пань так расчувствовался, что не выдержал и заплакал. Тетушка Сюэ не плакала, но от слов сына у нее было тяжело на душе.

– Ну хватит, – остановила брата Бао-чай. – Вот видишь? Опять мама сейчас заплачет.

– Когда я доводил ее до слез? – вытирая глаза, произнес Сюэ Пань. – Ну ладно! Не будем больше об этом говорить! Позовите Сян-лин, пусть она нальет сестренке чаю.

– Не хочу чаю, – ответила Бао-чай. – Мама сейчас умоется, и мы уйдем.

– Сестренка, – сказал тогда Сюэ Пань, – обруч, который ты носишь на шее, потускнел, его следовало бы почистить.

– Зачем? – спросила Бао-чай. – Он и так достаточно блестит.

– И платьев тебе нужно добавить, – продолжал Сюэ Пань. – Скажи, какой тебе нравится цвет или рисунок ткани, и я достану.

– Я еще старые платья не износила, – возразила Бао-чай, – зачем мне новые?

Между тем тетушка Сюэ переоделась, и они вместе с Бао-чай ушли. Сюэ Пань вышел из комнаты следом за ними.

Тетушка Сюэ и Бао-чай отправились в сад навестить Бао-юя. Добравшись до «двора Наслаждения розами», они увидели на террасах боковых пристроек множество девочек-служанок, женщин и старух и поняли, что здесь находится матушка Цзя.

Мать и дочь вошли в дом и поздоровались со всеми присутствующими.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила тетушка Сюэ, обращаясь к Бао-юю, лежавшему на тахте.

– Лучше, – ответил Бао-юй и попытался приподняться. – Право, тетушка, я не заслуживаю того, чтобы вы и сестра Бао-чай обо мне беспокоились.

– Если тебе чего-нибудь захочется, говори, не стесняйся, – сказала тетушка Сюэ, помогая ему лечь.

– Разумеется, тетушка, – обещал Бао-юй.

– А может быть, ты хотел бы поесть чего-либо вкусного? – вмешалась госпожа Ван. – Как только я вернусь, велю приготовить.

– Ничего не хочется, – покачал головой Бао-юй. – Разве того супа из листьев и цветов лотоса, который вы мне присылали в прошлый раз, – он мне понравился.

– Нет, вы только послушайте, – засмеялась Фын-цзе. – Болтает он много, а вкус у него не очень изысканный! Он заявил, что хочет этого супа, только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать!

Но матушка Цзя тут же несколько раз повторила приказание служанкам, чтобы суп был немедленно приготовлен.

– Не волнуйтесь, бабушка, я сама распоряжусь, – сказала Фын-цзе. – Только никак не припомню, где формочки.

Она обратилась к одной из женщин-служанок, приказав ей пойти на кухню и попросить формочки у старшего повара, однако женщина через некоторое время возвратилась со словами:

– Старший повар говорит, что формочки, которые он брал, возвращены вам.

– Я тоже припоминаю, что он мне вернул их, – немного подумав, согласилась Фын-цзе, – но только никак не могу вспомнить, кому их отдавали еще. Скорее всего, смотрителю чайной.

Она послала служанку к смотрителю чайной, но оказалось, что и тот ничего не знает. В конце концов выяснилось, что все кулинарные формочки находятся у хранителя золотой и серебряной посуды. Вскоре все было доставлено.

Из рук служанки приняла формочки тетушка Сюэ. Это был небольшой ящичек, в котором в четыре ряда лежали серебряные пластинки длиною около одного чи и шириною в вершок. В них были вырезаны отверстия величиною с боб. По форме они напоминали цветы хризантемы, цветы сливы, цветы лотоса, цветы водяного ореха. Таких отверстий на пластинке насчитывалось около трех десятков, они были сделаны великолепно, отличались тонкостью и изяществом.

– У вас предусмотрено все до самых мелочей! – восхищенно сказала тетушка Сюэ, обращаясь к матушке Цзя и госпоже Ван. – Даже для того, чтобы съесть чашку супа, существуют формочки! А я и не догадалась бы, что это такое, если б мне не сказали заранее!

Не дожидаясь, пока заговорят другие, Фын-цзе с улыбкой промолвила:

– Вы не знаете, тетушка, в чем здесь дело! Способы приготовления всех этих блюд были в прошлом году придуманы специально на случай приезда нашей государыни. Я даже сама не помню точно, как приготовляется понравившийся Бао-юю суп, но только знаю, что в него нужно добавлять для аромата молодые листья лотоса. Я пробовала этот суп один раз, и, надо признаться, он мне не понравился. Неужели кто-нибудь станет есть его постоянно? Поэтому его и приготовили всего один раз. Никак не могу понять, почему брату Бао-юю захотелось именно этого супа?

Она взяла коробочку из рук тетушки Сюэ, передала ее служанке и приказала ей немедленно пойти на кухню и распорядиться, чтобы все было приготовлено. Кроме того, она велела передать на кухню, чтобы достали десять кур и приготовили десять чашек куриного бульона.

– Зачем так много? – поинтересовалась госпожа Ван.

– На это есть причина, – улыбнулась Фын-цзе. – Ведь такие блюда у нас в доме готовят нечасто, и поскольку Бао-юй о нем вспомнил, я надеюсь, что вы, госпожа, а также бабушка и тетушка, тоже не откажетесь попробовать. Зачем упускать случай? Кстати, и я сама с удовольствием отведаю новое блюдо.

– Ну и хитра же ты, обезьянка! – засмеялась матушка Цзя. – Хочешь доставить себе удовольствие за чужой счет!

Все рассмеялись.

– Пустяки, – невозмутимо продолжала Фын-цзе. – Я охотно возьму на себя все расходы.

Она повернулась к служанке:

– Пойди на кухню и скажи, чтобы все было приготовлено как следует. Да пусть не скупятся на приправы! Все расходы оплачу я!

Служанка почтительно поддакнула и удалилась.

Стоявшая рядом Бао-чай улыбнулась:

– Я уже несколько лет живу здесь и убедилась, что как ни остра на язык вторая госпожа Фын-цзе, ей не превзойти бабушку!

– Дитя мое! – ответила ей матушка Цзя. – Я уже состарилась, разве я могу состязаться с ней в остроумии?! То ли дело когда я была в ее возрасте! Не знаю, уступает ли она мне, как ты утверждаешь, но только я уверена, что твою матушку она превосходит. Ведь на твою матушку жалко смотреть, она точно бревно – поговорить не умеет, свекру со свекровью не угодит! А вот Фын-цзе остроумна, неудивительно, что все ее любят!

– Значит, если судить по вашим словам, никто не любит людей, которые не умеют говорить? – спросил Бао-юй.

– У тех, которые не умеют красиво говорить, есть свои достоинства, – возразила матушка Цзя, – а у тех, кто остер на язык, имеются и недостатки. Так что те, кто остры на язык, ничем не лучше тех, которые не умеют поговорить.

– Это действительно так! – воскликнул Бао-юй. – Теперь я понимаю, почему вы любите тетушку Сюэ не меньше, чем Фын-цзе, хотя она и не блещет остроумием. Ведь если любить только тех, кто умеет говорить, вам должны нравиться только Фын-цзе да сестрица Дай-юй!

– Если уж речь зашла о девочках, пусть госпожа Сюэ не сочтет это за лесть, но мне кажется, что в нашей семье не найти никого лучше ее дочери Бао-чай! – промолвила матушка Цзя.

– Вы не правы, почтенная госпожа, – возразила тетушка, Сюэ, – и слова ваши идут не от чистого сердца.

– Старая госпожа и за глаза всегда хвалит Бао-чай, – подтвердила госпожа Ван. – Так что можете поверить, что это не лесть.

Бао-юй ожидал, что матушка Цзя похвалит Дай-юй, поэтому ее слова оказались для него неожиданностью. Он поглядел на Бао-чай и засмеялся, а та в смущении отвернулась и стала разговаривать с Си-жэнь.

В это время вошла служанка и пригласила всех обедать. Матушка Цзя встала со своего места и сказала Бао-юю:

– Смотри, хорошенько лечись!

Затем она сделала несколько указаний служанкам и, опираясь на плечо Фын-цзе, направилась к выходу, пригласив с собою тетушку Сюэ.

– Суп готов? – спросила она на ходу, а затем обратилась к тетушке Сюэ: – Если вам понравилось какое-нибудь блюдо, скажите мне; уж я знаю, как заставить эту девчонку Фын-цзе приготовить все, что нужно.

– Почтенная госпожа, вы тоже поддеваете ее! – с улыбкой сказала тетушка Сюэ матушке Цзя. – Ведь она часто в знак уважения присылает вам вкусные блюда, а вы их даже не пробуете.

– Что вы, тетушка! – воскликнула Фын-цзе. – Бабушка ест все без разбору, и меня она до сих пор не съела только потому, что убеждена, будто человеческое мясо кислое!

Все так и покатились со смеху. Бао-юй тоже не мог удержаться от смеха.

– В самом деле, вторая госпожа своим языком может убить человека! – тоже смеясь, заметила Си-жэнь, но в этот момент Бао-юй схватил ее за руку и заставил сесть возле него.

– Ты уже долго на ногах, – сказал он. – Наверное, устала?

– Да, кстати, я совсем забыла! – вдруг воскликнула Си-жэнь. – Надо воспользоваться, пока барышня Бао-чай не ушла, и попросить ее, чтобы она прислала Ин-эр сплести сетку.

– Вот хорошо, что ты об этом напомнила! – обрадовался Бао-юй и, приподнявшись на постели, крикнул в окно: – Сестра Бао-чай, скажи Ин-эр, если она свободна, пусть после обеда придет к нам и поможет сплести сетку!

– Хорошо, я пришлю, – ответила Бао-чай.

Матушка Цзя не расслышала, в чем дело, и спросила у Бао-чай. Та тотчас передала ей просьбу Бао-юя.

– Сделай так, как он просит, милое дитя! – сказала она. – Пришли к нему Ин-эр. Если же тебе самой нужна служанка, у меня много свободных, можешь взять любую.

– Мы непременно пришлем Ин-эр, – пообещали тетушка Сюэ и Бао-чай. – Зачем она нам сейчас? Она и так целыми днями балуется от безделья!

Разговаривая между собой, они продолжали путь и вдруг увидели Сян-юнь, Пин-эр и Сян-лин, которые возле каменной скалы рвали цветы бальзамина. Завидев приближающуюся матушку Цзя, девушки бросились ей навстречу.

Вскоре все подошли к воротам сада. Опасаясь, что матушка Цзя устала, госпожа Ван предложила ей зайти отдохнуть. Матушка Цзя чувствовала боль в ногах, поэтому она охотно согласилась.

Госпожа Ван приказала служанкам бежать вперед и приготовить для матушки Цзя сиденье. Наложница Чжао поспешила удалиться, сославшись на усталость. Возле матушки Цзя хлопотали только наложница Чжоу да служанки.

Опираясь на руку Фын-цзе, матушка Цзя вошла в дом и уселась на хозяйское место, предложив тетушке Сюэ место для гостя. Бао-чай и Сян-юнь сели возле их ног. Госпожа Ван поднесла матушке Цзя чай, а Ли Вань подала чай тетушке Сюэ.

– Пусть прислуживают невестки, – сказала матушка Цзя госпоже Ван, – а ты садись. Поговорим немного!

Госпожа Ван опустилась на скамеечку и сказала Фын-цзе:

– Пусть рис для старой госпожи принесут сюда! Да вели подать еще что-нибудь!

Фын-цзе вышла и распорядилась, чтобы все было сделано как следует, и служанки бросились исполнять.

Тогда госпожа Ван велела позвать барышень. Но пришли только Тань-чунь и Си-чунь, Ин-чунь сослалась на нездоровье, а о Дай-юй и говорить не приходится: из десяти обедов, на которые ее приглашали, она приходила только на пять, поэтому никто не стал о ней беспокоиться.

Вскоре принесли обед и поставили на стол. Фын-цзе, держа в руках палочки из слоновой кости, завернутые в полотенце, с улыбкой сказала:

– Бабушка и тетушка, не угощайте друг друга, сегодня угощаю я!

– Пусть будет так, – согласилась матушка Цзя, поглядев на тетушку Сюэ.

Тетушка Сюэ кивнула головой.

Тогда Фын-цзе разложила на столе четыре пары палочек для еды: две пары для матушки Цзя и тетушки Сюэ – в середине, и две пары по сторонам – для Бао-чай и Сян-юнь. Госпожа Ван и Ли Вань стояли по обе стороны стола и наблюдали, как служанки подают кушанья. Фын-цзе первым долгом распорядилась отложить часть кушаний для Бао-юя.

Принесли суп из листьев лотоса. Его попробовала матушка Цзя, после чего госпожа Ван подозвала Юй-чуань и велела ей отнести суп Бао-юю.

– Одной ей нести, пожалуй, будет трудно, – заметила Фын-цзе.

В это время вошли Ин-эр и Тун-си. Зная, что они уже обедали, Бао-чай сказала Ин-эр:

– Тебя зовет второй господин Бао-юй, чтобы ты помогла сплести сетку. Вот и пойди туда вместе с Юй-чуань.

– Слушаюсь! – ответила Ин-эр и последовала за Юй-чуань.

Но когда они вышли из дому, Ин-эр сказала:

– Как же мы понесем? Ведь это далеко, да и день жаркий.

– Не беспокойся, я знаю, что делать, – ответила ей Юй-чуань.

Она подозвала одну из женщин-служанок, велела ей поставить кушанья на поднос, а сама вместе с Ин-эр отправилась следом. Как только они достигли «двора Наслаждения розами», Юй-чуань взяла у служанки поднос и вместе с Ин-эр вошла в дом.

Си-жэнь, Шэ-юэ и Цю-вэнь, забавлявшиеся с Бао-юем, при их появлении поспешно встали.

– Как хорошо, что вы пришли! – воскликнули они. – Да кстати и вместе!

Они приняли поднос с кушаньями. Юй-чуань уселась на маленькую скамеечку, а Ин-эр не осмелилась сесть, даже когда Си-жэнь подала ей скамеечку, обычно служившую подставкой для ног.

При виде Ин-эр радость Бао-юя не знала границ. А появление Юй-чуань сразу напомнило ему о ее старшей сестре Цзинь-чуань. Он смутился и расстроился и, позабыв об Ин-эр, завел разговор с Юй-чуань. Си-жэнь сочла неудобным оставлять Ин-эр без внимания, увела ее в другую комнату и стала угощать чаем.

Между тем Шэ-юэ приготовила чашки и палочки для еды и подала Бао-юю. Тот еще не принимался есть.

– Как поживает твоя мать? – спросил он Юй-чуань.

Юй-чуань вспыхнула от гнева и, даже не глядя в сторону Бао-юя, коротко бросила в ответ:

– Хорошо!..

Бао-юю стало не по себе, он немного помолчал, затем снова спросил:

– Кто послал тебя сюда с обедом?

– Кто? Конечно, госпожа Фын-цзе и твоя матушка, – ответила Юй-чуань.

Она выглядела грустной, и на лице ее были заметны следы слез. Бао-юй понял, что она скорбит о Цзинь-чуань. Ему захотелось искренне утешить ее, но, стесняясь служанок, он счел неудобным открыто проявлять свои чувства. Наконец под разными предлогами он выпроводил всех и, оставшись наедине с Юй-чуань, стал расспрашивать ее о том о сем.

Сначала Юй-чуань почти не отвечала ему, но, убедившись, что Бао-юй держится учтиво и ласково, без тени гордости и надменности, она почувствовала себя неудобно. Она предпочитала, чтобы он был хмур и неласков, но кротость и покорность Бао-юя обезоруживали ее, и на лице ее наконец появилась еле заметная улыбка.

– Дорогая сестра, – попросил Бао-юй, – налей мне супа!

– Я еще никогда никого не кормила, – возразила Юй-чуань, – подожди, пока придут служанки, они и накормят тебя.

– А я и не прошу, чтобы меня кормили! Я только хочу, чтобы ты подала мне суп, так как я не могу сам ходить. А потом и ты можешь пойти кушать. Задерживать я тебя не стану и морить голодом тоже не собираюсь. Но если тебе лень двигаться, придется превозмочь боль и встать самому.

С этими словами он сделал над собой усилие, приподнялся на кровати и хотел спуститься на пол, но тут же вскрикнул и упал на подушку.

– Лежи, лежи! – воскликнула Юй-чуань, вскакивая с места. – Видимо, в своей прежней жизни ты совершил грехи и сейчас пришло возмездие! Разве я могу допустить, чтоб ты вставал?

Она усмехнулась и подала ему суп.

– Если ты хочешь сердиться на меня, сестрица, сердись на здоровье, когда никто не видит, – сказал Бао-юй. – Но в присутствии бабушки или матушки будь со мной поласковее, иначе тебе не миновать выговора!

– Ешь, ешь! – стала торопить его Юй-чуань. – Не заговаривай зубы! Без тебя все знаю!

Бао-юй отпил несколько глотков, потом поставил чашку и заявил:

– Невкусно!

– Амитофо! – удивилась Юй-чуань, скорчив гримасу. – Если это невкусно, что же вкусно?

– Совсем невкусно, – повторил Бао-юй. – Если не веришь, попробуй!

Юй-чуань рассердилась не на шутку, взяла чашку и отпила несколько глотков.

– Ну вот, теперь и мне будет вкусно! – воскликнул Бао-юй.

Только сейчас Юй-чуань поняла, что Бао-юй подшутил над ней, желая заставить ее поесть.

– Ты сказал, что есть не будешь, – улыбнулась она. – Теперь пеняй на себя! Пусть даже вкусно, я все равно тебе не дам!

Бао-юй засмеялся и стал упрашивать ее, но Юй-чуань заупрямилась и приказала служанкам подать ему другие кушанья. В этот момент на пороге появилась одна из служанок и доложила:

– Из дома второго господина Фу пришли две мамки. Они желают справиться о вашем здоровье и просят разрешения повидать вас, второй господин!

Бао-юй сразу понял, что мамок прислал судья Фу Ши.

Фу Ши был когда-то учеником Цзя Чжэна и добился высокого положения лишь благодаря влиянию семьи Цзя. Цзя Чжэн относился к нему не так, как к другим ученикам и приверженцам, поэтому Фу Ши постоянно посылал своих людей с визитами во дворец Жунго.

И как ни странно, Бао-юй, который больше всего на свете ненавидел нахальных мужчин и глупых женщин, на сей раз приказал впустить мамок. На это была своя причина.

Бао-юй знал, что у Фу Ши есть младшая сестра по имени Фу Цю-фан, о которой говорили, что красота и таланты ее являются пределом совершенства. Бао-юй никогда не видел ее, но был преисполнен к ней симпатией и уважением. Он считал, что не впустить мамок – значит обидеть Фу Цю-фан. Вот почему он разрешил мамкам войти.

Собственно говоря, Фу Ши разбогател лишь недавно, и его считали выскочкой. Но благодаря достоинствам Фу Цю-фан он надеялся породниться с какой-нибудь знатной семьей и поэтому все время оттягивал сватовство. Фу Цю-фан минуло уже двадцать три года, но до сих пор она не была просватана, так как в знатных и богатых семьях считали Фу Ши малосостоятельным, зато чересчур гордым и заносчивым. Сам Фу Ши поддерживал близкие отношения с семьей Цзя, лелея мысль когда-нибудь породниться с нею.

И вот сейчас он прислал во дворец Жунго двух женщин, причем самых глупых. Услышав, что Бао-юй желает их видеть, они вошли, справились о его здоровье и больше не могли произнести ни слова.

В присутствии посторонних Юй-чуань перестала шутить с Бао-юем и, держа в руках чашку с супом, внимательно прислушивалась к словам Бао-юя. Протянув руку и продолжая говорить что-то женщинам, Бао-юй хотел взять у нее чашку. Юй-чуань смотрела на пришедших и не заметила движения Бао-юя. Неожиданно чашка опрокинулась, и суп вылился на руки Бао-юя. Юй-чуань не обварилась, но сильно перепугалась.

– Ай-я! – вскричала она, вскочив с места.

Переполошившиеся служанки подбежали к ним и забрали чашку.

– Ты не обварила себе руки? – торопливо спросил Бао-юй, который сам обжег руки, но еще не замечал этого. – Тебе больно?

Юй-чуань и остальные служанки рассмеялись.

– Ты сам ошпарился, а беспокоишься обо мне! – воскликнула Юй-чуань.

Только теперь Бао-юй ощутил боль. Служанки стали вытирать ему руки.

Бао-юй не стал больше есть, вымыл руки и принялся за чай. Посидев немного, женщины попрощались; Цин-вэнь проводила их до мостика.

Женщины направились к выходу из сада, по пути рассуждая между собой.

– Не приходится удивляться, когда люди утверждают, что Бао-юй красив, но глуп, – заметила одна из них. – Он напоминает плод, на который «можно смотреть, но нельзя есть»! Он в самом деле глуп! Как можно ошпарить себе руки и спрашивать у других, больно ли им?

– Когда я приходила сюда в прошлый раз, я слышала, что все в доме считают его странным, – ответила другая. – Как-то во время дождя он промок до нитки, но, не обращая на это внимания, кричал другим: «Скорее прячьтесь!» Как тут не смеяться? И всякий раз, когда возле него никого нет, он вдруг ни с того ни с сего то смеется, то плачет. Увидит ласточку, принимается с ней разговаривать; заметит в речке рыбку и с ней говорит; глянет на луну и звезды, начинает вздыхать или что-нибудь бормочет себе под нос. И характера у него нет никакого, во всем подчиняется этим неотесанным девчонкам. Если ему что-нибудь нравится, пусть даже самая мелочь, он очень дорожит ею, но если ему вещь не по душе, он бьет и ломает ее, хоть бы она стоила тысячу или десять тысяч лян серебра.

Так, продолжая беседовать, женщины миновали ворота и вышли из сада.

Между тем Си-жэнь после ухода женщин вновь привела Ин-эр к Бао-юю и спросила его, какие сетки необходимо сплести.

– Я заговорился и позабыл о тебе, – извиняющимся тоном произнес Бао-юй, обращаясь к Ин-эр. – Я побеспокоил тебя только ради того, чтобы ты сплела мне несколько шелковых сеток.

– Для чего? Что вы собираетесь в них класть? – спросила Ин-эр.

– Не важно, – с улыбкой ответил Бао-юй. – Сплети несколько сеток для разных вещей!

– Здорово! – всплеснула руками Ин-эр. – Так я за десять лет не успею всего сделать!

– Милая девушка, ведь ты сейчас свободна! – стал просить Бао-юй. – Уж постарайся для меня!

– Но как же можно сделать все сразу? – изумилась Си-жэнь. – Выберите, для чего больше всего необходимо.

– Правда, для чего больше всего необходимо? – спросила Ин-эр. – Может быть, для веера, четок или платка?

– Сначала для платка, – решил Бао-юй.

– А какого цвета у вас платок? – поинтересовалась Ин-эр.

– Ярко-красного.

– Для ярко-красного лучше всего подходит черная сетка или темно-синяя. Тогда цвет платка будет выделяться на фоне сетки, и получится очень красиво.

– С чем больше всего гармонирует цвет сосновых цветов? – спросил Бао-юй.

– Цвет сосновых цветов лучше всего сочетается с цветом румяного персика.

– Вот и прекрасно! Мне нужно, чтобы все выглядело просто и красиво!

– Сетка цвета зеленого лука или желтой ивы была бы намного изящнее, – заметила Ин-эр.

– Ну что ж! – согласился Бао-юй. – Тогда сделай одну сетку цвета зеленого лука, а другую – цвета румяного персика.

– С каким узором?

– А разве есть разные узоры? – удивился Бао-юй.

– Да, – ответила Ин-эр. – Можно сделать узор в виде курительных свечей, слоновых глаз либо в виде цепи из квадратиков или кружочков, сливовых цветов или листьев ивы.

– С каким узором ты в прошлый раз плела сетку для своей барышни? – спросил Бао-юй.

– С букетиком цветов сливы.

– Вот и хорошо, сделай так же для меня, – сказал Бао-юй и попросил Си-жэнь принести нитки.

– Принесли обед для девушек! – послышался голос за окном.

– Идите обедать, – велел Бао-юй служанкам.

– Разве мы можем уйти, если у нас гостья? – возразила Си-жэнь.

– К чему ты это говоришь? – сказала Ин-эр, разбирая нитки. – Идите себе и ешьте!

Си-жэнь вышла, оставив в комнате двух девочек-служанок на случай, если Бао-юю что-нибудь понадобится.

Наблюдая, как Ин-эр плетет сетку, Бао-юй стал болтать с ней.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Пятнадцать, – ответила девушка.

– Как твоя фамилия?

– Хуан[121].

– Фамилия подходит к имени! – засмеялся Бао-юй. – Ты в самом деле настоящая «желтая иволга»!

– Прежде у меня было имя из двух слогов – Цзинь-ин – Золотая иволга, – улыбнулась Ин-эр, – но потом барышня сократила его и стала звать меня просто Ин-эр, и все к этому привыкли.

– Барышня Бао-чай, наверное, тебя любит? – поинтересовался Бао-юй. – Я уверен, что, когда она будет выходить замуж, непременно возьмет тебя с собой.

Ин-эр рассмеялась, зажимая себе рот рукой.

– Я часто говорю сестре Си-жэнь, что завидую тому, кому достанется счастье иметь в своем доме тебя и твою барышню, – продолжал Бао-юй.

– А ведь вы еще не знаете, какими редкими достоинствами обладает моя барышня, – сказала Ин-эр. – Я уж не говорю о красоте, это второстепенное.

Слушая нежный, певучий голос Ин-эр, Бао-юй казался зачарованным, но когда та стала говорить о достоинствах Бао-чай, он не вытерпел.

– Какими же достоинствами обладает твоя барышня? – спросил он. – Расскажи мне!

– Ладно, – согласилась Ин-эр, – но только не говорите ей.

– Ну разумеется! – пообещал Бао-юй.

– Что это вы вдруг притихли? – неожиданно раздался голос из-за двери, и на пороге появилась не кто иная, как сама Бао-чай. Бао-юй заволновался и предложил ей сесть.

– Что ты делаешь? – спросила Бао-чай, глядя на сетку в руках Ин-эр, которая была уже наполовину готова. – Какой интерес плести сетку? Лучше сплести пояс и украсить его яшмой.

Бао-юй захлопал в ладоши и засмеялся:

– Сестра Бао-чай права, я совсем об этом позабыл. Вот только не знаю, какой цвет для него лучше подойдет!

– Цвет вороного крыла, пожалуй, не годится, – промолвила Бао-чай, – ярко-красный тоже не совсем в тон, желтый режет глаза, а синий слишком мрачен. Поэтому, чтобы было красиво, нужно золотистую нитку переплести с черной.

Обрадованный Бао-юй приподнялся на постели и крикнул, чтобы Си-жэнь принесла золотые нитки, но в это время Си-жэнь появилась на пороге с двумя чашками в руках.

– Что за странные дела сегодня творятся! – воскликнула она. – Только что обедали, а госпожа прислала еще два кушанья!

– Наверное, приготовили слишком много, – высказал предположение Бао-юй, – поэтому прислали вам.

– Не совсем так, – возразила Си-жэнь. – Прислали только мне одной и не велели даже благодарить! Как тут не удивляться?

– Если прислали тебе, ты и ешь, – улыбнулся Бао-юй. – К чему строить догадки?

– Мне неудобно, – призналась Си-жэнь. – Ведь раньше ничего подобного не случалось!

– Неудобно? – засмеялась Бао-чай, прикрыв рот рукой. – А если случится что-нибудь еще более неудобное, как ты себя будешь чувствовать?

Уловив в этих словах скрытый смысл и зная, что Бао-чай никогда не говорит попусту, Си-жэнь вспомнила о вчерашнем разговоре с госпожой Ван и обо всем догадалась.

– Сейчас я вымою руки и принесу нитки, – сказала она Бао-юю и поставила чашки на стол.

Си-жэнь вышла, вымыла руки. Потом поела, принесла нитки и отдала их Ин-эр, продолжавшей плести сетку. Бао-чай уже ушла, так как за нею прислал Сюэ Пань.

Бао-юй лежал в постели и наблюдал за работой Ин-эр. Неожиданно вошли две служанки госпожи Син и принесли ему фрукты.

– Вы уже можете ходить? – спросили они. – Наша госпожа приглашает вас на завтра к себе. Она очень о вас беспокоится.

– Когда смогу ходить, непременно приду, – обещал Бао-юй. – Передайте от меня поклон своей госпоже и скажите ей, что мне лучше, пусть не беспокоится.

Он пригласил служанок сесть, а сам позвал Цю-вэнь и велел ей отнести половину присланных ему фруктов барышне Линь Дай-юй.

Но только Цю-вэнь собралась уходить, как во дворе послышался голос Дай-юй. Бао-юй поспешно приказал просить ее.

Если вам любопытно узнать, что произошло после этого, прочтите следующую главу!

Глава тридцать шестая, из которой можно узнать о том, как Бао-чай, вышивая утку и селезня, услышала вещие слова, произнесенные во сне, и как Бао-юй узнал о чувствах девочки-актрисы

После того как матушка Цзя и госпожа Ван ушли от Бао-юя, убедившись, что ему становится лучше, радость их не знала границ. Но так как матушка Цзя опасалась, как бы Цзя Чжэн снова не вздумал позвать Бао-юя, она вызвала к себе старшего слугу Цзя Чжэна и сказала ему:

– Если придет какой-нибудь гость и господин Цзя Чжэн прикажет тебе позвать Бао-юя, скажи ему, что Бао-юй еще не оправился и сможет ходить лишь через несколько месяцев и, кроме того, положение его звезды сейчас неблагоприятно, поэтому он должен совершать жертвоприношения и ни с кем из посторонних встречаться не может. За ворота сада он выйдет только тогда, когда минует восьмой месяц.

Затем матушка Цзя позвала Си-жэнь, повторила ей все, что приказала слуге, и велела передать это Бао-юю, чтобы его успокоить.

Бао-юй был очень доволен этим, так как вообще не любил беседы с чиновниками, ненавидел высокие шапки и парадные одежды, поздравления, похороны и тому подобное. Он прервал всякие отношения с родственниками и друзьями и даже родителей, как это было положено, навещал по утрам и вечерам лишь от случая к случаю. Целыми днями он гулял, играл, лежал или сидел в саду и только рано утром навещал матушку Цзя и госпожу Ван. А после этого он предавался безделью, баловался со служанками, шутил с ними и играл, проводя дни без забот и хлопот. А если же Бао-чай или кто-нибудь другой начинали поучать его, он сердито говорил:

– Такая чистая, непорочная девочка, а уже честолюбива, научилась обманывать, как завзятый стяжатель и казнокрад! Это наши предки выдумали, будто вы скромны и кротки, чтобы ввести в заблужденье дураков из числа потомков! Не думал я, что мне придется жить в такое время, когда обитательницы яшмовых покоев и расписных палат заразятся этим тлетворным духом! Ведь это же противоречит добродетелям Неба и Земли, которые ниспосылают людям разум и создают все прекрасное, что существует в мире!

Все, кто слышал эти рассуждения Бао-юя, перестали разговаривать с ним серьезно. Только Дай-юй понимала его, никогда не пыталась убеждать сделать карьеру и добиться славы, и за это Бао-юй уважал ее.

Но не будем отвлекаться. Лучше расскажем о том, что после смерти Цзинь-чуань Фын-цзе стала замечать, что несколько слуг и служанок ежедневно являются к ней, справляются о здоровье, всячески льстят, приносят подарки, и в душе у нее зародились подозрения. Однако она никак не могла понять, в чем дело.

И вот однажды, когда ей снова принесли подарки, она воспользовалась моментом, когда вечером в комнате никого не было, и спросила Пин-эр:

– Ты не знаешь, что все это значит?

– Неужели вы не догадываетесь? – усмехнулась Пин-эр. – Я уверена, что их дочери служат у госпожи! Госпоже полагается иметь четырех служанок, которые получают по одному ляну серебра в месяц, в то время как другие служанки получают лишь по нескольку сот медных монет! Вот я и думаю, что они хотят устроить своих дочерей на место Цзинь-чуань, чтобы получать целый лян в месяц!

– Да, да, ты права! – согласилась Фын-цзе. – Эти люди совершенно не знают чувства меры. Дочери их получают достаточно денег, и тяжелую работу им делать не приходится. Пусть бы и молчали. Так нет, им этого мало! Ишь на какую хитрость пошли! Не так у них много денег, чтобы тратиться на подарки. Однако, раз уж они сами напрашиваются, я буду принимать все, что они дарят, но поступлю так, как считаю нужным.

Приняв решение, Фын-цзе стала тянуть время и не рассказывала ни о чем госпоже Ван, дожидаясь, пока слуги принесут ей побольше подарков.

И вот сегодня, когда тетушка Сюэ, Бао-чай, Дай-юй и другие сестры находились в комнате госпожи Ван и ели арбуз, Фын-цзе воспользовалась моментом и сказала:

– После смерти сестры Цзинь-чуань у вас не хватает одной служанки, госпожа! Если вы уж подобрали себе девушку, скажите мне, и со следующего месяца ей будут выплачивать жалованье.

– И к чему такой обычай, чтобы у каждой из нас было по четыре или по пять служанок? – пожала плечами госпожа Ван. – Я тебе уже говорила об этом. Пора изменить этот обычай. Мне вполне достаточно тех девушек, которые у меня остались.

– Откровенно говоря, вы правы, госпожа, – согласилась Фын-цзе, – но только обычай этот существует издавна. И уж если другие, помоложе, имеют двух служанок, то вам, госпожа, следует иметь их побольше! Да ведь и жалованье в один лян невелико, на нем все равно не сэкономишь.

– Это тоже верно, – кивнула госпожа Ван. – Но мне все же кажется, что уж если эти деньги кто-то должен получать, пусть они достанутся Юй-чуань, а служанок мне больше не нужно. Ее старшей сестре не повезло в жизни, так что, я думаю, будет вполне справедливо, если положить младшей сестре двойное жалованье.

Фын-цзе почтительно кивнула, затем обернулась к Юй-чуань и сказала:

– Поздравляю тебя!

Юй-чуань приблизилась к госпоже Ван и низко поклонилась.

– Я хочу у тебя спросить, – продолжала госпожа Ван, обращаясь к Фын-цзе, – сколько выдают в месяц на расходы наложницам Чжао и Чжоу?

– Как полагается – два ляна, – ответила Фын-цзе. – Кроме того, наложница Чжао получает еще два ляна на Цзя Хуаня. Значит, всего четыре ляна да четыре связки медных монет.

– Это точно? – осведомилась госпожа Ван. – Им аккуратно выдают?

– Почему ж не аккуратно? – удивилась Фын-цзе.

– Потому что недавно я слышала, как кое-кто возмущался, будто ему недодали одну связку монет, – ответила госпожа Ван. – Что там такое случилось?

– Месячное жалованье служанок, которые находятся при наложницах, составляет одну связку медных монет в месяц, – пояснила Фын-цзе. – Но в прошлом году было решено уменьшить им жалованье наполовину и выдавать только по пятьсот монет ежемесячно, а поэтому на каждую из двух служанок стали выдавать на одну связку монет меньше. Если кто-нибудь из них жалуется, я не виновата – я бы даже из своих денег отдала им то, что с них высчитывают. Ведь я принимаю только то, что мне дают, и до копейки отдаю им. Прибавлять или убавлять жалованье я не могу. Два или три раза я пыталась говорить, чтобы им выдавали жалованье так, как прежде, но мне ответили, что это невозможно, и возразить было нечего. Все, что полагается служанкам, я ежемесячно отдаю им в собственные руки, не задерживая ни на один день. Неужели вы не помните, госпожа, что и прежде, когда они сами получали жалованье из общей казны, редкий месяц обходилось без жалоб? Почти никогда не проходило все гладко!

Госпожа Ван задумалась.

– А сколько служанок в комнатах старой госпожи, которые получают по одному ляну? – наконец спросила она.

– Восемь. Вернее, сейчас семь, ибо восьмая – Си-жэнь.

– Да-да, – кивнула госпожа Ван. – Ведь у Бао-юя нет ни одной служанки, которой полагалось бы жалованье в один лян. Си-жэнь до сих пор считается служанкой старой госпожи.

– Да, она считается служанкой старой госпожи и только отдана в услужение Бао-юю, – подтвердила Фын-цзе. – Она получает один лян в месяц как служанка старой госпожи, и хотя фактически прислуживает Бао-юю, уменьшить ей жалованье нельзя. Поэтому старой госпоже невозможно прибавить еще одну служанку, ибо придется уменьшить жалованье Си-жэнь. А для того чтобы не уменьшить жалованье Си-жэнь, придется добавить еще одну служанку Цзя Хуаню. Только так было бы справедливо! Что касается Цин-вэнь, Шэ-юэ и пяти других старших служанок, то они получают в месяц по одной связке в тысячу монет, а Цзя-хуэй и семь остальных младших служанок – по пятьсот медных монет в месяц. Так установила сама старая госпожа, и никто возмущаться не может.

– Вы только послушайте, как она говорит! – не выдержав, воскликнула тетушка Сюэ. – Слова из нее сыплются, как орехи из перевернутой повозки! Все так ясно и разумно, что и возразить нельзя!

– Тетушка, неужели вы могли подумать, что я вру? – спросила Фын-цзе.

– Что ты! Что ты! Когда это бывало, чтоб ты врала! – воскликнула тетушка Сюэ. – Я упомянула об этом только потому, что мне хотелось, чтобы ты говорила спокойнее и берегла свои силы!

Фын-цзе хотела было рассмеяться, но быстро овладела собой и стала слушать, что говорит госпожа Ван.

А госпожа Ван после некоторого раздумья проговорила:

– Завтра же выбери одну служанку и отошли ее к старой госпоже, пусть ей платят то жалованье, которое до сих пор получала Си-жэнь. Что же касается Си-жэнь, то ей будут платить по два ляна серебра и по одной связке монет из тех двадцати лян, которые получаю я. Все остальное пусть ей выдают так же, как наложницам Чжао и Чжоу, но только за мой счет, а не из общей казны.

– Вы слышали, тетушка? – воскликнула Фын-цзе, обращаясь к тетушке Сюэ. – Разве не так я говорила? Ведь все получается, как сказала я!

– Так и должно быть, – подтвердила тетушка Сюэ. – О внешности Си-жэнь я не говорю, но ее поведение, характер и умение обращаться с людьми поистине редки!

– Разве вам известны достоинства Си-жэнь? – сквозь слезы спросила госпожа Ван. – Я сама знаю, что она в десять раз лучше Бао-юя! Если она будет служить ему всегда, можно считать, что Бао-юю повезло!

– Если так, почему бы ей с завтрашнего дня не открыть лицо[122] и совсем не перейти жить к Бао-юю? – вставила Фын-цзе.

– Это, пожалуй, не годится, – возразила госпожа Ван. – Бао-юй еще слишком молод, да и отец не разрешит ему обзаводиться наложницами. Кроме того, Бао-юй смотрит на Си-жэнь как на служанку, и хотя ведет себя с ней вольно, но все же слушается ее. Если Си-жэнь станет его наложницей, она не осмелится ему перечить. Придется пока эту мысль оставить, а годика через два-три поговорим.

Так как больше разговаривать было не о чем, Фын-цзе поклонилась госпоже Ван и вышла из комнаты. На террасе ее ждали несколько экономок, чтобы доложить о делах. Едва Фын-цзе вышла, как они торопливо приблизились к ней и сказали:

– О чем это вы так долго разговаривали с госпожой? Наверное, утомились!

Фын-цзе ничего не ответила, закатала рукава своего платья и остановилась на пороге.

– Здесь прохладнее, – заметила она, – я постою немного, пусть меня обдует ветерок, а затем пойдем.

Она помолчала, потом, обратившись к служанкам, добавила:

– Так вы утверждаете, что я слишком долго разговаривала с госпожой? А что бы вы стали делать на моем месте, если б госпожа вдруг вспомнила все дела за двести лет и потребовала, чтобы вы ей все объяснили?

Она снова помолчала, холодно усмехнулась и сказала:

– Придется теперь быть с ними построже! Что же, пусть жалуются на меня госпоже, я не боюсь! Пусть эти распутные и болтливые бабы не пытаются что-либо получить! Вычитать будут у всех! Срезали жалованье служанкам, и они стали роптать на меня! А подумали они о том, достойны ли иметь трех служанок?!

Ругаясь и вслух выражая свое недовольство, Фын-цзе отправилась к матушке Цзя. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем тетушка Сюэ, Бао-чай и другие девушки, покончив с арбузом, попрощались с матушкой Цзя и разошлись. Бао-чай и Дай-юй вместе отправились в сад. По пути Бао-чай пыталась уговорить Дай-юй зайти в «павильон Благоухающего лотоса», но Дай-юй отказалась, ссылаясь на то, что ей нужно купаться.

Они расстались, и Бао-чай продолжала путь одна. Она зашла во «двор Наслаждения розами», намереваясь поболтать с Бао-юем и рассеять внезапно напавшую на нее сонливость. Но когда она вошла в ворота, там царила мертвая тишина, даже два журавля под бананами и те, казалось, спали. Бао-чай миновала галерею, вошла в дом и увидела, что в прихожей на кровати вповалку спят служанки.

Обогнув ширму, Бао-чай вошла в комнаты Бао-юя. Тот спал на своей кровати, а рядом с ним сидела Си-жэнь и вышивала. Возле нее лежала мухогонка из лосиного хвоста с ручкой из кости носорога.

– Ты уж слишком заботлива! – засмеялась Бао-чай, подойдя к Си-жэнь. – Кого ты отпугиваешь этой мухогонкой? Неужели ты думаешь, что в комнату могут пробраться мухи и комары?

От неожиданности Си-жэнь вздрогнула, подняла голову, но, увидев, что перед нею Бао-чай, положила на колени вышиванье и с улыбкой тихо сказала:

– Это вы, барышня?! Я не ожидала вас, поэтому ваше появление напугало меня. Я сама знаю, что через густую кисею окна в комнату не могут проникнуть ни комары, ни мухи. Однако какие-то мелкие мошки все же пролазят. Едва я задремала, меня укусила мошка, да так больно, как муравей!

– Ничего удивительного! – заметила Бао-чай. – За домом находится речка, а берега ее обсажены ароматными цветами. Кроме того, в комнате пахнет благовониями. А ведь ты знаешь, что насекомые водятся только среди цветов и всегда летят на запах. Вот они и попадают в комнату!

Бао-чай поглядела на работу, которая была в руках Си-жэнь, – это оказался набрюшник из белого шелка на красной подкладке, а на нем был вышит узор «утка и селезень резвятся среди лотосов». Лотосы были красные, листья темно-зеленые, а утки пестрые.

– Ай-я! – воскликнула Бао-чай. – Какая тонкая работа! Для кого это? К чему тратить столько времени на пустяки?

Си-жэнь сделала Бао-чай знак молчать и указала на спящего Бао-юя.

– Ведь он уже взрослый! – засмеялась Бао-чай. – Неужели ему до сих пор нужна такая вещь?

– Вот потому, что она ему не нужна, я и вышиваю с особенной тщательностью, – сказала Си-жэнь. – Может быть, ему понравится и он как-нибудь наденет. Ведь сейчас очень жарко, а спит он беспокойно, все время раскрывается, поэтому не помешает, если на нем будет лишняя одежда. Тогда пусть себе раскрывается! Вы говорите, что я потратила много времени на вышивание, но это пустяки! Посмотрели бы, какой набрюшник на нем сейчас!

– Какая же ты терпеливая! – воскликнула Бао-чай.

Си-жэнь засмеялась.

– Сегодня я так много работаю, что спину ломит, – сказала она и попросила: – Может быть, вы за ним присмотрите, барышня, а я немного пройдусь?

– Хорошо! – кивнула Бао-чай, и Си-жэнь вышла.

Бао-чай была так увлечена вышивкой, что вовсе не подумала о том, что ей придется остаться наедине с Бао-юем. Она села на место Си-жэнь и снова принялась рассматривать ее работу. А работа была поистине великолепна! Бао-чай не удержалась, взяла в руки иголку и сама принялась вышивать.

Но случилось так, что в это время Дай-юй встретилась с Сян-юнь и уговорила ее пойти поздравить Си-жэнь. Они обе пришли во «двор Наслаждения розами», но когда заметили, что там тихо и все спят, Сян-юнь решила искать Си-жэнь во флигеле и направилась туда. Дай-юй подошла к окну и через тонкий шелк заглянула в комнату: Бао-юй в серебристо-розовой рубашке спал на постели, а возле него сидела Бао-чай с вышиванием в руках. Рядом с нею лежала мухогонка.

Эта картина ошеломила Дай-юй, и она поспешила спрятаться. Потом она поманила к себе Сян-юнь и, зажимая рукой рот, чтобы не рассмеяться, показала ей на окно. Сян-юнь, решив, что Дай-юй увидела там что-то необычайно интересное, заглянула в комнату. Ее тоже разбирал смех, но она вспомнила, как Бао-чай всегда ласково относится к ней, поэтому сдержалась. Вместе с тем ей припомнилось, как Дай-юй любит злословить насчет других. Сян-юнь дернула ее за рукав и сказала:

– Я вспомнила! Си-жэнь недавно говорила, что сегодня в полдень пойдет на пруд стирать. Наверное, она там. Пошли!

Дай-юй сразу поняла ее мысль, однако промолчала и последовала за ней.

Бао-чай ничего не заметила и, сидя возле Бао-юя, продолжала вышивать. Неожиданно Бао-юй зашевелился и стал ругаться:

– Как можно верить этим буддийским и даосским монахам? Почему им взбрело в голову, будто яшма и золото предназначены друг для друга судьбою? Я бы сказал, что судьба связывает только дерево и камень!

Слова Бао-юя навели Бао-чай на раздумье, из которого ее вывело появление Си-жэнь.

– Он еще не проснулся? – спросила она.

Бао-чай покачала головой.

– Я только что встретила барышню Дай-юй, – сказала Си-жэнь. – А с нею была барышня Сян-юнь. Они приходили сюда?

– Нет, я не видела, – ответила Бао-чай. – Они тебе что-нибудь говорили?

– Серьезного – ничего, – ответила Си-жэнь, но невольно смутилась. – Просто так, пошутили!

– На этот раз они не шутили, – возразила Бао-чай, немного подумав. – Я тебе об этом хотела рассказать, но ты слишком поспешно ушла.

Не успела она произнести эти слова, как вошла служанка и позвала Си-жэнь к Фын-цзе.

– Это как раз по тому поводу, – сказала ей Бао-чай.

Си-жэнь позвала двух служанок и в сопровождении Бао-чай вышла из ворот «двора Наслаждения розами». Фын-цзе в самом деле сообщила ей то, что собиралась сказать Бао-чай, но при этом заявила, что благодарить нужно только госпожу Ван, а к матушке Цзя идти не следует, и этим поставила Си-жэнь в неудобное положение.

Повидавшись с госпожой Ван, Си-жэнь вернулась во «двор Наслаждения розами». Бао-юй уже проснулся. Он спросил у Си-жэнь, куда она ходила, и когда та рассказала, Бао-юй не мог скрыть своей радости.

– Теперь-то тебе не уехать домой! – засмеялся он. – Когда в прошлый раз ты вернулась из дому, ты говорила, будто старший брат собирается тебя выкупить и тебе здесь жить невозможно. Все это ты делала для того, чтобы напугать меня! Посмотрим, кто теперь осмелится забрать тебя?

– Не говори глупостей, – усмехнулась Си-жэнь. – Я принадлежу не тебе, а твоей матушке, и если захочу уйти, спрашиваться буду не у тебя, а у нее!

– Пусть так, – согласился Бао-юй, – но ведь если ты будешь проситься, чтоб тебя отпустили, подумают, что я нехорош. Как ты тогда будешь себя чувствовать?

– Как? – вскричала Си-жэнь. – Неужели ты думаешь, что я способна служить низкому и дурному человеку? Я предпочитаю умереть! Пусть человек живет сто лет, но все равно ему приходит время умирать, так что лучше я покончу со всем сразу, чтобы больше ничего не видеть и не слышать!

– Хватит, хватит! – вскричал Бао-юй, зажимая ей рот рукой. – Зачем ты это говоришь?!

Си-жэнь, давно знавшая характер Бао-юя, понимала, что он не любит лести, но вместе с тем искренние, произнесенные от души слова тоже расстраивают его, и поэтому пожалела о своей неосторожности. Чтобы как-нибудь исправить свою ошибку, она начала говорить о весеннем ветре, об осенней луне, о пудре и румянах, о красоте девушек – одним словом, о том, что Бао-юй любил больше всего. При этом она забылась и снова упомянула о смерти. Но тут же спохватилась и закрыла себе рот.

Она умолкла на самом интересном месте, и Бао-юй с улыбкой сказал:

– Умирают все! Но умирать нужно достойно. А эти седовласые дураки только и знают шуметь о том, что славу великого мужа можно приобрести, лишь придерживаясь правила: «Гражданский чиновник должен умирать, отстаивая свои взгляды перед государем», а «Военный должен умирать в бою». Но они и представления не имеют о том, что лишь при глупом государе казнят сановников, которые смело отстаивают свое мнение. В каком же положении окажется государь, если все сановники станут бросаться в объятия смерти лишь ради того, чтобы прославиться? В бою можно умереть только во время войны, однако что будет с государством, если, мечтая лишь о подвигах во имя славы, все сразу захотят умереть?

– В древние времена люди умирали только в тех случаях, когда оказывались в безвыходном положении! – перебила его Си-жэнь.

– А если полководец был недостаточно проницателен и мало искусен в своем деле и понапрасну погибал из-за собственной неспособности? – возразил Бао-юй. – Неужели ты и это называешь безвыходным положением? Гражданского же чиновника тем более нельзя сравнивать с военным. Он заучит наизусть одну-две книги и начинает потом обличать всех и вся даже в том случае, если при императорском дворе нет почти никаких пороков, лезет к государю с глупыми советами, стремясь стяжать себе славу преданного и доблестного сановника; если же с ним не согласны, он начинает возмущаться и в конце концов сам навлекает на себя гибель. Неужели это тоже безвыходное положение? Таким людям следовало бы запомнить, что государь принимает власть от Неба, а оно никогда не допустит, чтобы столь высокое положение занимал человек, который не является совершенным. Поэтому ясно, что все люди, умиравшие лишь для того, чтобы снискать себе славу, не знали великого долга каждого подданного по отношению к своему государю. Но вот, например, если бы я удостоился счастья умереть на ваших глазах и из ваших слез образовалась бы огромная река, которая подхватила бы мое тело, унесла его в неведомые края, куда даже птицы не залетают, там мой прах развеял бы ветер и моя душа никогда больше не возродилась бы в человеческом теле – это означало бы, что я умер вовремя!

Си-жэнь показалось, что Бао-юй сошел с ума и начинает бредить. Она ничего не ответила и, сославшись на усталость, поспешила уйти. Вскоре Бао-юй уснул. А на следующий день он уже не вспоминал о том, что говорил накануне вечером.

Однажды Бао-юю, которому давно уже наскучило бесцельно бродить по саду, припомнилась ария из пьесы «Пионовая беседка», он дважды прочитал ее, но так и остался неудовлетворенным. Однако ему не раз приходилось слышать, что среди двенадцати девочек-актрис, живущих в «саду Душистой груши», есть некая Лин-гуань, которая чудесно исполняет роли молодых героинь и поет лучше всех своих подруг. Бао-юй решил с нею повидаться и отправился в «сад Душистой груши». Когда он вошел во двор, первыми ему повстречались Бао-гуань и Юй-гуань. Завидев Бао-юя, они с улыбками бросились ему навстречу и услужливо предложили присесть.

– Где Лин-гуань? – спросил их Бао-юй.

– В своей комнате, – ответили ему.

Бао-юй прошел в комнату и увидел Лин-гуань, она лежала на подушках и при его появлении даже не пошевелилась.

Бао-юй, с детства привыкший играть с девочками, думал, что Лин-гуань такая же, как и все, поэтому он безо всякого стеснения присел возле нее и попросил, чтобы она спела для него арию «Ивовый пух в воздухе в ясный день». Но совершенно неожиданно девочка приподнялась и отодвинулась от него.

– Не могу, охрипла, – сердито заявила она. – Недавно сама госпожа за нами присылала, а я все же петь не стала!

Лин-гуань выпрямилась и села. Только теперь, внимательно присмотревшись к ней, Бао-юй узнал, что это та самая девочка, которая недавно в саду под кустом чертила на земле иероглиф «цян» – «роза».

Бао-юй не привык к такому пренебрежению. Он смутился, покраснел и, мысленно обругав себя за робость, покинул комнату. Бао-гуань, не поняв, что произошло, бросилась к нему с расспросами. Бао-юй рассказал ей все как было.

– Это пустяки, – рассмеялась Бао-гуань. – Подождите немного, сейчас придет господин Цзя Цян – уж он-то заставит ее спеть!

– А где он? – спросил Бао-юй, которому от слов девочки почему-то стало тоскливо на душе.

– Не знаю, – ответила Бао-гуань, – он только что вышел. Видимо, Лин-гуань опять чего-то захотелось, и он пошел доставать.

Бао-юю это показалось чрезвычайно странным. Он постоял немного, и действительно вскоре Цзя Цян явился. В руках его была клетка, в которой был устроен небольшой помост наподобие сцены, и на нем сидела птичка. Радостный и оживленный, Цзя Цян спешил к Лин-гуань, но, столкнувшись с Бао-юем, вынужден был остановиться.

– Что это за птичка? – спросил Бао-юй.

– «Яшмовый хохолок», – с улыбкой ответил Цзя Цян. – Она ученая, умеет держать в клюве флажок и выделывать разные фокусы.

– Сколько ты за нее заплатил? – поинтересовался Бао-юй.

– Один лян и восемь цяней серебра.

Цзя Цян попросил Бао-юя немного посидеть, а сам отправился в комнату Лин-гуань.

Бао-юй в одно мгновение забыл о цели своего прихода, ему во что бы то ни стало захотелось посмотреть, что будут делать Лин-гуань и Цзя Цян. Он осторожно приблизился к двери.

Цзя Цян вошел в комнату и, обращаясь к Лин-гуань, с улыбкой промолвил:

– Посмотри, какую я принес тебе игрушку!

Лин-гуань приподнялась на подушке и спросила, что там такое.

– Купил тебе птичку, – объяснил Цзя Цян, – теперь ты каждый день можешь с нею забавляться, все-таки веселее. Вот погляди, я покажу тебе, какие она умеет выделывать фокусы.

Он взял горсточку зерна и подразнил птичку. Та вскочила на помост, начала смешно кривляться и размахивать флажком. Сбежавшиеся в комнату девочки-актрисы покатывались со смеху, и только одна Лин-гуань по-прежнему оставалась хмурой и недовольной, два раза усмехнулась и вновь опустилась на подушки.

Цзя Цян растерянно улыбался и спросил, понравилась ли ей птичка.

– Мало того, что нас заперли в этой тюрьме и заставляют учиться гримасничать, ты еще притащил птицу, которая гримасничает! – вспылила Лин-гуань. – Ты принес ее, чтобы над нами поиздеваться и показать, кто мы такие. И еще спрашиваешь, понравилась ли она мне!

– Как я мог оказаться таким глупцом! – воскликнул Цзя Цян. – Я истратил на эту птицу почти два ляна серебра исключительно ради того, чтобы как-нибудь тебя развлечь, мне и в голову не пришло, что ты так истолкуешь мой поступок! Ну ладно! Я выпущу ее на волю, только не сердись!

С этими словами он выпустил птичку, а клетку сломал.

– Птица – не человек, но и у нее есть свое родное гнездышко, – разве можно из птицы делать глупое развлечение? Сегодня я опять кашляла кровью, и госпожа велела, чтоб ты позвал доктора и расспросил, что делать дальше, а ты пропал. И куда? Бегал за этой ерундой, чтобы надо мной же посмеяться! Никому я здесь не нужна, никто обо мне не заботится! Я даже рада, что заболела!

– Ведь я недавно советовался с доктором! – оправдывался Цзя Цян. – Он сказал, что ничего серьезного у тебя нет, нужно раза два принять лекарство, и все пройдет. Кто же мог предполагать, что у тебя снова начнется кашель кровью? Я сейчас же сбегаю и позову доктора!

Цзя Цян бросился к двери.

– Постой, постой! – окликнула его Лин-гуань. – Если ты разгоряченный будешь бегать по такой жаре и с тобой что-нибудь случится, тогда и мне не нужен будет доктор!

Цзя Цян остановился.

Бао-юй, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, был ошеломлен – только теперь ему стал понятен смысл иероглифа «цян» – «роза», который Лин-гуань чертила на песке. Он почувствовал, что больше не может оставаться здесь, и бросился прочь.

Занятый всецело Лин-гуань, Цзя Цян не заметил ухода Бао-юя, но девочки проводили его.

Охваченный размышлениями и терзаемый сомнениями, Бао-юй возвратился во «двор Наслаждения розами», где увидел Дай-юй, которая о чем-то беседовала с Си-жэнь.

– Все, что я говорил тебе вчера вечером, было вздором, – едва переступив порог, сказал он Си-жэнь. – Неудивительно, что отец считает меня дураком и тупицей! И самое нелепое – это мое желание утонуть в ваших слезах! Сейчас я вижу, что ваши слезы принадлежат не мне, а вам самим, так что плачьте о ком хотите!

Си-жэнь восприняла весь вчерашний разговор как шутку и уже успела позабыть о нем. И теперь, когда Бао-юй так неожиданно о нем напомнил, она рассмеялась.

– Да ты и в самом деле сошел с ума!

Бао-юй промолчал. Только сейчас ему стало ясно, что каждого человека заботит своя судьба, и поэтому отныне он все время сокрушенно вздыхал и думал:

«Кто же окропит слезами мою могилу?»

А теперь расскажем о том, как Дай-юй, увидев Бао-юя в таком настроении, решила, что он снова попал под какое-то наваждение, и не стала его ни о чем расспрашивать.

– Я только что была у твоей матушки и узнала, что завтра день рождения тетушки Сюэ, – сказала она как ни в чем не бывало. – Мне велели спросить, пойдешь ли ты к ней в гости. Если пойдешь, предупреди матушку!

– Я не ходил даже на день рождения старшего господина Цзя Шэ, зачем же я пойду туда? – возразил Бао-юй. – Что будет, если меня кто-нибудь увидит? Да и в такую жару надевать выходной костюм? Нет, ни за что не пойду! Думаю, тетушка на меня не рассердится.

– Что ты говоришь? – вскричала Си-жэнь. – Тетушку нельзя сравнивать со старшим господином – она и живет от нас недалеко, и по родству тебе ближе. Ведь если ты не поздравишь ее, это произведет на нее нехорошее впечатление. Если ты так боишься жары, встань пораньше, пойди поздравь ее, выпей там чаю и возвращайся домой! Мне кажется, это лучше, чем совсем не пойти.

– Да, да! – со смехом воскликнула Дай-юй, не давая Бао-юю даже раскрыть рот. – Тебе непременно надо навестить сестру Бао-чай, хотя бы за то, что она отгоняла от тебя комаров.

– Каких комаров? – спросил изумленный Бао-юй.

Си-жэнь рассказала ему, как он вчера днем уснул, а возле него никого не было, и она попросила барышню Бао-чай немного побыть с ним.

– Не нужно было так делать! – укоризненно покачал головой Бао-юй. – Зачем из-за меня ее так оскорбили? Завтра же непременно пойду к ней.

В то время, когда происходил этот разговор, появилась Сян-юнь и объявила, что пришла прощаться, так как из дому за ней прислали. Бао-юй и Дай-юй вскочили и предложили ей сесть, но она отказалась, и им обоим не оставалось ничего иного, как проводить ее. На глаза Сян-юнь готовы были навернуться слезы, но при людях она не осмеливалась плакать и жаловаться на свою горькую судьбу.

Вскоре подоспела Бао-чай. При виде ее Сян-юнь стало еще тяжелее, и она почувствовала, что никак не может уехать. Однако Бао-чай прекрасно понимала, что, если Сян-юнь будет медлить, служанки расскажут об этом ее тетке и та разгневается, поэтому она стала торопить Сян-юнь с отъездом. Все толпой сопровождали ее до вторых ворот. Бао-юй хотел проводить ее и дальше, но Сян-юнь запротестовала. Она повернулась, подозвала его к себе и шепнула на ухо:

– Если бабушка обо мне не вспомнит сама, напомни ей, пусть она как-нибудь снова пошлет за мной.

Бао-юй кивнул головой, обещая исполнить ее просьбу.

После этого Сян-юнь села в коляску и уехала, а все провожавшие ее возвратились в сад.

Но если вы хотите узнать, что произошло в последующем, прочтите главу тридцать седьмую.

Глава тридцать седьмая, из которой читатель узнает о том, как в «кабинете Осенней свежести» было создано поэтическое общество «Бегония» и как ночью во «дворе Душистых трав» были придуманы темы для стихов о хризантеме

Мы не будем рассказывать, как после возвращения Ши Сян-юнь домой Бао-юй по-прежнему веселился и гулял в саду, увлекался чтением стихов.

Сейчас речь пойдет о Цзя Чжэне. После того как Юань-чунь навестила родных, он стал еще более усердным по службе, стремясь отблагодарить государя за оказанную ему милость.

Государю очень нравилось, что Цзя Чжэн обладает прямым характером и безупречной репутацией. Хотя Цзя Чжэн получил занимаемую ныне должность не путем государственных экзаменов, а по наследству, он был все же высокообразованный человек, и государь назначил его своим полномочным посланцем по экзаменационной части, желая показать, что он заботится о выдвижении честных и способных людей.

Цзя Чжэн благоговейно принял повеление государя и тотчас же гаданием избрал для отъезда двадцатый день восьмого месяца.

В этот день он совершил прощальные жертвоприношения предкам, распрощался с матушкой Цзя и отправился в путь.

О том, как Бао-юй проводил его, и о том, чем занимался Цзя Чжэн во время своей поездки, рассказывать нет никакой надобности.

С тех пор как Цзя Чжэн уехал, Бао-юй почувствовал себя совершенно свободным, целыми днями играл и резвился в «саду Роскошных зрелищ», ничем серьезным не занимался и, как говорится, дни и ночи заполнял пустотой.

Однажды ему вдруг стало невыносимо скучно. Чтобы хоть немного развлечься, он сбегал к матушке Цзя, навестил госпожу Ван, но тоска не проходила. Возвратившись в сад, он начал переодеваться и вдруг увидел Цуй-мо, которая вошла в комнату и подала ему листок цветной бумаги. Это было письмо.

– И как я позабыл навестить сестру Тань-чунь! – воскликнул Бао-юй. – Вот хорошо, что ты пришла! Как себя чувствует твоя барышня? Ей лучше?

– Барышня поправилась, сегодня даже лекарства не принимала, – ответила Цуй-мо. – Оказалось, она лишь слегка простудилась.

Бао-юй развернул письмо и принялся читать.

«Младшая сестра Тань-чунь почтительно сообщает своему второму старшему брату, – говорилось в письме, – что вчера вечером погода прояснилась и луна была на редкость яркая, словно умытая дождем. Трижды успели перевернуть водяные часы, а я все не ложилась спать и бродила у забора под сенью тунговых деревьев, пока мне наконец не стало холодно от ветра и росы.

Недавно вы лично потрудились навестить меня, а затем прислали мне со своей служанкой в подарок плоды личи и письмо, достойное кисти Чжэнь-цина[123]. Разве заслуживаю я таких знаков внимания?!

Вернувшись в комнату и склонившись над столом, я вдруг задумалась над тем, как древние, живя в мире, где все добивались славы и стремились к богатству, приобретали себе землю у подножий высоких и пенящихся водопадов.

Приглашая друзей из близких и дальних мест, они вытаскивали чеку из колес их повозок и бросали в колодец. Собрав вокруг себя нескольких единомышленников, они создавали поэтические общества либо устраивали чтение стихов. И хотя иногда это случалось под влиянием мимолетного увлечения, они приобретали славу, которая гремела тысячу лет.

Сама я талантами не обладаю, но все же удостоилась счастья жить среди ручейков и горок и восхищаться изысканными стихами Линь Дай-юй и Сюэ Бао-чай. К сожалению, у нас на открытых ветру дворах и на лунных террасах не собираются для бесед знаменитые поэты. А ведь там, где «виднеется флаг среди абрикосов», или у «ручья Персиков» можно было бы пить вино и сочинять стихи!

Кто сказал, что в прославленное поэтическое общество «Лотос» могли вступать только мужчины и в общество «Восточные горы» не принимали женщин?

Если вы, несмотря на глубокий снег, удостоите меня своим посещением, я распоряжусь навести порядок в своих комнатах и буду ожидать вас.

О чем с уважением сообщаю вам».

Окончив читать, Бао-юй радостно захлопал в ладоши и засмеялся:

– Как все же умна третья сестренка! Сейчас же иду к ней, и обо всем поговорим!

С этими словами Бао-юй выбежал из комнаты, а Цуй-мо последовала за ним. Но едва они достигли «беседки Струящихся ароматов», как Бао-юй увидел привратницу, которая спешила навстречу с письмом в руках. Завидев Бао-юя, женщина торопливыми шагами приблизилась к нему.

– Вот письмо от брата Цзя Юня, – сказала она. – Он велел справиться о вашем здоровье и заявил, что будет ждать ответа у ворот.

Бао-юй вскрыл письмо. Там говорилось:

«Никчемный и ничтожный сын Цзя Юнь почтительно справляется о драгоценнейшем здоровье своего отца!

С тех пор как я удостоился вашей небесной милости и вы признали меня своим сыном, я дни и ночи думаю о том, как бы выразить вам свое уважение и послушание. К сожалению, до сих пор такой возможности мне не представлялось.

Недавно мне поручили закупку цветов и трав, благодаря чему мне выпало великое счастье познакомиться со многими известными садоводами и побывать во многих знаменитых садах. Я случайно узнал, что существует один очень редкий вид белой бегонии, которую весьма трудно достать. Но я приложил все усилия и достал два горшка. Если вы считаете меня своим сыном, оставьте их для себя!

Я не осмелился лично явиться к вам, так как погода знойная и я мог бы помешать гуляющим в саду барышням. Поэтому я решил послать вам письмо и почтительно справиться о вашем здоровье.

Преклонив колена, ваш сын Цзя Юнь выражает вам свое глубокое сыновнее уважение».

Бао-юй поднял голову и с улыбкой спросил у женщины:

– Он что-нибудь принес?

– Два горшка с цветами, – ответила женщина.

– Поди и скажи ему, что я весьма благодарен за внимание. Возьми у него цветы и отнеси в мою комнату, – приказал Бао-юй и в сопровождении Цуй-мо отправился в «кабинет Осенней свежести». Там уже находились Бао-чай, Дай-юй, Ин-чунь и Си-чунь. При появлении Бао-юя они громко рассмеялись:

– Вот и еще один!

– Думаю, что нет ничего банального в том, что мне пришла в голову подобная мысль, – с улыбкой сказала Тань-чунь. – Я просто от нечего делать написала несколько приглашений и вовсе не ожидала, что все явятся по первому зову.

– Жаль только, что ты слишком поздно об этом подумала! – воскликнул Бао-юй. – Нам уже давно следовало создать поэтическое общество.

– Вовсе не поздно, и можешь не сожалеть! – возразила Дай-юй. – Только создавайте общество сами, меня не считайте его членом, я не осмелюсь в него вступить.

– Если ты не осмелишься, кто ж тогда решится? – спросила Ин-чунь.

– Это большое и серьезное дело, и все мы должны принять в нем участие, – вмешался Бао-юй, – нечего скромничать и препираться. Если у кого есть предложения, пусть выскажет, мы все вместе их обсудим. Пусть сначала выскажется сестра Бао-чай, а потом сестрица Линь Дай-юй.

– Чего ты торопишься? – прервала его Бао-чай. – Еще не все собрались.

Не успела она окончить фразу, как вошла Ли Вань.

– Как замечательно, что вы хотите создать поэтическое общество! – воскликнула она. – Я с удовольствием возглавила бы его. Сознаюсь, у меня еще весной возникла подобная мысль, но так как я не умею писать стихов, то решила зря не подымать шума! Я никому об этом не сказала, а затем и вовсе позабыла. Если третья сестра согласна принять мою помощь, я всецело к ее услугам.

– Раз уж мы решили создать поэтическое общество – значит, мы все поэты, – заметила Дай-юй, – и для того чтобы все выглядело оригинально, нам надо отказаться от таких обращений друг к другу, как «сестра», «сестрица», «дядя», «тетя».

– Совершенно верно, – поддержала ее Ли Вань. – Разве не будет интереснее, если все мы выберем себе псевдонимы? Я, например, решила взять себе псевдоним «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса». Пусть никто больше не берет этот псевдоним.

– А я буду «Обитательницей кабинета Осенней свежести», – подхватила Тань-чунь.

– Обитательница, хозяйка – все это звучит некрасиво, – возразил Бао-юй, – да и слишком избито и скучно. Ведь здесь растет множество утунов и бананов, хорошо бы о них упомянуть в псевдониме.

– Придумала, придумала! – засмеялась Тань-чунь. – Я больше всего люблю бананы, и пусть меня называют «Гостья из-под Банана».

– Замечательно! Прекрасно! – закричали все.

– Что ж, давайте скорее ее поджарим и будем пить вино! – воскликнула Дай-юй.

Никто не понял, на что она намекает.

– Ведь у Чжуан-цзы говорится: «Листья бананов скрывают оленя», – объяснила Дай-юй. – Она назвала себя «Гостьей из-под Банана»! Разве это не значит, что она сравнивает себя с оленем? Хватайте ее, сделаем из нее вяленую оленину!

Все рассмеялись, а Тань-чунь улыбнулась и сказала:

– Опять ты решила меня уколоть! Ну подожди, я для тебя тоже придумала замечательное и очень подходящее прозвище, – а затем, обращаясь к остальным, продолжала: – Когда-то Э-хуан и Нюй-ин окропили своими слезами бамбук, и после этого он стал пятнистым. Доныне такой бамбук называют «Сянфэй». Сестрица Линь живет в «павильоне реки Сяосян» и любит плакать, так что скоро, наверное, и тот бамбук, который растет у нее во дворе, тоже станет пятнистым. Вот и давайте Линь Дай-юй называть «Феей реки Сяосян».

Все захлопали в ладоши, громко выражая свое восхищение. Дай-юй опустила голову и в ответ не произнесла ни слова.

– А я придумала хороший псевдоним для сестры Сюэ Бао-чай, – сказала Ли Вань, – и всего из трех слов.

– Какой? – с интересом спросили ее.

– Жалую ее титулом «Царевны Душистых трав», – с улыбкой ответила Ли Вань. – Как вы считаете, подойдет?

– Великолепно! – первой отозвалась Тань-чунь.

– А я? – нетерпеливо спросил Бао-юй. – Придумайте и для меня псевдоним.

– Для тебя уже давно готово – «Занятый бездельник», – засмеялась Бао-чай.

– Пожалуй, называйся своим старым прозвищем – «Повелитель Цветов Красного грота», – предложила Ли Вань.

– К чему вспоминать старое? – возразил Бао-юй. – Ведь все это было в детстве.

– Я придумала для тебя другое прозвище! – заявила Бао-чай. – Правда, оно немного грубовато, но вполне к тебе подойдет. Ведь в Поднебесной труднее всего добиться богатства и знатности и получить возможность бездельничать. Эти два понятия, как мне казалось прежде, невозможно объединить, но, как ни странно, в тебе они сочетаются, поэтому мы будем называть тебя «Богатый и знатный бездельник». Согласен?

– Где уж мне! – с улыбкой произнес Бао-юй. – А впрочем, можете называть как угодно!

– Зачем давать прозвища, ничем не обоснованные? – вмешалась Дай-юй. – Ведь он живет во «дворе Наслаждения розами», и разве плохо было бы назвать его «Княжич, Наслаждающийся розами»?

– Неплохо, – согласились все.

– А как же мы назовем вторую барышню Ин-чунь и четвертую барышню Си-чунь? – поинтересовалась Ли Вань.

– Зачем нам псевдоним? – поспешно спросила Ин-чунь. – Ведь мы не умеем писать стихи.

– Это, конечно, так, но псевдонимы взять все же не мешает, – заметила Тань-чунь.

– Она живет на «острове Водяных каштанов», так что будем называть ее «Властительницей острова Водяных каштанов», – предложила Бао-чай. – А четвертая барышня Си-чунь живет в «павильоне Благоухающего лотоса», и для нее самым подходящим было бы прозвище «Обитательница павильона Благоухающего лотоса».

– Вот и хорошо, – заключила Ли Вань. – Поскольку я старше вас всех, вы должны прислушиваться к моим советам и делать все, что я говорю. Нас в обществе семь человек, но я, вторая барышня и четвертая барышня не умеем сочинять стихи, так что нам троим придется сделать некоторые уступки. Мы втроем будем играть роль распорядителей.

– Мы уже приняли псевдонимы, а ты по-прежнему называешь их барышнями, – с улыбкой заметила Тань-чунь. – К чему тогда было придумывать все эти прозвища? Давайте уговоримся за это штрафовать.

– Когда окончательно создадим общество, тогда и составим уложение о штрафах, – согласилась Ли Вань и затем продолжала: – Собираться будем у меня, так как там просторнее, чем у других. Сама я, правда, не умею сочинять стихи, но вы – поэты, и если вы не гнушаетесь присутствием среди вас простых невежественных людей, позвольте мне распоряжаться устройством угощений. Может быть, и я, принимая участие в собраниях вашего общества, приобрету тонкий поэтический вкус. Но одна я все же не сумею распоряжаться всеми делами общества, мне нужны две помощницы. Я хотела бы, чтобы это были «Властительница острова Водяных каштанов и «Обитательница павильона Благоухающего лотоса». Первая будет назначать темы для стихов и задавать рифмы, вторая – вести необходимые записи и следить за порядком. Однако это не значит, что нам вовсе возбраняется сочинять стихи. Если попадутся сравнительно простая тема или легкие рифмы, мы тоже, возможно, кое-что сочиним. Но остальные должны сочинять стихи обязательно. Если вы согласны со мной, можно считать, что общество создано, если же нет, я не посмею навязывать свое мнение и не буду вступать в общество.

Ин-чунь и Си-чунь были равнодушны к стихам, кроме того, присутствие таких талантов, как Сюэ Бао-чай и Линь Дай-юй, смущало их, поэтому они с радостью согласились на предложение Ли Вань.

– Ты права! – заметили они.

Тань-чунь и остальные девушки сразу догадались, что они имеют в виду, и согласились с предложением Ли Вань.

– Ну ладно, – сказала в заключение Тань-чунь. – Только мне кажется смешным, что я придумала этот план, а вы втроем будете мною распоряжаться!

– А теперь пойдем в «деревушку Благоухающего риса», – предложил Бао-юй.

– Опять торопишься! – упрекнула его Ли Вань. – Сейчас мы только договариваемся. Придется подождать, пока я приглашу.

– Надо решить еще, как часто мы будем собираться, – напомнила Бао-чай.

– Собираться слишком часто неинтересно, – заметила Тань-чунь. – Я думаю, два-три раза в месяц вполне достаточно.

– Верно, – поддержала ее Бао-чай. – Но только уж если день собрания намечен, все должны являться – ни дождь, ни ветер не могут служить препятствием. Помимо этого, если на кого-нибудь вдруг найдет вдохновение, он может потребовать дополнительного созыва общества или же пригласить всех к себе – мне кажется, это вполне допустимо и даже будет живее и интереснее.

– Да, это еще лучше, – согласились все.

– Мысль создать общество подала я – мне и принадлежит право первой устроить угощение, – заявила Тань-чунь, – иначе у меня все настроение пропадет.

– Раз так, завтра можешь устраивать открытие нашего общества, – сказала Ли Вань. – Согласна?

– Лучше всего это сделать сегодня, даже сейчас, – возразила Тань-чунь. – Ты назначишь тему для стихов, «Властительница острова Водяных каштанов» задаст рифмы, а «Обитательница павильона Благоухающего лотоса» будет следить за порядком.

– А мне кажется, что назначать тему и задавать рифмы по усмотрению одного человека несправедливо, – заметила Ин-чунь. – Лучше всего делать это по жребию.

– Только что, когда я направлялась сюда, в сад принесли два горшка с очень красивой белой бегонией, – сказала Ли Вань. – Почему бы нам не воспеть ее?

– Цветы никто не видел, как же можно сочинять о них стихи! – запротестовала Ин-чунь.

– Но мы же знаем, что это белая бегония, – возразила Бао-чай. – Неужели для того, чтобы писать о ней стихи, нужно сначала ее видеть? Ведь древние слагали стихи в те моменты, когда приходило вдохновение, и если б они вздумали писать только о том, что находилось у них перед глазами, у нас не было бы так много замечательных стихов.

– В таком случае я задам рифмы, – уступила Ин-чунь.

Она подошла к книжной полке, взяла томик стихов и раскрыла его наугад – оказалось, это семисловные уставные стихи. Она показала всем открытую страницу и сообщила, что стихи следует писать семисловные. Поставив затем книгу на место, она обратилась к одной из служанок:

– Назови первое слово, которое придет тебе в голову.

Девушка стояла в дверях, опершись на косяк, и не задумываясь назвала «дверь».

– Итак, «дверь», – объявила Ин-чунь, – тринадцатая рифма. Значит, начинаем со слова «дверь».

Затем она потребовала шкатулку с карточками рифм, вытащила из нее тринадцатый ящичек и велела той же служанке вынуть из него четыре карточки. Попались слова «полный», «свой», «темный», «ночь».

– Рифмовать такие слова, как «дверь» и «полный», очень трудно, – заметил Бао-юй.

Между тем Ши-шу приготовила четыре кисти и четыре листа бумаги и подала каждому. Все задумались над своими стихотворениями, только одна Дай-юй как ни в чем не бывало продолжала играть листьями утуна, любоваться осенним пейзажем и шутить со служанками.

Тань-чунь приказала одной из служанок зажечь благовонную палочку «аромат сладостного сна». Эта палочка длиною в три вершка, толщиною с обыкновенный фитиль сгорала довольно быстро, и за это время нужно было написать стихотворение; кто не успеет, подвергается штрафу.

Тань-чунь сочинила первая, записала свое стихотворение, потом немного подправила и передала Ин-чунь.

– «Царевна Душистых трав», ты уже сочинила? – спросила она затем у Бао-чай.

– Сочинить сочинила, но, кажется, плохо, – ответила та.

Бао-юй, заложив руки за спину, медленно прохаживался по террасе. Вдруг он обратился к Дай-юй и сказал:

– Ты слышала? Они уже сочинили!

– Обо мне не беспокойся, – отозвалась Дай-юй.

Бао-юй заметил, что Бао-чай уже успела переписать свои стихи начисто.

– Вот беда-то! – воскликнул он. – От благовонной палочки остался один вершок, а у меня только четыре строки!

И затем, снова обращаясь к Дай-юй, сказал:

– Палочка скоро сгорит! Почему ты не торопишься?

Дай-юй опять не обратила внимания на его слова.

– Ладно, нет времени с тобой разговаривать, – сказал он наконец, – надо записать хоть кое-как.

Он подошел к столу, взял кисть и начал писать.

– Приступаем к чтению! – объявила Ли Вань. – Если к тому времени, когда мы прочтем, кто-нибудь не успеет закончить, он будет оштрафован.

– «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса» не умеет писать стихов, зато она хорошо их читает, – заметил Бао-юй, – к тому же она самая справедливая из нас, и мы должны уговориться не оспаривать ее замечаний.

Все закивали в знак согласия.

Ли Вань взяла рукопись Тань-чунь и начала читать:

ВОСПЕВАЮ БЕЛУЮ БЕГОНИЮ

Травы замерзли, косые лучи

возле двойных дверей.

Вазы, покрытые мхом изумрудным,

после дождя полней.

С яшмою схожие сущность и дух

что чистотой превзойдет?

Снегу подобные кости и плоть

слиты с душою своей.

Сердце душистое слабо трепещет,

прелесть лишилась сил;

Тени дробятся, три стражи прошли,

стала луна темней.

Нужно ли шелковой этой отшельнице

рядом с бессмертными стать?

Пусть она вместе со мной в восхищении

сумрак восславит ночей.

Когда чтение было окончено, все одобрили стихи Тань-чунь, и Ли Вань взяла стихотворение Бао-чай.

Душистая прелесть твоя драгоценна

у днем затворенных дверей.

Своею рукою налью из кувшина

замшелую вазу полней.

Хотела б отмыть я от пятен помады

осеннюю тень на ступенях;

Тебя призывают снега появиться

в росистой оправе своей.

Теперь я узнала: цветы обретают

от нежности большую прелесть,

Но как мне добиться, чтоб яшма не стала

от долгой печали темней?

Владыку Бай-ди одарить я желаю

достойной его чистотою,

Безмолвно, безмолвно изящество это

во мраке осенних ночей.

– Вот так «Царевна Душистых трав!» – воскликнула Ли Вань и взяла стихотворение Бао-юя.

Этой осени бледно-прозрачная тень

у двойных отразилась дверей.

Осыпается снег с твоей ветки седьмой,

твоя ваза полней и полней.

Как Тай-чжэнь, ты отбросила после купанья

ледяную прозрачную тень;

Только Си-цзы белеющей сердце сравнить

можешь с яшмой – душою своей.

Ветер утренний не уничтожил печаль,

пятен тысячи не просушил;

Ночь дождливая много добавила слез,

и следы их от влаги темней.

Одиноко склоняюсь к перилам резным,

и как будто нарочно тогда

Стук вальков и тоскующей флейты мотив

в тишине раздается ночей.

– Самые лучшие стихи у Тань-чунь! – заявил Бао-юй, когда Ли Вань окончила читать. Однако Ли Вань не соглашалась с ним и хотела присудить первенство Бао-чай.

– В стихах сестры Бао-чай больше, чем в других, отражается характер, – сказала она, а затем стала торопить Дай-юй.

– Уже все окончили? – спросила Дай-юй.

– Все.

Дай-юй подняла кисть, одним росчерком написала все стихотворение и бросила его на стол. Ли Вань взяла листок и принялась читать:

Мой полог из Сян вполовину откинут

у полуоткрытых дверей.

Щебенкою льдистой покрыта земля,

и яшмою ваза полней.

Едва Ли Вань прочла эти строки, как Бао-юй не выдержал и стал громко выражать свое восхищение, восклицая:

– И как только она сумела так придумать!

Ли Вань продолжала читать:

Я груши цветок незаметно возьму —

бутоны темней, чем твои;

Ты сливу цветущую можешь сравнить

с душой уточненной своей.

– Какое глубокое чувство заключено в этих строках! – восхищенно закричали все. – Замечательно!

Бессмертные феи в пещерах луны

соткали рукав этот белый;

У девы, грустящей в коричных покоях,

следы ее слез все темней.

Прелестна, стыдлива, молчишь и молчишь,

и некому сердце открыть.

На западный ветер склонилась, устав,

под сумраком темных ночей.

– Это стихотворение самое лучшее! – в один голос заявили все, когда окончилось чтение.

– Если говорить об утонченности и оригинальности, я не возражаю, – сказала Ли Вань, – а если говорить о глубине мысли, оно, несомненно, уступает стихотворению «Царевны Душистых трав».

– Суждение вполне справедливое, – согласилась Тань-чунь. – «Фее реки Сяосян» присуждается второе место.

– Что касается «Княжича, Наслаждающегося розами», то его стихотворение самое неудачное, – сказала Ли Вань. – Вы согласны с моим мнением?

– Мое стихотворение плохое, – подтвердил Бао-юй. – Ты совершенно права. Но только мне кажется, что стихи «Царевны Душистых трав» и «Феи реки Сяосян» следовало бы сопоставить еще раз.

– Не вмешивайся, все будет так, как я решила, – оборвала его Ли Вань, – кто еще раз заведет об этом разговор, будет оштрафован.

Бао-юю пришлось замолчать.

– Отныне я назначаю собрания нашего общества на второе и шестнадцатое число каждого месяца, – продолжала Ли Вань. – Раздавать темы и подбирать рифмы для стихов тоже буду я. Если на кого-нибудь и в другое время найдет вдохновение, можно устраивать дополнительные собрания, пусть даже ежедневно, – я возражать не стану. Но второго и шестнадцатого числа всем являться непременно.

– Надо же дать нашему обществу название! – спохватился Бао-юй.

– Слишком простое название будет банально, – заметила Тань-чунь, – слишком вычурное тоже нехорошо. Да! Наше общество можно назвать «Бегония», поскольку мы начали сочинять первые стихи именно об этом цветке! Правда, это немного простовато, зато в названии отражается действительность.

Предложение Тань-чунь не вызвало возражений. После этого все немного поболтали, выпили вина, поели фруктов, а затем разошлись: одни отправились домой, другие к матушке Цзя и госпоже Ван. Но об этом мы рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о Си-жэнь. Когда она увидела, что Бао-юй прочитал письмо и тотчас ушел вместе с Цуй-мо, она никак не могла догадаться, в чем дело. Потом появилась привратница с двумя горшками бегонии. Си-жэнь еще больше изумилась, стала спрашивать ее, откуда эти цветы, и та ей все рассказала.

Си-жэнь приказала поставить цветы, попросила привратницу немного подождать в передней, а сама удалилась во внутренние покои. Там она отвесила шесть цяней серебра, взяла три сотни медных монет и, возвратившись обратно, сказала привратнице и сопровождавшей ее служанке:

– Серебро отдадите слугам, которые принесли цветы, а медные деньги можете взять себе на вино.

Женщины встали и, приветливо улыбаясь, поблагодарили Си-жэнь, но брать деньги не хотели. Только после настоятельных уговоров Си-жэнь они наконец согласились.

– Кроме вас, у ворот кто-нибудь дежурит? – спросила их Си-жэнь.

– Ежедневно четыре человека, – ответила привратница. – Это на случай, если кто-нибудь из господ вздумает послать с поручением. Если вы хотите что-нибудь приказать, барышня, мы передадим.

– Что же я могу приказать? – улыбнулась Си-жэнь. – Второй господин Бао-юй хотел послать кое-какие подарки барышне Ши Сян-юнь. Вы пришли кстати. Передайте слугам, чтобы они наняли коляску, а потом возвращайтесь сюда и получите деньги. Но только не присылайте слуг, им здесь делать нечего.

– Слушаемся! – почтительно ответили женщины и удалились.

Си-жэнь вернулась в комнату и хотела собрать на блюдо вещи, которые Бао-юй намеревался послать Сян-юнь. Но к ее великому удивлению, место, где стояло блюдо, оказалось пустым. Си-жэнь обратилась к Цин-вэнь, Цю-вэнь и Шэ-юэ, занимавшимся вышиванием:

– Вы не знаете, куда девалось агатовое блюдо?

Служанки с недоумением переглянулись, но ни одна из них не могла вспомнить.

– Кажется, на нем относили плоды личи третьей барышне Тань-чунь, – промолвила после продолжительного молчания Цин-вэнь, – но только не знаю, принесли ли его обратно.

– В доме много других блюд, в которых можно разносить подарки, – недовольным тоном заметила Си-жэнь, – а тут, как нарочно, взяли именно это!

– Я тоже так говорила, – согласилась Цин-вэнь, – но на этом блюде сложенные горкой личи казались необычайно красивыми. Третьей барышне очень понравилось, и она оставила у себя не только фрукты, но, наверное, и блюдо. Чего ты беспокоишься? Ты посмотри – две вазы, которые стояли наверху, тоже еще не принесли!

– Ах! – воскликнула Цю-вэнь. – Вы упомянули об этих вазах, а мне припомнилась забавная история! Когда наш господин Бао-юй хочет выразить родителям уважение, он всегда выражает его вдвойне. Однажды он увидел, что распустились цветы корицы. Он сломал две ветки и хотел поставить в вазу, но неожиданно ему пришла мысль, что цветами, которые распускаются в этом саду, он не смеет наслаждаться первым. Тогда он взял эти две вазы, налил в них воды, поставил туда цветы, потом позвал меня, дал мне одну вазу, сам взял другую и сказал, что цветы нужно отнести старой госпоже и госпоже. Я даже не представляла себе, что благодаря чувству сыновнего послушания, которое появится у нашего господина, мне тоже выпадет счастье! Когда мы принесли цветы старой госпоже, она обрадовалась и сказала своим служанкам: «Вот как Бао-юй почитает меня, даже вспомнил, что я люблю цветы! А другие еще говорят, будто я его балую!» Вы все знаете, что старая госпожа не очень-то меня жалует, – видимо, ей что-то во мне не нравится, – но в этот раз она велела дать мне денег, растрогалась и заявила, что очень жалеет меня, так как я выгляжу такой хилой и жалкой! Ну скажите, разве это для меня не счастье? Правда, деньги – это мелочь, но удостоиться такой чести!.. После этого мы отправились к госпоже. В это время вторая госпожа Фын-цзе и наложница Чжао копались у нее в сундуке с платьями. Эти платья госпожа носила в молодости, а сейчас хотела раздать служанкам. Как только мы вошли, все перестали заниматься платьями и залюбовались цветами. А вторая госпожа Фын-цзе начала на все лады восхвалять почтительность Бао-юя, его ум и находчивость – одним словом, наговорила с три короба и то, что на самом деле было, и то, чего не было. Этим она старалась поднять уважение к госпоже и посрамить ее завистниц. Госпожа была этим очень довольна и подарила мне два почти новых платья. Правда, и одежда – мелочь, мы получаем ее каждый год, но дорого внимание и милость госпожи!

– Тьфу! – огрызнулась Цин-вэнь. – Глупая! Ты просто жизни не знаешь! Ведь все лучшее отдали другим, а тебе сунули обноски, и ты еще гордишься этим!

– Пусть обноски! – вспыхнула Цю-вэнь. – Но это говорит о милости госпожи!

– Будь я на твоем месте, я бы не взяла платья! – решительно заявила Цин-вэнь. – Пусть бы нас всех собрали, чтобы раздать платья, и я получила бы то, что осталось, это еще куда ни шло – все равно мы служанки, положение занимаем одинаковое. Но если бы лучшее отдали кому-то, а мне – остатки, я не взяла бы ни за что, даже если б пришлось нагрубить госпоже!

– А разве из наших кому-либо еще дали? – поинтересовалась Цю-вэнь. – Я болела несколько дней и ездила домой, поэтому ничего не слышала. Расскажи мне, сестра!

– Если я расскажу, неужели ты вернешь платье госпоже?! – заметила Цин-вэнь.

– Глупости! – воскликнула Цю-вэнь. – Мне просто хочется послушать, что ты расскажешь. Что же касается платьев, которые я получила в подарок, я рассматриваю их как милость госпожи, пусть даже они сделаны из остатков тряпья, которое пошло на подстилку собакам!

– Здорово отрезала! – засмеялись служанки. – Ведь платье-то как раз и дали нашей собачонке.

– Ах вы болтуньи! – смущенно засмеялась Си-жэнь. – Всегда ищете повода надо мной посмеяться! Погодите, я вам когда-нибудь выбью зубы! Не знаю только, чем вы кончите!

– Значит, это ты, сестра, получила подарок? – смеясь, воскликнула Цин-вэнь. – А я не знала! Прошу прощения!

– Не ухмыляйся! – погрозила ей пальцем Си-жэнь. – Давай решим, кто пойдет за блюдом!

– И вазы нужно заодно прихватить, – вставила Шэ-юэ. – Не беда, если ваза у старой госпожи. Но если она находится в комнате у госпожи, надо непременно ее забрать, ибо ее служанки на нас злы, и если только они узнают, что эта вещь наша, они ее и разбить могут, лишь бы сделать нам неприятность. Госпожа на их проделки смотрит сквозь пальцы, поэтому лучше вазу забрать.

– Давайте-ка я схожу, – предложила Цин-вэнь, откладывая в сторону вышивание.

– Лучше отправляйся за блюдом, а за вазами я пойду сама, – возразила Цю-вэнь.

– Ну разрешите мне хоть разок сходить! – насмешливо воскликнула Цин-вэнь. – Такой случай представляется редко! Да и вы уже получили подарки, позвольте хоть раз получить и мне!

– Цю-вэнь платье досталось случайно, – серьезно возразила Шэ-юэ, не уловившая в словах Цин-вэнь иронии. – Неужели ты думаешь, что, когда ты придешь, они все еще будут разбирать одежду?

– Не знаю, будут ли они разбирать одежду, но может статься, госпожа заметит, как я старательна, и выделит мне тоже два ляна серебра в месяц! Можете со мной не хитрить, – засмеялась она, – я и так все знаю!

С этими словами она выбежала из комнаты. Цю-вэнь вышла следом за нею и отправилась к Тань-чунь за блюдом.

Между тем Си-жэнь собрала подарки для Сян-юнь, позвала няню Сун и сказала ей:

– Пойди хорошенько умойся и причешись да надень выходное платье. Потом возвращайся сюда и поедешь с подарками к барышне Ши Сян-юнь.

– Лучше сейчас давайте подарки, и если что-нибудь нужно передать на словах, говорите, – сказала старуха. – Я поеду сразу, чтобы не терять времени.

Тогда Си-жэнь принесла две небольшие обтянутые шелком коробки, положила в одну из них водяные каштаны и фрукты, в другую поставила блюдо с засахаренными каштанами и сказала старухе:

– Это фрукты нового урожая из нашего сада. Второй господин посылает их барышне Ши Сян-юнь. Недавно барышня говорила, что ей очень нравится это агатовое блюдо – пусть она оставит его себе. В свертке работа, которую барышня просила меня сделать, пусть не взыщет, если сделано грубо. Справься от имени второго господина Бао-юя о здоровье барышни Сян-юнь, а от нас передай ей привет.

– Вы бы, барышня, спросили у второго господина, не желает ли он еще что-нибудь передать барышне Сян-юнь, – попросила няня Сун, – чтобы потом, когда я возвращусь, он не говорил, будто я что-то забыла.

Си-жэнь кивнула головой и спросила у Цю-вэнь:

– Он все еще там, у третьей барышни?

– Да, все там, – ответила Цю-вэнь. – Они о чем-то совещаются, хотят создать какое-то поэтическое общество и сочинять стихи. Думаю, никаких поручений у второго господина не будет, так что можно ехать.

Няня Сун собрала вещи и отправилась переодеваться.

– Выйдешь через задние ворота сада, – напутствовала ее Си-жэнь, – там тебя будет ждать мальчик-слуга с коляской.

О том, как няня Сун ездила к Ши Сян-юнь, рассказывать незачем.

Вскоре возвратился Бао-юй. Он осмотрел бегонию, а затем прошел в комнату и рассказал Си-жэнь, как они создали поэтическое общество. Си-жэнь, в свою очередь, сообщила ему, что послала няню Сун с подарками к Ши Сян-юнь.

– И как это мы о ней забыли! – всплеснув руками, воскликнул Бао-юй. – Я все время испытываю такое чувство, будто мне чего-то не хватает, но чего именно – не знаю. Как хорошо, что ты напомнила – надо пригласить Сян-юнь. Без нее в нашем обществе будет неинтересно.

– Это едва ли возможно! – заметила Си-жэнь. – Барышне Сян-юнь не сравниться с вами, ведь она не может распоряжаться собой. Ты пригласишь ее, а дома не отпустят, и она только расстроится.

– Ничего, – настаивал на своем Бао-юй. – Я скажу бабушке, чтобы за ней послали.

В это время возвратилась няня Сун. Она передала Бао-юю «благодарность за внимание», а Си-жэнь – «благодарность за труд» и наконец сказала:

– Барышня справлялась, что делает второй господин, я ей ответила, что они с барышнями создали какое-то поэтическое общество и сочиняют стихи. Барышня Ши Сян-юнь заявила, что она очень огорчена тем, что вы сочиняете стихи без нее.

Услышав это, Бао-юй отправился к матушке Цзя и попросил ее послать людей за Сян-юнь.

– Сейчас уже поздно, – заметила матушка Цзя, – но завтра утром непременно пошлю.

Бао-юй опечаленный возвратился к себе.

На следующее утро он снова направился к матушке Цзя, чтобы поторопить ее. Сян-юнь приехала лишь после полудня, и Бао-юй наконец успокоился и подробно рассказал ей обо всем, что произошло после ее отъезда, а также захотел прочесть ей стихи.

– Ты ей стихи пока не показывай, назови только рифмы, – остановила его Ли Вань. – Сян-юнь опоздала, и ее следует оштрафовать – пусть напишет стихи. Если стихи получатся хорошие, мы примем ее в общество, если плохие – еще раз оштрафуем, пусть тогда устраивает для нас угощение.

– Это я должна оштрафовать вас за то, что вы забыли меня пригласить! – улыбнулась Сян-юнь. – Ладно, давайте рифмы! Хотя я не отличаюсь поэтическими способностями, придется постараться. Если вы примете меня в свое общество, я охотно буду подметать для вас пол и воскуривать благовония.

Все были очень довольны, что Сян-юнь так заинтересовалась, и принялись укорять друг друга:

– И как это мы вчера забыли ее пригласить!

Вслед за тем Сян-юнь получила название темы стихов и рифмы. На нее нашло такое вдохновение, что, даже не задумываясь над словами и выражениями и продолжая разговаривать, она тут же сочинила два стихотворения, взяла первую попавшуюся под руку кисть и переписала их.

– Вот два стихотворения на заданную рифму, – улыбнулась она. – Хорошо ли, плохо ли, не знаю, я всего лишь выполняла приказ.

– Мы написали четыре стихотворения и думали, что тема полностью исчерпана, – признались девушки, принимая от нее листок со стихами. – Нам казалось, что больше ни одного стихотворения сочинить нельзя, а ты придумала сразу два! Неужели ты нашла новые и оригинальные выражения? Наверное, повторила нас.

Они стали читать стихи Сян-юнь:

СТИХИ О БЕЛОЙ БЕГОНИИ НА ЗАДАННЫЕ РИФМЫ

Стихотворение первое

Спустились святые и духи вчера

у самых столичных дверей.

Они тебя сеют на склонах Ланьтянь,

чтоб яшмой была ты полней.

Ты будто бы инея дух Шуан-э

влюбилась в осенние дни;

Забыв, что тебя заставляет Цин-нюй

с душой расставаться своей.

Осенние тени откуда возьмут

пригоршни холодного снега? —

Струящийся дождь добавляет воды,

и ночь за окном все темней.

Мы рады, когда неустанно поэт

свои нам читает стихи —

Внимаем в молчанье, покуда рассвет

не справится с тьмою ночей.

Стихотворение второе

Духэны и ирисы возле ступеней,

лианы у самых дверей.

Что выберем: вазу иль угол стены?

Где явится прелесть полней?

Цветы эти рады: с такой белизною

сравниться не может никто;

А люди скорбят, что осенней порой

с красой расстаешься своей.

Слеза на нефритовой свечке чиста,

застыла от ветра она;

Луна, через полог хрустальный пройдя,

разбилась и стала темней.

Хотела бы ты одинокие чувства

поведать грустящей Хэн-э,

Но только в пустынной твоей галерее

померкло светило ночей.

Каждая фраза стихов прерывалась восхищенными возгласами, а когда чтение было окончено, все хором заявили:

– Своей красотой эти стихи достойны бегонии, которая в них воспевается! Наше общество нужно назвать только «Бегонией».

– Вы говорили, что хотите оштрафовать меня. Если так, то позвольте мне завтра созвать общество, – сказала Сян-юнь.

– Прекрасно! – согласились все.

Затем прочли написанные накануне стихи и сделали по ним замечания.

Вечером Бао-чай пригласила Сян-юнь отдыхать к себе во «двор Душистых трав». Они зажгли лампу и начали обсуждать, каким образом устроить угощение, какие назначить темы для стихов. Сян-юнь говорила долго, но все не то, что нужно было, и Бао-чай в конце концов прервала ее:

– Поскольку мы собираем общество, должно быть и угощение. Хотя это забава, действовать надо осмотрительно и осторожно. Надо считаться со своими возможностями, но в то же время не обижать других. У себя дома ты не можешь распоряжаться собой, и тех нескольких связок монет, которые тебе выдают на месяц, тебе, конечно, не хватает. Если же ты истратишь их сейчас на такую глупость и твоя тетя узнает, она рассердится. Да и денег на угощение все равно не хватит. Ты поедешь за деньгами домой или одолжишь у кого-нибудь здесь?

Этот разговор напомнил Сян-юнь об истинном положении вещей, и она заколебалась.

– Насчет этого у меня есть свой план, – продолжала между тем Бао-чай. – Приказчики из нашей лавки достают где-то замечательных крабов, недавно даже мне прислали несколько штук. А здесь почти все, начиная от старой госпожи и кончая слугами, любят крабов. Недавно тетушка говорила, что собирается пригласить старую госпожу в сад полюбоваться цветами корицы и отведать крабов, но так как она была занята, осуществить свое намерение ей не удалось. Поэтому ты пока ничего не упоминай о поэтическом обществе, а просто пригласи всех на угощение. После того как старшие разойдутся, мы сможем сочинять стихи сколько нам угодно. Я поговорю со своим братом, чтобы он достал пару корзинок самых жирных и мясистых крабов, взял в лавке несколько кувшинов лучшего вина и два-три блюда фруктов. Разве это не упростит дело?

Сян-юнь была растрогана добротой Бао-чай.

– Ты придумала великолепно! – восторженно воскликнула она.

– Я говорю искренне, можешь ни в чем не сомневаться, – с улыбкой сказала Бао-чай. – Если ты думаешь, что я делаю это из снисхождения к тебе или отношусь к тебе свысока, значит мы напрасно подружились! Если ты решилась принять мой план, я распоряжусь, чтобы все было устроено.

– Милая сестра! – улыбнулась Сян-юнь. – Разве твое отношение ко мне не говорит само за себя? Как бы я ни была глупа, а я чувствую, когда ко мне хорошо относятся. Если б я этого не понимала, меня бы и человеком считать нельзя было. Да если б я не относилась к тебе как к родной сестре, неужели я стала бы рассказывать о своих домашних затруднениях?

Бао-чай позвала служанку и приказала ей:

– Пойди к старшему господину Сюэ Паню и скажи ему: пусть достанет несколько корзин крупных крабов, какие нам недавно присылали, потому что мы собираемся завтра после обеда пригласить бабушку и тетушку в сад полюбоваться коричными цветами. Но предупреди его, чтобы он не забыл, так как я уже пригласила гостей!

Служанка ушла. И больше мы о ней рассказывать не будем.

Между тем Бао-чай, обращаясь к Сян-юнь, продолжала:

– Темы для стихов не следует назначать новые и оригинальные. Сама подумай: есть у кого-нибудь из древних поэтов слишком причудливые и замысловатые заголовки в стихах и тяжелые рифмы? Если тема замысловатая, а рифмы тяжелы для подбора, трудно сочинить хорошие стихи – они могут получиться жалкими и беспомощными. Стихи боятся слишком обыденных слов и выражений, но в то же время чересчур увлекаться новизной и оригинальностью тоже нельзя. Прежде всего необходимо, чтобы новой и оригинальной и вместе с тем ясной была мысль, тогда никакие слова и выражения не покажутся банальными. А впрочем, это пустяк и для нас не имеет никакого значения – наше дело прясть да вышивать, а когда есть свободное время, прочесть несколько страниц из книги, которая, как говорится, полезна для тела и души.

Сян-юнь кивнула в знак согласия и промолвила:

– Я только что подумала, что, поскольку вчера вы писали стихи о бегонии, теперь следовало бы воспеть хризантему. Как твое мнение?

– Да, сейчас самое время писать о хризантеме, – согласилась Бао-чай, – но только я боюсь, что больно уж много стихов на эту тему у древних поэтов.

– Мне тоже это пришло в голову, – призналась Сян-юнь, – тут, пожалуй, можно впасть в подражание.

Бао-чай погрузилась в размышления.

– Придумала! – наконец воскликнула она. – Нашла! Хризантема должна быть на втором плане, а человек на первом. Мы придумаем несколько заголовков из двух-трех слов, причем первые слова будут служить пояснением, а последнее слово – обозначать предмет, который мы собираемся воспевать. Названием предмета будет служить «хризантема», а пояснение мы найдем из числа общеупотребительных слов. Даже если мы будем писать стихи о хризантеме так, как писали древние поэты, это не будет подражанием. Описывать пейзаж и вместе с тем воспевать какой-то предмет – это уже что-то новое!

– Очень хорошо, – одобрила Сян-юнь. – Но все же – какие могут быть заголовки? Придумай хоть один, а я постараюсь придумать другие.

– Мне кажется, «Сон о хризантеме» было бы неплохо, – поразмыслив немного, заметила Бао-чай.

– Прекрасно! – согласилась Сян-юнь. – У меня тоже есть один заголовок: «Тень хризантемы». Подойдет?

– Хорошо, – сказала Бао-чай, – хотя, кажется, кто-то уже писал об этом. Но ничего, пусть у нас будет побольше заголовков. Предлагаю еще один.

– Говори скорее! – заторопила Сян-юнь.

– «Вопрошаю хризантему», – произнесла Бао-чай. – Подходит?

Сян-юнь хлопнула ладонью по столику в знак одобрения, а затем проговорила:

– И я придумала: «Разыскиваю хризантему»! Нравится?

– Неплохо! – согласилась Бао-чай. – Давай придумаем десяток, а потом все сразу запишем.

С этими словами она взяла со столика тушь, растерла ее и обмакнула кисть, приготовившись писать. Сян-юнь выхватила кисть у нее из рук и велела называть заголовки. Вскоре десять заголовков было написано. Сян-юнь прочла их и улыбнулась:

– Десять заголовков не составляют полного набора – надо двенадцать. Давай придумаем еще, и это будет похоже на альбом каллиграфии или живописи.

Бао-чай задумалась, и вскоре у нее были готовы еще два заголовка – таким образом, всего двенадцать.

– Теперь расположим их по порядку, – предложила она.

– Верно, – согласилась Сян-юнь, – нужно, чтобы хризантема была описана последовательно и всесторонне.

– Итак, первое стихотворение будет называться «Мечтаю о хризантеме», – начала Бао-чай. – Но поскольку я о ней мечтаю, я должна ее разыскать, отсюда второе стихотворение должно быть – «Разыскиваю хризантему». Но сначала нужно ее посадить. Поэтому третье стихотворение – «Сажаю хризантему». После того как я посадила хризантему, я пришла и любуюсь ею. Значит, четвертое стихотворение должно быть озаглавлено «Любуюсь хризантемой». Но когда я любуюсь ею, меня охватывает радость, и я срываю цветок, чтобы поставить в вазу. Итак, пятое – «Украшаю стол хризантемами». Однако, если я не воспою хризантему в стихах, она потеряет всю свою прелесть, поэтому для шестого стихотворения надо дать заголовок – «Воспеваю хризантему». Но как только мы вступили в область поэзии, нельзя не взяться за кисть и за тушь, следовательно, седьмое стихотворение должно быть озаглавлено «Рисую хризантему». Предположим, я нарисовала хризантему, но если я буду молчать, никто не поймет, в чем ее прелесть, поэтому восьмое стихотворение следует назвать «Вопрошаю хризантему». Если бы хризантема умела объяснить все, что она чувствует, это вызвало бы еще большее желание сблизиться с нею и украсить себя ею, поэтому девятое стихотворение следует назвать «Закалываю хризантему в волосы». На этом человеческие чувства к хризантеме можно считать исчерпанными, поэтому следующие стихи могут называться только «Тень хризантемы» и «Сон о хризантеме». И наконец, стихотворение, в котором будут сконцентрированы все чувства, переживаемые в предыдущих, будет называться «Увядшая хризантема». Таким образом, сюда вошло все самое интересное, что можно сказать о хризантеме за три месяца ее цветения.

Сян-юнь записала все, что говорила Бао-чай, и спросила:

– Рифмы будем ограничивать?

– Больше всего в жизни я не люблю ограничивать рифмы! – призналась Бао-чай. – Лишь бы стихи были хорошие, а рифму ограничивать ни к чему! Назовем только темы! В конце концов, мы все это делаем для развлечения, а не для того, чтобы создавать себе затруднения!

– Ты права! – согласилась Сян-юнь. – Так стихи будут лучше! Но ведь нас всего пятеро, а тем двенадцать – неужели каждый станет сочинять по двенадцать стихотворений?

– Это, пожалуй, трудно, – промолвила Бао-чай. – Давай лучше сначала запишем рифмы, завтра наклеим их на стене, и пусть каждый сочиняет то, что может. Кто сочтет себя очень талантливым, сочинит сразу двенадцать стихотворений! Остальные напишут по одному. Самый находчивый и сочинивший быстрее всех будет победителем. Кто не успеет сочинить стихотворение к тому моменту, когда все двенадцать будут готовы, – пусть платит штраф.

– Договорились, – заключила Сян-юнь.

Тогда они погасили лампу и легли спать. О том, что произошло на следующее утро, можно узнать из тридцать восьмой главы.

Глава тридцать восьмая, в которой речь пойдет о том, как «Фея реки Сяосян» завоевала первенство в стихах о хризантеме и как «Царевна Душистых трав» в едких выражениях высмеяла стихи о крабах

Итак, Бао-чай и Сян-юнь обо всем договорились. За ночь больше не произошло ничего, достойного упоминания.

На следующий день Сян-юнь пригласила матушку Цзя в сад полюбоваться коричными цветами.

– Что ж, это интересно! – заметила матушка Цзя. – Придется пойти, чтобы доставить ей удовольствие.

В полдень матушка Цзя, захватив с собой госпожу Ван, Фын-цзе и тетушку Сюэ, пришла в сад.

– Где здесь красивее всего? – спросила она.

– Где вам понравится, там и остановимся, – ответила госпожа Ван.

– В «павильоне Благоухающего лотоса» уже все приготовлено, – сказала Фын-цзе. – Неподалеку оттуда у подножия холма пышно распустились два коричных дерева, и в речушке вода прозрачна, как кристалл. Посидим в беседке. Посмотрим на воду, и в глазах светлее станет.

– Вот и хорошо, – согласилась матушка Цзя.

Все направились к «павильону Благоухающего лотоса». Этот павильон возвышался посреди пруда, его окна выходили на все стороны, справа и слева к нему примыкали террасы, сооруженные прямо над водой, а с них на берег были перекинуты мостики.

Едва все вступили на бамбуковый мостик, как Фын-цзе ухватила матушку Цзя за руку:

– Шагайте тверже и шире, не бойтесь, этот мост хоть и скрипучий, но прочный.

Войдя в павильон, матушка Цзя увидела два столика, стоявшие возле перил. На одном из них были расставлены кубки для вина, разложены палочки для еды, а на другом – чайные приборы, разноцветные чашки и блюдца. Немного поодаль расположились служанки – одни кипятили чай, другие подогревали вино.

– Как хорошо, что вспомнили и про чай! – с улыбкой сказала матушка Цзя. – Мне здесь нравится, везде так чисто!

– Это сестра Бао-чай помогла мне все приготовить, – тоже улыбаясь, ответила Сян-юнь.

– Я всегда говорила, что эта девочка очень внимательна, – заметила матушка Цзя, – она всегда все предусмотрит.

Увидев вертикальные парные надписи, висевшие на столбах перед входом, матушка Цзя приказала Сян-юнь прочесть их вслух.

Сян-юнь прочитала:

Тени лотосов красных на волнах дробит,

уплывая, весло из магнолии;

Аромат водяного каштана глубок,

омывает он мостик бамбуковый.

Матушка Цзя подняла голову, поглядела на горизонтальную доску с надписью над входом и, обернувшись к тетушке Сюэ, промолвила:

– Когда я была еще маленькой, у нас дома тоже был такой же павильон, который назывался как-то вроде «башни Утренней зари у изголовья». Мне тогда примерно было столько лет, сколько сейчас нашим девочкам, и я очень любила играть с подругами в этом павильоне. Однажды я оступилась, упала с мостика и чуть было не утонула. К счастью, меня успели спасти, и я только поранила себе голову о деревянный гвоздь. У меня еще и сейчас на виске под волосами сохранился шрам с палец величиной. Все у нас в доме боялись, как бы я не заболела, искупавшись в холодной воде, но все обошлось благополучно, без дурных последствий.

– А если б вы тогда не выжили, кто бы сейчас наслаждался всем этим счастьем? – перебила ее Фын-цзе. – Это еще раз доказывает, что вам с самого детства судьба предначертала великое счастье и долголетие. Все делается по воле духов! Я уверена, что ваше счастье и долголетие заключается именно в этом шраме. Ведь у Шоу-сина[124] на голове тоже был глубокий шрам, но так как старик пользовался великим счастьем и долголетием, это счастье хлынуло через край и превратилось в шишку!

Все так и покатились со смеху. Смеялась и матушка Цзя.

– Эта обезьянка совсем избаловалась! – со смехом сказала она. – Даже надо мной осмеливается шутить! Ох, и оторву я твой болтливый язык!

– Скоро нам предстоит есть крабов! – заторопилась Фын-цзе. – Я опасалась, что у бабушки плохое настроение, и постаралась рассмешить ее. Теперь она съест двойную порцию!

– В таком случае я оставлю тебя при себе и не отпущу домой! – улыбнулась матушка Цзя. – По крайней мере, посмеюсь вдоволь!

– Вы сами избаловали ее, потому что очень любите, – заметила госпожа Ван. – Если так будет продолжаться, она совсем распустится.

– А я и люблю ее за то, что она такая, – возразила матушка Цзя. – Она уже не ребенок, знает, что хорошо, что плохо. Ведь нам, женщинам, только и можно говорить и смеяться свободно, когда мы одни. Этикет она не нарушает, зачем же ее ограничивать?

Все вошли в беседку. Служанки подали чай. Фын-цзе расставила кубки и разложила палочки для еды. За столик, стоявший на возвышении, сели матушка Цзя, тетушка Сюэ, Бао-чай, Дай-юй и Бао-юй. За столик с восточной стороны – Сян-юнь, госпожа Ван, Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь, а за столиком с западной стороны у дверей два места пустовало – это были места Ли Вань и Фын-цзе, которые не осмеливались сесть в присутствии старших и стоя ожидали у столиков матушки Цзя и госпожи Ван.

– Не несите много крабов, – распоряжалась Фын-цзе, – десятка пока хватит, а остальные пусть варятся на пару. Когда нужно будет, подадут.

Она потребовала воды, вымыла руки и, продолжая стоять, очистила самого большого краба, которого предложила тетушке Сюэ.

– Я лучше сама очищу, так будет вкуснее, – сказала тетушка Сюэ, – не беспокойся!

Тогда Фын-цзе подала краба матушке Цзя, а после этого угостила Бао-юя.

– Нагрейте вино и подавайте, – приказала она служанкам.

Она распорядилась приготовить для мытья рук воду с порошком зеленого горошка и для аромата добавить туда листья хризантемы и корицы.

Сян-юнь съела одного краба, затем встала со своего места, чтобы угощать других. Выйдя из павильона, она позвала служанок, приказала им наложить два блюда крабов и отнести наложницам Чжао и Чжоу. Когда она вернулась обратно, Фын-цзе сказала:

– О гостях можешь не беспокоиться, ешь сама. Позволь мне угощать! А я поем после того, как все разойдутся.

Сян-юнь не согласилась и приказала поставить на боковой террасе два столика, пригласила туда Юань-ян, Ху-по, Цай-ся, Цай-юнь и Пин-эр и стала угощать их.

– Вторая госпожа, – попросила тогда Юань-ян, обращаясь к Фын-цзе, – если вы позаботитесь о старой госпоже, я пойду поем.

– Иди, иди, не беспокойся! – ответила та.

Сян-юнь снова вернулась на свое место, а Фын-цзе и Ли Вань продолжали прислуживать.

Фын-цзе, распоряжавшаяся угощениями, вышла на террасу. При ее появлении Юань-ян, с аппетитом поглощавшая крабов, встала.

– Зачем вы пришли, вторая госпожа? – спросила она. – Хоть на время дали бы нам возможность чувствовать себя свободными!

– Ты совсем испортилась за последнее время, Юань-ян! – улыбнулась Фын-цзе. – Я за тебя прислуживаю за столом, а ты, вместо того чтобы благодарить меня, еще обижаешься! И даже не торопишься налить мне кубок вина!

Юань-ян со смехом вскочила, налила вина и поднесла его к губам Фын-цзе. Та не отрываясь выпила. Ху-по и Цай-ся наполнили второй кубок, Фын-цзе и его осушила. Тогда Пин-эр быстро сняла с одного краба панцирь и подала Фын-цзе кусочек мяса.

– Налейте уксуса и положите туда побольше имбиря, – сказала Фын-цзе.

Покончив с крабом, Фын-цзе поднялась:

– Вы ешьте, а я пойду туда.

– Какая вы все же бессовестная! – воскликнула Юань-ян. – Всех наших крабов поели.

– Осторожнее! – засмеялась Фын-цзе. – Ты знаешь, что ты понравилась второму господину Цзя Ляню и он хочет просить у старой госпожи разрешения взять тебя в наложницы?

– Ай! Это вы все сами придумали! – воскликнула Юань-ян, прищелкивая языком, но все же покраснела от смущения. – Ох, и вытру я свои грязные руки о ваше лицо!

Она встала и протянула руки к лицу Фын-цзе.

– Дорогая сестра! – взмолилась Фын-цзе. – Извини меня!

– Если даже Юань-ян и захочет перейти жить ко второму господину Цзя Ляню, разве сестра Пин-эр ее простит? – засмеялась Ху-по. – Вы только поглядите, она не съела и двух крабов, а уже успела выпить два блюдца уксуса![125]

Услышав эти слова, Пин-эр, чистившая жирного краба, вскочила и хотела мазнуть им Ху-по по лицу.

– Вот я тебе, болтушка! – беззлобно выругалась она.

Ху-по рассмеялась и быстро уклонилась в сторону, а Пин-эр, промахнувшись, ткнула крабом прямо в щеку Фын-цзе.

– Ай-я! – вскрикнула Фын-цзе, не ожидавшая подобного нападения.

Все громко расхохотались.

– Ах ты дохлятина этакая! – выругалась Фын-цзе, но тут же не выдержала и тоже рассмеялась. – Ты что, ослепла от обжорства? Что ты меня вздумала мазать?

Пин-эр поспешно вытерла ей щеку и побежала за водой.

– Амитофо! – воскликнула Юань-ян. – Вот вам возмездие за то, что вы вздумали шутить надо мной!

– Что у вас случилось, чему вы так смеетесь? – раздался в этот момент голос матушки Цзя, которая услышала шум и смех на террасе. – Расскажите и нам, мы тоже посмеемся!

– Вторая госпожа хотела у нас стащить краба, а Пин-эр рассердилась и измазала ей лицо, – ответила громким голосом Юань-ян, – вот они и подрались.

Матушка Цзя и госпожа Ван рассмеялись.

– Вы бы хоть пожалели ее, – сказала матушка Цзя, – неужели не видите, какая она тощая и хилая? Дайте и ей немного попробовать.

– Пусть довольствуется клешнями, – со смехом отвечали Юань-ян и другие служанки.

Между тем Фын-цзе успела умыться, вновь пришла в павильон и опять стала прислуживать матушке Цзя.

Дай-юй, обладавшая слабым здоровьем, не решалась есть много и попробовала лишь две клешни. Матушка Цзя тоже не ела лишнего. Вскоре все поднялись из-за стола, вымыли руки и отправились любоваться цветами, смотреть рыбок в пруду, гулять и развлекаться.

– Сейчас слишком ветрено, – сказала госпожа Ван матушке Цзя, – вам бы лучше вернуться домой и отдохнуть. А завтра, если будет настроение, можно прийти сюда снова.

– В самом деле, – согласилась матушка Цзя. – Я не уходила только потому, что боялась своим уходом испортить всем настроение, но раз ты считаешь, что нужно уйти, давай уйдем!

Повернув голову, она приказала Сян-юнь:

– Смотри, не позволяй брату Бао-юю есть слишком много!

– Хорошо! – кивнув головой, обещала Сян-юнь.

– И вы не ешьте лишнего, – обратилась матушка Цзя к Бао-чай и Сян-юнь. – Крабы очень вкусны, но ничего полезного не содержат, и если съесть лишнего, может разболеться живот.

– Да, да! – согласились с ней девушки.

Они проводили матушку Цзя и госпожу Ван до ворот сада, а сами вернулись обратно и приказали заново накрыть столы.

– Это ни к чему, – заметил Бао-юй, – давайте пока займемся стихами. Ведь интереснее посредине павильона поставить большой круглый стол, расставить на нем вино и закуски, и пусть каждый, кто захочет, подходит к нему, ест и пьет сколько ему угодно. Зачем непременно садиться за стол?

– Совершенно верно, – поддержала его Бао-чай.

– Все это так, – заметила Сян-юнь, – но ведь, кроме нас, здесь есть служанки.

– Для них устроим отдельный стол, – ответили ей.

Тогда Сян-юнь распорядилась накрыть другой стол, сама положила на блюдо горячих крабов и пригласила Си-жэнь, Цзы-цзюань, Сы-ци, Ши-шу, Жу-хуа, Ин-эр и Цуй-мо занять места.

На склоне холма в тени коричного дерева разостлали два ковра, расставили на них вино и закуски и устроили там младших служанок, однако приказали им быть все время наготове на случай, если они понадобятся.

Затем Сян-юнь вытащила бумажку, на которой были записаны темы для стихов, и булавками приколола ее к стене. Но, ознакомившись с темами, все заявили, что они слишком новы и оригинальны и сочинить на них стихи трудно. Тогда Сян-юнь объяснила, что она сама предвидела трудности и поэтому не стала назначать определенные рифмы.

– Вот это верно, – одобрительно заметил Бао-юй. – Больше всего не люблю, когда рифмы ограничены.

Дай-юй, которая не любила крабов, да и вином не очень увлекалась, приказала принести табуретку, уселась на нее возле перил террасы и забросила удочку в пруд, намереваясь половить рыбу. Бао-чай, облокотившись о подоконник, срывала лепестки с веточки корицы, которую держала в руке, и бросала их в пруд, наблюдая, как рыбки всплывали и хватали упавшие в воду лепестки.

Сян-юнь постояла в раздумье, затем подошла к компании Си-жэнь и девочек-служанок, велела им расположиться на склоне холма и угощаться.

Тань-чунь, Си-чунь и Ли Вань стояли в тени ивы и наблюдали за цаплями и проносившимися над водой чайками. Неподалеку от них под кустом жасмина устроилась Ин-чунь и от нечего делать накалывала иголкой лепестки цветов.

Понаблюдав, как Дай-юй удит рыбу, Бао-юй подошел к Бао-чай, облокотился рядом с нею на подоконник и стал шутить. Увидев, что Си-жэнь продолжает есть крабов, он подошел к столу и выпил два глотка вина. Си-жэнь торопливо очистила краба и сунула ему в рот.

В это время Дай-юй оставила удочку, подошла к столу и взяла в одну руку чайник из черненого серебра, в другую – хрустальный бокал с резьбой в виде листьев банана. Служанки сразу догадались, что она хочет вина, и подбежали, чтобы налить ей.

– Ешьте, – сказала им Дай-юй. – Я налью сама.

Она налила кубок до половины, но когда заглянула в него, оказалось, что это желтая рисовая водка.

– Не годится, – заметила она, – я съела немного крабов и чувствую изжогу – нужно подогретое гаоляновое вино!

– Подогретое гаоляновое вино есть! – тотчас отозвался Бао-юй и приказал служанкам принести чайник с вином, настоенным на листьях акации.

Дай-юй отпила глоток и поставила кубок на стол. К ней подошла Бао-чай, взяла со стола другой кубок, отпила немного и тоже поставила его на место. Затем она взяла кисть, обмакнула ее в тушь, зачеркнула на листе название «Вспоминаю хризантему», а внизу приписала «Царевна Душистых трав».

– Дорогая сестра! – поспешно сказал Бао-юй. – Только не бери второе стихотворение, я уже для него придумал четыре строки.

– Я насилу сочинила первое! – воскликнула Бао-чай. – Что ты так взволновался?

В это время Дай-юй молча взяла со стола кисть, зачеркнула восьмое стихотворение, «Вопрошаю хризантему», и одиннадцатое, «Сон о хризантеме», и внизу поставила – «Фея реки Сяосян». Вслед за ней Бао-юй схватил кисть и напротив названия «Навещаю хризантему» поставил – «Княжич, Наслаждающийся розами».

– Вот и хорошо! – воскликнула Тань-чунь. – «Закалываю хризантему в волосы» еще никто не взял – это стихотворение будет мое!

Затем, указывая на Бао-юя, она предупредила:

– Мы сейчас условились не употреблять таких слов, как «девичий», «спальня», «покои», так что будь осторожнее!

Пока они разговаривали, к листу подошла Сян-юнь, зачеркнула «Любуюсь хризантемой» и «Ставлю хризантему в вазу» и поставила внизу подпись «Сян-юнь».

– Тебе тоже нужен псевдоним! – воскликнула Тань-чунь.

Сян-юнь улыбнулась:

– У нас дома есть несколько террас, но ни на одной из них я не живу, – какой же интерес брать эти названия для своего псевдонима?!

– Ведь только что старая госпожа рассказывала, что у вас дома была беседка над водой, которая называлась «башня Утренней зари у изголовья». Чем плохо? Правда, сейчас ее уже нет, но это не имеет значения!

– Верно! Верно! – одобрительно закричали все.

Не дожидаясь, пока они придут к соглашению, Бао-юй схватил кисть, зачеркнул иероглифы «Сян-юнь» и вместо них написал: «Подруга Утренней зари».

Не прошло и времени, достаточного для того, чтобы пообедать, как все двенадцать тем были разобраны. Как только стихи были написаны, их передали Ин-чунь. Девушка приняла стихотворения, переписала их, затем проставила возле каждого псевдоним и вручила Ли Вань.

Ли Вань стала читать, начиная с первого стихотворения:

МЕЧТАЮ О ХРИЗАНТЕМЕ

Ищу утешения в западном ветре,

тоску затаивши свою.

Осока красна, камыши побелели, —

душевную муку таю:

В ограде пустынной, в саду одряхлевшем

под осень следов твоих нет;

Под инеем чистым, под ясной луною

в мечтах лишь тебя узнаю.

Все время, все время душа моя рвется

с гусями, летящими вдаль;

Безлюдно, безлюдно, лишь вечером слышно —

вальки запоздалые бьют.

Кто может меня пожалеть и утешить?

Я сохну по желтым цветам,

Лишь тем утешаясь, что в праздник осенний

любовь повстречаю мою.

Царевна Душистых трав

РАЗЫСКИВАЮ ХРИЗАНТЕМУ

Беспечно взглянув на сверкающий иней,

приятно пройтись одному,

Когда ни с лекарством, ни винную чашу

оставить нельзя никому.

При инее этом, под этой луною

в чьем доме найдутся ростки?

За этим порогом, у этой ограды

где осень цветет – не пойму.

Вощеные туфли уходят далеко,

и радость в душе у меня;

Печальную песню свою напеваю,

и сердцу тоска моему.

И желтый цветок словно вымолвить хочет:

«Поэт, ты меня пожалей,

Меня на рассвете на посох не вешай,

чтоб к дому нести своему!»

Княжич, Наслаждающийся розами

САЖАЮ ХРИЗАНТЕМУ

Тебя я, мотыгу садовую взяв,

унес из осеннего сада.

Повсюду, повсюду я землю вскопал

у дворика подле ограды.

Вчера ночью темною дождь оживил

рассаду, пролившись внезапно;

Сегодня в час утренний иней раскрыл

цветы, нам несущие радость.

Читаю на холоде тысячу строф

во славу осенней красы;

Принес, охмелевши, я кубок вина

к твоей ароматной прохладе.

Вином тебя полил, окучил тебя,

в знак нежной любви к тебе.

Ах, стали бы эти дорожки в саду

для бренного мира преградой!

Княжич, Наслаждающийся розами

ЛЮБУЮСЬ ХРИЗАНТЕМОЙ

Из далекого сада сюда принесен

золотистый цветок дорогой.

И прозрачен, и бледен один его куст,

но зато еще ярче другой.

У ограды прозрачных и редких цветов

я, колени обнявши, пою;

Где холодный и чистый царит аромат,

с непокрытой сижу головой.

Сколько ты не ищи, – кто сравнится с тобой,

государь, презирающий мир?

Как бы я ни искала, – ты только один

друг, напев постигающий мой.

Переменится скоро осенний пейзаж,

так не будем же время терять.

Будем вместе жалеть, друг на друга смотря,

о недолгой поре золотой.

Подруга Утренней зари

РАССТАВЛЯЮ ХРИЗАНТЕМЫ

Я на цине играю, вино налила,

рада встрече с цветами-друзьями.

В это место безлюдное вас принесла,

и столы я украсила вами.

От людей я далеко, плывет аромат

по росе вдоль садовых дорожек;

Я оставила книги, стоит предо мной

лишь осенняя ветка с цветами.

Эти новые сны под бумажным шатром

навевает спустившийся иней;

О прошедших прогулках в холодном саду

вспомню я под косыми лучами.

Мы родные друг другу, мы сходны душой, одинаково мир презираем,

И по персику, сливе под ветром весны

я скользну равнодушно глазами.

Подруга Утренней зари

ВОСПЕВАЮ ХРИЗАНТЕМУ

И ночью, и днем вдохновенье поэта

нежданно приходит ко мне.

Пройдя вдоль ограды, склоняюсь на камень,

стихи бормочу в тишине.

На кончике кисти скопились стихи,

пишу рядом с инеем я;

Во рта уголках ощутив ароматы,

пою этой яркой луне.

Бумага исполнена жалости к той,

кто на увяданье в обиде;

В словах неискусных никто не сумел бы

о грусти поведать вполне.

С тех пор, как воспета была красота

уездным начальником Тао,

Ее прославлять продолжают в мотивах, присущих седой старине.

Фея реки Сяосян

РИСУЮ ХРИЗАНТЕМУ

Я кистью играю вдобавок к стихам,

безумств себе не позволяя.

Но как сочетается красное с синим,

рассчитывать разве должна я?

Где надобны листья скопления, туши

бессчетные капли пролиты;

Коль нужен цветы прорежающий иней,

я два-три пятна добавляю.

Под ветром волшебные тени собрались,

то призрачные, то густые;

Рука моя осени запах рождает,

то падая вниз, то взлетая.

Хоть не собирала я эти букеты,

бродя у восточной ограды,

Но вижу я праздник осенний на ширме

и этим себя утешаю.

Царевна Душистых трав

ВОПРОШАЮ ХРИЗАНТЕМУ

Хочу расспросить я о чувствах осенних —

никто их постигнуть не мог.

Тихонько несу одинокие мысли

к ограде твоей на восток.

Одна ты являешь презрение к миру, —

но с кем же твой тайный союз?

Ты так же, как все, раскрываешь бутоны,

зачем же всех позже твой срок?

Роса ли в саду или в дворике иней

к молчанью тебя принуждает?

Цикады ли стон, перелет ли гусиный,

печальные думы повлек?

И не говори, что с тобой в целом мире

никто не заводит беседы —

Что сделать мне, чтобы хоть слово промолвил

понявший вопрос лепесток?

Фея реки Сяосян

ПРИКАЛЫВАЮ ХРИЗАНТЕМУ

В вазы ли ставлю, в ограде ль сажаю —

я занята день за днем.

Как мне признаться, что, в зеркало глядя,

я украшаюсь цветком?

Юноша знатный в Чанъани пленялся

пышным убором цветов;

Старец-отшельник в Пынцзэ опьянялся

рядом с цветами вином.

Холодом пряди висков увлажнили

росы с дорожек в саду;

Запахом грубый платок пропитался —

иней осенний на нем.

Людям обычным высокие чувства

не покажу ни за что:

Будут они, ударяя в ладони,

громко смеяться потом.

Гостья из-под Банана

ТЕНИ ХРИЗАНТЕМЫ

Сиянья осеннего луч за лучом,

и блики легли ряд за рядом.

Дорожки они затопили собой,

тайком пробираясь по саду.

Вдали и вблизи как фонариков свет

блистает за нашим окном;

На пятна, на блики разбилась луна,

пройдя через сито ограды.

Холодные запахи, отблеск поймав,

в душе его будут хранить;

Печати из инея – чудо чудес,

и снов самых дивных не надо.

Сокровища блеска и благоуханий,

не надо шагами дробить.

Постигнут ли это мерцанье и блеск

людей опьяненные взгляды?

Подруга Утренней зари

СОН О ХРИЗАНТЕМЕ

Осень пьянит меня, но пробуждаюсь

трезвой в ограде садовой.

Светится тускло на небе луна

с тучкою рядом лиловой.

Видеть во сне мотылька, как Чжуан-цзы,

мне со святыми не надо;

Возобновить свой союз с Тао Цянем,

старое вспомнив, готова.

Если засну я – вослед за гусями

сердце все тянет и тянет;

При пробужденьи сверчка стрекотанье

слышится снова и снова.

Встану от сна в затаенной печали,

с кем поделиться могу я?

В дымке холодной увядшие травы,

сбросили чувства оковы.

Фея реки Сяосян

УВЯДШАЯ ХРИЗАНТЕМА

Инеем плотным роса застывает,

клонятся стебли сильнее.

Пиром проводим в начале зимы

этот цветок веселее.

Запахи все еще стебли хранят,

золото вовсе увяло;

Листьев давно на ветвях недочет,

пятна кой-где зеленеют.

В яркой луне половина постели,

где-то стрекочет сверчок;

Зимняя туча на тысячу ли,

поздние гуси под нею.

Осень вернется на будущий год,

сможем увидеться снова;

Руки разняли совсем ненадолго,

будем же жить, не жалея!

Гостья из-под Банана

Читая стихотворения, все присутствующие восхищались ими, делились друг с другом своими замечаниями.

– Позвольте мне рассудить по справедливости, – с улыбкой сказала Ли Вань. – В целом в каждом стихотворении есть удачные строки и выражения. Первое место я присуждаю стихотворению «Воспеваю хризантему», второе – «Вопрошаю хризантему» и третье – «Сон о хризантеме». Темы для стихов были даны новые, и «Фея реки Сяосян» лучше всех с ними справилась – в ее стихотворении чувствуется новизна мысли. Все остальные стихи можно расположить в следующем порядке: «Закалываю хризантему в волосы», «Любуюсь хризантемой», «Украшаю стол хризантемами» и «Мечтаю о хризантеме».

– Правильно, верно! – воскликнул Бао-юй, от восторга захлопав в ладоши. – Совершенно справедливо!

– Мои стихи плохие, – возразила Дай-юй, – в них не хватает изящества.

– И все же они хороши, – заметила Ли Вань, – в них нет нагромождений и шероховатостей.

– А по-моему, самое лучшее стихотворение то, в котором есть строка «как гуляли мы встарь здесь, в холодном саду, под косыми, припомним, лучами», – настаивала Дай-юй. – Эта строка представляет собой троп по отношению к фразе «я оставила книги, украсила стол только веткой осенней с цветами». Этим все сказано об украшении стола, поэтому автор мысленно возвращается к тому времени, когда хризантема еще не была сорвана и не стояла в вазе. В этом заключен глубокий смысл!

– Если уж на то пошло, то и твоей фразе «твоим ароматом все строки полны» нет равных, – возразила Ли Вань.

– Следует признать, что на этот раз «Царевна Душистых трав» проиграла, – заметила Тань-чунь. – Такие выражения, как «еще не раскрылись цветы» и «в мечтах я тебя узнаю», лишь несколько оживляют смысл слова «мечтаю», но никаких чувств не вызывают.

– Твои выражения «холод мне пряди висков увлажняет» и «запахи грубым платком завладели» тоже ничем не напоминают название темы «Закалываю хризантему в волосы», – улыбнулась Бао-чай.

– «Но с кем же твой тайный союз» и «но что ж запоздал твой цветок», – добавила Сян-юнь, – представляют собой вопросы, на которые ничего нельзя ответить, так как все ясно без слов.

– Однако такие строки, как «я, колени обнявши, пою» и «с непокрытой сижу головой», показывают, что невозможно расстаться с хризантемой, – улыбнулась Ли Вань. – Если бы хризантема знала об этом, то, наверное, пришла бы в ужас от твоей назойливости!

Все рассмеялись.

– В этих состязаниях я снова провалился! – с улыбкой произнес Бао-юй. – Неужели мои выражения «в чьем доме я всходы найду?», «где вас отыщу – не пойму», «вощеные туфли уходят далеко» и «стихи я печально о вас напеваю» совершенно не относятся к слову «разыскиваю»? Неужели слова «вчерашнею ночью живительный дождь» и «утром сегодня под инеем вдруг» ничего не напоминают о слове «сажаю»? Можно досадовать лишь на то, что их нельзя сравнить с такими выражениями, как «твоим ароматом все строки полны – пою этой яркой луне», «ты холодный и чистый струишь аромат – я, колени обнявши, пою», «пряди висков», «грубым платком», «золото блекнет и вянет», «пятна одни зеленеют», «нигде не увидишь цветов» и «в мечтах я тебя узнаю». Но ничего, – добавил он, – завтра у меня время свободное, и я сочиню двенадцать стихотворений.

– Твои стихи тоже удачны, – поспешила успокоить его Ли Вань, – они лишь немножко уступают остальным по новизне и оригинальности.

Обменявшись замечаниями, все снова попросили подать горячих крабов и уселись за большим круглым столом.

– Вот я держу в руке клешню краба и любуюсь коричными цветами, – сказал Бао-юй, вставая. – По этому поводу тоже следовало бы создать стихи. Я уже сочинил одно стихотворение. Кто желает еще?

Он поспешно вымыл руки, взял кисть и записал:

С клешнею в руке я рад ощутить

в коричной тени холодок.

Я уксус налил, имбирь истолок

и радость умерить не мог.

Сын знатных отцов, любитель поесть,

еду запивает вином;

У этого принца, ходящего боком,

живот, лишенный кишок.

В пупке у него скопляется жир —

ем жадно, опасность забыв;

На пальцах моих, как я их ни мыл,

остался зловонный душок.

На свете все люди любили всегда

и рот, и живот ублажать.

Над этим смеялся на Склоне Святой,

но с этим покончить не мог.

– Таких стихов можно сразу сочинить хоть целую сотню! – засмеялась Дай-юй.

– Твои способности уже истощились, вот ты и начинаешь оценивать достоинства и недостатки других, вместо того чтобы самой взять да сочинить! – с улыбкой заметил Бао-юй.

Дай-юй ничего не ответила, только запрокинула назад голову, тихо продекламировала сочиненное стихотворение, потом схватила кисть и одним росчерком записала:

Железо брони и копья клешней

они после смерти хранят.

На блюде лежат, блистая красой,

их каждый попробовать рад.

Нефритовым мясом панцирь клешней

за парою пара наполнен;

И красного жира внутри скорлупы

куска за куском аромат.

Я мясу любому всегда предпочту

чудесные восемь клешней;

И кто-то вдобавок меня научил

пить тысячу кубков подряд.

Стою перед этой прекрасной едой,

пред этой едою на праздник.

Над инеем и хризантемами ветры

меж листьев корицы шумят.

Когда Бао-юй прочел стихотворение, он принялся восхищаться, но Дай-юй одним рывком разорвала бумагу и приказала служанкам сжечь ее.

– Мои стихи хуже твоих, пусть их сожгут, – сказала она. – Стихотворение о крабе получилось у тебя лучше стихов о хризантеме, так что ты его сохрани!

– Я тоже сочинила стихотворение, – заявила в этот момент Бао-чай. – Не знаю только, хорошо ли. Запишу его просто ради шутки.

Она взяла кисть и записала. Все стали читать:

Корица густая, тенистый утун, —

сидим, наливая вино.

В Чанъани, как праздник осенний придет,

всегда истекают слюной.

Не видят уж очи, пути и дороги

идут поперек или вдоль;

Не важно утробе, весна или осень,

пред черной и желтой едой.

– Замечательно, чудесно! – раздались восхищенные возгласы, когда дочитали до этого места.

– Ловко же она нас поддела! – воскликнул Бао-юй. – Теперь я вижу, что мои стихи тоже нужно сжечь!

Стали читать дальше:

Пред вонью бессильно вино – и берет

муку хризантемы одна;

Коль приторность жира душа не снесла,

добавит имбиря другой.

Сегодня наполнен клешнями котел,

какой же от этого прок? —

Лишь запах колосьев останется там,

где выгнулся берег дугой.

– Вот настоящий гимн крабам, – заявили все, когда окончилось чтение. – Оказывается, даже в маленькую тему можно вложить большой смысл! Только замечания кое о ком из присутствующих очень едкие!

В это время в сад снова пришла Пин-эр. Прочтите следующую главу, и вы узнаете, зачем она пришла.

Глава тридцать девятая, из которой читатель узнает о том, как деревенская старуха болтала вздор и как впечатлительный юноша стал искать в нем истину

При появлении Пин-эр все бросились к ней с расспросами:

– Что делает твоя госпожа? Почему она не пришла?

– Откуда у нее может быть свободное время? – улыбаясь, сказала Пин-эр. – Ей даже не удалось поесть! Сама она прийти не может, поэтому велела мне спросить у вас, есть ли еще крабы.

– Конечно есть, даже много, – ответила Сян-юнь и тут же приказала служанкам положить в короб десяток самых крупных крабов.

– Побольше жирных, с круглым брюшком, – наставляла Пин-эр.

Ее пригласили к столу, но она отказалась.

– Приказываю тебе – садись! – в упор глядя на нее, сказала Ли Вань.

Она усадила Пин-эр рядом с собой, налила кубок вина и поднесла к ее губам. Пин-эр быстро отпила глоток и вновь собралась идти.

– Не разрешаю тебе уходить! – удержала ее Ли Вань. – Теперь я вижу, что Фын-цзе для тебя всё, а меня ты и слушать не желаешь!

Обратившись затем к служанкам, она коротко приказала:

– Короб с крабами отнесете второй госпоже Фын-цзе и скажете, что я оставила Пин-эр у себя!

Женщины взяли короб и удалились. Через некоторое время они возвратились и доложили:

– Вторая госпожа велит вам и всем барышням во время еды не смеяться и не болтать. В этом коробе она прислала немного печенья из муки водяного ореха и хворост на курином жиру, которые только что получила от жены младшего дяди.

Потом, обратившись к Пин-эр, продолжала:

– А вам, барышня, госпожа велела передать, что, поскольку она послала вас с поручением, а вы не хотите возвращаться домой, можете оставаться здесь, только не увлекайтесь вином.

– А что она со мной сделает, если я выпью много? – с улыбкой проговорила Пин-эр, продолжая пить и закусывать крабами.

– Как жаль, что тебе с такой внешностью выпала жалкая доля служанки! – засмеялась Ли Вань, обнимая Пин-эр. – Ведь всякий, кто тебя не знает, может легко принять тебя за госпожу!

Пин-эр, болтая с Бао-чай и Сян-юнь, неожиданно повернулась в сторону Ли Вань.

– Не прижимайте меня, госпожа, – попросила она, – щекотно!

– Ай-я! – воскликнула Ли Вань. – Что это у тебя такое твердое?

– Ключ, – ответила Пин-эр.

– Неужели у тебя есть какая-нибудь драгоценность и ты запираешь ее на замок, чтобы ее не украли, а ключ носишь при себе? – рассмеялась Ли Вань. – Я постоянно говорю, что когда Танский монах[126] отправлялся в путь за священными книгами, у него был белый конь; когда Лю Чжи-юань[127] завоевывал Поднебесную, у него были волшебные доспехи, подаренные духом тыквы, а у Фын-цзе есть ты. Ведь ты сама ключ своей госпожи! Зачем тебе еще и этот ключ?

– Вы выпили, госпожа, и насмехаетесь надо мной! – смущенно улыбнулась Пин-эр.

– Она говорит вполне серьезно, – подтвердила Бао-чай. – Недавно на досуге мы стали рассуждать о достоинствах и недостатках служанок и решили, что таких, как ты, на сотню едва ли найдется одна. Госпожа Фын-цзе прекрасно подобрала себе служанок. Но самое замечательное то, что каждая из них обладает особыми качествами.

– Все подчиняется законам Неба, – изрекла Ли Вань. – Представьте себе, что получилось бы, если бы в комнатах старой госпожи не прислуживала барышня Юань-ян? Начиная от самой госпожи Ван, кто осмеливается возражать в чем-либо старой госпоже? Никто. А вот Юань-ян иногда возражает ей, и, как это ни странно, старая госпожа только ее одну слушает. Сколько одежды у старой госпожи – никто не знает точно, а Юань-ян помнит все до мелочей, и если бы она не присматривала за вещами, многие из них давно, наверное, пропали бы. К тому же она великодушна. Если какая-нибудь служанка допустит промах, она не станет ее обижать, а, наоборот, пользуясь своим положением, замолвит за нее словечко.

– Старая госпожа вчера только говорила, что Юань-ян лучше всех нас! – вмешалась в разговор Си-чунь.

– Она действительно хорошая, – согласилась Пин-эр. – Разве мы можем сравниться с нею?

– Цай-ся из комнат моей матушки – тоже честная и скромная девушка, – вставил Бао-юй.

– А кто это отрицает? – проговорила Тань-чунь. – Она очень старательна и расчетлива. Наша госпожа живет словно святая, не интересуется делами, а Цай-ся все знает и в случае какого-нибудь важного дела всегда подсказывает госпоже, что и как нужно сделать. Она даже знает точно, что полагается делать при таких крупных событиях, как выезд старого господина! И как только госпожа что-нибудь забудет, Цай-ся всегда тут как тут, смотришь, и подскажет ей потихоньку.

– Ну хватит, – прервала Ли Вань и, указывая пальцем на Бао-юя, сказала: – А вы представляете себе, до чего дошел бы этот молодой господин, если бы за ним не присматривала Си-жэнь? Что же касается Фын-цзе, то пусть она была бы хоть самим Чуским деспотом[128], все равно ей нужен был бы помощник, обладающий такой силой, чтобы быть в состоянии поднять треножник в тысячу цзиней весом! И если бы не Пин-эр, разве сумела бы она все предусмотреть?

– Прежде у моей госпожи было четыре служанки, – сказала Пин-эр, – потом одна умерла, другие ушли, и сейчас осталась только я, как сирота.

– И все же ты счастливая, – заметила Ли Вань, – и Фын-цзе тоже счастливая. Я вспоминаю о тех временах, когда был жив мой муж – старший господин Цзя Чжу. Разве у меня тогда не было двух служанок?! Разве я не достойна, чтобы мне прислуживали? Но эти служанки все делали не так, как мне нравилось, поэтому, когда муж умер, я отпустила их – я еще молода и здорова и могу все делать сама. Ах, если б я имела хоть одну преданную служанку!

Слезы невольно покатились из глаз Ли Вань.

– Ну зачем так сокрушаться? – принялись утешать ее домашние. – Не надо расстраиваться!

Все встали из-за стола, вымыли руки и договорились пойти справиться о здоровье матушки Цзя и госпожи Ван.

Когда все ушли, женщины и девочки-служанки подмели павильон, убрали столы, вымыли кубки и блюда. После этого Си-жэнь и Пин-эр вместе вышли из павильона. Си-жэнь пригласила Пин-эр зайти к ней, немного посидеть и выпить чаю.

– Я не хочу, – отказалась Пин-эр, – а к тебе зайду как-нибудь в другой раз, когда будет свободное время.

С этими словами она попрощалась и хотела уйти, но Си-жэнь снова окликнула ее и спросила:

– Ты не знаешь, что с нашим жалованьем? Почему до сих пор не выдали денег даже служанкам старой госпожи?

Пин-эр круто повернулась, подошла вплотную к Си-жэнь и, убедившись, что поблизости никого нет, прошептала ей на ухо:

– И не спрашивай! Дня через два выдадут!

– А почему? – удивилась Си-жэнь. – Что тебя так напугало?

– Деньги на вас за этот месяц моя госпожа уже получила, но отдала их в рост под большие проценты, – тихо сообщила Пин-эр. – Теперь придется ждать, пока она соберет проценты в других местах, чтобы получилась необходимая сумма, и тогда выдадут всем сразу. Я рассказала это только тебе, смотри, никому ни слова!

– Разве у твоей госпожи не хватает денег на расходы? – удивилась Си-жэнь. – Неужели она все еще чем-нибудь недовольна? Для чего она берет на себя лишние хлопоты?

– Ты, конечно, права! – кивнула Пин-эр и улыбнулась. – Но надо сказать, что за последние годы моя госпожа только на одних этих деньгах заработала несколько сот лян серебра! Да и свои личные деньги, которые ей выдают из общей казны на содержание, она не расходует, а собирает по мелочам и отдает в рост. Только на свои личные сбережения она получает в виде процентов до тысячи лян серебра в год!

– Вы с хозяйкой на наших деньгах зарабатываете проценты, а мы как дураки ждем! – воскликнула Си-жэнь. – Здорово, нечего сказать!

– Ну и бессовестная же ты! – возмутилась Пин-эр. – Неужели тебе еще денег не хватает?

– Мне-то хватает, – ответила Си-жэнь, – только мне тратить их не на что – разве что хранить, пока не потребуются.

– Что ж, если тебе потребуются деньги, можешь взять у меня – я скопила несколько лян, – а потом я вычту из твоих, – предложила Пин-эр.

– Сейчас мне деньги не нужны, – покачала головой Си-жэнь. – Но если понадобятся, непременно пришлю кого-нибудь к тебе.

Пин-эр кивнула и направилась к воротам сада. Здесь она столкнулась со служанкой, посланной за ней Фын-цзе.

– У госпожи очень важное дело, и она ждет вас, – сказала ей служанка.

– Какое такое дело? – спросила Пин-эр. – Меня задержала старшая госпожа Ли Вань, наша госпожа об этом знает. Неужели я куда-нибудь сбежала, что она шлет на поиски служанку?!

– Меня это не касается, – возразила девочка. – Можете об этом сказать госпоже сами!

– Ты еще будешь огрызаться! – прикрикнула на нее Пин-эр и даже плюнула с досады.

Когда она добралась до дому, Фын-цзе в комнате не оказалось, зато она увидела бабушку Лю, которая когда-то приходила выпрашивать подачку, и ее внука Бань-эра. Они сидели в комнате, и с ними тут же находились жена Чжан Цая, жена Чжоу Жуя и несколько девочек-служанок. На полу лежали высыпанные из мешка жужубы, маленькие тыквы и еще какие-то овощи и зелень.

При появлении Пин-эр все поспешно встали. Бабушка Лю, которая еще в прошлый раз узнала о положении, занимаемом Пин-эр в доме, спрыгнула с кана на пол.

– Как ваше здоровье, барышня? – спросила она, а затем добавила: – Я уже давно собиралась прийти справиться о здоровье вашей госпожи, повидать барышень, но все не хватало времени, слишком была занята по хозяйству. В нынешнем году выдался хороший урожай зерна, фруктов и овощей тоже уродилось немало. Как только мы начали их собирать, я даже продать не осмелилась и подумала: оставлю самые лучшие и отнесу попробовать вашей госпоже и барышням. Барышням что ни день все приходится есть редкие и дорогие кушанья, и, наверно, они им приелись. Пускай попробуют малость зелени и овощей! Это мой подарок от чистого сердца!

– Большое тебе спасибо за заботу! – поспешно сказала Пин-эр, сделав знак бабушке Лю сесть.

Затем она села сама, предложила сесть жене Чжан Цая и жене Чжоу Жуя и приказала девочкам подать чаю.

– У вас, барышня, сегодня такое веселое и румяное лицо! – заметили жена Чжан Цая и жена Чжоу Жуя. – Даже глаза покраснели!

– В самом деле? – спросила Пин-эр. – Правда, я никогда не пью вина, но только что старшая невестка Ли Вань и барышни заставили меня выпить. Пришлось осушить две чарки; видимо, поэтому и раскраснелась.

– А я думаю, где бы мне выпить! – воскликнула со смехом жена Чжан Цая. – Только никто меня не угощает! Если вас пригласят еще раз, барышня, уж вы и меня заодно прихватите с собой!

Все рассмеялись, а жена Чжоу Жуя добавила:

– Сегодня утром я видела тех крабов, которых вы ели! Пожалуй, на один цзинь их пойдет два-три, не больше! А две-три корзины потянут не меньше семидесяти-восьмидесяти цзиней!

– Если это рассчитано на всех, кто живет у нас во дворце, пожалуй, еще не хватит! – заметила жена Чжан Цая.

– Да какое там на всех! – воскликнула Пин-эр. – Хозяева съели только по парочке! Что касается служанок, то перепало лишь кое-кому, большинству не досталось ничего.

– Такие крабы нынче стоят по крайней мере пять фэней[129] за один цзинь! – вставила бабушка Лю. – А значит, десять цзиней обойдутся в пять цяней серебра. Пятью пять – двадцать пять, да еще трижды пять – пятнадцать, да еще накинуть на вино и закуски – и выйдет больше двадцати лян серебра! Амитофо! Тех денег, которые истрачены на одно только это угощение, у нас в деревне хватило бы на целый год!

– Бабушка, вы уже видели госпожу Фын-цзе? – перебила ее Пин-эр.

– Видела, – ответила старуха, – она велела подождать.

С этими словами бабушка Лю выглянула в окно, посмотрела на небо и сказала:

– Поздно уже! Мы пойдем. А то не успеем засветло выбраться из города.

– Погоди, – остановила ее жена Чжоу Жуя, – я сейчас разузнаю.

Она вышла, но через некоторое время вернулась и, обращаясь к бабушке Лю, сказала:

– Однако же тебе повезло! Ты понравилась госпоже!

Пин-эр спросила, что это значит.

– Вторая госпожа Фын-цзе сейчас у старой госпожи, – объяснила жена Чжоу Жуя. – Я потихоньку шепнула второй госпоже, что бабушка Лю собирается уходить, боясь, что не успеет засветло выйти из города. И тогда вторая госпожа сказала мне: «Идти ей очень далеко, а сюда она несла на себе тяжелую ношу. Уже поздно, пусть она переночует у нас, завтра успеет уйти». Разве это не означает, что она понравилась второй госпоже? Но это еще не все! Как только старая госпожа об этом услышала, она сразу заинтересовалась и спросила, кто такая бабушка Лю. Вторая госпожа все ей объяснила. Тогда старая госпожа говорит: «Я как раз хотела поговорить с пожилым и опытным человеком! Пригласите ее ко мне!» Это ли не значит, что бабушке повезло вдвойне?

Она стала торопить бабушку Лю поскорее пойти представиться матушке Цзя.

– Куда уж мне такой неуклюжей и неотесанной соваться к знатной госпоже! – переполошилась старушка. – Уж лучше, сестрица, скажи, что я ушла!

– Идите, идите скорее, все это пустяки! – заторопила Пин-эр. – Наша старая госпожа очень жалеет старых и бедных людей и не любит только тех, кто притворяется и обманывает. Если вы боитесь идти, тетушка Чжоу вас проводит.

Жена Чжоу Жуя взяла бабушку Лю за руку и повела ее к матушке Цзя. Когда они подошли ко вторым воротам, один из мальчиков-слуг, дежуривших там, окликнул Пин-эр:

– Барышня!..

– Что еще? – спросила Пин-эр.

– Время сейчас позднее, а у меня заболела мать, нужно позвать лекаря. Может быть, вы меня отпустите? Добрая барышня, не откажите!

– Все вы хороши, словно сговорились! – проворчала Пин-эр. – Каждый день кто-нибудь из вас приходит отпрашиваться, и никто не идет к госпоже, а все пристают ко мне! Недавно Чжу-эр ушел, а потом он неожиданно понадобился второму господину Цзя Ляню, и мне пришлось оправдываться и выгораживать его! Второй господин рассердился и заявил, что я распускаю слуг! А тут еще ты просишься!

– Его мать в самом деле заболела, – подтвердила жена Чжоу Жуя. – Сделайте одолжение, отпустите его!

– Ладно, – согласилась Пин-эр, – но только смотри, утром приходи пораньше! Ты мне можешь понадобиться. Будь на месте к тому времени, когда солнце начнет припекать. А сейчас передай Ван-эру, что вторая госпожа требует, чтобы он немедленно принес ей проценты на занятые деньги. Если же завтра не принесет, пусть ими подавится, вторая госпожа напоминать ему больше не будет!

Мальчик был на седьмом небе от радости. Пообещав Пин-эр в точности исполнить все, что она наказывала, он убежал.

Наконец Пин-эр и все сопровождавшие ее добрались до дома матушки Цзя. В это время там находились девушки, жившие в «саду Роскошных зрелищ».

Войдя в комнату, бабушка Лю была ослеплена сверканием жемчугов и бирюзы и никак не могла понять, куда она попала. Но неожиданно она увидела перед собой на невысокой тахте почтенного вида старуху, возле которой сидела на корточках красавица, одетая с ног до головы в шелка, и растирала ей ноги. Напротив старухи стояла Фын-цзе, разговаривала с нею и беззаботно смеялась. Бабушка Лю поняла, что это и есть матушка Цзя.

– Желаю вам много лет здравствовать! – поспешно сказала бабушка Лю, многократно кланяясь.

Матушка Цзя слегка приподнялась на тахте и справилась о здоровье бабушки Лю, затем приказала жене Чжоу Жуя подать стул и пригласила старуху сесть. Бань-эр настолько оробел, что спрятался за спину бабушки и позабыл справиться о здоровье хозяев дома.

– Почтенная родственница, сколько тебе лет нынче исполнилось? – спросила матушка Цзя у бабушки Лю.

– Семьдесят пять, – поспешно ответила та, вставая.

– Так много, а ты еще такая крепкая! – удивилась матушка Цзя. – Если я доживу до твоего возраста, не знаю, буду ли в состоянии передвигать ноги!

– Мы все время живем в нужде, а вы, почтенная госпожа, наслаждаетесь счастьем, – промолвила в ответ бабушка Лю. – Если бы у нас в деревне все были такими, как вы, некому было бы работать!

– Видишь еще хорошо? – поинтересовалась матушка Цзя. – Как зубы?

– Зубы целы, – ответила бабушка Лю. – Только вот в этом году левый коренной немного расшатался.

– А вот я состарилась, и все у меня уже никуда не годится, – с сожалением проговорила матушка Цзя. – И оглохла я, и глаза испортились, и память пропала. Даже своих старых родственников упомнить не могу. Если родственники к нам приходят, я стараюсь с ними не встречаться, чтобы они потом надо мной не потешались. Даже мягкую пищу я разжевываю с трудом! Все время стараюсь спать, когда скучно – забавляюсь с внуками и внучками, и только.

– Как вы счастливы, почтенная госпожа! – воскликнула бабушка Лю. – Если бы у нас в деревне кто-нибудь и захотел жить так, как вы, все равно не смог бы!

– Да какое ж это счастье?! – вскричала в ответ матушка Цзя. – Ведь я превратилась в старый хлам, в развалину!

При этих словах все рассмеялись.

– Я только что слышала от Фын-цзе, что ты принесла тыкв и овощей, – продолжала между тем матушка Цзя, – и я велела принять их у тебя. Мне очень захотелось попробовать чего-нибудь свеженького, ведь все то, что мы покупаем, не так вкусно, как возросшее на вашей земле!..

– Для нас это все обычное, простое, – проговорила бабушка Лю. – А если б мы захотели отведать рыбы или мяса, это невозможно – не по карману.

– Раз уж ты наша родственница, ты не уйдешь от нас с пустыми руками, – заявила матушка Цзя. – Если не брезгуешь, погости у нас денька два! В нашем саду тоже есть фрукты, завтра ты их попробуешь и захватишь домой немного. По крайней мере будешь вспоминать, что навещала родственников!

Когда Фын-цзе заметила, что матушка Цзя в хорошем настроении, она поспешно стала предлагать бабушке Лю остаться на ночь.

– У нас, правда, не так свободно, как в деревне, – шутливо проговорила она, – но все же две комнаты пустуют. Поживите у нас несколько дней, расскажите нашей почтенной госпоже деревенские новости, интересные истории.

– Девочка моя, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Фын-цзе, – ты уж не смейся над нею! Ведь она человек деревенский, разве она сможет понять твои шутки?

Затем матушка Цзя обернулась к служанкам и приказала принести фруктов, чтобы угостить Бань-эра. Однако Бань-эр, смущенный присутствием множества людей, не отважился к ним прикоснуться. Тогда матушка Цзя распорядилась дать ему денег и приказала отвести его играть с мальчиками-слугами.

Между тем бабушка Лю выпила чаю и рассказала матушке Цзя несколько историй, о которых приходилось слышать в деревне или быть очевидицей. Матушка Цзя заинтересовалась.

В это время служанки, по распоряжению Фын-цзе, пригласили гостью к ужину. Матушка Цзя выбрала несколько наиболее вкусных блюд из того, что подали ей, и отослала старухе.

Фын-цзе сразу догадалась, что угодила матушке Цзя, приведя к ней бабушку Лю, и после ужина послала служанку узнать, какие будут распоряжения насчет старухи.

Тогда Юань-ян приказала отвести бабушку Лю искупаться, выбрала первую попавшуюся под руку одежду и велела отнести старухе переодеться.

Бабушка Лю в жизни не видела ничего подобного. Она поспешно искупалась, переоделась в новое платье и снова отправилась к матушке Цзя, придумывая на ходу, о чем бы еще рассказать ей.

В это время пришел Бао-юй с сестрами. Разве им приходилось когда-нибудь слышать то, о чем рассказывала бабушка Лю? Конечно нет! Они слушали гостью с большим удовольствием, чем самых опытных слепых рассказчиков!

Хотя бабушка Лю была неграмотная деревенская старуха, на своем долгом веку она видела многое и приобрела немалый жизненный опыт. Поэтому, обнаружив, что матушка Цзя заинтересовалась ее рассказами, а молодые девушки вообще любительницы послушать занимательные истории, она обрадовалась и, чтобы позабавить хозяев, готова была говорить обо всем – и о том, что знает, и о том, чего не знает.

– Мы в деревне обрабатываем землю, – начала она, – пашем, сажаем овощи, и так каждый год, каждый день, весной, летом, осенью, зимой, во время ветра и снега. Разве у нас выпадает свободное время, чтобы, как вы, посидеть и посудачить? У нас на поле есть только шалаш, в котором мы скрываемся от жары, когда наша лошадь отдыхает. Но зато каких в это время мы не наслушаемся историй! Вот, например, в прошлую зиму несколько дней подряд шел снег и покрыл землю толщиной в три-четыре чи. В тот день я встала рано, еще не успела выйти из дому, как вдруг слышу возле нашего дома треск!.. Мне показалось, будто кто-то ломает хворост. Сначала я подумала, что это вор, но потом прильнула к окну и выглянула наружу… Оказалось, кто-то незнакомый, не из наших деревенских.

– Это, наверное, был прохожий, – высказала предположение матушка Цзя. – Видимо, он озяб, а согреться было негде, вот он и решил наломать хворосту и развести костер. Такое бывает, это неудивительно.

– В том-то и дело, что это оказался не прохожий, а то и удивляться было бы нечему, – возразила бабушка Лю. – Вы представляете себе, кто это был? Барышня лет семнадцати—восемнадцати! Волосы ее были гладко причесаны и блестели, будто смазанные жиром! Одета она была в ярко-красную кофту и белую юбку из узорчатого шелка…

– Не тревожьте старую госпожу, не пугайте ее! – послышался в этот момент крик снаружи.

– В чем дело? – торопливо спросила матушка Цзя.

– В конюшне на южном дворе произошел пожар, – доложила девочка-служанка. – Но беспокоиться нечего, его уже потушили.

Матушка Цзя была труслива от природы. Услышав слова служанки, она поспешно вскочила с места и, опираясь на руки девушек, вышла на террасу. В юго-восточной стороне виднелось зарево. Матушка Цзя приказала поскорее зажечь благовония и молиться богу огня.

– Пожар уже потушили, не беспокойтесь, почтенная госпожа, – сказала, торопливо подбегая к ней, госпожа Ван, – идите к себе!

Бао-юй между тем спросил бабушку Лю:

– Зачем эта девушка среди снега ломала хворост? Может быть, она замерзла или простудилась?

– Помолчи! – прикрикнула на него матушка Цзя. – Только заговорили о хворосте, вспыхнул пожар! А ты опять вздумал расспрашивать! Лучше поговорим о чем-нибудь другом!

Бао-юй был недоволен, что его прервали, но пришлось повиноваться.

Между тем бабушка Лю немного подумала и продолжала рассказывать:

– К востоку от нашей деревни живет одна старушка, которой сейчас девяносто лет. Она ест только постную пищу, каждый день читает молитвы и этим растрогала богиню Гуань-инь[130]. Однажды богиня явилась к ней во сне и сказала: «Ты такая богомольная, но тебе было суждено не иметь потомства! Я доложила о тебе Яшмовому владыке, и он сказал, что у тебя будет внук!» У этой старушки был один сын, а у сына тоже был сын, который умер в возрасте семнадцати или восемнадцати лет. Как его оплакивали!.. Но потом через некоторое время родился другой сын – в нынешнем году ему исполнилось тринадцать, а то и четырнадцать лет. Какой же он румяный, пышный, здоровый да умный! Ну скажите после этого, что нет всемогущего Будды!

На матушку Цзя этот рассказ произвел поразительное впечатление, даже госпожа Ван, не особенно верившая в чудеса, внимательно слушала.

Однако на Бао-юя сильнее подействовала история с девушкой, собиравшей хворост, и он задумался. Тань-чунь поняла его состояние.

– Недавно мы создали поэтическое общество и ради этого пригласили сестрицу Ши Сян-юнь, – сказала она, обращаясь к Бао-юю. – А что, если созвать собрание и пригласить твою матушку полюбоваться хризантемами?

– Бабушка говорила, что в ответ на приглашение сестрицы Сян-юнь она сама устроит угощение и позовет всех нас, – ответил Бао-юй. – Сначала отведаем угощения старой госпожи, потом подумаем что делать.

– С каждым днем становится все холоднее, – заметила Тань-чунь. – Не надо затягивать, а то старая госпожа будет недовольна.

– Старая госпожа очень любит дождь и снег, – проговорил Бао-юй. – Вот выпадет первый снег, мы и пригласим ее полюбоваться хлопьями! Разве плохая мысль? А во время снегопада будем писать стихи! Это еще интереснее!

– Во время снегопада сочинять стихи? – удивилась Дай-юй. – Лучше устроить костер и ломать хворост!

Бао-чай, а за ней и все остальные рассмеялись. Бао-юй нахмурился.

Вскоре все разошлись. Бао-юй незаметно отвел в сторону бабушку Лю и стал подробно расспрашивать о девушке, которую она видела зимой.

Бабушка Лю попала в затруднительное положение, но быстро нашлась.

– Правда, это была не святая, но в честь ее на северной стороне деревни устроили кумирню… Когда-то жил человек по фамилии…

Старуха стала вспоминать.

– Фамилия меня не интересует, – перебил Бао-юй, – вы только доскажите самую историю.

– У этого господина сыновей не было, – продолжала бабушка Лю, – но была единственная дочь, которую звали Жо-юй, не то вроде этого. Она была очень грамотна и начитанна, и родители лелеяли ее точно жемчужину. Но как жаль! Едва девочке исполнилось семнадцать лет, она заболела и умерла!

Бао-юй даже поперхнулся, но собрался с духом и спросил:

– А потом что?

– Потом? – переспросила бабушка Лю. – Родители ее любили и построили в честь ее кумирню, заказали вылепить из глины ее статую и поставили людей, чтобы возле этой статуи воскуривали благовония. Но это уже было давно, те люди умерли, кумирня пришла в запустение, а сама глиняная статуя обратилась в духа.

– Она не могла обратиться в духа, – заметил Бао-юй, – такие люди бессмертны.

– Амитофо! – воскликнула бабушка Лю. – Неужели? Если б не твои слова, я действительно думала бы, что эта девочка просто приняла другой облик! Ведь она часто гуляет, принимая человеческий образ, и, когда я рассказывала о девушке, ломавшей хворост, я имела в виду ее. А у нас в деревне все возмущаются и хотят разбить ее статую дубиной!

– Не делайте этого! – вскричал Бао-юй. – Если вы разрушите храм, вы совершите величайшее преступление!

– Какое счастье, что ты меня предупредил! – воскликнула бабушка Лю, притворяясь обрадованной. – Завтра я вернусь в деревню и помешаю им это сделать!

– Моя бабушка и матушка – очень добрые люди, – продолжал Бао-юй, – да и все наши родственники думают только о том, как бы творить добро; больше всего они любят строить храмы и ставить статуи богов! Я завтра же сделаю пожертвование и попрошу, чтобы вас назначили воскуривать благовония перед статуей девушки! Мы отстроим этот храм, восстановим статую и будем жертвовать деньги на благовония святой деве!

– Если так, я тоже буду всегда иметь несколько монет благодаря этой девушке! – обрадовалась бабушка Лю.

Бао-юй спросил у нее название места, где находится храм, название деревни, осведомился, далеко ли туда, и бабушка Лю подробно ему рассказала, сочиняя при этом все, что приходило ей в голову.

Бао-юй принял ее рассказ за чистую монету и, возвратившись к себе, размышлял над ним всю ночь.

А на следующее утро он дал Бэй-мину несколько сот медных монет, объяснил ему со слов старушки, куда ехать, и решил действовать в зависимости от того, что ему принесет в ответ Бэй-мин.

Бао-юй стал ждать слугу, но тот все не возвращался. От волнения Бао-юй не находил себе места. Лишь на закате он увидел Бэй-мина, возвращавшегося в веселом настроении.

– Ну как, нашел? – поспешно спросил он.

– Вы неправильно поняли, – с улыбкой проговорил Бэй-мин. – Заставили меня искать! И все потому, что место это находится не там, где вы указали! Разрушенный храм я увидел у северо-восточного угла деревни!..

– Бабушка Лю человек старый, и она могла спутать, – произнес Бао-юй, который при словах Бэй-мина весь засиял. – Лучше расскажи, что ты видел.

– Ворота того храма выходят на юг – они сломаны. Я готов был от злости лопнуть, пока их нашел. И вообще собирался даже отказаться от поисков! Но, увидев кумирню, я воскликнул: «Прекрасно!» Потом я вошел, увидел глиняную статую и от страха чуть не упал. Статуя действительно как живая!

– Ведь она может превращаться в человека! – воскликнул Бао-юй. – В ней и должно быть что-то живое!

– Но ведь это же не девочка! – вскричал Бэй-мин, всплеснув руками. – Это же богиня оспы, с черным лицом и рыжими волосами!

– Дурак! – крикнул на него Бао-юй, плюнув с досады. – Даже не сумел выполнить то, что я приказал!

– Вы, наверное, прочли какую-нибудь книгу или наслушались всяких бредней, господин, и приняли все за правду, – возразил Бэй-мин, – а теперь меня обвиняете!

– Ну ладно, не сердись, – примирительно сказал Бао-юй, – будет у тебя свободное время, поищешь еще. Если старуха нас обманула, то, конечно, ничего не найдешь, но если она сказала правду, неужели ты не захочешь совершить доброе дело, которое зачтется тебе в будущем? Сделай все так, как я говорю, и получишь награду!

Едва он успел вымолвить эти слова, как на пороге появился мальчик-слуга, дежуривший у вторых ворот, и доложил:

– У ворот стоит барышня из комнат старой госпожи и спрашивает вас, второй господин!

Если тебя разбирает любопытство узнать, кто это пришел, дорогой читатель, прочти следующую главу!

Глава сороковая, в которой повествуется о том, как матушка Цзя дважды устраивала угощение в «саду Роскошных зрелищ» и как Цзинь Юань-ян трижды объявляла фанты с помощью домино

Бао-юй торопливо вышел со двора и увидел служанку Ху-по, стоявшую перед каменным экраном у ворот.

– Скорее идите к старой госпоже, – сказала она, – вас ждут.

Когда Бао-юй вошел в дом матушки Цзя, все уже были в сборе. Матушка Цзя, госпожа Ван и все его сестры совещались, каким образом устроить ответное угощение для Сян-юнь.

– У меня есть предложение, – проговорил Бао-юй. – Поскольку никого из посторонних не будет, не надо твердо устанавливать количество блюд – пусть каждый выберет себе то, что любит. И не нужно рассаживать всех по старшинству за столами – пусть перед каждым поставят высокий чайный столик, на нем одно-два излюбленных блюда сидящих за этим столиком, один поднос с холодными закусками и чайник с вином. Мне кажется, так будет интереснее.

– Совершенно верно, – согласилась с ним матушка Цзя и тут же распорядилась передать на кухню: – Пусть завтра приготовят наши излюбленные кушанья в соответствии с количеством людей, которые примут участие в угощении, поставят все в короба и отнесут в сад. Завтракать мы тоже будем в саду.

Пока совещались, наступило время зажигать лампы. Но о том, как прошел этот вечер, мы рассказывать не будем.

На следующее утро все встали рано. Погода выдалась великолепная.

Ли Вань поднялась с постели на рассвете и стала наблюдать, как женщины и девочки-служанки подметают опавшие за ночь листья, протирают столы и стулья и готовят посуду для чая и вина.

В это время служанка Фын-цзе по имени Фын-эр привела бабушку Лю и Бань-эра и спросила Ли Вань:

– Вы очень заняты, госпожа?

– Вот видишь, – сказала Ли Вань, обращаясь к бабушке Лю, – я же вчера говорила, что тебе не удастся уйти, а ты все торопилась.

– Старая госпожа оставила меня здесь, – ответила бабушка Лю, – она хочет, чтобы и я денек повеселилась.

– Моя госпожа велела передать вам, что чайных столиков может не хватить, – проговорила Фын-эр, протягивая Ли Вань несколько ключей, – поэтому она просит открыть башню и взять на один день столы оттуда. Моя госпожа сейчас прийти не может, потому что разговаривает с госпожой Ван.

Ли Вань приказала Су-юнь принять ключи, а одной из женщин велела привести мальчиков-слуг, дежуривших у ворот сада.

Стоя у подножия «башни Роскошного зрелища», Ли Вань приказала слугам подняться наверх, открыть «покои Узорчатой парчи» и снести оттуда столы. Мальчики-слуги, женщины и девочки-служанки дружно взялись за дело, и вскоре двадцать столов были внизу.

– Осторожно! – предостерегала Ли Вань. – Не спешите, а то обломаете резьбу из слоновой кости!

– Ты тоже можешь подняться наверх и поглядеть, – предложила Ли Вань бабушке Лю.

Старушка обрадовалась и заявила, что ей этого очень хотелось бы, и, увлекая за собой Бань-эра, легко взбежала по лестнице. Поднявшись наверх, она очутилась в помещении, в котором царил полумрак. Повсюду стояли ширмы, столы, стулья, разноцветные фонари и множество других совершенно незнакомых ей вещей, очень красивых и дорогих. Помянув несколько раз Будду, бабушка Лю спустилась вниз. Дверь снова была заперта на замок, слуги и служанки разошлись по своим делам.

– Да, совсем забыла, – окликнула Ли Вань служанок. – Может быть, старой госпоже захочется покататься на лодке, так на всякий случай приготовьте весла, зонты и пологи!

– Слушаемся! – ответили служанки.

Они снова открыли башню, принесли все необходимое, затем послали мальчика предупредить лодочниц, чтобы те пригнали в пруд две лодки.

Пока Ли Вань хлопотала, в сад явилась матушка Цзя в сопровождении целой толпы. Ли Вань торопливо вышла ей навстречу, поклонилась и сказала:

– Видимо, у вас хорошее настроение, госпожа, и вы решили прийти сюда! А я думала, вы еще не успели умыться и причесаться. Я только что нарвала хризантем и собиралась послать вам.

В этот момент Би-юэ поднесла матушке Цзя блюдо, по форме напоминавшее лист лотоса, на котором лежала целая гора хризантем самых различных цветов. Матушка Цзя выбрала ярко-красную и заколола себе в волосы. Повернувшись в сторону бабушки Лю, она с улыбкой произнесла:

– Можешь тоже взять цветок.

Фын-цзе тотчас взяла бабушку Лю за руку, подвела к блюду и, улыбаясь, предложила:

– Позвольте мне вас украсить!

С этими словами она схватила с блюда несколько хризантем и как попало натыкала их в волосы бабушки Лю. Матушка Цзя и все остальные не могли удержаться от смеха.

– За что это моей голове выпало такое счастье?! – воскликнула бабушка Лю.

– И ты не швырнешь цветы в лицо этой шутнице?! – подзадоривали ее. – Ведь она нарядила тебя так, что ты похожа на старую красотку!

– Да, я состарилась, – сказала в ответ бабушка Лю, кивая головой, – но в молодости я была красоткой! Очень я любила пудру и помаду!.. Что ж, пусть я буду сейчас старой красоткой!

За разговором незаметно добрались до «беседки Струящихся ароматов». Девочки-служанки тотчас принесли большой парчовый матрац и расстелили его на тахте со спинкой. Матушка Цзя опустилась на него, сделала бабушке Лю знак сесть рядом и с улыбкой спросила ее:

– Ну как, хорош сад?

– Мы люди деревенские, – ответила ей бабушка Лю, несколько раз помянув Будду, – но перед Новым годом всегда бываем в городе и покупаем праздничные картинки, а потом в свободное время смотрим на них и мечтаем: «Хоть бы разок погулять в таком саду!» Я думала, что на картинках рисуют все не так, как есть на самом деле! Разве могут быть такие места? Нынче же, как только я вошла в этот сад да поглядела вокруг, я поняла, что он в десять раз лучше тех, что на картинках! Если б кто-нибудь нарисовал ваш сад, я бы взяла эту картинку домой показать своим. Ради этого даже жизнь можно отдать!

Услышав это, матушка Цзя указала пальцем на Си-чунь и сказала:

– Эта моя внучка хорошо рисует. Хочешь, чтобы я велела ей нарисовать сад?

Обрадованная бабушка Лю подбежала к Си-чунь, схватила ее за руку и воскликнула:

– Барышня ты моя! Ты такая большая и такая красивая, и еще умеешь рисовать! Наверное, в тебе воплотилась фея!

Ее неподдельный восторг вызвал смех у матушки Цзя и у всех остальных.

Отдохнув немного, матушка Цзя повела старушку осматривать сад. Сначала подошли к «павильону реки Сяосян». Едва миновали ворота, взорам всех предстал бирюзовый бамбук, с обеих сторон густо окаймлявший дорожку, усыпанную гравием; по краям ее пышно зеленел сизый мох.

Гостья пропустила вперед матушку Цзя и всех сопровождавших ее, а сама пошла в стороне.

– Идите по дорожке, бабушка, – предупредила ее Ху-по, – на мху можете поскользнуться и упасть.

– Ничего, я привыкла ходить, – отвечала Лю, – не беспокойтесь, барышня, глядите, как бы не вымазать грязью свои туфельки!

Она продолжала идти и разговаривать, совершенно не глядя под ноги, и, поскользнувшись о камень, с шумом упала. Все захлопали в ладоши и расхохотались.

– Негодницы! – прикрикнула матушка Цзя. – Надо помочь человеку встать, а вы смеетесь!

Бабушка уже сама успела подняться.

– Вот те на! – воскликнула она. – Едва похвасталась и тут же угодила!

– Поясницу не вывихнула? – участливо спросила матушка Цзя. – Ну-ка, пусть служанки хорошенько разотрут!

– Неужто я такая неженка? – возразила бабушка Лю. – Я даже не припомню дня, чтобы мне не приходилось раза по два спотыкаться и падать! Не хватало еще всякий раз растирать!

В это время Цзы-цзюань отодвинула дверную занавеску, матушка Цзя вошла в комнату и опустилась на стул. Дай-юй на чайном подносе поднесла ей чашку чая.

– Мы пить не будем, – сказала госпожа Ван, – пожалуйста, не наливай, девочка!

Тогда Дай-юй приказала служанке принести стул от окна, где она сама имела обыкновение сидеть, и предложила госпоже Ван сесть.

Бабушка Лю, увидев на столике возле окна кисти и тушечницу, а также заставленные книгами полки, с удивлением воскликнула:

– Это, наверное, кабинет вашего внука?!

– Нет, это комната моей внучки, – с улыбкой ответила матушка Цзя, указывая на Дай-юй.

Бабушка Лю внимательно оглядела Дай-юй.

– Разве эта комната похожа на покои девушки? – спросила она. – Ведь здесь лучше, чем в кабинете ученого человека!

– Что это не видно Бао-юя? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Он на пруду в лодке, – ответили ей.

– Кто распорядился приготовить лодку? – удивилась матушка Цзя.

– Я, – тотчас ответила Ли Вань. – Когда мы открывали «башню Роскошного зрелища», я подумала, что, может быть, вы захотите покататься, и велела приготовить лодки.

Матушка Цзя собиралась ей что-то сказать, но не успела, ибо на пороге появилась служанка и доложила:

– Госпожа Сюэ.

Матушка Цзя поспешно встала со своего места. Тетушка Сюэ уже вошла и, улыбаясь, приветствовала матушку Цзя:

– О, у вас хорошее настроение, почтенная госпожа, раз вы так рано пришли сюда!

– Я только что говорила, что опоздавших будем штрафовать, – улыбнулась матушка Цзя. – А вы как раз и опоздали!

Матушка Цзя немного пошутила, а потом вдруг, заметив, что шелк, которым затянуто окно, выгорел от солнца, сказала:

– Когда-то шелк на окне выглядел очень красиво, а сейчас совершенно поблек! На этом дворе нет персиковых и абрикосовых деревьев, и заклеить окно зеленым шелком некрасиво, ибо это не будет гармонировать с зеленым бамбуком. Мне помнится, у нас был тонкий шелк разных цветов, специально предназначенный для заклеивания окон. Завтра же нужно разыскать его и заменить этот выгоревший.

– Я недавно открывала кладовую и видела там в большом ящике несколько кусков тонкого ярко-красного шелка «крылышки цикады», – заметила Фын-цзе. – Есть там и другой шелк с узорами из летучих мышей среди облаков и со всевозможными бабочками среди цветов. Шелк этот мягок, и расцветки его свежие. Таких тканей мне никогда не приходилось видеть, и я взяла оттуда два куска, чтобы сделать покрывала для кроватей. Мне кажется, покрывала получатся замечательные.

– Тьфу! – воскликнула матушка Цзя и засмеялась. – Ты говоришь, что видела все на свете, а оказывается, даже этого шелка не видела! Попробуй еще раз похвастаться!

– Сколько бы она ни видела, ей не сравниться с вами! – улыбнулась тетушка Сюэ. – Воспользуйтесь случаем и поучите ее, а мы заодно послушаем ваши наставления.

– Дорогая бабушка, ну поучите меня! – стала просить Фын-цзе.

Обращаясь к тетушке Сюэ и ко всем присутствующим, матушка Цзя сказала:

– Этому шелку больше лет, чем всем вам! Поэтому я не удивляюсь, что она приняла его за «крылышки цикады»! Этот шелк часто принимают за «крылышки цикады», а по-настоящему его надо называть «легкой дымкой»!

– Название такое же красивое, как и сам шелк, – согласилась Фын-цзе, – но только мне уже приходилось видеть много шелков, а ничего подобного я не видела.

– Сколько тебе лет? – с улыбкой спросила матушка Цзя. – Какие шелка ты видела? И еще осмеливаешься хвастаться! Тот шелк бывает только четырех цветов: цвета «ясного неба после дождя», «осенних листьев», «зелени сосны» и «серебристо-красного». Если из этого шелка сделать полог для кровати или заклеить им окно, действительно издали он будет похож на дымку или туман! Поэтому такой шелк и называют «легкой дымкой»! А вот серебристо-красный шелк называется «отблеск зари». Шелк, который ныне выделывается при императорском дворе, уже не обладает такой мягкостью и плотностью!

– В том, что Фын-цзе не видела такого шелка, винить ее не приходится, – заметила тетушка Сюэ. – Я прожила больше ее, и то не знаю, что собой представляет этот шелк.

Разговаривая с матушкой Цзя, Фын-цзе уже успела послать служанку принести кусок шелка, о котором шла речь.

– Вот об этом шелке я и говорила! – воскликнула матушка Цзя, когда ткань принесли. – Прежде им только заклеивали окна, а потом из него стали делать пологи и покрывала! И оказалось очень хорошо! Фын-цзе, разыщи завтра несколько кусков того серебристо-красного шелка и вели заклеить здесь окна.

Фын-цзе кивнула. Все восторгались шелком, а бабушка Лю, не преминув помянуть Будду, сказала:

– Нам в голову не пришло бы шить даже платья из такого шелка! Неужели вам не жалко заклеивать им окна?

– А что с ним делать? – удивилась матушка Цзя. – Ведь платья из него получаются некрасивые!

Едва она произнесла эти слова, как Фын-цзе торопливо подняла полу темно-красного шелкового халата и показала матушке Цзя и тетушке Сюэ:

– Вот, поглядите!..

– Шелк замечательный, – похвалили матушка Цзя и тетушка Сюэ. – Он выделывается в придворных мастерских, но все равно его не сравнить с «легкой дымкой».

– А еще утверждают, что этот шелк вырабатывают специально для императора! Почему же он хуже того, в который прежде одевались простые чиновники? – спросила Фын-цзе.

– Поищи, у нас, наверное, сохранился такой шелк, – прервала ее матушка Цзя. – Если есть, два куска дай в подарок бабушке Лю. Если же найдется еще лазурный, принеси мне – я сделаю из него полог для своей кровати. Остатки можно будет отдать служанкам на подкладку для безрукавок. Зачем материи зря лежать – все равно сгниет.

– Совершенно верно! – согласилась Фын-цзе и тотчас же приказала служанкам отнести шелк обратно.

– Здесь тесновато, – заметила матушка Цзя, – давайте прогуляемся!

В этот момент в разговор вмешалась бабушка Лю.

– Люди говорят, – сказала она, – что «знатные семьи живут в больших домах». Вчера мне довелось побывать в покоях почтенной госпожи: там у нее и сундуки большие, и шкафы и столы большие, и кровати большие – одним словом, все очень внушительное! Один только шкаф больше, чем целая комната в нашем доме! После этого я даже не удивилась, что во дворе стоят высокие лестницы! Правда, сперва я не поняла, для чего они, и подумала: наверное, чтобы лазить на крышу просушивать белье! Но потом догадалась, что они служат для того, чтобы брать вещи из шкафа! Разве их без лестницы достанешь? А сейчас, когда я увидела эту маленькую комнатку, она кажется мне еще лучше и красивее больших! И вещи здесь все красивые, только я не знаю названия многих из них. И чем больше я гляжу, тем меньше мне хочется отсюда уходить!

– У нас есть места и покрасивее! – сказала ей Фын-цзе. – Пойдемте, я все покажу.

Они покинули «павильон реки Сяосян» и сразу издали заметили на пруду лодку.

– Раз уж лодку пригнали, мы немного покатаемся, – предложила матушка Цзя и направилась к «отмели Осоки», находящейся у «острова Водяных каштанов».

Не успели они дойти до пруда, как навстречу им попалось несколько женщин, которые держали в руках одинаковые короба, обтянутые разноцветным шелком с золотыми узорами.

– Где прикажете накрыть завтрак? – поспешно спросила Фын-цзе у госпожи Ван.

– Спроси старую госпожу, – ответила та, – где она прикажет, там пусть и накрывают.

– Неплохо бы устроиться у третьей сестры Тань-чунь, – услышав этот разговор, предложила матушка Цзя. – Ты со служанками займись подготовкой к завтраку, а мы пока покатаемся.

Получив приказание, Фын-цзе в сопровождении Ли Вань, Тань-чунь, Юань-ян и Ху-по кратчайшим путем направились в «кабинет Осенней свежести». Женщины с коробами доследовали за ними.

Столы были накрыты в «зале Светлой бирюзы».

– Мы смеемся над мужчинами, которые находят удовольствие в том, что пьют вино и объедаются, – сказала Юань-ян. – Но сегодня и к нам в гости пожаловала почтенная особа.

Ли Вань была простодушна, поэтому не поняла скрытого намека в словах Юань-ян. Однако Фын-цзе сразу догадалась, что это сказано по адресу бабушки Лю.

– Вот посмеемся, – улыбнулась она и стала советоваться с Юань-ян, какую бы устроить шутку.

– От вас никогда ничего доброго не дождешься! – проговорила Ли Вань. – Вы уже не дети, а на уме одно баловство. Вот расскажу старой госпоже!

– Это я все придумала, – сказала Юань-ян, – вторая господа Фын-цзе тут ни при чем.

Вскоре явилась матушка Цзя, а вместе с нею и все остальные. Места за столами заняли где придется. Служанки тотчас подали чай. Потом Фын-цзе положила перед каждым палочки из черного дерева, оправленные серебром.

– Возьмите тот кедровый столик и поставьте его здесь, – распорядилась матушка Цзя, – пусть бабушка Лю сядет с этой стороны.

Служанки переставили столик. Фын-цзе подмигнула Юань-ян, та тотчас же отвела бабушку Лю в сторонку и тихо сказала ей:

– У нас в доме существует обычай смеяться над тем, кто за столом допускает оплошность. Так что не обижайся!

Вскоре перестановки были закончены, и все заняли свои места. Тетушка Сюэ успела позавтракать дома, поэтому сейчас не ела, а только сидела в стороне и пила чай. Бао-юй, Сян-юнь, Дай-юй и Бао-чай сидели за одним столом с матушкой Цзя. Госпожа Ван и Ин-чунь с двумя своими сестрами расположились за другим столиком. Бабушка Лю сидела за отдельным столом рядом с матушкой Цзя.

Матушка Цзя привыкла, чтобы во время еды возле нее стояли служанки с полоскательницами, мухогонками и полотенцами. Однако это не входило в обязанности Юань-ян, и, когда она взяла мухогонку и встала возле матушки Цзя, другие служанки поняли, что она собирается подшутить над бабушкой Лю, поэтому без возражений уступили ей место. Прислуживая матушке Цзя, Юань-ян незаметно сделала глазами знак бабушке Лю. Та сразу догадалась, в чем дело, и сказала:

– Не беспокойтесь, барышня!

С этими словами она взяла со стола палочки для еды. Они показались ей тяжелыми, все время выскальзывали из рук, и справиться с ними никак не удавалось. Это Фын-цзе и Юань-ян, сговорившись между собой, нарочно подложили бабушке Лю старые четырехгранные оправленные золотом палочки из слоновой кости, давно вышедшие из употребления.

– Да это не палочки, а целые дубины! – воскликнула старушка. – Они, пожалуй, тяжелее, чем деревенские лопаты! Где уж с ними управиться!

Все рассмеялись. Но в это время одна из служанок открыла короб и вынула из него два блюда с закусками. Ли Вань собственноручно поставила одну чашку перед матушкой Цзя, а Фын-цзе взяла другую чашку, в которой горкой лежали голубиные яйца, и поставила ее перед бабушкой Лю.

– Ешь, пожалуйста, – сказала матушка Цзя, обращаясь к бабушке Лю.

– Ах, старая Лю, старая Лю! – воскликнула та, вставая с места. – Аппетит у тебя, как у быка, ты можешь зараз слопать целую свинью!

Она похлопала себя по щекам, вытаращила глаза и замолчала. Сначала никто не мог понять, в чем дело, но потом все догадались и разразились безудержным хохотом.

Сян-юнь от смеха поперхнулась чаем, у Дай-юй перехватило дух, она повалилась на стол и только восклицала: «Ай-я!» Бао-юй, хохотавший до икоты, прильнул к матушке Цзя, а та сама, едва сдерживаясь от смеха, гладила его и была в состоянии только выговорить: «Ах, мой мальчик!» Госпожа Ван указывала пальцем на Фын-цзе, но от смеха не могла произнести ни слова. Тетушка Сюэ тоже не удержалась и прыснула чаем, облив при этом юбку Тань-чунь, а Тань-чунь, вздрогнув, вылила полную чашку чая на Ин-чунь. Си-чунь вскочила с места, крича своей тете, заливавшейся смехом, чтобы она не толкала ее в бок. Некоторые служанки, будучи не в силах сдерживаться, выбежали вон, другие побежали за новым платьем для Ин-чунь. Только Фын-цзе и Юань-ян сохраняли невозмутимое спокойствие и продолжали угощать гостью.

Бабушка Лю снова взяла палочки. Они ее не слушались.

– И куры у вас здесь умные! – как ни в чем не бывало говорила она. – Какие мелкие и красивые яйца они несут! И подумать только, что я попробую такую редкость!

В ответ на ее слова раздался новый взрыв смеха. У матушки Цзя от смеха даже слезы навернулись на глаза, и Ху-по, стоявшая позади нее, стала хлопать ее по спине.

– Это все прохвостка Фын-цзе устроила! – произнесла наконец матушка Цзя. – Вы ей не верьте!

В то время как бабушка Лю хвалила яйца, Фын-цзе засмеялась и стала поторапливать ее:

– Скорее кушай! Каждое такое яйцо стоит целый лян серебра! Если яйца остынут, будет невкусно.

Бабушка Лю подняла палочки и хотела ухватить яйцо. Но как? Она переворочала всю чашку, и когда наконец ей удалось взять одно и поднести ко рту, оно выскользнуло и шлепнулось на пол. Она отложила палочки и хотела поднять яйцо руками.

– Эх! – вздохнула она. – Потеряла целый лян серебра и даже не успела послушать, как оно звенит!

Никто из присутствующих уже не хотел есть, все только слушали бабушку Лю и хохотали.

– Кто мог придумать подать к столу эти палочки? – спросила наконец матушка Цзя. – Ведь мы никаких гостей не приглашали, пир не устраивали! Это все проделки Фын-цзе! Замени их сейчас же!

Действительно, палочки из слоновой кости никто из служанок и не собирался приносить – их подсунули старушке Фын-цзе и Юань-ян. Услыхав приказ матушки Цзя, служанки убрали палочки и положили перед бабушкой Лю другие – из черного дерева, оправленные серебром – такие же, как у остальных.

– Убрали золотые, дали серебряные! – заметила бабушка Лю. – Но все равно они мне не с руки.

– В закусках может оказаться яд, – сказала Фын-цзе, – а с помощью серебра это сразу можно узнать.

– Уж если в таких кушаньях есть яд, то те, которые мы едим, наверняка сплошной мышьяк! – воскликнула бабушка Лю. – Но пусть я отравлюсь, все равно съем все!

Глядя, как забавна бабушка Лю и с каким аппетитом она ест, матушка Цзя приказала отдать ей даже блюда со своего стола и, кроме того, распорядилась положить в чашку Бань-эра все, что повкуснее.

Вскоре завтрак окончился, и матушка Цзя удалилась в спальню Тань-чунь. За ней последовали остальные. Остатки угощения были убраны и снова поставлен стол.

Взглянув на Фын-цзе и Ли Вань, сидящих за столом друг против друга, бабушка Лю сказала:

– Мне нравится такой порядок, как в вашем доме! Верно говорят: «Церемонии исходят из больших домов»!

– Вы об этом слишком не задумывайтесь, – улыбаясь, ответила ей Фын-цзе, – мы сейчас только пошутили.

– Не сердитесь на нас, бабушка, – добавила Юань-ян, – во всем виновата я, простите меня!

– Да что вы такое говорите, барышня? – удивилась гостья. – Почему я должна сердиться? Я довольна, что мы немного позабавили старую госпожу. Когда вы бросили взгляд в мою сторону, я сразу поняла, в чем дело, и постаралась всех посмешить. Если б я рассердилась, я перестала бы разговаривать.

– Почему вы до сих пор не налили бабушке чаю? – вдруг обрушилась Юань-ян на служанок.

– Мне только что барышня наливала, я уже выпила, – поспешно сказала бабушка Лю. – Не беспокойтесь, лучше сами кушайте, барышня!

– Давай кушать, – сказала Фын-цзе, беря Юань-ян за руку, – а то опять будешь жаловаться, что голодна!

Юань-ян села за стол. Служанки поставили перед ней чашку и положили палочки.

Когда покончили с едой, бабушка Лю с улыбкой проговорила:

– Гляжу я на вас и дивлюсь: чуть-чуть попробовали, и все! Это, наверное, потому, что вам никогда не приходилось голодать. Недаром вы от одного дуновения ветра падаете!

– Кушаний осталось много, куда ушли служанки? – спросила Юань-ян.

– Все на месте, – ответили ей, – ждем распоряжения, чтобы раздать.

– Им не съесть столько. Положите две чашки закусок и отнесите домой ко второй госпоже для Пин-эр, – приказала Юань-ян.

– Не нужно, она утром хорошо поела, – сказала Фын-цзе.

– Если она не сможет съесть сама, пусть накормит свою кошку, – проговорила Юань-ян.

Одна из женщин тотчас поставила в короб две чашки и унесла.

– Куда ушла Су-юнь? – спросила Юань-ян.

– Она тут, кушает вместе с другими служанками, – ответила Ли Вань, – зачем она тебе?

– Ладно, не тревожьте ее, – сказала Юань-ян.

– Си-жэнь здесь нет, – заметила Фын-цзе, – нужно было бы и ей послать угощений.

Юань-ян тотчас же распорядилась, а затем снова обратилась к служанкам:

– Вы все приготовили для угощения? Все уложили в короба?

– Время еще есть, сделаем, – отвечали женщины.

– Поторопитесь, – приказала Юань-ян.

– Слушаемся!..

В это время Фын-цзе отправилась в комнату Тань чунь, где беседовали матушка Цзя и другие женщины.

Тань-чунь всегда любила чистоту и простор, поэтому в ее доме три комнаты были соединены в одну, перегородки между ними убраны. Посреди комнаты располагался большой мраморный стол, на нем лежали листы бумаги с образцами каллиграфии, стояло несколько десятков драгоценных тушечниц, стаканы для кистей и подставки, в которых кисти торчали лесом. Здесь же стояла жучжоуская фарфоровая ваза объемом в целый доу, а в ней роскошный букет хризантем, напоминавших по форме шар. Посреди западной стены висела картина Ми из Сянъяна «Дымка во время дождя», а по обе стороны от нее – парные надписи кисти Янь Лу-гуна[131], которые гласили:

Дымок на рассвете —

свободен от всяческих правил;

Источник у камня —

деревня на дальнем обрыве.

Под картиной на столике стоял треножник, слева от него на подставке из кипарисового дерева – большое блюдо, на котором грудой лежали цитрусы «рука Будды», а справа, на лаковой подставке, – ударный музыкальный инструмент бимуцин, сделанный из белой яшмы, и рядом с ним маленький деревянный молоточек для игры.

Бань-эр, понемногу освоившийся с обстановкой, хотел снять молоточек и попробовать, как звучит бимуцин, но служанки удержали его. Тогда ему захотелось отведать цитрус. Тань-чунь выбрала один и отдала ему.

– Можешь поиграть, – сказала она, – но только не ешь: это несъедобно.

У восточной стены стояла широкая кровать с пологом из зеленого газа, на котором были изображены пестрые цветы, трава, бабочки и насекомые.

Обрадованный Бань-эр подбежал к пологу и, тыча в него пальчиком, восторженно закричал:

– Вот это кузнечики, а это саранча!

– Паршивый мальчишка, ишь как расшумелся! – прикрикнула на него бабушка Лю и дала ему затрещину. – Тебя пустили посмотреть, а ты озорничаешь!

Бань-эр расплакался. Все стали утешать его, и постепенно он успокоился.

Матушка Цзя через тонкий шелк, которым было затянуто окно, поглядела во двор и сказала:

– Утуны, что растут возле террасы, очень красивы, но немного мелковаты.

Едва она произнесла эти слова, как откуда-то издали ветер донес звуки музыки и удары барабана.

– Наверное, кто-то женится! – высказала предположение матушка Цзя. – Отсюда до улицы все же близко.

– Да разве отсюда можно услышать, что делается на улице? – воскликнула госпожа Ван. – Это наши девочки-актрисы разучивают пьесы.

– Тогда, может быть, позовем их? – предложила матушка Цзя. – Пусть они для нас что-нибудь сыграют. И они развлекутся, и мы повеселимся. Как вы думаете?

Фын-цзе распорядилась позвать девочек и приказала служанкам посреди зала поставить подмостки и застлать их красным войлоком.

– Лучше пусть они играют в «павильоне Благоухающего лотоса», – снова предложила матушка Цзя, – там над водой музыка будет звучать еще красивее. А мы перейдем в «покои Узорчатой парчи», где немного просторнее да и слышно будет хорошо.

Все согласились, а матушка Цзя, обратившись к тетушке Сюэ, сказала:

– Пойдемте! Наша молодежь не любит, когда к ним кто-нибудь приходит, – все боятся, как бы не принесли грязи! Не будем надоедать, лучше покатаемся на лодке, а потом отправимся выпить вина.

Она встала, собираясь уходить.

– Что вы говорите, бабушка? – запротестовала Тань-чунь. – Я так надеялась, что вы хоть немного вместе с тетушкой посидите у меня, а вы сразу уходите!

– Моя третья внучка все же хороша! – улыбнулась матушка Цзя. – А вот две другие хозяйки, у которых мы были, ведут себя отвратительно! Ну погодите, сейчас мы напьемся и пойдем к ним скандалить!

Все рассмеялись.

Выйдя из помещения, матушка Цзя и все, кто ее сопровождал, немного прошли пешком и очутились на «островке Листьев вилларсии». Лодочницы, которых привезли из Гусу, уже успели подогнать к берегу две лодки, сделанные из грушевого дерева. Служанки подхватили под руки матушку Цзя, госпожу Ван, тетушку Сюэ, бабушку Лю, Юань-ян и Юй-чуань и провели их в одну из лодок. За ними последовала Ли Вань. Фын-цзе заняла место на носу и заявила, что сама хочет грести.

– Ты не шути, – предупредила ее матушка Цзя. – Хотя здесь не река, но все-таки глубоко! Иди лучше ко мне!

– Чего вы боитесь? – улыбнулась в ответ Фын-цзе. – Не беспокойтесь, бабушка!

Она схватила шест и оттолкнула лодку от берега. Но когда достигли середины пруда, лодка, в которой сидело много людей, закачалась, и Фын-цзе почувствовала себя неуверенно. Она тотчас же отдала шест лодочнице, а сама пересела на скамейку.

В другой лодке поместились Ин-чунь, Бао-юй и остальные сестры. Мамки и няньки шли за лодками по берегу.

– Как жаль, что поломали листья лотосов! – воскликнул Бао-юй. – Но зачем их отсюда убрали?

– А как же иначе привести сад в порядок? – с улыбкой спросила его Бао-чай. – В этом году каждый день устраивались всякие пиры и гулянья, нужно же было делать в саду уборку!

– Я не люблю стихи Ли И-шаня[132], – вмешалась в разговор Дай-юй, – но две строки у него мне нравятся:

Остались лотосы увядшие,

и слышен шум дождя.

Мы остановились возле лотосов, и мне припомнились эти строки.

– Действительно прекрасно! – согласился Бао-юй. – Но я бы не хотел, чтобы убирали увядшие лотосы.

Между тем подплыли к «заливу Лиан». Повеяло холодом. По обоим берегам виднелись поблекшие травы, и все еще сильнее ощутили дыхание осени.

Заметив неподалеку от берега высокое строение, матушка Цзя поинтересовалась:

– Здесь живет барышня Сюэ?

– Да, – ответили ей.

Матушка Цзя велела пристать к берегу, поднялась по каменной лестнице и вступила во «двор Душистых трав». Приятный аромат защекотал в носу. Чудесные травы и редкостные лианы, растущие во дворе, зеленели все ярче по мере того, как прохладнее становилась погода, и на них виднелись ярко-красные бусины плодов и семян.

В доме было пусто, словно в снежном гроте, безделушек и в помине не было, и только на столе стояла белая динчжоуская ваза[133], в которую было воткнуто несколько хризантем, возле нее – две книги да чайный прибор. Кровать, на которой лежал простой матрац и одеяло, скрывалась под пологом из темного флера.

– Эта девочка Бао-чай чересчур скромна! – вздохнула матушка Цзя. – Если у нее нет украшений, почему она стесняется попросить их у своей тети? И мне об этом никто не напомнил, а сама я не подумала, что, переезжая сюда, она из дому ничего с собой не привезла.

Матушка Цзя подозвала Юань-ян и велела ей принести несколько старинных безделушек, а сама обрушилась на Фын-цзе:

– Какая же мелочная у тебя душа! Неужели ты не могла прислать несколько безделушек своей младшей сестре для украшения комнаты?

– Бао-чай сама не захотела! – с улыбкой возразили госпожа Ван и Фын-цзе. – Мы посылали ей, а она все вернула обратно.

– Она и дома не очень увлекалась такими вещами, – вставила тетушка Сюэ.

– Это уж никуда не годится, – покачала головой матушка Цзя. – Так, правда, хлопот меньше, но если придут родственники, могут сказать, что это непорядок. И, кроме того, если в комнатах барышень все так просто и скромно, выходит, нам, старухам, нужно вообще жить на конюшне! Ведь вы знаете из книг и пьес, как красиво должна выглядеть женская спальня! Наших девочек, конечно, нельзя сравнивать с теми барышнями, которых изображают в пьесах, но не принимать во внимание эти книги и пьесы тоже нельзя. Ведь если есть вещи, почему их не расставить? Любишь простоту – не нужно слишком много мебели нагромождать, и будет очень хорошо. Прежде я умела замечательно украшать комнаты, но сейчас заниматься такими мелочами у меня нет никакого желания. Однако нашим девочкам надо учиться этому. Больше всего следует опасаться, чтобы убранство не получилось грубое, ибо тогда даже дорогие вещи потеряют свою прелесть! Попробую сама убрать эту комнату. Ручаюсь, что после этого здесь станет красивее и в то же время все будет выглядеть просто и скромно. Я до сих пор сохранила кое-что из моих личных вещей. Хорошо, что я не показывала их Бао-юю, иначе все бы погибло!

Подозвав Юань-ян, матушка Цзя приказала ей:

– Принеси каменную чашу, шелковую ширму и треножник из черного камня. Поставим их на столе, и будет вполне достаточно. Потом принесешь белый шелковый полог, на котором тушью сделаны надписи, и заменишь этот.

– Слушаюсь! – с улыбкой ответила Юань-ян и добавила: – Но только эти вещи спрятаны в сундуке, который стоит в верхней комнате, так что придется долго искать. Лучше я принесу завтра.

– Завтра или послезавтра – все равно, – кивнула матушка Цзя, – смотри только, не забудь!

Посидев еще немного, матушка Цзя наконец вышла и отправилась в «покои Узорчатой парчи». Здесь ее встретили Вэнь-гуань и другие девочки-актрисы, справились о здоровье, а затем осведомились, какие арии желательно исполнить.

– Выберите несколько арий из тех, которые вы лучше всего разучили, – ответила матушка Цзя.

Вэнь-гуань поклонилась, вышла и отправилась в «павильон Благоухающего лотоса». Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Фын-цзе привела служанок и сделала необходимые приготовления. На небольшом возвышении справа и слева поставили две тахты, разостлали на них парчовые коврики, положили лотосовые циновки. Перед каждой тахтой стояло по два резных лакированных столика. Все столики были различной формы: в виде цветка бегонии, цветка сливы, листа лотоса, корзинки подсолнуха. На каждом столике стояли курильница и небольшой короб.

На возвышении стояли две тахты и перед ними четыре столика, их заняли матушка Цзя и тетушка Сюэ, а внизу – два столика и стул для госпожи Ван. Для всех остальных поставили по одному столику. С восточной стороны села бабушка Лю, немного пониже ее – госпожа Ван. С западной стороны заняли места по порядку Сян-юнь, Бао-чай, Дай-юй, Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь и, наконец, на самом дальнем краю – Бао-юй. Столик Ли Вань и Фын-цзе стоял у перил возле шкафа. Коробы с кушаньями, возвышавшиеся на столах, соответствовали форме самих столов. Кроме того, перед каждым стоял заморский резной графин из черненого серебра и узорчатый эмалированный кубок.

Когда все заняли свои места, матушка Цзя с улыбкой сказала:

– Сначала выпьем по два кубка вина, затем будем играть в «застольный приказ». Это будет интересно.

– Вы уже что-то придумали, почтенная госпожа! – улыбнулась ей тетушка Сюэ. – А что будем делать мы? Лучше бы позволили нам выпить еще немного, а когда мы опьянеем, может быть, тоже что-нибудь придумаем.

– Вы сегодня чересчур скромны, – отвечала ей матушка Цзя. – Наверное, вам стало скучно с такой старухой, как я?

– Что вы, что вы! – воскликнула тетушка Сюэ. – Я сказала это просто из опасения, что не сумею выполнить застольный приказ и надо мной будут смеяться!

– Если не сможете выполнить, выпьете лишний кубок, – засмеялась госпожа Ван. – И как только опьянеете, пойдете спать. Неужели и тогда над вами будут смеяться?

– Хорошо, повинуюсь, – кивнула тетушка Сюэ. – Пусть почтенная госпожа выпьет вино и объявит приказ.

– Разумеется, объявлю! – сказала матушка Цзя и осушила свой кубок.

Фын-цзе поспешно вскочила с места, подбежала к матушке Цзя и сказала ей:

– Если уж играть в застольный приказ, пусть распоряжается Юань-ян.

И все поняли, что приказ, который собирается объявить матушка Цзя, придумала Юань-ян.

– Верно, правильно! – послышались восклицания.

Фын-цзе сделала Юань-ян знак встать и подойти.

– Раз мы играем в застольный приказ, незачем стоять, – заметила госпожа Ван и, повернувшись, приказала девочке-служанке: – Принеси стул и поставь его на циновку, где сидит вторая госпожа.

Юань-ян сначала отказывалась, но потом все же села, выпила вино и улыбнулась:

– Застольный приказ все равно что военный, ему обязаны подчиняться все. Кто не выполнит мой приказ, будет оштрафован.

– Ну это само собой разумеется, – согласилась госпожа Ван. – Только поскорее говори!

Не успела она кончить, как бабушка Лю вскочила с циновки и замахала руками:

– Не смейтесь надо мной! Я уйду!

– Это уж никуда не годится! – засмеялись все.

Юань-ян сделала знак усадить бабушку Лю на место, и девочки-служанки, подхватив старуху под руки, потащили ее на циновку.

– Пощадите! – взмолилась бабушка Лю.

– Если еще скажешь слово, оштрафую на целый чайник вина! – пригрозила Юань-ян.

Бабушка Лю замолчала.

– Сейчас я возьму домино, буду открывать кости и объявлять очки, – продолжала Юань-ян, – начну со старой госпожи и окончу бабушкой Лю. Я возьму три кости и буду открывать их по порядку: первую, вторую и наконец третью. Потом скажу общее название количества очков. На каждую кость нужно в рифму ответить стихотворением, песней, пословицей либо поговоркой. Кто ошибется, тому штрафной кубок.

– Замечательно! – раздались одобрительные возгласы. – Объявляй скорей!

– Итак, открываю первую кость! – объявила Юань-ян. – На левой кости две шестерки, «небо».

– Над головою синий купол неба, – ответила матушка Цзя.

– Хорошо! – закричали все.

– Кость в середине я открываю, вижу «пять—шесть» на ней, – объявила Юань-ян.

– Сливы цветы у шести мостов, их запах проник до костей, – ответила матушка Цзя.

– Теперь одна осталась кость! – выкрикнула Юань-ян. – На ней «один и шесть»!

– Один лишь солнца красный диск на небе в тучах есть! – ответила матушка Цзя.

– Это все растрепу-беса вместе составляет! – воскликнула Юань-ян.

– Этот бес Чжун Куя ноги крепко обнимает, – отпарировала матушка Цзя.

Все захлопали в ладоши, бурно выражая свое восхищение. Матушка Цзя снова осушила кубок.

– Налево кость открыла я и вижу «дупель пять», – продолжала Юань-ян.

– Цветы на сливе стали все под ветром танцевать, – тотчас же ответила тетушка Сюэ.

– Направо кость открыла я – вновь «дупель пять» в руках, – произнесла Юань-ян.

– Десятый месяц, сливы цвет и аромат в горах, – опять ответила ей тетушка Сюэ.

– На средней кости семь очков: здесь пять напротив двух, – сказала Юань-ян.

– Ткачиху встретит в день седьмой седьмой луны пастух, – ответила тетушка Сюэ.

– Вместе все: Эр-лан гуляет по Пяти вершинам, – продолжала Юань-ян.

– Радостей святых и духов в мире не найти нам, – мгновенно нашлась тетушка Сюэ.

Все в знак одобрения осушили свои кубки.

– Продолжаю! – возвестила Юань-ян. – Слева вижу «длинный аз» – две звезды сияют.

– Небеса и землю, месяц с солнцем освещают, – ответила Сян-юнь, до которой дошла очередь.

– Справа тоже «длинный аз» – две звезды сияют, – опять объявила Юань-ян.

– Лепестки цветов на землю тихо опадают, – ответила Сян-юнь.

– В середине открыла я новую кость, «аз – четыре» я вижу на ней, – сказала Юань-ян.

– Возле солнца, у самых собравшихся туч, абрикос разгорелся красней, – ответила Сян-юнь.

– Вместе вышло: девять раз вишни созревали! – вновь воскликнула Юань-ян.

– В императорском саду птицы их склевали, – ответила Сян-юнь.

С этими словами Сян-юнь выпила вино.

– Дальше, – объявила Юань-ян. – Слева кость открыла я – «дупель тройка» вышел.

– Слышишь, ласточки попарно говорят под крышей, – тотчас послышался ответ Бао-чай.

– И справа опять я «длинную тройку» нашла, – продолжала Юань-ян.

– Кувшинок зеленая длинная нить под ветром в воде поплыла, – отпарировала Сян-юнь.

– Найдя в середине очки «три и шесть», я девять очков получаю.

– Обрушилась вниз половина трех гор у неба лазурного края.

– В конце получается: челн одинокий прихвачен железом замка, – сказала Юань-ян.

– Повсюду, повсюду лишь волны и ветер, повсюду, повсюду тоска, – ответила ей Бао-чай и выпила вино.

– Я вижу, что слева лежат «небеса» предо мной, – тотчас продолжила Юань-ян.

– И день так прекрасен, и виды чудесны, но я неспокойна душой, – ответила Дай-юй, дождавшаяся своей очереди.

Бао-чай повернула голову и с удивлением взглянула на Дай-юй, но та, занятая мыслью, как бы ее не оштрафовали, не заметила этого взгляда.

– «Парчовая ширма» на средней кости, расшита цветами она, – произнесла снова Юань-ян.

– И нет уж Хун-нян – обо мне рассказать за шитым узором окна, – ответила Дай-юй.

– Осталась кость, где «два и шесть», а вместе восемь точек! – объявила Юань-ян.

– Кто видел дважды государя, быть верным трону хочет, – ответила Дай-юй.

– Все вместе: с корзиной в руках люблю в саду собирать цветы, – произнесла Юань-ян.

– На посохе старец-отшельник несет душистых гортензий цветы, – ответила на это Дай-юй и осушила кубок.

– Налево кость «четыре—пять» – на кости девять точек, – объявила Юань-ян.

– Цвет персика под проливным дождем, – ответила Ин-чунь.

– Штраф, штраф! – закричали все. – Это не рифмуется и не подходит по содержанию.

Ин-чунь засмеялась и отпила глоток вина. Дело в том, что Фын-цзе и Юань-ян не терпелось поскорее послушать бабушку Лю, поэтому они просили Ин-чунь нарочно сделать ошибку. Когда очередь дошла до госпожи Ван, Юань-ян пропустила ее и сказала, обращаясь к бабушке Лю, которая сидела следующей:

– Теперь твоя очередь!

– Мы в деревне тоже играем в такие игры, – сказала бабушка Лю, – хотя у нас не все так гладко получается. Но ничего, я попытаюсь!

– Вот и хорошо, – одобрили все. – Главное – говорите, остальное – ерунда.

– Большую четверку я справа беру – стоит один человек, – начала Юань-ян.

– Наверное, деревенский? – осведомилась бабушка Лю.

Все разразились хохотом.

– Ты подметила верно, об этом и идет речь, – подбодрила ее матушка Цзя.

– Не смейтесь, – сказала бабушка Лю, – мы люди невежественные и говорим только то, что сами знаем.

– Из середины «три—четыре», зеленый с красным цвет, – возвестила Юань-ян.

– Горит большой-большой огонь – и гусеницы нет, – ответила бабушка Лю.

– Так, конечно, случается, говори, что знаешь, – сказали ей.

– Справа вижу «аз—четыре» – посмотреть приятно, – продолжала Юань-яи.

– Вижу я большую редьку и чеснок, понятно, – отвечала бабушка Лю.

– Получилось вместе: ветка, где цветы краснеют! – воскликнула Юань-ян.

– Где цветы опали – завязь, тыква там созреет, – сказала бабушка Лю под общий хохот.

В этот момент снаружи послышался шум, закричали служанки. Если вы не знаете, что произошло, прочтите следующую главу.

Глава сорок первая, в которой повествуется о том, как Бао-юй пробовал чай в «кумирне Бирюзовой решетки» и как пьяная бабушка Лю спала во «дворе Наслаждения розами»

Итак, бабушка Лю описала руками круг, как бы желая изобразить тыкву, и произнесла:

– Где цветы опали – завязь, тыква там созреет.

Все расхохотались. А бабушка Лю пригубила вино и вошла в еще больший азарт.

– Сказать по правде, – начала она, – руки и ноги у меня и без того грубые и плохо слушаются, а сейчас я еще выпила, сделаю неловкое движение – и разобью фарфоровую чашку! Были бы здесь деревянные чашки, тогда роняй их сколько угодно.

Все снова рассмеялись, а Фын-цзе обратилась к гостье и с улыбкой спросила:

– Так вы действительно хотели бы пить из деревянного кубка? Сейчас велю принести. Но только уговор: деревянные кубки не чета фарфоровым, их у нас целый набор, так что вам придется пить из всех по порядку!

«Вот те на! – спохватившись, подумала бабушка Лю. – Я просто пошутила, а у них, оказывается, в самом деле есть деревянные кубки! Сколько раз мне приходилось бывать в гостях у наших деревенских шэньши, я видела у них и золотые, и серебряные кубки, но никогда не доводилось видеть деревянных! Ах да! Это, наверное, деревянные чашечки для детей! Надо мной просто шутят, хотят, чтобы я выпила лишних пару кубков! Ну и пусть, вино сладкое, как мед, если я и выпью немного больше, ничего не случится!»

– Ладно, несите – там видно будет, – согласилась она.

Фын-цзе обернулась к Фын-эр и приказала ей:

– Принеси десять кубков из корня бамбука, что стоят в передней на книжной полке.

Фын-эр собралась идти, но в этот момент Юань-ян с улыбкой сказала Фын-цзе:

– Те кубки слишком малы. Ты же только что говорила о деревянных. Подать бамбуковые не совсем удобно. Лучше вели принести десять кубков из корня самшита, и пусть бабушка Лю из каждого выпьет.

– Это еще лучше! – обрадовалась Фын-цзе.

Юань-ян распорядилась принести самшитовые кубки. При виде их бабушка Лю испугалась и вместе с тем обрадовалась. Испугали ее размеры кубков, самый большой из которых напоминал небольшой глубокий таз, а самый маленький был по крайней мере вдвое больше того, который она в этот момент держала в руке. Зато тонкая гравировка и чудесная резьба с изображением гор, рек, деревьев, людей и животных, которой были покрыты кубки, привели ее в полный восторг. Кроме того, на каждом кубке стояли надписи, выполненные скорописным шрифтом, и личные печати мастеров.

– Дайте мне самый маленький! – воскликнула она.

– Эти кубки слишком большие, и никто не осмеливается пить из них, – сказала Фын-цзе. – Но раз уж вы, бабушка, захотели и заставили нас искать их, вы должны выпить изо всех по порядку, иначе будет нехорошо.

– Не могу, не могу! – взмолилась перепуганная старушка. – Дорогая госпожа! Пощадите меня!

Матушка Цзя, тетушка Сюэ и госпожа Ван поспешили вступиться за гостью, уважая ее возраст.

– Уговор уговором, а шутки шутками, – сказали они. – Пить много ей нельзя, пусть выпьет первый кубок, и достаточно.

– Амитофо! – воскликнула Лю. – Я лучше выпью маленький кубок, а этот большой возьму с собой и дома буду приучаться пить из него.

Слова старушки снова вызвали взрыв смеха.

Между тем Юань-ян наполнила большой кубок и поднесла бабушке Лю, та приняла его обеими руками и стала пить.

– Не торопись, а то поперхнешься, – предостерегли ее матушка Цзя и тетушка Сюэ, а затем тетушка Сюэ обратилась к Фын-цзе и приказала ей подать закуску.

– Если вы пожелаете чего-нибудь съесть, бабушка Лю, – скажите, я вас угощу, – вновь обратилась Фын-цзе к гостье.

– Да разве я знаю названия ваших кушаний? – всплеснула руками старушка. – Давайте что угодно, все блюда хороши!

– Угости ее баклажанами с вяленым мясом, – предложила матушка Цзя, взглянув на Фын-цзе.

Фын-цзе взяла палочками кусочек баклажана и положила в рот бабушке Лю.

– Вы каждый день едите баклажаны, – сказала она. – Попробуйте теперь, вкусно ли их готовят у нас.

– Не обманывайте меня! – засмеялась старушка. – Если бы баклажаны были так вкусны, мы не стали бы сеять хлеб, а сажали бы только баклажаны!

– Это в самом деле баклажаны! – подтвердили остальные. – Вас никто не обманывает.

– Неужели? – удивилась бабушка. – А я и не поняла. Угостите меня еще, госпожа. На этот раз я попытаюсь разобрать вкус.

Фын-цзе взяла еще кусочек и снова отправила ей в рот. Лю долго жевала его, причмокивала и наконец улыбнулась:

– В самом деле, привкус баклажана есть, но на настоящий баклажан не похоже. Расскажите мне, как это готовят, – может быть, и я как-нибудь попробую приготовить.

– О, это совсем нетрудно! – со смехом воскликнула Фын-цзе. – Берется свежий, только что сорванный баклажан, с него снимается кожура и оставляется только мякоть, которая крошится соломкой и поджаривается на курином сале; потом берут сушеное куриное мясо, добавляют к нему грибы мо-гу, шампиньоны, молодые ростки бамбука, соевый творог с разными пряностями и сухие фрукты; все это мелко крошится и варится в курином бульоне. После этого все складывается в фарфоровый кувшин, заливается кунжутным и соевым маслом и плотно закрывается. Когда нужно, берут оттуда по частям и едят с поджаренной курицей и тыквенными семечками.

– Бог ты мой! – воскликнула бабушка Лю, качая головой и даже высунув язык. – Сколько же сюда требуется кур! Теперь я не удивляюсь, что так вкусно!

Она неторопливо допила вино и стала осторожно играть с кубком.

– Вы не развеселились как следует – выпейте еще кубок, – предложила Фын-цзе.

– Нет, нет! Этак я совсем опьянею! – запротестовала гостья. – Я верчу кубок в руках просто потому, что он очень красив!

– Вино вы выпили, – заметила Юань-ян, – а знаете ли вы, из какого дерева вырезан этот кубок?

Гостья улыбнулась:

– Неудивительно, что вам это неизвестно, барышня! Да и откуда вам знать? Ведь вы все время проводите в роскошном дворце и расписных покоях! Это мы живем среди деревьев: выбьемся из сил на работе – спим под ними, устанем – садимся, прислонившись спиной к стволу, чтобы отдохнуть; а в голодные годы даже древесную кору едим; каждый день мы видим деревья, каждый день слышим их шум, каждый день говорим о них. Вот почему я знаю, что настоящее и что поддельное! Позвольте, я внимательно посмотрю кубок! – Она долго разглядывала кубок, затем заявила: – Такие люди, как вы, никогда не держат у себя малоценных вещей, особенно из дерева, которое повсюду можно достать. Я по весу чувствую, что это не тополь, а желтая сосна!

Тут вся комната, казалось, задрожала от смеха. Но в этот момент на пороге появилась служанка и обратилась к матушке Цзя со словами:

– Девочки-актрисы уже в «павильоне Благоухающего лотоса». Они спрашивают, начинать сейчас или немного подождать?

– А я-то совсем забыла о них! – воскликнула матушка Цзя. – Передай им, пусть сейчас же начинают!

– Слушаюсь! – ответила женщина и удалилась.

Вскоре издали донеслись звуки флейты, потом к ним присоединилась свирель. Дул слабый ветерок, воздух был чист и прозрачен, и звуки музыки, доносившиеся из-за рощи через пруд, доставляли наслаждение и вливали в душу блаженство. Бао-юй первый не вытерпел – он поднялся, налил себе из чайника кубок вина и осушил его одним глотком. Потом он снова наполнил кубок, но в этот момент заметил, что госпожа Ван тоже желает выпить. Тогда он приказал служанкам принести теплого вина, а свой кубок поднес к губам матери, которая прямо из его рук отпила два глотка.

Вскоре служанки принесли подогретое вино, и Бао-юй вернулся на свое место. Госпожа Ван, встав, приняла чайник из рук служанок. Вслед за ней встали тетушка Сюэ и все остальные.

– Пусть ваша тетушка сядет, а то неудобно, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Ли Вань и Фын-цзе и приказывая им поскорее взять у госпожи Ван чайник с вином.

Госпожа Ван отдала чайник Фын-цзе, а сама уселась на прежнее место.

– Пусть все выпьют еще по два кубка, – распорядилась матушка Цзя. – Сегодня мы веселимся по-настоящему!

С этими словами она поднесла свой кубок тетушке Сюэ, а затем, обращаясь к Сян-юнь и Бао-чай, сказала:

– Вы тоже выпейте по кубку! Ваша сестрица Линь Дай-юй обычно не пьет вина, но на сей раз не нужно ее щадить.

Матушка Цзя осушила свой кубок, а вслед за нею выпили Сян-юнь, Бао-чай и Дай-юй.

Бабушка Лю, услышав музыку и находясь под влиянием выпитого вина, стала размахивать руками и притоптывать ногами. Бао-юй встал с циновки и, приблизившись к Дай-юй, шепнул ей:

– Погляди-ка на бабушку Лю!..

– Когда-то от священной музыки[134] все звери пускались в пляс, а сейчас пляшет одна корова! – усмехнулась в ответ Дай-юй.

Девушки, слышавшие ее слова, рассмеялись.

Вскоре музыка смолкла, и тетушка Сюэ с улыбкой сказала:

– Вина выпито достаточно. Сейчас можно погулять, а потом снова соберемся.

Матушка Цзя согласилась, ибо ей тоже хотелось пройтись. Все встали из-за стола и следом за матушкой Цзя отправились гулять.

Желая развлечься, матушка Цзя взяла под руку бабушку Лю и долго бродила с нею у подножия горок, объясняя, как называются встречающиеся по пути деревья, цветы, камни. Бабушка Лю старалась все запомнить.

– Я и не представляла себе, что в городе живут не только почтенные и благородные люди, но и птицы, – говорила она. – Мне в голову не приходило, что птица в клетке, которую я заметила, когда входила к вам, даже говорить умеет!

– Какие птицы умеют говорить?! – спросили ее, не понимая, что она имеет в виду.

– Да попугай с зелеными перьями и красным клювом, что сидит в золотой клетке, – объяснила бабушка Лю. – Это на террасе – я хорошо помню. Или тот старый черный дрозд – он ведь тоже разговаривает!

И опять раздался взрыв хохота.

Вскоре подошли служанки и пригласили всех к столу кушать сладкое.

– Я выпила, закусила – и не голодна, – ответила им матушка Цзя. – А впрочем, несите все сюда – кто захочет кушать, пусть ест.

Тогда служанки принесли два столика и два короба с яствами. В каждом коробе стояло по два блюда. В одном коробе были кушанья, приготовленные на пару: сахарное пирожное с молотыми зернами лотоса и цветами корицы и хворост из мякоти тыквы на гусином сале. В другом коробе тоже было два вида кушаний, но жаренных и сваренных в масле. Одним из них были пельмени величиною с вершок.

– С какой начинкой? – осведомилась матушка Цзя.

– Из крабов, – ответили ей.

– Кто же в такое время станет есть жирное? – нахмурила брови матушка Цзя.

На другом блюде лежали завернутые в тесто и поджаренные на сливочном масле фрукты. Это кушанье ей тоже не понравилось, и она предложила его попробовать тетушке Сюэ. Тетушка Сюэ взяла кусочек. Матушка Цзя выбрала себе кусочек хвороста, откусила и отдала обратно служанкам. А бабушка Лю, приметив, что в тесте запечены самые отборные фрукты, а само тесто вылеплено в самых причудливых формах, выбрала себе кусочек, похожий на цветок пиона, и с улыбкой произнесла:

– У нас в деревне самые искусные девушки такого и из бумаги не вырежут! Даже кушать жалко! Если можно, я возьму этот кренделек в деревню, чтобы нашим показать!

Все рассмеялись.

– Когда пойдешь домой, я дам тебе целый короб, – успокоила ее матушка Цзя, – а сейчас ешь, пока горячие!

Затем каждый выбрал себе то, что ему больше всего нравилось. Таких кушаний бабушке Лю никогда не приходилось пробовать, да и приготовлены они были очень вкусно и на блюде разложены весьма изящно, так что она с удовольствием стала пробовать, и пока распробовала, половина блюда опустела. Оставшуюся еду Фын-цзе приказала сложить на одно блюдо и отнести Вэнь-гуань и другим девочкам-актрисам.

Неожиданно появилась кормилица с Да-цзе на руках. Все стали забавляться с девочкой. В руках Да-цзе был большой помелон, с которым она играла, но потом она увидела у Бань-эра цитрус «рука Будды» и потянулась к нему. Служанки пытались отвлечь ее, но Да-цзе не обращала на них внимания и заплакала. Тогда у нее отняли помелон и отдали его Бань-эру, а у него попросили взамен цитрус. Бань-эр, давно игравший с цитрусом, увидев помелон, такой спелый и ароматный, рассудил, что он лучше цитруса, – им можно играть и даже подбивать его ногой вместо мяча. Поэтому он без колебаний отдал цитрус.

Между тем матушка Цзя успела выпить чаю и вместе с бабушкой Лю направилась к «кумирне Бирюзовой решетки». У ворот их встретила сама Мяо-юй. Все вошли во двор, заросший пышными цветами и деревьями.

– Да, – кивнула головой матушка Цзя, – этим проповедникам вообще делать нечего, поэтому они и поддерживают у себя порядок! Недаром здесь красивее, чем в других местах!

С этими словами она направилась к восточному жертвенному залу. Мяо-юй пригласила ее войти, но матушка Цзя отказалась.

– Мы только что ели скоромное, – проговорила она, – поэтому грешно было бы входить в храм, где обитает Будда. Лучше посидим немного здесь и выпьем чаю.

Бао-юй все время наблюдал за Мяо-юй. Он увидел, что монахиня собственноручно поднесла матушке Цзя черный лакированный поднос в форме цветка бегонии, на котором золотом был нарисован дракон, дарующий долголетие, в окружении облаков, а на подносе стояла закрытая белой крышечкой чайная чашечка из фарфора Чэнхуа, разрисованная цветами.

– Я не пью чай из Люаня[135], – предупредила матушка Цзя.

– Я знаю, – ответила Мяо-юй. – Этот чай называется «Брови почтенного старца».

– А где брали для него воду? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Вода дождевая. Я храню ее с прошлого года, – ответила Мяо-юй.

Матушка Цзя отпила немного, затем передала чашечку бабушке Лю со словами:

– Ну-ка, пробуй этот чай!

Бабушка Лю единым духом выпила оставшийся чай и с улыбкой сказала:

– Чай хороший, только немного слабоват – надо бы заварить покрепче!

Матушка Цзя и все остальные засмеялись. После этого все стали пить чай из точно таких же чашечек с белыми крышечками.

Между тем Мяо-юй незаметно дернула за рукав Бао-чай и Дай-юй, и те вышли следом за нею. Бао-юй украдкой последовал за ними. Бао-чай и Дай-юй прошли в комнату Мяо-юй во флигеле. Бао-чай присела на тахту, а Дай-юй разместилась на круглой тростниковой подушечке, на которой обыкновенно сидела сама Мяо-юй. Мяо-юй подогрела чай и поднесла им по чашке.

– Так вы решили выпить своего чаю! – воскликнул Бао-юй, появляясь на пороге.

– А ты уже почуял, что здесь можно выпить? – засмеялись девушки. – Пожалуй, для тебя ничего не найдется.

Мяо-юй хотела взять еще одну чашку, но в этот момент вошла монахиня – в руках ее были чашки, из которых пили оставшиеся во дворе. Мяо-юй остановила ее и сделала знак не вносить эти чашки в комнату. Бао-юй понял, что из этой чашки пила бабушка Лю и Мяо-юй считает ее оскверненной. Затем Мяо-юй принесла две другие чашки. На одной из них, с ушком сбоку, можно было прочесть иероглифы, написанные уставным почерком, которые гласили: «Бокал тыква-горлянка», а за ними следовала строка «Драгоценность Ван Кая» и дальше надпись мелкими иероглифами: «В четвертом месяце пятого года Юань-фын[136] сию чашку обнаружил в императорской библиотеке Су Ши из Мэйшаня».

Налив в чашку чай, Мяо-юй подала ее Бао-чай.

На другой чашке, по форме напоминавшей буддийскую патру, но только немного поменьше, тоже было написано несколько иероглифов стилем «чжуань»[137], которые значили «Чаша взаимопонимания». Мяо-юй налила чаю в эту чашку и подала ее Дай-юй. Затем она взяла ковшик из зеленой яшмы, из которого обычно пила сама, наполнила его и поднесла Бао-юю.

– Говорят, что «мирские законы равны для всех», – с улыбкой сказал ей Бао-юй. – Почему тогда они пьют из старинных чашек, а вы мне даете простую грубую посудину?

– Ты называешь это грубой посудиной? – удивилась Мяо-юй. – Я нисколько не преувеличу, если скажу, что в вашем доме едва ли найдется такая «грубая посудина»!

– Пословица гласит: «Вступая в чужую страну – соблюдай ее обычаи», – снова улыбнулся Бао-юй. – Раз уж я попал сюда, придется считать золото, жемчуга, яшму и драгоценности за простую посуду!

– Вот и хорошо! – обрадовалась Мяо-юй.

Она сняла с полки чашу с изображением дракона, свернувшегося девятью кольцами, десятью изгибами и ста двадцатью коленцами, и с улыбкой проговорила:

– У меня остается только одна эта чашка. Ты сможешь выпить, если я налью?

– Конечно! – радостно вскричал Бао-юй.

– Хотя ты и сможешь выпить, я не дам тебе портить такой прекрасный чай! – возразила Мяо-юй. – Разве ты не слышал пословицу: «Прилично выпить лишь небольшую чашку, от второй чашки выглядишь дураком, утоляющим жажду, от третьей – уподобляешься ослу, которого поят без меры»? В кого же ты превратишься, если сразу выпьешь такое море?

При этих словах Бао-чай и Дай-юй рассмеялись. Мяо-юй налила Бао-юю в чашку примерно столько, сколько вмещала обычная чайная чашка. Бао-юй отпил глоток и, почувствовав тонкость и не сравнимую ни с чем чистоту чая, стал вслух выражать свое восхищение.

– Ты обязан только им двоим, что пьешь этот чай, – предупредила его Мяо-юй. – Если бы ты пришел один, я бы тебя таким чаем не угощала.

– Знаю, – улыбнулся Бао-юй. – Значит, и благодарить вас за любезность мне тоже незачем – лучше поблагодарить их.

– Само собой разумеется, – кивнула головой Мяо-юй.

– Этот чай тоже заварен на прошлогодней дождевой воде? – спросила Дай-юй.

– Неужели ты, знатная и воспитанная девушка, настолько невежественна, что не можешь разобрать, на какой воде заварен чай?! – с укоризной покачала головой Мяо-юй. – Ведь это вода из снега, который я собрала с цветов сливы пять лет назад в кумирне Паньсянь, когда жила в Сюаньму. Я набрала тогда один кувшин, но до сих пор никак не могла решиться расходовать эту воду. Все время я держала кувшин закопанным в землю и открыла его лишь этим летом. Тогда я первый раз заварила чай на этой воде, а сейчас – второй. И как ты не сумела определить, что это за вода? Разве дождевая вода, простояв год, может сохраниться такой чистой и свежей? Неужели ее можно было бы сейчас пить?

Бао-чай знала, что у Мяо-юй странный характер, она нелюдима и не особенно любит, когда у нее засиживаются гости. Поэтому девушка, покончив с чаем, сделала знак Дай-юй, что пора уходить. Обе встали и вышли.

Бао-юй между тем обратился к Мяо-юй со словами:

– Я понимаю, что вы считаете ту фарфоровую чашку оскверненной, но неужели вам не жалко, если такая драгоценная вещь будет стоять без пользы? По-моему, лучше отдать ее той бедной женщине, которая только что пила из нее чай. Пусть она продаст ее – глядишь, и хватит прожить несколько дней. Вы не против?

– Что ж, ладно, – немного подумав, кивнула головой Мяо-юй. – К счастью, из этой чашки я сама никогда не пила, а если бы пила, то предпочла бы ее разбить, чем отдавать кому-то. Я не возражаю, можешь подарить чашку старухе. Только скорее забери ее!

– Конечно, разумеется! – обрадовался Бао-юй. – Я сам отдам чашку старухе! Разве вы не осквернитесь, если будете разговаривать с ней?

Мяо-юй приказала монашкам отдать чашку Бао-юю. Принимая ее, Бао-юй с улыбкой произнес:

– Подождите немного, когда мы уйдем, я прикажу слугам, чтобы они принесли из реки несколько ведер воды и вымыли здесь пол.

– Неплохо, – усмехнулась Мяо-юй. – Только предупреди их, когда они принесут воду, пусть поставят ее за воротами, а не входят в кумирню.

– Ну, это само собой разумеется, – пообещал Бао-юй, выходя из кумирни и пряча чашку в рукаве.

Он отдал чашку одной из девочек-служанок матушки Цзя и при этом наказал:

– Завтра, когда бабушка Лю будет уходить, отдашь ей эту чашку.

Пока он разговаривал со служанкой, подошла матушка Цзя, которая уже устала и собиралась возвращаться домой. Мяо-юй не удерживала ее, проводила до ворот и вернулась обратно.

Матушка Цзя, почувствовав усталость, приказала госпоже Ван, Ин-чунь и ее сестрам, а также тетушке Сюэ снова пить вино, а сама решила отправиться отдыхать в «деревушку Благоухающего риса». Фын-цзе тотчас приказала подать небольшое бамбуковое кресло, в которое уселась матушка Цзя. Две женщины-служанки подняли его и направились в «деревушку Благоухающего риса», где жила Ли Вань. Фын-цзе, Ли Вань и целая толпа служанок двинулись следом. Но о том, как отдыхала матушка Цзя, мы рассказывать не будем.

В это время тетушка Сюэ распрощалась и ушла домой. Госпожа Ван отпустила Вэнь-гуань и других девочек-актрис, отослала служанкам остатки яств, а сама прилегла на тахту, на которой только что сидела матушка Цзя, велела девочке-служанке опустить занавески на окнах и растереть ей ноги.

– Если старая госпожа что-нибудь прикажет, немедленно сообщи мне, – предупредила она, опустилась на подушку и вскоре уснула.

Бао-юй и Сян-юнь следили, как служанки расставили подносы с кушаньями и уселись возле них: кто на камне, кто на траве, кто опершись спиной о дерево, кто возле ручья. Все они оживленно беседовали между собой. Вскоре пришла Юань-ян и объявила, что пойдет гулять с бабушкой Лю. Все отправились за ними, намереваясь развлечься и посмеяться.

Пройдя немного, очутились у входа «Павильона свидания с родными».

– Ай-я-я! – воскликнула старушка. – Какой здесь большой храм!

Она упала на колени и начала отбивать поклоны. Все покатились со смеху.

– Чему вы смеетесь? – с недоумением спросила Лю. – Ведь я знаю все иероглифы, которые написаны на доске перед входом! У нас в деревне храмов много, и на каждом есть такие же доски с надписями. Эти иероглифы означают название храма.

– Вы знаете, что это за храм? – снова рассмеявшись, спросили ее.

– Разве это не «Драгоценные палаты Яшмового владыки»? – проговорила бабушка Лю, указывая пальцем на надпись.

Все захлопали в ладоши от восторга и стали посмеиваться над старухой. Но когда хотели идти дальше, бабушка Лю вдруг почувствовала, что у нее забурчало в животе. Она торопливо дернула за руку служанку, попросила кусок бумаги и стала поспешно поднимать юбку.

– Здесь нельзя! – со смехом закричали ей и тут же приказали одной из служанок отвести старушку в северо-восточный угол сада. Женщина отвела ее, а сама улизнула спать.

Надо сказать, что бабушка Лю была непривычна к вину, а сегодня выпила лишнего да поела чересчур много жирного, и у нее пробудилась жажда. Тогда она выпила несколько чашек чаю, и, разумеется, это вызвало понос. Ей пришлось долго сидеть на корточках в отхожем месте, где ее продувало ветром, и когда она наконец поднялась, перед глазами ее поплыли круги, голова закружилась, и она никак не могла найти дорогу. Она огляделась по сторонам – всюду высились деревья, скалы, искусственные горки, башни, террасы, домики, во всех направлениях разбегались дорожки и тропинки, и старушка не имела ни малейшего представления, которая из них куда ведет. Выбрав наугад небольшую вымощенную камнем дорожку, она несмело двинулась по ней. Дорожка привела ее к дому, но здесь бабушка Лю снова встала в тупик – она не могла найти дверь. Лишь после долгих поисков она случайно увидела длинную бамбуковую ограду.

«Здесь тоже, как у нас, есть решетки, по которым вьется горох…» – подумала она про себя.

С этой мыслью она побрела вдоль плетеной изгороди и внезапно очутилась перед арочными воротами. Миновав их, старушка вышла к пруду, берега которого были одеты каменными плитами шириною в семь-восемь чи. Над чистой голубовато-зеленой водой пруда взметнулся небольшой белокаменный мостик. Бабушка Лю перешла его и продолжала путь по вымощенной камнем аллее. Сделав два поворота, она увидела перед собой ворота, вошла в них, и ей показалось, что навстречу ей направляется улыбающаяся девочка.

Бабушка Лю тотчас бросилась к ней и, радостно улыбаясь, сказала:

– Барышни меня потеряли, и я заблудилась. Не знаю, как я сюда попала…

Девочка не отвечала. Бабушка Лю подскочила к ней и хотела дернуть ее за рукав, но тут неожиданно что-то загремело – она налетела лбом на стену и больно расшибла себе голову. Придя в себя, старуха внимательно пригляделась – перед ней была картина.

«Что такое? – в недоумении подумала бабушка Лю. – Неужели картина может быть такой выпуклой?..»

Она снова внимательно присмотрелась и даже ощупала изображение рукой, но картина оказалась совершенно гладкой. Дважды вздохнув, она кивнула головой, повернулась в обратную сторону и только тут заметила дверь, закрытую мягкой шелковой занавеской салатного цвета с узорами. Откинув занавеску, она вошла внутрь и огляделась. Стены комнаты были покрыты тонкой резьбой, на них висели музыкальные инструменты, оружие, а рядом стояли вазы, курильницы, обтянутые шелком фонари – и все это сияло золотом и жемчугами. Даже бирюзово-зеленые изразцы, которыми был выстлан пол, были разрисованы цветами. От обилия красок и оттенков рябило в глазах.

Бабушка Лю стала искать дверь, чтобы выйти. Но где же дверь? Слева высилась полка с книгами, справа стояла ширма. Лишь после долгих поисков старушка обнаружила за ширмой дверь и направилась к ней, но тут же заметила, что навстречу ей идет какая-то старуха. Бабушка Лю поразилась, ей показалось, что это ее мать.

– И ты здесь? – спросила она. – Наверное, забеспокоилась, что меня нет дома, и пришла! Кто тебя привел?

Увидев затем в голове старухи цветы, она покачала головой и с улыбкой добавила:

– Ох, никогда ты не бывала на людях! Как только увидела, что цветы здесь красивы, понатыкала себе полную голову!

Старуха в ответ тоже улыбнулась, но ничего не ответила. Желая ее пристыдить, бабушка Лю протянула руку и пальцем ткнула ей прямо в лицо. Но та тоже подняла руку, как бы желая защититься. Две раздраженные старухи стояли друг против друга. Бабушка Лю наконец ухитрилась потрогать лицо стоявшей перед ней старухи – оно оказалось холодным как лед. Бабушка Лю в испуге отскочила, и вдруг в голове ее мелькнула мысль:

«Мне часто приходилось слышать, что в домах богачей есть какие-то зеркала, перед которыми они обычно одеваются. Может быть, это я сама в зеркале?»

Она вновь протянула руку и ощупала изображение, потом внимательно пригляделась… Да! Разве могло это быть что-нибудь иное, как не зеркало, вделанное в стену!

– Но как же все-таки выйти отсюда? – невольно засмеявшись, произнесла бабушка Лю.

Она снова стала шарить руками по стенам, и вдруг раздался какой-то щелчок. Бабушка Лю выпучила глаза от страха. Но это оказалось всего лишь устройство, с помощью которого отодвигалось в сторону зеркало и открывалась дверь, и бабушка Лю, сама того не подозревая, нажала на него с достаточной силой, чтобы зеркало спряталось и открыло выход.

Испуг бабушки Лю мгновенно сменился радостью, она вошла в открывшийся перед нею проход и вдруг увидела кровать, скрытую атласным пологом. Она была сейчас пьяной и усталой и, ничего не сознавая, плюхнулась прямо поверх одеяла.

«Немного отдохну», – сказала она сама себе, но тело ее мгновенно расслабло, перестало повиноваться, глаза затуманились, она повернулась на бок и уснула.

Между тем Бань-эр, потеряв бабушку, заволновался и расплакался.

– Как бы она не провалилась в отхожее место! – смеялись все. – Надо пойти посмотреть!

Двум женщинам-служанкам было приказано отправиться на поиски. Через некоторое время те возвратились и доложили:

– Ее нигде нет.

Все забеспокоились, а Си-жэнь подумала:

«Она пьяна и несомненно сбилась с пути. Если она пошла по дорожке по направлению к нашему внутреннему двору, наткнулась на решетку роз, нашла в ней проход и попала в дом, то девочки-служанки об этом знают. А если она свернула в сторону и направилась к юго-западу, ей придется немало блуждать. Пойду-ка погляжу».

С этой мыслью она отправилась во «двор Наслаждения розами». Придя туда, она позвала служанок, но никто не явился на ее зов – все служанки воспользовались отсутствием хозяев и разбрелись кто куда.

Си-жэнь вошла в дом, обогнула ширму, и вдруг до слуха ее донесся раскатистый храп. Она бросилась во внутреннюю комнату, и в лицо ей пахнуло винным перегаром. Оглядевшись, она увидела бабушку Лю, которая, разметавшись, лежала на кровати Бао-юя.

Си-жэнь переполошилась. Она подбежала к старухе и бесцеремонно стала ее тормошить.

Бабушка Лю наконец очнулась, широко раскрыла глаза и, увидев перед собой Си-жэнь, торопливо поднялась.

– Барышня! – воскликнула она. – Я очень виновата!.. Но поглядите, я ничего не испачкала!..

С этими словами она обернулась и стала рукой стряхивать с кровати. Си-жэнь, опасавшаяся, что Бао-юй расстроится, если узнает о происшедшем, замахала на нее руками, приказывая молчать. Бросившись к треножной курильнице, девушка положила в нее три пучка благовонных палочек, зажгла их и снова закрыла курильницу крышкой. Она была очень рада, что бабушку Лю не стошнило на кровати, и поэтому уже спокойнее сказала:

– Не волнуйтесь, я все сделаю сама. Пойдемте!

Бабушка Лю кивнула и последовала за ней в комнату для служанок. Здесь Си-жэнь усадила ее и стала поучать:

– Скажете старой госпоже, что вы были пьяны, сели на камень у подножия горки и задремали.

– Так и скажу, – пообещала бабушка Лю.

Затем Си-жэнь дала ей две чашки чаю. Только после этого бабушка Лю почувствовала, что хмель проходит, и спросила:

– В чьей спальне я была? Какая красивая комната! Мне показалось, что я попала в рай!

– В чьей спальне? – улыбнулась Си-жэнь. – Это спальня второго господина Бао-юя!

Старушка словно онемела от страха. Тогда Си-жэнь встала и повела ее ко всей остальной компании.

– Я нашла ее на лужайке, – сообщила она, – и привела к вам.

Никто не стал расспрашивать подробности, и на этом все происшествие кончилось.

Вскоре матушка Цзя, которая отдыхала в «деревушке Благоухающего риса», проснулась, и был подан ужин. Но матушка Цзя чувствовала себя неважно и отказалась от еды. Усевшись в небольшой паланкин наподобие кресла, она вернулась домой, предварительно приказав Фын-цзе и всем остальным ужинать. Проводив ее, девушки вернулись в сад.

Если вам интересно узнать, какие события произошли после этого, загляните в следующую главу!

Глава сорок вторая, из которой читатель узнает о том, как «Царевна Душистых трав» благоуханными словами развеяла подозрения и как «Фея реки Сяосян» утонченными шутками дополнила недосказанное

После ухода матушки Цзя и госпожи Ван сестры возвратились в сад и сели ужинать.

Бабушка Лю, держа за руку внука, подошла к Фын-цзе и сказала:

– Завтра утром мне надо вернуться домой. Я прожила у вас всего три дня, но за это время успела повидать то, чего никогда не видывала, услыхать то, чего прежде не слыхивала, и поесть то, чего в жизни не едала. Я убедилась, что старая госпожа, молодые барышни и девушки, которые прислуживают в комнатах, сочувствуют бедным и жалеют старых! Как все обо мне заботились! Когда я буду уходить, подарите мне лишь немного благовоний, и я каждый день буду воскуривать их и молиться Будде, чтобы он всем вам послал долгую жизнь! Этим я хочу выразить вам свою признательность!

– Не очень-то радуйся, – с улыбкой прервала ее Фын-цзе. – Ведь это из-за тебя старую госпожу продуло ветром, и сейчас она лежит больная. Моя Да-цзе тоже простужена и вся горит.

– Старая госпожа уже в преклонном возрасте и быстро утомляется! – вздохнула бабушка Лю.

– Она никогда еще так не веселилась, как вчера, – заметила Фын-цзе. – Раньше она тоже приходила в сад, но, бывало, лишь немного погуляет, заглянет в одно-два места и уходит. А вчера ради тебя ей захотелось устроить большое гуляние – вот она и обошла больше половины сада, потом ты пропала, и пока я ходила тебя искать, госпожа Ван дала Да-цзе пирожное, та съела его прямо на ветру и заболела.

– Наверное, ваша дочка не очень часто бывает в саду, – проговорила старушка. – Это не то, что деревенские дети, которые, едва вырвутся из дому, все кладбища вокруг деревни обегают. Возможно, вашу девочку продуло ветром, но могло случиться и другое: ведь она очень чистенькая и красивая и могла привлечь какого-нибудь злого духа. По-моему, над нею надо почитать заклинательную книгу, чтобы изгнать наваждение.

Эти слова точно пробудили Фын-цзе. Она тут же приказала Пин-эр достать «Записки в яшмовой шкатулке»[138] и велела Цай-мин читать.

Цай-мин перелистала книгу, открыла нужную страницу и прочла:

«К тому, кто заболевает в двадцать пятый день восьмого месяца, болезнь приходит с юго-востока и вызывается духом повесившейся девушки либо встречей с духом цветов. Если сжечь сорок бумажных монет в сорока шагах к юго-востоку от того места, где находишься, обретешь великое счастье».

– В самом деле, так и есть! – воскликнула Фын-цзе. – Разве у нас в саду нет духа цветов? Может быть, и старая госпожа с ним повстречалась?

Фын-цзе распорядилась принести две пачки бумажных денег, велела двум служанкам сжечь их и произнести заклинания, чтобы отогнать наваждение от матушки Цзя и Да-цзе.

Вскоре Да-цзе перестала метаться и спокойно уснула.

– У тебя и вправду большой жизненный опыт! – восхищенно заметила Фын-цзе, обращаясь к бабушке Лю. – Наша Да-цзе постоянно болеет, и мы не могли понять, в чем причина.

– Это бывает, – спокойно произнесла бабушка Лю. – В богатых и знатных семьях дети всегда изнеженные и, разумеется, не могут переносить лишений. Кроме того, девочка ваша мала, и вы ее слишком балуете. Я советовала бы вам, госпожа, поменьше нежить ее и баловать, и все будет хорошо.

– Да, это верно, – согласилась Фын-цзе. – Я вот вспомнила, у девочки до сих пор нет еще настоящего имени! Придумай ей имя на счастье, чтобы она прожила столько лет, сколько ты! Ведь вы, люди деревенские, несмотря на бедность, живете очень долго, и я думаю, если моей дочке имя даст бедный человек, это поможет отогнать от нее всех злых духов!

Бабушка Лю сначала задумалась, но потом улыбнулась и спросила:

– Позвольте узнать, в какой день родилась ваша девочка?

– В том-то и дело, что она родилась в несчастливый день, – ответила Фын-цзе. – День ее рождения совпадает с седьмым днем седьмого месяца.

– Вот и хорошо – зовите ее Цяо-цзе, то есть «удача», – тотчас сказала бабушка Лю. – Получится так, как в пословице: «Яд побеждают ядом, огонь побеждают огнем». Если вы дадите ей это имя, госпожа, ручаюсь, девочка проживет долго. Ведь каждый человек, становясь взрослым, обзаводится семьей и должен уметь всякое несчастье обращать в счастье, а все это зависит от удачи, то есть от «цяо», которое входит в ее имя.

Обрадованная Фын-цзе стала благодарить бабушку Лю:

– Я только молю, чтобы твое предсказание сбылось!

С этими словами она подозвала к себе Пин-эр и приказала ей:

– Завтра у нас дела, и я боюсь, что мы не сумеем урвать свободную минуту, поэтому приготовь сейчас вещи, которые мы собирались подарить бабушке Лю, а то ей завтра рано утром уходить.

– Не расходуйтесь на меня, госпожа, – заволновалась старушка, – я и так за эти дни доставила вам немало хлопот, и если вы еще станете делать мне подарки, у меня совсем будет неспокойно на душе!

– Пустяки, я подарю тебе самые простые вещи, – обещала Фын-цзе. – Но какими бы они ни были, возьми их с собой; принесешь домой, покажешь соседям – они полюбуются и как будто сами в городе побывают.

Пока Фын-цзе разговаривала с бабушкой Лю, к ним подошла Пин-эр и сказала:

– Бабушка, идите сюда, я покажу вам подарки.

Старушка торопливо последовала за Пин-эр в соседнюю комнату и увидела на кане кучу всевозможных вещей.

Пин-эр брала одну вещь за другой, показывала бабушке Лю и говорила:

– Вот кусок синего шелка, который вы вчера просили, а к нему наша госпожа дарит кусок белого шелка на подкладку. А вот из этих двух кусков можно сшить кофту или юбку – такой шелк для всего подойдет. В этом свертке два куска шелкового полотна, из него можно сшить платья к Новому году. Это миска с пирожками, с начинкой из разных фруктов. Эти пирожки испекли у нас, вы их уже пробовали, но есть и такие, которые вы не ели. Приедете домой, пригласите гостей, разложите пирожки по тарелкам и устройте угощенье. Я думаю, такие пирожки лучше, чем покупные. В эти два мешка, в которых вы приносили нам овощи, мы насыпали рис с императорских полей; такой рис есть далеко не у всех. А здесь фрукты, собранные в нашем саду, и фрукты сухие. А в этом свертке и в этом – по пятьдесят лян серебра, всего – сто. Это от госпожи Ван; она велела подарить вам деньги, чтобы вы могли открыть торговлю либо купить себе несколько му земли и заняться собственным делом, а не выпрашивать помощь у родных и друзей. И наконец, в этом пакете восемь лян серебра от нашей госпожи Фын-цзе.

После этого Пин-эр сделала небольшую паузу, улыбнулась и добавила:

– А вот эти два халата и две юбки, четыре платка и один клубок шерстяных ниток дарю вам я. Одежда уже не новая, но я ее не много раз одевала. Если вы откажетесь, я не посмею уговаривать вас.

Всякий раз, когда Пин-эр называла новую вещь, бабушка Лю благодарила Будду, но когда дело дошло до скромных подарков Пин-эр, она не выдержала и воскликнула:

– Да что вы, барышня! Ведь это такие прекрасные вещи, как я могу ими побрезговать? Разве я могла бы купить что-нибудь подобное, даже если бы у меня водились деньги! Но только одно меня смущает: взять их – нехорошо, отказаться – вы обидитесь!

– Пустяки, – засмеялась Пин-эр, – мы свои люди! Берите все, что вам дают, но и я кое-что у вас попрошу. Когда наступит конец года, принесите нам сушеных овощей, чечевицы, тыкв, баклажанов и других овощей, какие у вас найдутся. Это у нас все любят – и хозяева, и слуги. А об остальном не беспокойтесь!

Старушка на все поддакивала и благодарила за оказанные ей милости.

– А теперь идите спать и ни о чем не думайте, – посоветовала ей Пин-эр, – я все сама для вас соберу и оставлю здесь. Утром слуги наймут повозку, и никаких хлопот вам не будет, все довезут домой.

Бабушка Лю совершенно растрогалась, пошла поблагодарить Фын-цзе, а затем отправилась отдыхать в дом матушки Цзя, куда ее пригласили. Встав на следующий день рано утром, она хотела распрощаться и уйти, но матушка Цзя в это время чувствовала недомогание и велела послать за доктором.

– Доктор приехал, – вскоре доложила служанка.

Одна из мамок попросила матушку Цзя лечь на кровать и закрыться пологом.

– Я же стара, – возразила матушка Цзя. – Неужели я должна прятаться от доктора? Не опускайте полог, пусть он так осматривает.

Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Цзя Жун ввели доктора Вана. Но он чувствовал смущение, поэтому не посмел идти по главной лестнице, а прошел сторонкой и, следуя за Цзя Чжэнем, поднялся на террасу. Две служанки подняли дверную занавеску, и навстречу ему вышел Бао-юй.

Доктор Ван проследовал в комнату и увидел матушку Цзя, одетую в шубу из меха барашка; выпрямившись, она сидела на низенькой тахте. Возле нее стояли молоденькие девочки-служанки, еще не отпускавшие волосы, и держали в руках мухогонки и полоскательницы. По обе стороны расположилось несколько пожилых мамок с опахалами в руках. Остальные служанки в разноцветных платьях и головных уборах спрятались за пологом. Доктор Ван, не смея поднять глаз, торопливо приблизился к матушке Цзя и спросил, как она себя чувствует.

Матушка Цзя оглядела доктора с головы до ног и по его костюму чиновника шестого класса поняла, что перед ней придворный лекарь.

Она в свою очередь приветствовала доктора, а затем, обращаясь к Цзя Чжэню, спросила:

– Как зовут господина придворного?

– Его фамилия Ван, – поспешил ответить Цзя Чжэнь.

– Когда-то при дворе служил доктор Ван Цзюнь-сяо, который замечательно определял болезни по пульсу, – заметила матушка Цзя.

– Это мой дядя, – ответил доктор, слегка поклонившись и сдерживая улыбку.

– Вот как! – радостно воскликнула матушка Цзя. – Оказывается, мы с вами старые знакомые!

Она протянула доктору руку, опустив ее на подушечку, которую подложили ей служанки. Одна из женщин принесла табуретку и поставила ее немного наискось возле столика. Доктор Ван опустился на нее, закинул ногу на ногу, наклонил набок голову, долго щупал пульс, а потом вдруг поднялся и вышел.

– Доктор, наверное, утомился, – высказала предположение матушка Цзя. – Брат Цзя Чжэнь, угости его чаем, да хорошенько!

Цзя Чжэнь и Цзя Лянь бросились следом за доктором и повели его в кабинет.

– У почтенной госпожи никаких болезней нет, – сказал им там доктор Ван. – Она просто немного простудилась. Лекарство ей пить незачем, пусть поменьше потребляет жидкостей да находится в тепле, и все пройдет. Я выпишу рецепт, и если ей понравится лекарство, пусть принимает.

Доктор Ван составил рецепт, выпил чаю и собрался прощаться, но в это время вошла нянька с Да-цзе на руках.

– Господин Ван, – попросила она, – осмотрите нашу барышню.

Доктор подошел к няньке, положил свою руку на ручку Да-цзе, другой рукой пощупал ее лобик и велел девочке высунуть язык. Затем улыбнулся.

– Если я скажу, что нужно делать, девочка, наверное, будет ругать меня; но ей нужно лишь поголодать немного, а лекарства ни к чему, я пришлю пилюли, пусть она проглотит их перед сном с имбирным отваром, и все будет в порядке.

С этими словами доктор поклонился и вышел. Цзя Чжэнь взял рецепт, снова вошел к матушке Цзя и передал ей слова врача. Затем он положил рецепт на стол и вышел. О том, что произошло после того, мы рассказывать не будем.

Когда доктор Ван ушел, госпожа Ван, Ли Вань, Фын-цзе и Бао-чай вышли из-за полога. Госпожа Ван немного посидела возле матушки Цзя, а затем удалилась к себе.

Бабушке Лю здесь больше нечего было делать, и она стала прощаться с матушкой Цзя.

– Приходи в свободное время, – сказала ей матушка Цзя и, обращаясь к Юань-ян, приказала: – Проводи бабушку Лю, да как следует. Мне нездоровится, я не могу сама ее проводить.

Бабушка Лю поблагодарила матушку Цзя за прием и вышла вместе с Юань-ян. Они спустились в прихожую, и Юань-ян, указывая пальцем на сверток, проговорила:

– Здесь несколько платьев, которые дарит тебе старая госпожа. Эти платья можешь носить сама, а если не хочешь, отдай кому угодно. Они у нас лежат без пользы. Вот госпожа и велела подарить их тебе. Эти платья ни разу не надевали даже домашние! А в этой чашке фрукты, запеченные в тесте, которые ты хотела попробовать. В этом пакете лекарства, о которых ты говорила, – тычинки сливы, мазь от нарывов и пилюли, «сохраняющие жизнь». Каждое лекарство завернуто в рецепт, затем упаковано в сверток. В этих двух свертках безделушки.

С этими словами Юань-ян вынула из кошелька два слитка серебра, один прямой, как кисть для письма, другой кривой, как жезл жуи, показала их бабушке Лю и улыбнулась:

– Кошелек возьми себе, а серебро оставь мне!

Радость бабушки Лю не знала границ. Она уже несколько тысяч раз успела помянуть Будду и, услышав слова Юань-ян, с готовностью воскликнула:

– Оставьте, пожалуйста, себе, барышня!

То, что бабушка Лю приняла ее шутку всерьез, рассмешило Юань-ян, она положила серебро на место и снова улыбнулась:

– Я просто с тобой пошутила. У меня своего серебра достаточно. Возьми эти слитки себе, а в конце года можешь подарить их детям.

Пока они разговаривали, вошла девочка-служанка, которая принесла для бабушки Лю чашку из фарфора Чэнхуа.

– Это вам прислал второй господин Бао-юй, – сообщила она.

– Как все это понять? – воскликнула бабушка Лю. – И в каком только из своих воплощений я заслужила такое счастье?!

Она приняла чашку, а Юань-ян продолжала:

– Когда ты купалась, я дала тебе свое платье. Если ты не побрезгуешь, я подарю тебе еще несколько.

Бабушка Лю снова рассыпалась в благодарностях. Юань-ян действительно достала несколько платьев и присоединила их к вещам, предназначенным для бабушки Лю.

Старушка хотела еще раз пойти в сад попрощаться с Бао-юем и барышнями и поблагодарить их, а затем навестить госпожу Ван, но Юань-ян удержала ее:

– Не нужно! В это время они не принимают. Я передам им от тебя поклон. Когда будешь свободна, приходи к нам снова!

Затем она подозвала женщину-служанку и приказала ей:

– Пойди ко вторым воротам и позови двух мальчиков-слуг, пусть они помогут бабушке перенести вещи.

Женщина кивнула и вышла с бабушкой Лю. Они вместе отправились к Фын-цзе, собрали вещи и приказали мальчикам-слугам перенести их в повозку. Проводив бабушку Лю до повозки, служанка вернулась обратно.

Между тем Бао-чай и остальные сестры позавтракали и отправились к матушке Цзя справиться о здоровье. Возвращаясь обратно, Бао-чай у развилки дорог остановила Дай-юй и сказала:

– Пойдем со мной, я хочу у тебя кое-что спросить.

Дай-юй ничего не ответила, только улыбнулась и отправилась следом за нею во «двор Душистых трав». Войдя в дом, Бао-чай опустилась на стул и с улыбкой спросила:

– Почему ты не становишься передо мной на колени? Я тебя собираюсь судить!

– Посмотрите-ка! Бао-чай сошла с ума! – воскликнула Дай-юй, не поняв сразу, в чем дело. – За что меня судить?

– Ты такая воспитанная девочка! Такая скромница, которая никогда не выходит за ворота дома! – холодно усмехнулась Бао-чай. – А какие речи ты ведешь? Признавайся начистоту!

Дай-юй снова ничего не поняла и лишь недоумевающе улыбнулась. Однако в душу ее закралось подозрение.

– Что же я такого говорила? – спросила она. – Что ты на меня клевещешь! Говори, я слушаю!

– И ты еще притворяешься, будто ничего не понимаешь! – воскликнула Бао-чай. – А ну вспомни, что ты говорила вчера во время игры в застольный приказ? Я даже не представляю, откуда ты такого набралась.

Дай-юй на минуту задумалась и только теперь вспомнила, что вчера допустила оплошность, процитировав за столом две фразы – одну из «Пионовой беседки», другую – из «Западного флигеля». Она невольно покраснела, бросилась на грудь Бао-чай и, смущенно улыбаясь, стала просить:

– Милая сестра! Я сама не знаю, как это у меня сорвалось с языка. Спасибо, что ты сделала мне замечание, я больше никогда не буду такого говорить!

– Я тоже не знаю, откуда у тебя могли появиться подобные выражения, – с улыбкой промолвила Бао-чай, – но они показались мне очень красивыми, и я решила поговорить с тобой о них.

– Милая сестра! – снова попросила ее Дай-юй. – Только никому не рассказывай об этом, а я никогда больше не стану болтать что-либо подобное!

Смущение Дай-юй и та искренность, с которой она говорила, тронули Бао-чай, она прекратила дальнейшие расспросы и повела Дай-юй пить чай.

– За кого ты меня принимаешь? – говорила она. – Ведь я сама люблю шалости. Еще в возрасте семи-восьми лет я доставляла близким немало хлопот. Наша семья принадлежала к числу образованных, мой дедушка очень любил собирать книги. Людей когда-то у нас в доме было много, братья и сестры жили вместе, но никто не любил читать канонические книги. Одни из братьев питали пристрастие к уставным стихам, другие увлекались стансами, поэтому у нас полностью были собраны такие книги, как «Западный флигель», «Лютня», «Сто пьес Юаньских авторов». Братья читали их украдкой от сестер, а мы увлекались ими украдкой от братьев. Потом об этом узнали взрослые, одних из нас поругали, других поколотили, часть книг у нас отняли, а часть сожгли. Вот почему с тех пор у нас в семье предпочитают, чтобы девочки оставались неграмотными. Даже мужчинам, которые читают книги, но не понимают их смысла, лучше не читать совсем! А что же говорить о нас, девушках? Конечно, писать иероглифы и сочинять стихи – не наше занятие, а достояние только мужчин. Польза бывает лишь тогда, когда мужчины постигают смысл прочитанных книг и оказывают государству помощь в делах управления. Однако в последнее время о таких людях ничего не слышно – читают все, а толку никакого, люди становятся все хуже и хуже. И это не книги их портят, а наоборот – они сами оскверняют книги! Поэтому лучше пахать и сеять или заниматься торговлей – по крайней мере от этого меньше вреда. Что же касается нас с тобой, то мы прежде всего должны заниматься вышиванием или прядением, но, как назло, мы знаем несколько иероглифов. Ну а раз уже знаешь иероглифы, читай канонические книги и больше всего опасайся брать в руки книги легкого содержания – чтение их может испортить характер и безвозвратно погубить жизнь!

Бао-чай говорила долго, а Дай-юй сидела, опустив голову, молча прихлебывала чай, мысленно соглашаясь с каждым словом сестры и поддакивая ей.

Беседа сестер была прервана появлением служанки Су-юнь, которая сказала девушкам:

– Госпожа Ли Вань приглашает барышень, чтобы посоветоваться по важному делу. Вторая барышня Ин-чунь, третья барышня Тань-чунь, четвертая барышня Си-чунь, а также барышня Сян-юнь и второй господин Бао-юй уже ожидают вас.

– Какое там дело? – спросила Бао-чай.

– Придем и узнаем, – ответила ей Дай-юй.

Они отправились в «деревушку Благоухающего риса». Там все уже были в сборе. Едва девушки вошли, как Ли Вань первая сказала:

– Наше поэтическое общество только что возникло, а у нас уже выявляются нерадивые, которые отлынивают от своих обязанностей! Четвертая барышня Си-чунь просит отпуск на целый год!

– Понятно! – воскликнула Дай-юй со смехом. – Вчера старая госпожа приказала ей нарисовать наш сад, вот она и воспользовалась этим, чтобы избавиться от лишних хлопот, и просит отпуск!

– Старая госпожа тут ни при чем! – вмешалась Тань-чунь. – Это дело рук бабушки Лю.

– Да, конечно, это все она! – согласилась Дай-юй. – Я только не понимаю, с какой стороны эта старуха приходится нам бабушкой? Было бы правильнее называть ее не бабушкой, а саранчой!

Слова Дай-юй вызвали взрыв смеха.

– Простонародные выражения часто срываются с уст второй госпожи Фын-цзе, – вставила Бао-чай. – Но вторая госпожа не очень грамотна и употребляет эти выражения лишь для красного словца. А вот наша Чернобровая, злой язык которой вам хорошо известен, подхватив какое-нибудь простонародное выражение, выбрасывает из него все лишнее, придает ему красивую форму, и если уж приведет его для сравнения, то тут, как в «Чуньцю», – ничего не убавишь и ничего не прибавишь! Одним словом «саранча» предельно точно описано все, что произошло вчера! И как она быстро додумывается.

– Твои пояснения не менее метки, чем сами замечания Фын-цзе и Дай-юй! – со смехом сказали ей.

– Я пригласила вас для того, чтобы посоветоваться, на сколько дней мы можем дать Си-чунь отпуск, – продолжала между тем Ли Вань. – Я предложила отпустить ее на месяц, но она обиделась и говорит, что мало. Как ваше мнение?

– Говоря по справедливости, и год не слишком много, – заметила Дай-юй. – Ведь этот сад целый год разбивали, а чтобы его нарисовать, потребуется по крайней мере года два! Вы только подумайте: придется растирать тушь, обмакивать в нее кисть, резать бумагу, подбирать краски, да еще…

Но тут Дай-юй не выдержала и сама прыснула со смеху.

– Ну скажите, разве можно не торопясь нарисовать такую картину быстрее, чем за два года? – сквозь смех сказала она.

Все захлопали в ладоши и тоже рассмеялись.

– Замечательно! – воскликнула Бао-чай. – А выражение «не торопясь рисовать» совершенно неподражаемо! Ведь если бы Си-чунь не собиралась рисовать, откуда бы мы узнали такое меткое и точное выражение? Перед ним бледнеют все наши вчерашние шутки! Вы только подумайте, в словах Чернобровой на первый взгляд нет ничего особенного, но если вспомнить выражение, они оказываются очень интересными! Меня так разобрал смех, что я не могу двинуться с места!

– Сестра Бао-чай ее поощряет, а она и рада посмеяться надо мной! – обиженно произнесла Си-чунь.

– Я хотела тебя спросить, – дернув ее за рукав, проговорила Дай-юй, – ты собираешься рисовать только сад или думаешь и нас всех изобразить в нем?

– Я хотела нарисовать только сад, – ответила Си-чунь, – но старая госпожа вчера сказала, что может создаться впечатление, будто наш дом пустынный, поэтому она велела изобразить в саду и людей. А я не настолько искусна, чтобы рисовать людей, но отказаться не могла – вот и попала в затруднительное положение.

– Людей рисовать не так уж трудно, – возразила Дай-юй, – а вот изобразить травы и животных, пожалуй, ты не сможешь.

– Опять ты принялась за намеки, – оборвала ее Ли Вань. – Ну зачем на такой картине травы и животные? В крайнем случае можно нарисовать несколько птиц.

– Травы и животные не столь важны, – улыбнулась Дай-юй. – Меня интересует только, как она изобразит «саранчу»? Ведь без нее будет нарушена история, вызвавшая создание картины.

Все расхохотались. Корчась от смеха, Дай-юй схватилась руками за грудь, но тем не менее продолжала:

– Пусть скорее рисует, я уже даже послесловие к ее картине придумала. А что касается заголовка, то тут как нельзя лучше подойдет «Великое обжорство в обществе саранчи»!

Снова последовал взрыв смеха. Вдруг раздался грохот. Все оглянулись – оказалось, Сян-юнь опрокинулась вместе со стулом.

Надо сказать, что стул, на котором сидела Сян-юнь, был неустойчив, и когда она, покатываясь со смеху, неосторожно откинулась на его спинку, стул не выдержал и вместе с нею перекувырнулся. К счастью, он стоял неподалеку от стены и девушка не упала на пол. Все еще больше развеселились. Бао-юй подскочил к Сян-юнь и помог ей подняться. Смех постепенно прекратился.

Бао-юй бросил на Дай-юй многозначительный взгляд, та его поняла, удалилась во внутреннюю комнату и, сняв с зеркала покрывало[139], посмотрелась в него. Оказалось, у нее растрепались волосы на висках. Тогда она открыла туалетный ящик, в котором Ли Вань хранила туалетные принадлежности, вынула оттуда щеточку для волос и, стоя перед зеркалом, пригладила себе волосы; затем она снова вышла и сказала Ли Вань:

– Я-то думала, что ты позвала нас заниматься вышиванием или наставлять на путь истинный! А оказывается, ты созвала нас, чтобы посмеяться!

– Вы только послушайте, как она над нами насмехается! – воскликнула Ли Вань. – Сама же затеяла всю эту суматоху, вызвала смех, а теперь уверяет, будто я виновата! Ох, как бы я хотела, чтоб тебе попалась строгая свекровь да у мужа было бы несколько коварных сестер, – посмотрела бы я, как бы ты тогда лукавила!

Дай-юй сразу покраснела, дернула Бао-чай за рукав и сказала:

– Ну что ж, дадим ей год отпуска!

– Я хотела бы внести справедливое предложение, – заявила Бао-чай. – Вы знаете, что обитательница «павильона Благоухающего лотоса» умеет рисовать лишь небольшие картинки, да и то примитивные. Как же она сможет изобразить такой большой сад, если не откажется от всех своих посторонних увлечений? Ведь этот сад сам напоминает картину, поэтому, изображая его, надо, чтобы все горки, скалы, деревья, башни, павильоны и прочие строения были выдержаны в пропорциях и походили на подлинные. Перенести их на бумагу кое-как не годится. Поэтому надо строго следить за перспективой, думать о том, что следует выделить и что немного затенить. Если что-нибудь следует добавить – надо добавить, если требуется убавить – нужно убавить, что следует скрыть – надо скрыть, что показать – то показать. Значит, сначала необходимо сделать эскиз, на котором все предварительно соразмерить. Кроме того, все эти башни, террасы, дома и дворы надо строго отделить друг от друга. Если допустить хоть небольшую оплошность, все перила могут покоситься, колонны обвалятся, двери и окна расползутся, ступени разойдутся в стороны – может получиться, что столы полезут на стены, вазы повиснут на занавесках. Разве это не будет смешно? Необходимо также подумать, как расположить людей, чтобы в одном месте не получилось густо, в другом пусто. Нужно точно изобразить платья и кофты, руки и ноги – стоит допустить неосторожное движение кистью, как рука получится опухшей, а нога – кривой. Я уже не говорю о том, что лицо может оказаться искаженным или волосы выдерганными, – это мелочь. Мне кажется, что соблюсти такую точность труднее всего. Но все же год отпуска будет многовато, а месяц – мало, так что дадим полгода и приставим в помощь сестре Бао-юя. Но это не значит, что он может или должен научить ее рисовать – скорее, он все испортит, – а просто, если Си-чунь окажется в затруднении или не будет знать, где что расположить, пусть он обращается к художникам и к тем, кто хорошо рисует.

– Совершенно верно! – перебил ее обрадованный Бао-юй. – Чжан Цзы-лян великолепно рисует башни и террасы, Чэн Жи-син неподражаемо пишет портреты красавиц, так что я могу сейчас же пойти и расспросить их, как надо рисовать.

– Я же говорю, что ты вечно суетишься без толку, – прервала его Бао-чай, – стоит кому-нибудь сказать слово, как ты уже бежишь неизвестно о чем расспрашивать. Погоди, сначала все обсудим, а потом пойдешь. Решим лучше, на чем рисовать!

– У меня дома есть бумага, – вновь не вытерпел Бао-юй, – она совсем белоснежная, и тушь на ней не расплывается.

– Ты просто неисправим! – вновь воскликнула Бао-чай. – На белоснежной бумаге только и можно писать иероглифы, делать наброски или рисовать пейзажи в подражание художникам эпохи династии Южная Сун. То, что эта бумага не впитывает в себя тушь, мешает делать штриховку и производить закраску. Если рисовать на ней сад, тушь будет ложиться плохо и плохо сохнуть. Такую бумагу тратить жалко, особенно если заведомо знаешь, что картина на ней не получится. Прежде чем сооружать этот сад, был составлен подробный план, с точным расположением всех строений. Так что я советую тебе, Бао-юй, сначала попросить у старой госпожи этот план, потом у Фын-цзе кусок плотного шелка такой же величины и все отдать художникам, о которых ты говорил, – пусть они в соответствии с планом сделают на шелке разметку и расставят людей. Они же подберут соответствующие темно-зеленые тона, золотую и серебристую расцветку, чтобы гармония не нарушалась. Но только придется поискать жаровню для приготовления клея, мытья кистей, и еще понадобится большой стол, застланный войлоком. Блюдец и кистей у вас тоже не хватит, придется и их где-то доставать.

– Откуда у меня могут быть такие художественные принадлежности? – замахала руками Си-чунь. – Я рисовала только самой обыкновенной кистью. Да и из красок у меня есть только умбра, гуммигут, охра и кармин. Ну и две кисти для раскраски, вот и все.

– Почему ж ты раньше об этом не говорила? – спросила ее Бао-чай. – У меня все это есть, но я не давала тебе из опасения, что они все равно будут валяться у тебя без дела. Но сейчас я все соберу и, когда понадобится, – пришлю… Правда, краски у меня остались лишь на разрисовку вееров, и очень жаль все их расходовать на одну картину. Я составлю список всего необходимого тебе, и мы попросим у старой госпожи. Сама ты, конечно, можешь всего не предусмотреть, поэтому я продиктую, а брат Бао-юй запишет.

Кисть и тушечница у Бао-юя уже давно были наготове – он тоже опасался, что не запомнит всего, – и как только Бао-чай упомянула, что будет диктовать, он с радостью схватил кисть и стал внимательно слушать.

– Итак, кистей номер первый – четыре штуки, – начала Бао-чай, – кистей второй номер – четыре штуки, кистей третий номер – четыре; больших рисовальных кистей – четыре, кистей среднего размера – четыре, малых кистей – четыре, кистей «клешня южного краба» – десять штук, кистей «малая клешня краба» – десять, кистей «усы и брови» – десять, больших кистей для смешания красок – двадцать, малых кистей для смешания красок – двадцать, плоских кистей – двадцать, кистей «ивовая ветвь» – двадцать; киновари в палочках – четыре ляна, умбры южной – четыре ляна, охры – четыре ляна, черной краски – четыре ляна, зелени – четыре ляна, желтой краски – четыре ляна, свинцовой пудры – четырнадцать коробочек, кармина – двенадцать плиток, красной краски – двести плиток, темно-золотистой краски – двести плиток; клею – четыре ляна, купороса для грунтовки шелка… Впрочем, купорос не понадобится, пусть те молодые люди сами прогрунтуют. Что же касается красок, то их как-нибудь приготовим мы – и развлечемся, и дело сделаем. Тебе на целый век хватит! Кроме того, потребуется еще четыре решета из тонкого шелка, четыре решета из плотного шелка, четыре подставки для кистей, четыре больших и малых ступки, двадцать больших чашек, десять тарелочек по пять вершков в поперечнике, двадцать фаянсовых блюдец по три вершка в поперечнике, две жаровни, два больших и два малых глиняных горшка, два больших фарфоровых стакана, два новых ведра для воды, четыре мешка из белой материи длиною в один чи, двенадцать цзиней ивового угля, деревянный ящик с тремя отделениями, один чжан шелка, два ляна свежего имбиря, полцзиня сои…

– Один чугунный котел и скребок для чистки накипи, – улыбаясь, добавила Дай-юй.

– А это для чего? – удивилась Бао-чай.

– Ты заказываешь свежий имбирь и сою, а я прошу котел, у нас получится очень вкусная краска, – объяснила Дай-юй.

Все рассмеялись.

– Чернобровая, ну что ты в этом понимаешь! – улыбнулась Бао-чай. – Ведь фаянсовые блюдца и чашки не выдерживают огня, а если перед тем, как ставить их на огонь, не смазать донышко соком имбиря и соей, они полопаются.

– Совершенно верно! – подтвердили все.

Дай-юй снова просмотрела список, тихонько толкнула Тань-чунь под бок и шепнула:

– Удивительно! Для того чтобы нарисовать одну картину, потребовалось столько кувшинов и ящиков? Мне кажется, что она все приданое записала в этот список!

Тань-чунь не могла удержаться от улыбки.

– Сестра Бао-чай, – сказала она, – почему ты не нашлепаешь ее по губам? Спроси, что она только что о тебе говорила.

– Зачем спрашивать, – отозвалась Бао-чай, – «разве у собаки могут вырасти слоновые клыки»?

С этими словами она оттащила Дай-юй к кану и хотела ущипнуть ее за щеку.

– Милая сестра! – взмолилась Дай-юй. – Прости меня! Ведь я еще слишком молода, ни в чем не разбираюсь, ты уж меня поучи как старшая сестра! Если ты не простишь меня, к кому мне обращаться?

Никто не понял, что в ее словах заключается скрытый намек, и все засмеялись.

– Она так просит, сжалься над нею! Даже мы тронуты! Прости ее!

Бао-чай всего лишь шутила с ней, но когда она услышала намек Дай-юй, будто она читает неприличные книги, она решила прекратить шутки и отпустила ее.

– Сестра Бао-чай все же добра, – с улыбкой заметила Дай-юй, – я бы на ее месте никогда не простила!

– Неудивительно, что старая госпожа жалеет тебя и все в доме тебя любят! – воскликнула Бао-чай, указывая на нее пальцем. – Даже я, как это ни странно, тебя полюбила. Ну подойди ко мне, дай мне погладить тебя по головке!

Дай-юй подошла к ней, и Бао-чай стала гладить ее по волосам.

Бао-юй, стоявший рядом, наблюдал за ними и невольно думал:

«И зачем я посылал Дай-юй причесываться?! Ведь Бао-чай чудесно пригладила ее волосы».

В это время снова послышался голос Бао-чай.

– Обо всем, что записано, завтра доложишь старой госпоже, – говорила она, обращаясь к Бао-юю. – Если все найдется в доме – хорошо, если нет – придется просить денег на покупку. Я сама помогу подобрать краски.

Бао-юй убрал список. Они поговорили еще немного и разошлись. После ужина все снова отправились к матушке Цзя справиться о здоровье.

Ничего серьезного у матушки Цзя не было – действительно, она немного устала да слегка простудилась. Она провела день в тепле, два раза выпила лекарство и к вечеру чувствовала себя совершенно здоровой.

Если вы не знаете, что произошло на следующий день, прочтите следующую главу!

Глава сорок третья, в которой рассказывается о том, как вздумали собирать деньги, чтобы отметить день рождения, и как Бао-юй устроил скромное жертвоприношение, чтобы дать выход чувству

После того как матушка Цзя, гуляя в «саду Роскошных зрелищ» немного простудилась, госпожа Ван пригласила врача, который прописал лекарство. Матушка Цзя два раза приняла его и совершенно поправилась. А госпожа Ван решила посоветоваться с Фын-цзе, как отправить кое-какие вещи Цзя Чжэну. Но в тот момент, когда они совещались, матушка Цзя прислала за ними служанку, и госпожа Ван и Фын-цзе отправились к ней.

– Как вы себя чувствуете? – осведомилась госпожа Ван, входя в комнату.

– Сегодня лучше, – ответила матушка Цзя. – Я уже попробовала суп из молодого фазана, который ты только что прислала, – очень вкусно. Кроме того, я с удовольствием съела два кусочка мяса.

– Это не я, а Фын-цзе прислала вам фазана в знак уважения и послушания, – сказала госпожа Ван. – Забота о родителях для нее самое главное, не зря вы ее любите!

– Мне даже неловко так затруднять ее, – ответила матушка Цзя, кивая головой, и улыбнулась. – Но если мясо еще осталось, пусть поджарят несколько кусочков. Только предупредите, чтобы его хорошенько посолили да сделали с рисовым отваром. Так вкуснее! Суп, который мне прислали, очень хорош, но он не сочетается с рисовой кашей.

Фын-цзе кивнула ей и послала одну из служанок на главную кухню передать приказание матушки Цзя.

А матушка Цзя, обратившись к госпоже Ван, продолжала:

– Я послала за тобой служанку потому, что мне нужно поговорить с тобой об одном важном деле. Второго числа день рождения Фын-цзе. Вот уже два года, как я собираюсь устроить для нее праздник, но как только подходит время, появляются какие-то дела, и я все об этом забываю. В нынешнем году все как будто в порядке, никаких особых дел нет, так что все мы сможем денек неплохо повеселиться.

– Я тоже об этом думала! – улыбнулась госпожа Ван. – И если вы хотите, давайте сразу обсудим, как все устроить.

– Мне кажется, неинтересно просто посылать ей подарки, как в прошлые годы, – проговорила матушка Цзя. – Такой порядок уже всем надоел, и, кроме того, он как бы показывает, что между нами отсутствует согласие. Нынче мы устроим по-новому и повеселимся все сообща.

– Как вы пожелаете, так и будет сделано, – поспешила вставить госпожа Ван.

– Так вот, – продолжала матушка Цзя, – поучимся у простых людей: пусть каждый из нас внесет пай, и на собранные деньги устроим угощение. Как ты думаешь?

– Замечательно! – одобрительно воскликнула госпожа Ван. – Но только я не знаю, каким образом мы будем собирать деньги? Сколько с кого?

Матушка Цзя была чрезвычайно довольна, что ее предложение одобрено. Она тотчас же послала служанок пригласить тетушку Сюэ, госпожу Син, всех барышень, Бао-юя, госпожу Ю из дворца Нинго, мать управляющего Лай Да, а заодно и всех пожилых женщин-экономок. Видя матушку Цзя в столь приподнятом настроении, служанки тоже обрадовались и с готовностью бросились выполнять приказание.

Не прошло времени, достаточного для того, чтобы пообедать, как все, словно стая птиц, слетелись в комнату матушки Цзя. Тетушка Сюэ и матушка Цзя сидели на возвышении лицом друг к другу, госпожа Син и госпожа Ван устроились на стульях у дверей, Бао-чай и остальные сестры уселись на кане, Бао-юй примостился у ног матушки Цзя, а все другие стояли на полу, заполнив всю комнату.

Матушка Цзя немедленно распорядилась принести несколько скамеечек для матери Лай Да и нескольких других престарелых и заслуженных мамок и нянек.

По обычаю, существовавшему во дворце Жунго, пожилые слуги, прислуживавшие старшим членам рода, пользовались большим уважением, чем молодые хозяева, поэтому госпоже Ю и Фын-цзе приходилось стоять в то время, как несколько старых мамок, извинившись перед ними, заняли места на скамеечках.

Затем матушка Цзя передала всем разговор, который только что произошел между нею и госпожой Ван. Разве кто-нибудь мог не поддержать ее?! Кому не хотелось повеселиться?! Конечно, многие были в хороших отношениях с Фын-цзе и искренне желали сделать ей что-нибудь приятное; другие же просто боялись ее, стремились снискать ее расположение, да и деньги были у всех – поэтому все охотно согласились.

– Я вношу двадцать лян, – первой объявила матушка Цзя.

– Я тоже даю двадцать лян, – сказала тетушка Сюэ.

– Мы, конечно, не смеем равняться с почтенной госпожой, ибо стоим на целую ступень ниже, поэтому вносим по шестнадцать лян, – заявили госпожа Син и госпожа Ван.

– А мы стоим еще ниже, поэтому вносим по двенадцать лян, – проговорили госпожа Ю и Ли Вань.

– Ты вдова, – заметила матушка Цзя, обращаясь к Ли Вань. – Как с тебя можно требовать деньги? Лучше я за тебя внесу!

– Не торопитесь, бабушка, – прервала ее Фын-цзе, – давайте сначала подведем счет, а потом видно будет. У вас и так уже два пая, а еще собираетесь за невестку вносить двенадцать лян. Сейчас вы обещаете охотно, а потом подумаете и будете сожалеть; станете говорить, что вот, мол, израсходовали свои деньги ради Фын-цзе, которая воспользовалась моментом и хитростью заставила вас внести в три-четыре раза больше, чем других. А мне это никогда и во сне не снилось!

Замечание Фын-цзе вызвало смех.

– Как же поступить? – спросила ее матушка Цзя.

– День рождения еще не наступил, а у меня уже душа болит от такого несправедливого распределения, – ответила Фын-цзе. – Ведь если я не внесу ничего, люди останутся недовольны и это доставит мне огорчение. Позвольте мне самой внести долю Ли Вань. За это во время праздника я съем немного больше и повеселюсь за двоих.

– Правильное решение, – одобрили госпожа Син и госпожа Ван.

Матушка Цзя согласилась с доводами Фын-цзе и уступила. Фын-цзе между тем продолжала:

– Я хочу еще кое-что сказать. То, что вы, бабушка, вносите двадцать лян за себя и два пая за брата Бао-юя и сестрицу Линь Дай-юй, а тетушка Сюэ вносит двадцать лян за себя и еще пай за сестру Бао-чай, – вполне справедливо! Но я недовольна тем, что госпожа Син и госпожа Ван вносят лишь по шестнадцать лян и больше не дают ни за кого. Это несправедливо. Вы, бабушка, на этом несете ущерб!

– Эта девчонка, кажется, права! – рассмеялась матушка Цзя. – Если б не она, меня бы снова обманули!

– За брата Бао-юя и за сестрицу Линь Дай-юй следовало бы внести деньги госпоже Син и госпоже Ван, – продолжала Фын-цзе. – Таким образом, на каждую из них пришлось бы еще по одному паю.

– Совершенно справедливо, – согласилась матушка Цзя, – так и сделаем!

– Это нарушение родства! – вмешалась мать Лай Да, вставая со своей скамеечки. – Я обижена за обеих госпож! Одной из них вы приходитесь невесткой, а другой – племянницей, но совершенно не заботитесь ни о свекрови, ни о своей тете, а проявляете заботу о других! Вот и выходит, что из невестки вы превращаетесь в постороннего человека и из племянницы по прямой линии – в племянницу по побочной линии!

Рассуждения старухи вызвали смех матушки Цзя и остальных присутствующих. Ничуть не смутившись, мать Лай Да продолжала:

– Поскольку младшие невестки вносят по двенадцать лян, мы должны внести по восемь, так как мы ниже их по положению.

– Это не годится, – запротестовала матушка Цзя. – Я ведь вас знаю! Положение вы занимаете ниже, чем они, но зато денег у вас больше. Придется вносить столько же, сколько они!

– Да, да, верно! – согласились другие мамки.

– Что касается барышень, то для приличия они тоже должны внести столько, сколько им выдают на месяц, – произнесла матушка Цзя, а затем, обернувшись, позвала: – Юань-ян, иди сюда! Собери служанок и договорись с ними, поскольку вы будете вносить!

Юань-ян кивнула и вышла. Через некоторое время она вернулась в сопровождении Пин-эр, Си-жэнь, Цай-ся и других служанок. Одни из них согласились внести по два ляна, другие – по одному.

– Ведь ты собираешься праздновать день рождения своей хозяйки? – удивилась матушка Цзя, обращаясь к Пин-эр. – Зачем ты присоединяешься ко всем нам?

– Личный подарок я сделаю отдельно, – ответила Пин-эр, – но хочу внести также пай!

– Какое милое дитя! – воскликнула матушка Цзя.

– Все уже объявили, кто сколько вносит, – сказала Фын-цзе. – Остались еще две наложницы, нужно у них спросить, будут ли они что-нибудь вносить. Мне кажется, их тоже следовало бы пригласить, иначе они подумают, что мы их презираем.

– Верно! – подтвердила матушка Цзя. – Как это мы о них забыли? Только у них, пожалуй, нет свободного времени, чтобы прийти сюда. Надо к ним кого-нибудь послать.

Одна из девочек-служанок, не дожидаясь приказания, побежала к наложницам и, возвратившись через некоторое время, сообщила:

– Каждая из них внесет по два ляна.

– Теперь возьмите кисть и подсчитайте, сколько всего получается, – распорядилась матушка Цзя.

Между тем госпожа Ю стала потихоньку ругать Фын-цзе:

– Вот я тебе, ненасытная дрянь! Столько людей вносят деньги, чтобы отпраздновать день твоего рождения, а тебе все мало? Еще и этих горемык втягиваешь!

– Не болтай! – тихо засмеялась Фын-цзе. – Вот погоди, как только разойдемся, я сведу с тобой счеты! Какие они горемыки? Если у них есть деньги, пусть лучше мы повеселимся на них, чем они будут отдавать их кому-то!

Пока они разговаривали, все было подсчитано – оказалось, собрано сто пятьдесят лян с мелочью.

– Денег столько, что в один день и не истратить! – воскликнула матушка Цзя.

– Если не приглашать гостей и не готовить много угощений, денег может хватить на два, а то и на три дня, – проговорила госпожа Ю. – На театральные представления расходоваться не придется, и на этом можно сэкономить.

– Но если Фын-цзе захочет пригласить какую-нибудь труппу, придется звать, – возразила матушка Цзя.

– Наш домашний театр мне давно надоел, – призналась Фын-цзе, – лучше потратить немного денег и нанять труппу на стороне.

– Пусть этим делом займется жена Цзя Чжэня, – распорядилась матушка Цзя. – Тебе беспокоиться нечего, ты должна хоть один день повеселиться и забыть обо всех хлопотах.

– Верно, – согласилась госпожа Ю.

Поговорили еще немного, но потом, заметив, что матушка Цзя устала, стали постепенно расходиться. Проводив госпожу Син и госпожу Ван, госпожа Ю отправилась к Фын-цзе, чтобы посоветоваться с ней, каким образом устроить празднество.

– Что ты у меня об этом спрашиваешь? – пожала плечами Фын-цзе. – Делай так, чтобы понравилось старой госпоже, и больше ни о чем не заботься!

– Ну, милая моя, и везет же тебе! – воскликнула госпожа Ю. – Я-то думала, в чем дело, зачем нас созывают, а оказывается, все ради тебя! О том, что мне пришлось отдать деньги, я уже и не поминаю, но почему все хлопоты взвалили на меня? Как ты меня за это будешь благодарить?

– Помолчи! – засмеялась Фын-цзе. – Я тебя не звала, почему же я должна тебя благодарить? А если ты боишься хлопот, пойди сейчас же и скажи об этом старой госпоже, пусть она поручит все это кому-нибудь другому!

– Вы только поглядите на нее! – воскликнула госпожа Ю. – Ведь я лишь уговариваю тебя не злоупотреблять своим счастьем, а ты сердишься! Если счастья чересчур много, оно может перелиться через край!..

Они поговорили еще немного и разошлись.

На следующее утро деньги начали приносить во дворец Нинго. В это время госпожа Ю только что встала и была занята утренним туалетом.

– Кто принес деньги? – спросила она у служанок.

– Няня Линь, – ответили ей.

Госпожа Ю распорядилась позвать ее. Служанки привели няню Линь, жену Линь Чжи-сяо. Госпожа Ю сделала ей знак сесть на скамеечку, а сама, продолжая причесываться, спросила:

– Сколько серебра в этом свертке?

– Здесь деньги, которые собраны среди слуг, – ответила жена Линь Чжи-сяо, – я принесла только их, а денег старой госпожи и госпож еще нет.

На пороге появилась девочка-служанка.

– Из дворца Жунго прислали деньги, – объявила она, – от наложниц.

– Негодницы! – выругалась госпожа Ю. – Как они хорошо помнят все, что не следует! Старая госпожа вчера в шутку сказала, что будем собирать паи, а они приняли это всерьез! Ну ладно, несите деньги!

Служанки засмеялись и поспешили принять деньги. Их оказалось два пакета, причем здесь были взносы от Бао-чай и Дай-юй.

– Кто еще не внес? – спросила госпожа Ю.

– Старая госпожа, две госпожи, барышни и девушки-служанки, – поспешно ответила жена Линь Чжи-сяо.

– А госпожа Ли Вань? – осведомилась госпожа Ю.

– Ее освободили от пая, – сказала жена Линь Чжи-сяо. – За нее должна внести вторая госпожа Фын-цзе, так что не беспокойтесь!

За это время госпожа Ю успела умыться и причесаться и приказала слугам подать коляску. Она направилась прямо к Фын-цзе и увидела, что та упаковывает деньги, чтобы отослать ей.

– Деньги уже собраны? – спросила госпожа Ю.

– Да, – ответила Фын-цзе, – забирай скорее, если потеряются, я не отвечаю.

– Я тебе не верю, – сказала госпожа Ю, – разреши мне в твоем присутствии пересчитать.

Она развернула сверток и стала пересчитывать деньги – не хватало пая Ли Вань.

– Я же говорю, что ты всегда хитришь! – воскликнула госпожа Ю. – Почему нет доли Ли Вань?

– Тебе еще мало? – спросила Фын-цзе. – Подумаешь, какая беда, если недостает одного пая!

– Вчера ты в присутствии людей прикидывалась щедрой, а сегодня только и глядишь, как бы увильнуть от уплаты! – воскликнула госпожа Ю. – Ладно, я не буду просить у тебя, а пойду к старой госпоже!

– Ох и дотошная ты! – засмеялась Фын-цзе. – Но если когда-нибудь поручат что-нибудь мне, я тоже не промахнусь! И тогда не обижайся!

– Ладно, не вноси пая Ли Вань, – проговорила госпожа Ю. – Если б я не знала, что ты меня уважаешь, я ни за что не согласилась бы на это!

Говоря так, она вытащила долю, которую должна была внести Пин-эр, и позвала:

– Пин-эр, иди сюда, забирай обратно свою долю, я сама за тебя внесу.

– Не нужно, – отозвалась Пин-эр, поняв намек, – если деньги останутся, отдайте их мне как награду за работу.

– Неужели ты думаешь, что только твоей хозяйке разрешается, пользуясь своим положением, совершать злоупотребления? – спросила госпожа Ю. – А мне разве нельзя иногда быть великодушной?

Она вернула деньги Пин-эр, и той пришлось принять их.

– Я смотрю, твоя хозяйка слишком мелочна, – продолжала между тем госпожа Ю, – собрала столько денег, но на что она их истратит? Ведь если она не сумеет их истратить, останется только одно – взять их с собой в гроб!

Затем госпожа Ю попрощалась и отправилась к матушке Цзя, справилась о ее здоровье, немного поболтала о пустяках и удалилась в комнату Юань-ян посоветоваться с нею, каким образом устроить празднество, чтобы понравилось матушке Цзя. Им удалось быстро обо всем договориться.

Перед уходом госпожа Ю возвратила Юань-ян два ляна, которые та внесла, и при этом сказала:

– Возьми, у нас и так останутся лишние деньги.

После этого она отправилась к госпоже Ван и с нею тоже немного поболтала. Потом, когда госпожа Ван ушла в кумирню, госпожа Ю возвратила Цай-юнь и ее долю и, поскольку Фын-цзе поблизости не было, отдала деньги наложницам Чжао и Чжоу. Те сначала отказывались, но госпожа Ю стала уговаривать их:

– Ведь вы, собственно, бедны, откуда у вас могут быть лишние деньги? Если госпожа Фын-цзе об этом узнает, я беру все на себя.

Лишь после этого наложницы приняли деньги, рассыпаясь в благодарностях госпоже Ю.

Между тем не успели оглянуться, как подошло второе число девятого месяца. Все обитатели сада готовились отпраздновать день рождения Фын-цзе, который госпожа Ю рассчитывала устроить очень весело, с театральными представлениями, играми и всевозможными развлечениями. Были также приглашены фокусники и женщины-рассказчицы.

– Не забывайте, что сегодня день собрания нашего общества, – предупредила Ли Вань молодых девушек. – Бао-юй не явился! Может быть, он не знает или снова увлекся какими-нибудь забавами и позабыл.

Она позвала девочку-служанку и приказала ей:

– Пойди посмотри, что делает второй господин Бао-юй, и скажи ему, чтобы он скорее приходил сюда!

Служанка удалилась, но через некоторое время возвратилась одна и сказала:

– Сестра Хуа Си-жэнь говорит, что второй господин сегодня рано утром куда-то уехал.

– Куда он мог уехать? – удивились все. – Эта девчонка, видимо, не в своем уме!

Послали Цуй-мо, но та вскоре тоже вернулась и доложила:

– Второй господин действительно уехал. Он сказал, что умер его друг и он поедет на похороны.

– Не может быть, – заявила Тань-чунь. – Это он выдумал причину, чтобы уехать из дому, дел у него никаких нет. Иди-ка, позови ко мне Си-жэнь, я сама ее расспрошу!

Но звать Си-жэнь не пришлось, так как в этот момент она сама появилась на пороге.

– Ни под каким предлогом он не должен был уезжать сегодня, – сказала ей Ли Вань. – Как он мог уйти? Ведь сегодня день рождения второй госпожи Фын-цзе и все, начиная от старой госпожи и кончая слугами, будут веселиться. Кроме того, сегодня день собрания «Бегонии». Как он осмелился уйти, не попросив у нас разрешения?

– Он еще вчера вечером предупредил, что у него сегодня важное дело и он поедет во дворец Бэйцзинского вана, – со вздохом сказала Си-жэнь. – Он обещал вернуться вовремя. Я уговаривала его не ездить, но он и слушать не хотел. Утром он встал спозаранку и потребовал траурную одежду. Я подумала, что, может быть, кто-либо умер во дворце Бэйцзинского вана…

– Если все действительно так, как ты говоришь, конечно, ему нужно было ехать, – согласилась Ли Вань, – однако он уже должен был бы вернуться.

– В таком случае будем сами сочинять стихи, – предложили ей, – а когда он вернется, оштрафуем его.

В это время пришла служанка матушки Цзя приглашать их. Все отправились к ней. Си-жэнь доложила о том, что Бао-юй уехал. Матушке Цзя это не понравилось, она приказала слугам разыскать внука и привести к ней.

Следует сказать, что Бао-юя уже давно тревожила одна мысль, поэтому он накануне предупредил Бэй-мина:

– Завтра утром мы с тобой уедем из дому, так что заранее приготовь двух коней и жди меня у задних ворот сада. Никого с собой не бери! Ли Гую передай, что мы уехали во дворец Бэйцзинского вана. Если меня станут искать, пусть он предупредит, что во дворце Бэйцзинского вана меня задержали, но я скоро приеду, и пусть не беспокоятся!

Бэй-мин не догадывался о намерениях Бао-юя и сделал все так, как ему приказывали. На следующее утро он ждал Бао-юя у задних ворот сада с двумя оседланными лошадьми.

Едва рассвело, как Бао-юй, одетый в траурный костюм, выскользнул из ворот, вскочил в седло и, ни слова не говоря, поскакал по направлению к городским воротам. Бэй-мин тоже вскочил на коня и, подстегивая его плетью, помчался вдогонку.

– Куда едем? – крикнул он на ходу.

– А куда ведет дорога? – крикнул в ответ Бао-юй.

– К северным воротам, – отвечал Бэй-мин, – за ними все голо и пустынно, ничего интересного нет.

– Это мне и нужно! – кивнув головой, отвечал Бао-юй.

Он подхлестнул коня и поскакал дальше. Они сделали еще два поворота по улицам и выехали за городские ворота. Бэй-мин совершенно ничего не понимал, но не возражал и молча следовал за Бао-юем.

Миновав ворота, они без остановки проехали семь-восемь ли. Дома постепенно стали редеть, людей почти не было видно. Наконец Бао-юй придержал коня и, обратившись к Бэй-мину, спросил:

– Здесь можно купить какие-нибудь благовония?

– Думаю, что можно, – ответил тот, – но только не знаю какие.

– Мне нужны сандал, рута и глициния-сян[140], – ответил Бао-юй.

– Такие благовония достать трудно, – возразил Бэй-мин.

Бао-юй был огорчен.

– Зачем вам благовония? – заметив, что он расстроился, поинтересовался Бэй-мин. – Я видел, что в сумочке, которую вы всегда носите на поясе, есть остатки разных благовоний, почему вы не поищете?

Слова Бэй-мина словно пробудили Бао-юя. Он снял с пояса сумочку и стал шарить в ней. Там действительно оказались два кусочка благовоний. Бао-юй в душе обрадовался, но не подал и виду. Однако он подумал, что свои благовония, какие бы они ни были, все равно лучше покупных. Обратившись к Бэй-мину, он спросил, нельзя ли здесь найти курильницу.

– Вот так здорово! – воскликнул Бэй-мин. – Откуда может быть курильница за городом? Если она вам была так нужна, почему вы не сказали раньше? Проще было бы привезти ее с собой!

– Дурак! – прикрикнул на него Бао-юй. – Если б это было можно, нам с тобой не пришлось бы бежать украдкой!

Бэй-мин на мгновение задумался, потом вдруг радостно воскликнул:

– Я кое-что придумал! Но только не знаю, понравится ли вам мой план. Мне кажется, вам понадобится не только курильница, но и, пожалуй, что-нибудь другое! Правда, это не совсем удобно, но все же давайте проедем еще два ли до монастыря Шуйсянь.

– Монастырь Шуйсянь находится там? – удивленно спросил Бао-юй. – Тем лучше! Едем!

Он подхлестнул коня и поскакал дальше, обернувшись на ходу и крикнув Бэй-мину:

– Монашки из монастыря Шуйсянь часто бывают у нас в доме, и если мы попросим у них курильницу, я думаю, они не откажут!

– Конечно, – отвечал Бэй-мин. – Даже если б мы попали в храм, на содержание которого мы никогда ничего не жертвовали, все равно они не посмели бы отказать! Но только, второй господин, я всегда замечал, что вам не нравится монастырь Шуйсянь. Почему вы сейчас туда так стремитесь?

– Мне больше всего не нравится то, что невежественные люди слепо, без разбора поклоняются духам и строят храмы, – возразил Бао-юй. – Это все глупые мужи и разные богатые барыни! Они никогда не разберутся, существует ли тот или иной дух на самом деле, а давай воздвигать ему храмы и приносить жертвы! Они даже не представляют себе, что это за дух, а просто услышат какую-нибудь глупую историю и верят ей! Взять, к примеру, монастырь Шуйсянь. Здесь приносят жертвы фее реки Ло, поэтому монастырь называется Шуйсянь – монастырь Речного духа. На самом же деле в древности никогда не существовало феи реки Ло, все это выдумки Цао Цзы-цзяня[141]. Кто бы мог предположить, что его стихи введут в заблуждение глупых людей и они начнут сооружать статуи этой фее?! Но сегодня мне это на руку, так что поедем в монастырь.

Они незаметно подъехали к воротам монастыря. Навстречу им выбежала старая монахиня, справилась о здоровье Бао-юя и приказала одной из даосок принять коня. Неожиданный приезд Бао-юя показался ей не меньшим чудом, чем если бы к ним в монастырь с неба вдруг спустился дракон.

Бао-юй вошел в храм, но не стал кланяться статуе богини реки Ло, а лишь мельком взглянул на нее. Статуя была вылеплена из глины, но казалась:

Изящна, как легкий полет лебедей,

Гибка, как дракон, промелькнувший в воде.

Как лотос, плывущий в зеленых волнах,

Как небо под утро в багряных лучах.

Слезы невольно покатились по щекам Бао-юя.

Старая монахиня поднесла чай. Бао-юй попросил ее одолжить курильницу. Монахиня удалилась. Ждать пришлось довольно долго, пока она возвратилась и принесла не только курильницу, но и бумажные изображения животных, сжигаемые при жертвоприношениях. Бао-юй взял лишь курильницу, отдал ее Бэй-мину, и они отправились во внутренний сад, чтобы выбрать чистое место. Обошли весь сад, но подходящего места найти не удавалось.

– Может быть, остановимся на возвышении у колодца? – предложил наконец Бэй-мин.

Они подошли к колодцу, Бэй-мин поставил курильницу и отошел в сторону. Бао-юй вытащил из сумочки благовония, зажег их, молча, со слезами на глазах отвесил несколько поклонов, затем обернулся к Бэй-мину и приказал ему убрать курильницу.

Бэй-мин кивнул головой, но курильницу убирать не стал, а поклонился несколько раз и начал бормотать:

– Я, Бэй-мин, уже несколько лет служу второму господину Бао-юю, мне известны все его заветные думы и желания. Только нынче он не объяснил мне причину жертвоприношения, и я не осмелился его расспрашивать. Неведомый скрытый дух, принимающий эту жертву! Хотя я не знаю твоего имени, но я уверен, что когда-то ты был девушкой, которая жила у нас в доме, была умной и непорочной, и сейчас даже на небе нет никого, кто мог бы сравниться с тобой. Второй господин Бао-юй не мог выразить в словах свои сердечные думы, и я за него молю тебя: если ты обладаешь чуткой душой и знаешь, что наш второй господин все время о тебе думает, ты должна навещать его. Ты находишься в царстве тьмы, и я прошу тебя – сделай так, чтобы второй господин Бао-юй в своей будущей жизни воплотился в девушку и мог играть вместе с тобой. Разве это не было бы интереснее для вас обоих?

Окончив, он снова несколько раз поклонился и лишь после этого встал.

– Не болтал бы глупостей! – крикнул Бао-юй, не в силах сдержать улыбки, и слегка толкнул Бэй-мина ногой. – Люди услышат, смеяться будут!

Бэй-мин взял курильницу и последовал за Бао-юем.

– Я сказал монахине, что вы еще ничего не кушали, – предупредил он, – и велел ей собрать чего-нибудь поесть. Я ведь знаю, что сегодня дома устраивается большой пир, там будет весело и шумно и поэтому вы постарались скрыться. Конечно, провести день в тишине и покое неплохо, но зачем быть голодным?!

– Разумеется, если не пить вина и не смотреть спектакль, то не помешало бы покушать, – согласился Бао-юй.

– Верно, – одобрительно заметил Бэй-мин. – Но только я хотел бы напомнить вам, что дома будут беспокоиться. Неудобно поздно возвращаться в город! Вам следовало бы вернуться домой пораньше, второй господин! Тогда ваши бабушка и матушка не будут беспокоиться, да и все жертвоприношения уже закончены. Вы можете не участвовать в развлечениях. Это дело ваше, но родителям надо оказывать уважение. Если вы не будете слушать бабушку и матушку, даже богиня, которой вы только что молились, не будет иметь покоя! Вы поняли меня?

– Да, догадался, – ответил Бао-юй, поняв намек Бэй-мина. – Ты уехал со мной один и боишься, что по возвращении домой всю вину за мое отсутствие взвалят на тебя, и стал выдумывать причины, чтобы уговорить меня поскорее отсюда уехать. А я приехал сюда, чтобы совершить жертвоприношение и затем ехать домой пить вино и смотреть представление. Разве я говорил, что хочу остаться здесь на весь день? Свой обет я выполнил, а теперь поехали домой, чтобы о нас не беспокоились!

– Вот это верно! – воскликнул Бэй-мин.

Они вошли в молитвенный зал. Старая монахиня уже расставила на столе простые овощные кушанья. Бао-юй немного закусил, Бэй-мин тоже поел. Потом они сели на коней и по прежней дороге помчались в город.

– Осторожнее, второй господин! – предостерегающе кричал Бэй-мин, ехавший позади Бао-юя. – Лошадь необъезженная, держитесь покрепче!

Вскоре добрались до города. Бао-юй незаметно проскользнул черным ходом в сад и побежал во «двор Наслаждения розами». Си-жэнь дома не было, лишь несколько старых служанок присматривали за комнатами. Когда Бао-юй вошел, они просияли от радости.

– Амитофо, наконец вы пришли! – стали восклицать они. – Барышня Хуа Си-жэнь чуть с ума не сошла от беспокойства, дожидаясь вас! Только что все сели за стол, идите скорее, второй господин!

Бао-юй торопливо разделся, сам разыскал праздничный костюм, облачился в него и спросил у служанок:

– В каком месте устроили празднество?

– В большом расписном зале, который недавно построили, – ответили старухи.

Бао-юй направился прямо в расписной зал. Еще издали до его слуха донеслись звуки свирелей и флейт. Миновав проходной зал, он вдруг заметил Юй-чуань, которая в одиночестве сидела на террасе и плакала. При появлении Бао-юя она тяжело вздохнула и, прищелкнув языком, воскликнула:

– Ай! Наконец-то явился феникс! Скорее входите! Стоило вам еще на минуту опоздать, и вы бы испортили все веселье!

– Ты догадываешься, где я был? – спросил ее Бао-юй.

Однако Юй-чуань уже отвернулась и, не обращая на него внимания, принялась утирать слезы. Бао-юй почувствовал недовольство. Он вошел в расписной зал, поклонился матушке Цзя и госпоже Ван. Его появление действительно произвело на всех не меньшее впечатление, чем если бы явился феникс.

– Почему так поздно? Где ты был? – спросила матушка Цзя. – Что же ты не поздравляешь старшую сестру Фын-цзе?

Обратившись к виновнице торжества, матушка Цзя добавила:

– Твой братец ни в чем не разбирается! У нас происходит такое важное событие, а он тайком убежал из дому! Никуда не годится! Если это повторится еще раз, придется рассказать отцу, когда тот вернется, – пусть его хорошенько поколотит!

– Поздравление – это мелочь, – возразила Фын-цзе. – Но уезжать из дому, никого не предупредив и не взяв с собой провожатых, брату Бао-юю никак не следовало! На улицах всегда много повозок, лошадей, и уже одно это заставляет беспокоиться! К тому же людям нашего круга, если приходится выезжать из дому, необходимо строго соблюдать все правила приличия!

– И почему все слуги его слушаются? – начала возмущаться матушка Цзя. – Едут за ним куда ему вздумается, не доложив об этом ни слова!.. Куда ты ездил? Кушал уже что-нибудь? В дороге тебя никто не напугал?

– У Бэйцзинского вана умерла одна из его любимых наложниц, – объяснил Бао-юй, – и я поехал, чтобы выразить ему соболезнование. Когда я увидел, что ван так убивается и плачет, мне неудобно было сразу его покинуть, и я задержался.

– Смотри, больше тайком не уезжай! – предупредила матушка Цзя. – Непременно говори мне, не то я в самом деле расскажу отцу!

Бао-юй пообещал.

Матушка Цзя хотела еще распорядиться, чтобы отколотили слугу, который сопровождал Бао-юя, но ее стали отговаривать:

– Не сердитесь, почтенная госпожа! Ведь Бао-юй обещал, что больше ничего подобного не случится. Да и вернулся он благополучно, так что давайте лучше веселиться!

Матушка Цзя все время беспокоилась о Бао-юе и сердилась на него за непослушание, но сейчас, когда он вернулся, она была вне себя от радости, и гнев ее тут же исчез. Да это и понятно, и распространяться об этом незачем. Она стала ласкать Бао-юя и снова заботливо расспрашивать, как он себя чувствует после поездки, поел ли, не напугался ли в дороге!

Вскоре пришла Си-жэнь, чтобы прислуживать Бао-юю. Все постепенно успокоились и снова стали слушать пьесу.

В этот день ставилась пьеса «Терновая шпилька». Матушка Цзя и тетушка Сюэ бурно переживали представляемые на сцене события, их глаза то наполнялись слезами от радости, то они смеялись, то громко выражали негодование и возмущение.

Если вы хотите узнать, чем окончился праздник, прочтите сорок четвертую главу!

Глава сорок четвертая, повествующая о том, как непредвиденная случайность заставила Фын-цзе воспылать ревностью и как после неожиданной радости Пин-эр приводила в порядок свой наряд

Сейчас мы расскажем о том, как Бао-юй и его сестры смотрели пьесу «Терновая шпилька».

Когда начался акт «Муж совершает жертвоприношение», Дай-юй сказала Бао-чай:

– Этот Ван Ши-пэн кажется мне каким-то странным: не все ли равно, где устраивать жертвоприношение? Обязательно ему надо бежать на берег реки! Ведь пословица гласит: «Глядя на вещь, вспоминаешь о ее хозяине». В конце концов, вся вода Поднебесной имеет один источник, так что можно безо всяких опасений где угодно набрать чашку, поплакать над нею и таким образом полностью излить свои чувства.

Бао-чай ничего не ответила, но Бао-юй, слышавший эти слова, заметно смутился.

Расскажем еще о матушке Цзя. Она думала о том, что сегодня день необычный и поэтому надо дать возможность Фын-цзе повеселиться в свое удовольствие. Сама матушка Цзя не любила долго сидеть за столом, поэтому она удалилась из зала, где происходило пиршество, прилегла на тахту и вместе с тетушкой Сюэ продолжала смотреть пьесу. Перед ними стоял маленький столик, на котором были расставлены блюда с их излюбленными яствами. Когда им хотелось, они отведывали яства, а не хотелось есть – беседовали между собой. Все блюда с больших столов они распорядились раздать служанкам, для которых столы не ставились, и приказали им угощаться на террасе как им вздумается, освободив их от обязанности соблюдать этикет. Госпожа Ван и госпожа Син расположились за высоким столиком, который стоял на полу, а барышни разместились на нескольких циновках снаружи.

Вскоре матушка Цзя позвала к себе госпожу Ю и приказала ей:

– Пусть Фын-цзе сядет на возвышении, а ты ей хорошенько прислуживай! Обязанности хозяйки возьмешь на себя, ей надо отдохнуть – ведь она и так целый год трудилась изо всех сил.

– Она говорит, что не привыкла сидеть на почетном месте, – ответила госпожа Ю, – сверху ей все кажется, что она сидит не так, как надо, и даже вина не может пить.

– Ну, если ты не можешь ее усадить, я посажу ее сама, – заявила матушка Цзя и позвала Фын-цзе.

– Не верьте ей, бабушка, – я выпила уже несколько чарок! – воскликнула Фын-цзе, приблизившись к тахте.

Матушка Цзя засмеялась и приказала госпоже Ю и служанкам:

– Отведите ее и усадите на стул, и пусть каждая из вас в знак уважения поднесет ей кубок. Придется и мне самой идти к ней на поклон.

Госпожа Ю улыбнулась, подхватила Фын-цзе под руку, усадила ее, как было приказано, а затем наполнила вином высокий кубок и сказала:

– Ты целый год трудишься, стараясь угодить старой госпоже, госпоже Ван и мне, но я ничем не могу выразить тебе свою признательность, кроме как собственноручно наполнить для тебя кубок! Дитя мое, может быть, ты выпьешь глоток вина из моих рук?

– Если ты искренне желаешь выразить мне свое уважение, встань на колени, тогда я выпью, – лукаво улыбнулась Фын-цзе.

– Ты отдаешь себе отчет, кому ты это говоришь! – воскликнула госпожа Ю. – А впрочем, пусть будет так! Сейчас я выполню твое требование, но только не думай, что так будет всегда. И в наказание за это я заставлю тебя выпить два кубка!

Отказаться было невозможно, и Фын-цзе пришлось выпить дважды. Затем каждая из барышень поднесла ей по одному кубку – из каждого Фын-цзе отпила по два глотка. Матушке Цзя это понравилось. Это заметила мамка Лай и решила прибавить веселья. Она привела с собой нескольких старых мамок, которые тоже по очереди принялись потчевать Фын-цзе. Отказываться было неудобно, приходилось из каждого кубка пить понемногу. Затем поднесла вино Юань-ян. Фын-цзе уже не могла пить.

– Милые сестры, пощадите! – взмолилась она. – Я лучше выпью завтра!

– Неужели мы до сих пор не заслужили уважения с твоей стороны? – возразила ей Юань-ян. – Даже сама госпожа не относится к нам с таким пренебрежением! Здесь собралось столько народу, а ты важничаешь!.. Может быть, мне и приходить сюда не стоило… Если не будешь пить, мы все уйдем!

И она действительно сделала вид, что собирается уходить. Фын-цзе поспешно удержала ее.

– Дорогая сестра, я выпью!..

С этими словами она взяла из рук Юань-ян кубок и осушила его до дна. Лишь после этого Юань-ян отошла от нее, и пир продолжался.

Фын-цзе почувствовала, что опьянела; сердце ее учащенно билось, и она решила пойти к себе немного отдохнуть. Но в этот момент появились фокусники.

– Приготовь для них деньги, а я пойду освежусь, – сказала она госпоже Ю.

Госпожа Ю кивнула. Видя, что за ней никто не наблюдает, Фын-цзе встала из-за стола и через внутреннюю дверь вышла на террасу. Пин-эр незаметно проскользнула за ней следом. Фын-цзе оперлась на ее плечо. Они миновали проходной зал и вдруг увидели служанку, которая стояла неподалеку от его выхода и при их появлении бросилась бежать. В душу Фын-цзе закралось подозрение, и она окликнула служанку. Та сначала сделала вид, будто не слышит, и продолжала бежать. Фын-цзе окликнула ее еще несколько раз, и девушка вынуждена была вернуться.

Подозрения Фын-цзе усилились. Она снова возвратилась в проходной зал, велела той служанке открыть ставни окон, чтобы было светлей, села на ступени и крикнула, чтобы провинившаяся служанка опустилась перед ней на колени.

– Пин-эр! – позвала она. – Пойди ко вторым воротам и позови двух мальчишек-слуг! Да пусть они принесут веревку и плетку и выпорют хорошенько эту негодницу, для которой хозяева ничего не значат!

У служанки от страха душа ушла в пятки, она громко заплакала и стала просить, чтобы ее пощадили.

– Ведь я же не злой дух! – сказала ей Фын-цзе. – Почему ты при моем появлении бросилась со всех ног бежать?

– Я вас не видела, госпожа, – со слезами отвечала девушка. – И потом я вдруг вспомнила, что в комнатах никого не осталось, – вот я и побежала.

– Если в комнатах никого нет, почему ты пришла сюда? – продолжала допытываться Фын-цзе. – А если ты меня не заметила, то почему, когда мы с Пин-эр раз десять кричали тебе, ты не остановилась? Или ты оглохла? Ведь расстояние было небольшое! Лучше не отпирайся, а говори начистоту.

Фын-цзе взмахнула рукой, раздался звонкий удар, и служанка повалилась на бок. Еще удар – и щеки служанки сразу покраснели и припухли.

– Госпожа, не нужно так сильно, а то рука заболит! – предупредила Пин-эр.

– Тогда бей ее сама и спроси, почему она от нас бежала! – приказала Фын-цзе. – Если она не скажет, я прикажу прижечь ей язык!

Служанка, услышав, что Фын-цзе собирается раскаленным железом прижигать ей язык, пришла в ужас.

– Второй господин Цзя Лянь сейчас дома и послал меня следить за вами! – закричала она. – Он приказал предупредить его, если вы уйдете с пира! Но вы появились так неожиданно, что я растерялась!

Фын-цзе показалось, что в словах служанки что-то кроется, и она снова спросила:

– Зачем тебе велел господин следить за мной? Неужели он не хочет, чтобы я пришла домой? Тут, наверное, что-то не так! Говори, я все прощу! Если не скажешь, сейчас же велю ножом отрезать от твоего тела кусок мяса!

С этими словами она вытащила из головы шпильку и с силой ткнула ею прямо в лицо служанки.

Охнув от боли, служанка вскричала:

– Я вам все расскажу, госпожа, только не выдавайте меня!

Стоявшая рядом Пин-эр утешала ее и вместе с тем уговаривала поскорее рассказать все, что ей известно.

– Второй господин Цзя Лянь только что пришел домой, открыл ящик, взял оттуда два слитка серебра, две шпильки для волос, два куска шелка, велел все это отнести жене слуги Бао Эра и передать ей, чтобы она пришла к нему, – начала рассказывать служанка. – Жена Бао Эра приняла подарки и пришла к нам. Тогда второй господин Цзя Лянь послал меня следить за вами. Что было дальше, я не знаю.

Фын-цзе обессилела от вспыхнувшего в ней гнева, но потом быстро овладела собой и бросилась бежать к дому. Девочка-служанка, выходившая из ворот, при ее появлении пустилась наутек. Фын-цзе окликнула ее по имени. Девочка оказалась умной и сообразительной и как только поняла, что скрыться не удастся, бросилась навстречу Фын-цзе и с улыбкой сказала:

– Я как раз хотела идти сообщить вам, госпожа, а вы сами пришли!..

– Что сообщить? – спросила ее Фын-цзе.

– Второй господин дома… – ответила та и повторила все, что незадолго перед этим слышала Фын-цзе.

– А ты что в это время делала? – обрушилась на нее Фын-цзе. – Почему раньше меня не предупредила, а как только я пришла, ты стала оправдываться?

Она размахнулась, изо всех сил дала служанке оплеуху, от которой та буквально отлетела в сторону, а сама, крадучись, стала пробираться дальше.

– Хорошо бы, если б твой Янь-ван поскорее издох! – услышала она вдруг доносившийся через окно голос.

– Если она умрет, мне придется взять другую! – раздался в ответ голос Цзя Ляня. – Чем я могу поручиться, что та окажется лучше?

– Когда она умрет, сделай своей законной женой Пин-эр, – вновь послышался голос. – Она добрее!

– Она даже Пин-эр ко мне не подпускает, – сказал Цзя Лянь. – Пин-эр на нее обижена, но не смеет сказать вслух. И чем только я в своей жизни провинился, что мне попалась такая якша[142].

При этих словах Фын-цзе всем телом затряслась от злости, а когда услышала, как хвалят Пин-эр, совершенно перестала владеть собой, ибо подумала, что Пин-эр за глаза ропщет на нее. Выпитое вино еще больше усилило возбуждение Фын-цзе, она повернулась и дала Пин-эр две оплеухи, а затем, распахнув дверь, устремилась в комнату, вцепилась в жену Бао Эра и принялась ее колотить. Но, боясь, как бы Цзя Лянь не убежал, она загородила дверь и разразилась бранью:

– Потаскушка! Подлая тварь! Крадешь мужа у жены да еще желаешь ей смерти!.. Пин-эр, иди сюда! Все вы проститутки, свиты одной веревочкой, все вы меня ненавидите! Только и знаете, что за глаза меня обманывать!

Она снова дала Пин-эр несколько пощечин. Пин-эр некому было жаловаться на несправедливо полученную обиду. Сдерживая слезы, она стала браниться:

– Мало того что вы сами занимаетесь бесстыжими делами, еще и меня впутываете!..

Она не выдержала, бросилась на жену Бао Эра и принялась колотить ее.

Надо сказать, что Цзя Лянь уже успел выпить, пришел домой в приподнятом настроении и не поостерегся. Появление Фын-цзе застало его врасплох, и он не знал, что делать. Вмешательство Пин-эр вывело его из себя. Когда Фын-цзе била жену Бао Эра, он был смущен и чувствовал, что вмешиваться неудобно, но когда в это дело ввязалась Пин-эр, он вышел из себя и, пнув ее ногой, закричал:

– Блудная девка! И ты в драку!

Пин-эр отличалась трусливым характером и, как только услышала голос Цзя Ляня, совсем приуныла.

– Зачем вы меня вмешиваете в свои дела? – воскликнула она голосом, прерывающимся от рыданий.

Фын-цзе мгновенно заметила, что Пин-эр боится Цзя Ляня. Она еще больше разгневалась и бросилась на Пин-эр, крича, чтобы она снова била жену Бао Эра. Доведенная до отчаяния, Пин-эр бросилась искать нож, намереваясь покончить с собой. Но как только она выбежала из комнаты, служанки задержали ее и принялись утешать. Фын-цзе, заметив, что Пин-эр хочет покончить с собой, бросилась к Цзя Ляню, обхватила его руками и запричитала:

– Они все хотят меня погубить! Я все слышала! И меня же еще пугают! Лучше ты сам задуши меня!

– Нечего тебе искать смерти! – вскипев от гнева, закричал Цзя Лянь, хватая со стены меч. – Я всех перебью! Пусть мне придется поплатиться за это жизнью, но и вам не жить!

В разгар скандала появилась госпожа Ю, а за нею целая толпа слуг и служанок.

– Что случилось? – воскликнула она. – Только что все веселились, а тут вдруг скандал!

Однако Цзя Лянь был пьян и в присутствии людей еще больше распоясался. Он закричал, что убьет Фын-цзе. Зато Фын-цзе в присутствии других притихла, решила не проявлять свою грубость и, плача, побежала к матушке Цзя.

Пьеса в это время уже окончилась, и матушка Цзя отдыхала. Фын-цзе бросилась к ней в ноги.

– Бабушка, спасите меня! – взмолилась она. – Мой муж собирается меня убить.

– В чем дело?! – переполошились матушка Цзя и госпожа Син.

– Я только что пошла домой переодеваться, – стала рассказывать Фын-цзе, – и вдруг слышу, что второй господин Цзя Лянь с кем-то разговаривает! Мне показалось, что у него гости, и я не посмела войти туда, а стала слушать под окном. Оказалось, у него жена Бао Эра! Они с ней советовались, как меня извести, хотели подсыпать мне яду, а после моей смерти муж обещал сделать своей законной женой Пин-эр! Я, конечно, рассердилась, в сердцах поколотила Пин-эр, но с ним не посмела ругаться и только спросила, за что он хочет погубить меня. Цзя Ляню стало стыдно, и он погнался за мной, чтобы убить!

– Этого еще не хватало! – выслушав ее, закричала матушка Цзя, приняв все за правду. – Ну-ка, приведите сюда этого негодяя!

Не успела она произнести эту фразу, как появился Цзя Лянь. В руках у него был меч, толпа слуг гналась за ним. Но тот ни на кого не обращал внимания, так как полагал, что матушка Цзя его любит и поэтому все сойдет ему с рук.

– Негодяй! – закричали госпожа Син и госпожа Ван, бросаясь ему навстречу. – Ты совсем с ума сошел! Ведь старая госпожа здесь!

– Старая госпожа ей во всем попустительствует, иначе эта дрянь не посмела бы мне перечить! – крикнул в ответ Цзя Лянь и остановился, исподлобья глядя на стоявших перед ним людей. – Она даже вздумала меня ругать!

– Вон отсюда! – закричала госпожа Син, вырывая меч из рук Цзя Ляня.

Цзя Лянь, нагло кривляясь, нес всякую чепуху.

– Я знаю, что ты нас, женщин, ни в грош не ставишь! – закричала на него матушка Цзя. – Позовите сюда его отца! Если он нас не слушает, посмотрим, уйдет ли он тогда!

Цзя Лянь бросился вон. Он был так разгневан, что не пошел домой, а отправился ночевать в свой кабинет.

Госпожа Син и госпожа Ван стали успокаивать Фын-цзе.

– Ну что за важность! – сказала матушка Цзя. – Он еще молод, жаден, как кошка, разве его удержишь? В молодости все допускают ошибки! Все я виновата! Позволила ей выпить лишнего, а у нее от этого вспыхнула ревность!

Все засмеялись. А матушка Цзя, обращаясь к Фын-цзе, сказала:

– Не беспокойся, завтра я заставлю твоего мужа просить у тебя прощения! Сейчас разговаривать с ним не стоит!

Затем она обрушилась с бранью по адресу Пин-эр:

– Какая же паршивка эта Пин-эр! Я всегда считала ее хорошей, а она у меня за спиной вон какими делами занимается!

– Пин-эр ни в чем не виновата! – вступилась за нее госпожа Ю. – Просто Фын-цзе решила сорвать на ней свой гнев! Супруги ссорятся, а гнев срывают на Пин-эр. Она, конечно, этим обижена! Вы зря ругаете ее, почтенная госпожа!

– В самом деле так, – согласилась матушка Цзя. – Эта девочка не похожа на потаскушку! Очень жаль, что Фын-цзе понапрасну рассердилась на нее!

Обратившись к Ху-по, матушка Цзя добавила:

– Пойди и скажи Пин-эр, что я недовольна, что ее обидели, и завтра же велю ее хозяину и хозяйке просить у нее прощения. Сегодня у Фын-цзе торжественный день, поэтому ссору затевать нельзя.

В это время Ли Вань увела Пин-эр в «сад Роскошных зрелищ». Пин-эр рыдала и не могла произнести ни слова.

– Ведь ты же умная девушка, – говорила ей Бао-чай. – Неужели ты не помнишь, как с тобой всегда обращалась твоя госпожа? Но сегодня она выпила лишнее, и если она захотела сорвать свой гнев, то на ком же она могла это сделать, как не на тебе? Если б она поступила иначе, над нею стали бы смеяться, что она лицемерка!

В это время подошла Ху-по и передала приказание матушки Цзя. От радости лицо Пин-эр прояснилось.

В это время Бао-чай, которая немного отдохнула, решила прогуляться и повидать матушку Цзя и Фын-цзе. Бао-юй пригласил Пин-эр зайти во «двор Наслаждения розами».

– Я сразу хотела предложить тебе зайти к нам, – подхватила Си-жэнь, поддерживая приглашение, – но только госпожа Ли Вань и барышни опередили меня, и неудобно было мешать им.

– Спасибо тебе, – улыбаясь, сказала Пин-эр и тут же добавила: – Скажи мне, как это называется, что мне вдруг ни за что пришлось пострадать?

– Вторая госпожа Фын-цзе всегда хорошо к тебе относилась, – возразила Си-жэнь. – У нее просто была минутная вспышка гнева!

– О второй госпоже я не говорю, – сказала Пин-эр. – Меня возмущает, что та потаскушка вздумала мною распоряжаться и сделала из меня посмешище! Да еще наш глупый господин меня поколотил!

В ней снова вспыхнула обида, и слезы безудержно покатились по ее щекам.

– Дорогая сестра, не нужно так убиваться, – бросился утешать ее Бао-юй, – я за них обоих прошу у тебя прощения.

– Какое это имеет к вам отношение? – спросила его Пин-эр.

– Мы, братья и сестры, все равно что один человек, – возразил Бао-юй. – Если они кого-нибудь обидели, я тоже обязан просить за них прощения… Как жаль, что твое новое платье испачкано! – вдруг воскликнул он, меняя тему разговора. – Может быть, ты переоденешься в платье сестры Хуа Си-жэнь, а мы пока почистим водкой пятна на твоем платье и прогладим его утюгом? Кроме того, тебе нужно причесаться.

Он тотчас же распорядился, чтобы служанки принесли воды для умывания и нагрели утюг.

Пин-эр уже давно слышала, что Бао-юй умеет исключительно обращаться с девушками. Что же касается Бао-юя, то он очень досадовал, что не может сблизиться с Пин-эр, так как она была наложницей Цзя Ляня и доверенной служанкой Фын-цзе. И вот сейчас, глядя на Бао-юя, Пин-эр все больше убеждалась, что слухи о нем не лишены оснований: он внимателен и заботлив даже в мелочах.

Между тем Си-жэнь открыла сундук, вытащила два не слишком поношенных платья и отдала их Пин-эр. Та стала умываться.

Бао-юй стоял рядом и, улыбаясь, говорил:

– Тебе, сестра, надо еще нарумяниться и припудриться, иначе будет заметно, что ты поссорилась с сестрой Фын-цзе. А ведь у нее сегодня торжественный день. Кроме того, старая госпожа присылала служанку, чтобы тебя утешить.

Пин-эр сочла совет Бао-юя разумным и стала искать пудру, но ее не оказалось. Тогда Бао-юй подбежал к туалетному столику, открыл вазочку из фарфора времен Сюань-дэ[143], внутри которой рядками стояли яшмовые пластинки с десятью гнездами в каждой, а в гнездах – трубочки с пудрой, румянами, помадой. Бао-юй вытащил одну пластинку и, протягивая ее Пин-эр, с улыбкой сказал:

– Здесь есть пудра, изготовленная из цветов жасмина с добавлением благовоний.

Пин-эр взяла одну трубочку, высыпала на ладонь немного пудры, внимательно посмотрела на бледно-розовый порошок и потерла им щеку. Пудра действительно оказалась замечательной – она ложилась ровным слоем, освежала лицо и не была столь жесткой, как другие пудры. Затем девушка заметила, что в другой трубочке, воткнутой в пластинку, есть румяна, с виду напоминающие розовую пасту.

– Румяна, которые продаются в лавках, обычно бывают грязные и не такие яркие, как эти, – пояснил Бао-юй. – Это сок из лучших румян, его развели в воде, дали отстояться, затем сварили на пару из росы, собранной с цветов. Если взять чуточку этих румян на кончик шпильки, их будет достаточно, чтобы покрасить губы; а если добавить к ним воду и растереть на ладони, то одной капли достаточно, чтобы нарумянить все лицо.

Пин-эр сделала все, как ей говорил Бао-юй, и действительно убедилась, что румяна необычайно свежие и щеки от них приятно благоухают. После этого Бао-юй взял нож, каким обычно срезают стебли бамбука, и срезал цветок осенней душистой кумарунии, только что распустившийся в вазе, затем заколол его в волосы Пин-эр. В этот момент от Ли Вань пришла служанка, которая передала Пин-эр приглашение своей госпожи, и Пин-эр ушла с ней.

Столь быстрый уход Пин-эр раздосадовал Бао-юя, ибо он уже давно ждал случая, чтобы сделать ей что-либо приятное. Особенно его восхищало, что Пин-эр умна, красива и не идет ни в какое сравнение с остальными тупицами-служанками. Кроме того, сегодня был день рождения Цзинь-чуань, которая недавно покончила с собой, и воспоминания о ней омрачали радость Бао-юя, весь день не давали ему покоя. Потом еще произошел скандал между Фын-цзе и Цзя Лянем, и пострадавшая Пин-эр укрылась во «дворе Наслаждения розами». И все же встреча с Пин-эр доставила Бао-юю огромную радость и заставила его позабыть об огорчениях, которые он испытал за этот день. Удовлетворенный, он прилег на кровать и стал думать, что Цзя Лянь очень груб, не умеет обращаться с женщинами, а только помышляет о наслаждениях и занимается развратом. Потом у него мелькнула мысль, что Пин-эр совершенно одинока, у нее нет ни родителей, ни братьев, ни сестер, она отдана во власть Цзя Ляня, ей приходится терпеть его грубость, сносить самодурство Фын-цзе, и она, должно быть, очень несчастна. При этой мысли он снова расстроился и встал с кровати. Заметив, что платье Пин-эр, с которого водкой только что выводили пятна, уже высохло, он взял утюг, выгладил платье и аккуратно сложил его. Затем он увидел позабытый платочек Пин-эр, на котором еще сохранились следы слез. Он вымыл его в тазу и повесил сушить. Душу его наполняла радость, но вместе с тем он был печален. Он тоже отправился в «деревушку Благоухающего риса», поболтал немного с Ли Вань и ушел оттуда лишь после того, как настало время зажигать огни.

Эту ночь Пин-эр переспала у Ли Вань. Фын-цзе ночевала у матушки Цзя. Цзя Лянь вернулся домой поздно вечером – там было безлюдно. Идти звать жену ему было неудобно, и он спал один. Проснувшись на следующее утро, он вспомнил о происшедшем накануне, и его охватило чувство раскаяния.

Между тем госпожа Син, помня, что Цзя Лянь накануне был пьян, утром пришла звать его к матушке Цзя. Цзя Ляню пришлось повиноваться. Он явился к матушке Цзя и, превозмогая стыд, опустился перед ней на колени.

– Ну как? – строго спросила его матушка Цзя.

– Вчера я был пьян и невольно причинил вам беспокойство, почтенная госпожа! – ответил смущенный Цзя Лянь. – Умоляю вас, простите меня.

– Негодяй! – выругалась матушка Цзя. – Налакался желтого зелья, так будь доволен! Нет – он еще вздумал бить жену! О Фын-цзе все говорят, что она «тиран»! До какого же состояния нужно дойти, чтобы напугать даже «тирана»! Если б не я, ты бы, наверное, ее убил!.. Ну что ты скажешь?

Цзя Лянь чувствовал обиду, но не осмелился перечить, а только кивал головой, принимая всю вину на себя.

– Ну скажи, разве Фын-цзе и Пин-эр не красавицы? – продолжала матушка Цзя. – Или тебе их не хватает? И зачем ты целыми днями гоняешься за гулящими девками и всякую дрянь тащишь в дом? Ведь из-за какой-то паршивой потаскушки ты избил жену и наложницу! Счастье еще, что ты из знатной семьи, в простой семье тебя за это нахлестали бы по щекам! Сейчас же проси прощения у жены, отведи ее домой, и я позабуду о случившемся! Но если ты вздумаешь упрямиться, лучше заранее уходи и больше никогда не показывайся мне на глаза!

Слова матушки Цзя расстроили Цзя Ляня, а когда он взглянул на Фын-цзе, которая стояла тут же неубранная, ненапудренная, с пожелтевшим после бессонной ночи лицом, сердце его сжалось от боли, и он подумал:

«Попрошу у нее извинения; так для нас обоих будет лучше. И старая госпожа будет довольна…»

– Я охотно подчиняюсь приказанию почтенной госпожи, – сказал он, – но только боюсь, что теперь моя жена еще больше распустится.

– Глупости, – улыбнулась матушка Цзя. – Она порядочная женщина и никогда не станет грубить! Но если она в чем-нибудь перед тобой провинится, я сама разберусь и прикажу тебе наказать ее.

Выслушав ее, Цзя Лянь поднялся с колен, низко поклонился Фын-цзе и промолвил:

– Я перед тобой виноват, не сердись на меня!

Все присутствующие рассмеялись. Матушка Цзя тоже улыбнулась:

– Я не разрешаю Фын-цзе больше сердиться! Если она будет продолжать гневаться, я на нее тоже рассержусь!

С этими словами она приказала позвать Пин-эр и велела Цзя Ляню и Фын-цзе успокоить ее. Взглянув на Пин-эр, Цзя Лянь позабыл обо всем на свете, ибо, как гласит пословица: «Наложница всегда лучше жены». Поэтому, когда он услышал слова матушки Цзя, он поспешил приблизиться к Пин-эр и сказал:

– Барышня, прости, что я вчера тебя обидел! Я прошу извинения не только за себя, но и за твою госпожу!

Он низко поклонился Пин-эр, чем вызвал улыбку матушки Цзя и Фын-цзе. Затем матушка Цзя приказала Фын-цзе извиниться перед Пин-эр, но девушка, не дожидаясь этого, подошла к своей госпоже и, поклонившись ей до земли, промолвила:

– Желаю вам всяческого счастья, госпожа моя, я вызвала ваш гнев и за это была строго наказана!

Фын-цзе уже самой было стыдно, что, выпив лишнего, она заподозрила Пин-эр в бесчестных поступках и зря ее опозорила. Фын-цзе крепко обняла девушку и заплакала.

– Я много лет служу вам, госпожа, и вы меня никогда пальцем не тронули, – продолжала Пин-эр. – Я не сержусь, что вы вчера меня побили, – я понимаю, что вас вывела из себя та потаскушка!

По щекам ее заструились слезы.

Матушка Цзя позвала служанок и приказала им проводить Цзя Ляня, Фын-цзе и Пин-эр домой.

– Но смотрите! – предупредила она. – Если кто-нибудь из вас снова вспомнит об этом, пусть пеняет на себя – быть ему битым!

Цзя Лянь, Фын-цзе и Пин-эр низко поклонились матушке Цзя, госпоже Син и госпоже Ван и удалились в сопровождении старых мамок.

Дома, где не было никого из посторонних, Фын-цзе спросила Цзя Ляня:

– Неужели я действительно похожа на Янь-вана или на якшу? Та дрянь заклинала, чтобы я поскорее умерла, а ты ей поддакивал! Неужели на тысячу дней плохих у нас не было одного хорошего? Очень жаль, что ты ставишь такую потаскуху выше своей жены! Как после этого жить на свете?!

Она закрыла лицо руками и заплакала.

– Тебе еще мало? – воскликнул Цзя Лянь. – Лучше бы подумала, кто из нас больше виноват! Я встал перед тобой на колени и просил прощения! Ты и так добилась своего, а все шумишь! Может быть, ты хочешь, чтоб я тебе кланялся? Это уж слишком! Будешь требовать чересчур много – все потеряешь!

Сказано это было так выразительно, что Фын-цзе не нашла что ответить, а Пин-эр хихикнула.

– Ну ладно, – улыбнулся Цзя Лянь. – Право, не знаю, что мне с вами делать!

В этот момент вбежала служанка с криком:

– Жена Бао Эра повесилась!..

Цзя Лянь и Фын-цзе вздрогнули от испуга. Однако Фын-цзе первая овладела собой и злобно вскричала в ответ:

– Подохла, и ладно! Что тут такого? Нечего поднимать шум из-за пустяков!

Но вскоре пришла жена Линь Чжи-сяо и сообщила Фын-цзе:

– Жена Бао Эра повесилась, а ее родственники хотят подавать на вас в суд!

– Пусть подают! – усмехнулась Фын-цзе. – Я как раз сама хотела подать на нее.

– Я их уговаривала, – сказала жена Линь Чжи-сяо, – даже немного припугнула, а потом пообещала денег и все устроила.

– Нет у меня денег, – перебила ее Фын-цзе. – А если б и были, все равно не дала бы ни копейки! Не нужно их ни уговаривать, ни запугивать – пусть подают в суд! Все равно они не выиграют дело, а я еще смогу привлечь их к ответу за «вымогательство от имени покойницы»!

Жена Линь Чжи-сяо оказалась в затруднительном положении, но тут она заметила, что Цзя Лянь делает ей знак, поэтому она вышла из комнаты и стала ждать.

Между тем Цзя Лянь сказал Фын-цзе:

– Пойду посмотрю, как там дела.

– Только не давай им денег! – предупредила Фын-цзе.

Однако Цзя Лянь посоветовался с Линь Чжи-сяо, и тот со слугой отослал родственникам повесившейся двести лян серебра. Опасаясь, как бы те не передумали и не отказались от денег, Цзя Лянь поспешил договориться с квартальным старостой, чтобы тот немедленно прислал людей обследовать труп и выдал разрешение на похороны. Когда дело приняло такой оборот, пострадавшим пришлось смирить свой гнев и замолчать, ибо теперь все равно было поздно подавать в суд, даже если б они и захотели.

Расходы, связанные с похоронами, Линь Чжи-сяо занес в приходно-расходную книгу, расписав по разным статьям, как это приказал Цзя Лянь. Кроме того, Цзя Лянь дал несколько лян серебра Бао Эру и пообещал подыскать ему хорошую жену.

Как же Бао Эр мог отказать Цзя Ляню, если тот оказал ему такую честь и вдобавок дал денег? Наоборот, он был очень доволен и по-прежнему всячески заискивал перед Цзя Лянем. Однако об этом мы рассказывать не будем.

Хотя Фын-цзе тоже была обеспокоена случившимся, она делала вид, будто ничего не произошло. Улучив момент, когда они остались в комнате наедине с Пин-эр, она с улыбкой сказала:

– Не сердись на меня, я вчера выпила лишнего и не могла сдержаться. Куда я тебя ударила? Покажи!

От этих слов на глазах Пин-эр готовы были выступить слезы, но она овладела собой и ответила:

– Пустяки, ваши удары в меня не попали.

В этот момент за дверью послышался голос служанки:

– Пришли госпожа Ли Вань и барышни!

Если вас интересует, что произошло в дальнейшем, прочтите следующую главу!

Глава сорок пятая, в которой речь пойдет о том, как дружескими речами скреплен был дружеский союз и как в ненастный вечер были сочинены стихи о ненастье

В то время когда Фын-цзе старалась задобрить Пин-эр, пришли сестры и Ли Вань. Фын-цзе поспешно предложила им сесть, а Пин-эр бросилась наливать чай.

– Вы пришли ко мне всей толпой, будто я разослала вам пригласительные карточки! – смеясь, сказала Фын-цзе.

– У нас к тебе два дела, – начала Тань-чунь. – Первое касается меня, второе – четвертой сестры Си-чунь. Насчет нее нас послала к тебе старая госпожа.

– Дела важные? – с улыбкой спросила Фын-цзе.

– Мы создали поэтическое общество, но на первое же собрание его явились не все, – объяснила Тань-чунь. – У людей совести мало, и они сразу же начинают нарушать правила. Вот я и подумала, что было бы очень хорошо, если б ты стала как бы цензором нашего общества и беспристрастно выносила решения по всем спорным вопросам. Кроме того, сейчас четвертая сестра Си-чунь рисует картину нашего сада, ей то одного, то другого не хватает. Мы доложили об этом старой госпоже, а она нам и говорит: «Возможно, кое-что из необходимого вам еще осталось. Поищите в башне, которая стоит в глубине сада. Если найдете, можете взять, если не найдете – купите».

– Сочинять я ничего не умею, – возразила Фын-цзе. – Вот если б вы предложили мне что-нибудь покушать, тут бы я показала себя!

– Не можешь писать стихов – не надо, – улыбнулась в ответ Тань-чунь. – Мы ведь только просим, чтобы ты присматривала за порядком в нашей «Бегонии» и наказывала тех, кто будет отлынивать от выполнения своих обязанностей или лениться.

– Вы меня не морочьте, я давно догадалась, к чему вы клоните! – засмеялась Фын-цзе. – Разве вы действительно хотите, чтоб я была у вас цензором? Вам нужно, чтоб я была меняльной лавкой, которая снабжала бы вас деньгами! Какое бы общество вы ни создали, все равно требуется, чтобы кто-нибудь по очереди устраивал угощение. Денег у вас на это нет – вот вы и решили вовлечь меня! Права я?

– Ты догадалась! – ответили ей.

– У тебя душа нараспашку, ты всегда говоришь то, что думаешь! – добавила Ли Вань.

– А еще считаешься старшей невесткой! – воскликнула Фын-цзе. – Тебя приставили к барышням, чтобы ты помогала им учиться грамоте, правилам приличия, вышиванию! А то придумали какое-то поэтическое общество! Сколько же на это общество потребуется денег, что ты хочешь остаться от этого дела в стороне? О бабушке и о госпожах я не говорю – они люди старые, замкнулись в себе, ничем не интересуются. Но ты! Ведь ты в месяц получаешь десять лян серебра, это вдвое больше, чем получаем мы! Бабушка и свекровь твердят всем, что ты вдова, жалеют тебя, боятся, как бы вы с сыном не терпели недостатков, и дают тебе еще дополнительно десять лян серебра. Значит, ты уже получаешь столько же, сколько бабушка и свекровь! Кроме того, тебе выделили землю в саду, ты сдаешь ее в аренду и получаешь деньги. В конечном счете тебе достается больше всех! А людей-то у вас мало; если причислить к вам даже всех ваших слуг, и то едва наберется десяток человек! Мало того, питаетесь и одеваетесь вы за общий счет. В итоге ваш годовой доход составляет по меньшей мере четыреста—пятьсот лян серебра! Что тебе стоит дать сестрам в год каких-нибудь сто лян на развлечения? Ну сколько лет может просуществовать ваше общество? Ведь сестрам скоро выходить замуж! Неужели ты не можешь на год-два принять на себя все эти пустяковые расходы? Но ты не хочешь тратить свои деньги – вот и подстрекаешь их тревожить меня! Я говорю так, как есть на самом деле, – разве я не понимаю, что ты имеешь в виду?

– Вы только послушайте! – с притворным возмущением вскричала Ли Вань. – Я ей одно слово, а она мне в ответ две телеги! Теперь я убедилась, что все оборванцы отличаются способностью подсчитывать копейки! Ты, оказывается, тоже дрянь, только тебе посчастливилось родиться в образованной чиновной семье и удачно выйти замуж! Но если ты сейчас ведешь себя так, можно себе представить, что бы ты вытворяла, если бы родилась в бедной семье и тебе пришлось бы у кого-нибудь быть служанкой! Ты бы, наверное, ничем не побрезгала ради того, чтобы обобрать весь мир! Вчера ты побила Пин-эр! Почему? Потому что знаешь, что тебе можно безнаказанно распускать руки! Не стоило давать тебе вино! Я вчера так рассердилась, что насилу удержалась от того, чтоб не вступиться за Пин-эр! Я с трудом пережила этот проклятый день твоего рождения и не вмешалась лишь потому, что боялась вызвать недовольство старой госпожи. Но гнев мой до сих пор не утих! И после всего этого ты еще вздумала задевать меня! Ведь ты недостойна даже подавать Пин-эр туфли! Было бы гораздо справедливее, если б вы поменялись своим положением!

При этих словах все присутствующие засмеялись.

– Оказывается, вы пришли ко мне не насчет картины и общества, – улыбнулась Фын-цзе, – вы хотите отомстить мне за Пин-эр! Как подумаю, что у нее есть такие заступники, чувствую, будто бесы мне руки скрутили! Но обещаю, что больше никогда ее бить не буду… Барышня Пин-эр, идите сюда, я в присутствии госпожи Ли Вань и барышень буду просить у вас прощения… Я виновата, что выпила вчера лишнего и грубо обошлась с вами…

Слова Фын-цзе вызвали взрыв смеха.

– Ну как? – спросила Ли Вань, обращаясь к Пин-эр. – Я же говорила, что не успокоюсь, пока не отплачу за тебя.

– Вам смешно, а я не могу этого вынести! – воскликнула Пин-эр.

– Мне это все равно! – возразила Ли Вань. – Скорее неси ключ, пусть твоя хозяйка откроет башню и найдет там все, что нам нужно.

– Дорогая моя, ты бы лучше ушла вместе с сестрами в сад и не мешала мне! – сказала ей Фын-цзе. – Когда вы пришли, я собиралась подсчитать расход риса в доме, да потом еще старая госпожа присылала за мной – хочет о чем-то поговорить. Так что придется сходить и к ней. Кроме того, еще надо распорядиться насчет платьев, которые выдаются барышням к Новому году!

– Все это меня не касается, – засмеялась Ли Вань. – Сделай то, о чем я просила, я пойду спать; пусть барышни больше меня не беспокоят!

– Милая сестра, может быть, все же подаришь мне немного свободного времени? – с усмешкой спросила Фын-цзе. – Ведь ты всегда меня любила, почему же из-за Пин-эр вдруг стала ненавидеть? Бывало, ты меня убеждала: «Дорогая сестра, хоть дел у тебя много, старайся урвать время для отдыха». Что же произошло? Почему сейчас ты готова довести меня до самоубийства? Ты прекрасно знаешь, что платья барышень к Новому году должны быть готовы вовремя, и если сейчас их не сделают, виновата будешь ты! Старая госпожа и так считает, что ты ничем не интересуешься, ни по одному вопросу никогда не выскажешь замечания. Впрочем, ладно, лучше я всю вину возьму на себя, а тебя утруждать не стану!

– Нет, вы послушайте ее! – воскликнула Ли Вань. – Ох и длинный у нее язык!.. Но все же я хочу спросить прямо: согласна ты быть цензором в нашем обществе?

– Ну о чем может быть речь! – вскричала в ответ Фын-цзе. – Разве я не нарушу обычаи, существующие в «саду Роскошных зрелищ», если не вступлю в ваше общество и не истрачу несколько грошей? Или, может быть, вы думаете, что мне очень хочется здесь кушать? Я завтра же вступаю в должность и на первый раз вношу пятьдесят лян серебра, чтобы устроить для вас угощение. Но предупреждаю, что я неграмотна, никаких стихов и сочинений писать не умею. Присматривать за порядком – дело другое, но боюсь, что, получив от меня деньги, вы выгоните меня из общества!

Все снова рассмеялись.

– Башню я открою и велю вынести все, что там есть, – продолжала Фын-цзе, – если найдется что-нибудь для вас подходящее, можете взять, а чего не найдется, я велю купить в соответствии с вашим списком. Кусок шелка я вам дам. План сада находится не у старой госпожи, его забрал старший господин Цзя Чжэнь. Чтобы вам меньше было хлопот, я сама распоряжусь послать за планом, а заодно велю молодым людям загрунтовать полотно. Согласны?

– Спасибо тебе! – поблагодарила ее Ли Вань. – Это уже другой разговор… Идемте домой, – обратилась она к сестрам. – Если Фын-цзе не выполнит обещанного, придем к ней опять скандалить.

С этими словами она встала и направилась к выходу. Девушки последовали за ней.

– Все это, наверное, выдумал Бао-юй! – крикнула им вслед Фын-цзе. – Кроме него, никому в голову ничего подобного не смогло бы прийти!

– Вот хорошо, что ты напомнила! – воскликнула Ли Вань, оборачиваясь. – Я как раз хотела поговорить с тобой о Бао-юе. На первое же собрание общества он опоздал! Мы все очень слабохарактерны, вот ты нам и скажи, как с ним поступить, как его наказать!

– Самое лучшее наказание будет, пожалуй, если вы заставите его подмести ваши комнаты, – немного подумав, ответила Фын-цзе.

– Совершенно верно! – засмеявшись, ответили девушки.

Затем все снова собрались уходить, но в этот момент на пороге появилась девочка-служанка, которая поддерживала под руку мамку Лай.

– Садитесь, тетушка! – воскликнула Фын-цзе, бросаясь ей навстречу, и начала поздравлять.

Мамка Лай опустилась на край кана и, улыбаясь, проговорила:

– Моя радость – это радость моих хозяев. Ведь если бы не милости хозяев, разве могла бы у меня быть радость? Вчера, когда брат Цай принес от вас подарки, мой внук вышел за порог и низко кланялся в сторону вашего дома!

– Когда же уезжает ваш внук к месту новой службы? – спросила Ли Вань.

– Разве я могу им распоряжаться? – возразила мамка Лай. – Пусть уезжает когда угодно! Недавно дома он мне кланялся, но у меня не нашлось для него ласковых слов, и я только сказала ему: «Дитя мое, не думай, что, став чиновником, ты можешь бесчинствовать и своевольничать! Тебе уже тридцать лет, по своему положению ты слуга, но милости твоих хозяев излились на тебя в тот момент, когда ты появился на свет. Благодаря милостям хозяев и стараниям родителей ты получил возможность выучиться грамоте, умеешь читать и писать, тебе, как знатному баричу, прислуживали няньки и служанки. Ты уже стал взрослым, но разве ты знаешь, каким иероглифом пишется слово „раб“? Ты всю жизнь наслаждался счастьем, но представляешь ли ты, как страдали твой дед и твой отец! В течение двух поколений мы терпели лишения, чтобы вырастить тебя! С детства на тебя истрачено столько серебра, что из него можно было бы отлить серебряного человека такой же величины, как ты сам! Когда тебе минуло двадцать лет, ты снова удостоился милости хозяев – они пообещали купить для тебя чиновничью должность. Подумай, сколько людей знатного происхождения терпят голод и холод, а ты, сын раба, обрел такое великое счастье! Десять лет после этого ты жил припеваючи и даже не подозревал, как нам приходилось хитрить и изворачиваться, упрашивать хозяина, чтобы он помог тебе получить нынешнюю должность! Правда, начальник уезда не очень большой чин, но дела у него важные. Запомни: в каких местах тебе ни пришлось бы служить, в каких краях ни пришлось бы жить, будь отцом и матерью для народа! Если ты не будешь скромным и сдержанным, не будешь честно и преданно служить государству, не будешь проявлять почтительность к старшим, Небо покарает тебя»!

Слова мамки Лай вызвали улыбку на устах Ли Вань и Фын-цзе.

– Ты сомневаешься в своем внуке, – заметили они. – Мы же считаем его хорошим юношей. Прежде за несколько лет он приезжал раза два, а в последние годы не появлялся совсем. Нам удавалось видеть его имя в списках поздравляющих лишь на новогодний праздник да в дни рождения. Однажды он приходил, чтобы поклониться старой госпоже и госпоже Ван, и мы мельком видели его во дворе старой госпожи. Тогда на нем было новое чиновничье платье, и он показался нам более солидным и более толстым, чем прежде. Сейчас, когда твой внук получил назначение, тебе нужно радоваться, а ты печалишься! Если тебе кажется, что он в чем-либо поступает нехорошо, у него есть родители, которые должны его поучать, а ты находи удовольствие в том, что имеешь по праву. Кто посмеет обидеть тебя, если ты в свободное время приедешь в паланкине к старой госпоже поиграть в домино или просто побеседовать? Кто посмеет проявить к тебе неуважение, если ты будешь жить в большом богатом доме? Разумеется, никто! Ведь ты ничем не будешь отличаться от знатной барыни!

Пин-эр поднесла мамке Лай чаю.

– Барышня! – воскликнула мамка Лай, вскакивая со своего места. – Ты бы велела девчонкам наливать чай, зачем утруждать себя!

Мамка Лай отхлебнула чаю и продолжала прерванную речь:

– Вы не знаете, госпожа! Внук нуждается в строгом присмотре. Стоит дать ему волю, того и гляди, учинит скандал, и от этого всем будет только беспокойство. Люди понимающие скажут, что это просто детские шалости, а непонимающие станут говорить, что он, пользуясь своим положением, притесняет и обижает слабых, а это может нанести ущерб доброму имени хозяев. Я очень досадовала, что не могу ничего с ним поделать, и мне не раз приходилось жаловаться родителям и просить наказать его. Только после этого он немного исправился… Вот хотя бы ты! – Она указала пальцем на Бао-юя, тоже находившегося здесь. – Твое дело, обижаться или не обижаться на то, что я скажу: твой отец строго присматривает за тобой, а старая госпожа всегда тебя защищает и этим самым портит! Кому неизвестно, как дед колотил твоего отца, когда тот был малым? А разве отец твой в детстве был таким безобразником, как ты? Или твой дядя Цзя Шэ! Правда, он любил озорничать, но бабником, как ты, не был, и все же ему каждый день попадало. Или вот отец Цзя Чжэня из восточного дворца! Он вспыхивал от каждого пустяка, как масло, которое брызнули на огонь! И с сыном своим обращался, как с разбойником или злодеем. Я своими ушами слышу, своими глазами вижу, что господин Цзя Чжэнь воспитывает своих детей по тем же правилам, как его самого воспитывал отец. Он себя не щадит, но и от него пощады не жди, если совершил какую-нибудь провинность. Как же после этого детям и племянникам не бояться его?! Если ты умный мальчик, то должен радоваться, что я напоминаю тебе об этом; если ты глуп, то ругаешь меня в душе невесть как, хотя тебе и неудобно высказать это вслух!

Пока происходил этот разговор, пришла жена Лай Да, а следом за нею появились жена Чжоу Жуя и жена Чжан Цая, у которых были кое-какие дела к Фын-цзе.

– Ты что, за своей свекровью пришла? – спросила Фын-цзе у жены Лай Да.

– Нет, не за ней, – ответила та. – Я пришла узнать, не удостоите ли вы, госпожа, а также барышни нас своим посещением?

– О-хо-хо! Да я совсем сдурела! – воскликнула мамка Лай. – Самого-то главного я не сказала, а завела речь о «залежалом зерне и гнилом кунжуте»![144] Ведь мой внук назначен на должность, все родные и друзья хотят его поздравить, и нам приходится устраивать угощение. Вот я и думала, что неудобно праздновать только один день и не пригласить на угощение всех. Помня, что нам досталось счастье лишь благодаря нашим хозяевам, мы решили пировать целых три дня, даже если бы нам пришлось разориться. На первый день мы расставим в нашем скромном саду несколько столов, соорудим сцену для актеров и пригласим старую госпожу, госпожу Ван, госпожу Син, невесток и барышень; кроме того, несколько столов мы решили поставить в большом зале, там тоже соорудить сцену для актеров и пригласить туда господ, чтобы придать блеск нашему празднеству. На второй день мы пригласим родных и друзей, а на третий – всех своих знакомых из дворцов Жунго и Нинго… Воспользуемся озаряющим нас великим счастьем наших хозяев и повеселимся три дня!

– Когда вы решили устроить празднество? – спросили ее Ли Вань и Фын-цзе. – Мы непременно будем у вас. Но только не ручаемся, поедет ли старая госпожа.

– Мы избрали четырнадцатое число и глубоко надеемся, что наши господа окажут нам честь своим посещением, – поспешно проговорила жена Лай Да, опередив свою свекровь.

– Насчет других не знаю, но сама я непременно приду, – еще раз заверила Фын-цзе. – Только давайте заранее уговоримся, что никаких поздравлений и подарков от меня не будет, я немного посижу, поем и сразу уйду. Так что уж не осудите!

– Что вы такое говорите, госпожа? – улыбнулась жена Лай Да. – Одно то, что вы останетесь довольны нашим угощением, будет для нас не меньшим счастьем, чем если бы нам подарили двадцать или тридцать тысяч лян серебра!

– Я только что была у старой госпожи и приглашала ее, – вставила мамка Лай. – Старая госпожа обещала непременно прийти, и уже одно это означает, что она меня уважает!

С этими словами она поднялась с места, еще несколько раз попросила Фын-цзе, чтобы она пришла, и собралась уходить. Но в этот момент она заметила в комнате жену Чжоу Жуя. Стукнув себя по лбу, словно она что-то вспомнила, мамка Лай спросила:

– Мне хотелось узнать, госпожа, в чем провинился сын тетушки Чжоу? Почему его выгнали.

– Я уже давно хотела об этом поговорить, но дел было много, и я все забывала, – с улыбкой ответила Фын-цзе. – Тетушка Лай, когда вернетесь домой, передайте своему мужу, что во дворцах Жунго и Нинго в услугах сына тетушки Чжоу больше не нуждаются, так что пусть он уходит куда угодно.

Жена Лай Да закивала головой, но жена Чжоу Жуя бросилась перед Фын-цзе на колени и стала умолять простить ее сына.

– В чем дело? – поспешно спросила мамка Лай. – Расскажите мне, может быть, я что-нибудь посоветую.

– Вчера был день моего рождения, – стала рассказывать Фын-цзе. – Никто в доме еще не пил вина, а ее малый уже успел налакаться. Он дежурил у ворот, и, когда мать прислала мне подарки, он их не принял, не разобрал и не принес в дом. Мало того, он еще начал ругать тех, кто принес подарки! И только после того как две наших женщины-служанки вышли и уняли его, он соизволил позвать двух слуг, чтобы отнести подарки в дом. Слуги принесли все в сохранности, а он взял один короб с пампушками, споткнулся во дворе и все рассыпал. Потом, когда все разошлись, я послала Цай-мин, чтобы она сделала ему выговор, но он до того обнаглел, что обругал даже ее! Ну что после этого делать с таким негодяем, как не выгнать?

– Вот оно что, оказывается! – воскликнула мамка Лай. – Не обижайтесь, госпожа, за то, что я вам скажу: если он провинился, прикажите побить его, выругайте хорошенько, велите больше никогда так не делать, но выгонять его не стоит. Ведь его нельзя приравнивать к тем слугам, которые родились у вас в доме. Он переехал в ваш дом вместе с госпожой Ван, когда та вышла замуж. Если вы его прогоните, от этого может пострадать честь госпожи Ван! Я думаю, вам следовало бы приказать дать ему несколько палок и предупредить, чтобы впредь такого не повторялось, но выгонять не нужно. Если вы не хотите сделать этого во имя его матери, сделайте хоть во имя госпожи!

– Ну хорошо! – уступила наконец Фын-цзе и, обращаясь к жене Лай Да, сказала: – Приведите завтра этого парня сюда и дайте ему сорок палок да предупредите, чтобы больше не пил!

Жена Лай Да кивнула головой. Обрадованная жена Чжоу Жуя хотела поклониться мамке Лай, но жена Лай Да оттащила ее в сторону.

Вскоре старухи ушли. Ли Вань и сестры тоже возвратились в сад.

Вечером Фын-цзе приказала служанкам разыскать оставшиеся от прежнего времени принадлежности для живописи и отнести их в сад. Бао-чай все тщательно пересмотрела, из принесенного оказалась пригодной лишь половина.

На следующий день был составлен список недостающего, и его вручили Фын-цзе, которая должна была все купить. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

И вот наконец прогрунтованный холст с нанесенным на нем эскизом был доставлен Си-чунь. Бао-юй все время находился возле Си-чунь и помогал ей. Иногда к ним приходили Тань-чунь, Ли Вань, Ин-чунь и Бао-чай. Они наблюдали, как подвигается картина и, немного поболтав, уходили.

Погода становилась все холоднее, ночи удлинялись, и Бао-чай вечерами часто ходила к матери поговорить, беря с собой рукоделие. Днем она дважды навещала матушку Цзя, где ей приходилось притворяться веселой и сидеть в компании. В свободное время она иногда приходила к сестрам поболтать. Таким образом, почти все время у нее было занято, и она ложилась спать только в третью стражу.

Что касается Дай-юй, то осенью и весной она постоянно болела. Кроме того, этой осенью она переутомилась, так как ей пришлось гулять и веселиться больше обычного, потому что матушка Цзя участвовала во всех празднествах. Все это привело к тому, что в последнее время у Дай-юй начался сильный кашель и ей стало хуже, чем когда-либо прежде. Она совершенно перестала выходить из дому, все время лежала у себя в комнате и принимала лекарства. Когда ей становилось особенно грустно, она хотела, чтобы ее посещали сестры. Но как только они приходили, она не могла произнести и нескольких слов и сразу раздражалась. Все понимали ее состояние, поэтому старались не обижать, и никто не укорял ее за то, что она пренебрегала правилами приличия, когда принимала гостей.

Однажды Бао-чай пришла навестить ее. Речь зашла о болезни Дай-юй.

– Тебя посещают несколько врачей, ты принимаешь лекарства, но ничто не помогает, – заметила Бао-чай. – Надо пригласить более опытного врача. Неужели ты не хочешь выздороветь! Или тебе хочется каждую весну и осень болеть? Так не годится!

– Моя болезнь неизлечима, никакие врачи не помогут мне, – ответила Дай-юй. – Это ясно видно по мне, даже когда я здорова, не говоря уже о времени, когда я больна!

– Об этом я и хотела поговорить, – возразила Бао-чай. – Древняя пословица гласит: «Живет тот, кто ест хлеб!» А ты постоянно кушаешь так, что тебе не может прибавиться ни телесной, ни духовной силы! Нехорошо!

– «Жизнь и смерть определяются судьбой, богатство и знатность дает Небо», – ответила Дай-юй. – Человеческая сила ничто не может изменить! Сейчас я чувствую себя хуже, чем в прошлые годы.

За время этого разговора Дай-юй несколько раз кашляла.

– Вчера я видела рецепт, который прописал тебе доктор, – промолвила Бао-чай. – Мне кажется, там слишком много женьшеня и циннамона. Хотя говорят, что эти снадобья подкрепляют дух, я считаю, что не стоит ими чересчур увлекаться. Мне кажется, самое главное для тебя – вылечить желудок и успокоить печень. Как только огонь печени утихнет, желудок поправится, и пища будет идти тебе на пользу. Я советую тебе: каждое утро, как только встанешь, возьми два ляна ласточкиных гнезд, пять цяней сахарных леденцов и прикажи сварить отвар, и если ты привыкнешь пить его, он подействует лучше всякого лекарства и прибавит тебе сил.

– Ты всегда добра к другим, – со вздохом проговорила Дай-юй. – Я же очень мнительна и все время думала, что ты хитришь. Но в тот день, когда ты говорила, как нехорошо читать неприличные книги, и утешала меня, я поняла, что ты добрая, и это очень меня взволновало! Я ошибалась в тебе и заблуждалась вплоть до нынешнего дня! Мне уже пятнадцать лет, но с тех пор как моя мать покинула сей мир, оставив меня одну без сестер и братьев, никто не разговаривал со мной так, как ты в тот день. Недаром Сян-юнь тоже говорит, что ты добрая. Раньше, когда я слышала, как она тебя хвалит, я была недовольна! Но тогда я на себе испытала твою доброту! Я никогда ни в чем не давала тебе спуску, но ты, невзирая на это, ласково обращалась со мной, и наконец убедила меня, что я в тебе ошиблась! Если б я не заметила твою искренность, я бы сейчас не сказала тебе то, что говорю. Вот ты советуешь ежедневно пить отвар из ласточкиных гнезд! Достать их, конечно, можно. Но здоровье у меня плохое, болезнь вспыхивает каждый год, и вряд ли будет какая-нибудь польза. И так уже с приглашением врачей, приготовлением лекарств из женьшеня и циннамона я перевернула вверх дном весь дом. А если я еще начну варить новый отвар из ласточкиных гнезд?! Бабушка, тетя и Фын-цзе, разумеется, ничего не скажут, но вся прислуга будет ворчать, что со мной много хлопот. Сама подумай! Наши домочадцы знают, что старая госпожа любит брата Бао-юя и сестру Фын-цзе, и смотрят на них, как тигры, и за глаза говорят о них всякие пакости. Что же ожидать мне? Ведь я не принадлежу к числу здешних господ, не имею никакой поддержки и опоры, и у меня здесь только временное убежище. Прислуга и так меня ненавидит, к чему навлекать на себя еще и проклятия?

– Уж если на то пошло, то и мое положение не лучше твоего, – возразила Бао-чай.

– Ну как ты можешь сравнивать меня с собой? – воскликнула Дай-юй. – У тебя есть мать, старший брат, вы здесь ведете торговлю, владеете домами, на родине у вас тоже есть дома и земли. Вы живете в гостях у своих родственников, ни в чем от них не зависите и можете уехать, как только пожелаете. У меня же нет ничего, я и одеваюсь, и ем, и пью – все за счет родных, и на меня они тратят столько же, сколько на своих дочерей. Ну скажи, разве это не вызывает ненависть со стороны ничтожных людишек?

– Какие же тут расходы! – воскликнула Бао-чай. – В крайнем случае им придется истратить немного на твой свадебный убор, но пока об этом печалиться нечего!

При этих словах щеки Дай-юй залились стыдливым румянцем.

– Я считала тебя серьезной, а ты вздумала надо мной насмехаться! – произнесла она. – Я все рассказала тебе потому, что надеялась найти у тебя сочувствие!

– Правда, я только что пошутила, но вместе с тем это вполне серьезно, – ответила Бао-чай. – Однако не беспокойся, пока я здесь, я тебя не покину и буду всегда с тобой коротать время. Если у тебя возникнут какие-нибудь затруднения или кто-нибудь обидит тебя, говори прямо мне, я сделаю все, чтобы тебе помочь. Хотя у меня и есть старший брат, но ты сама знаешь, какой он! В действительности у меня есть только мама, и мне немногим лучше, чем тебе. Если можно так выразиться, мы больны одной болезнью и поэтому жалеем друг друга. Ты умная девушка, зачем тебе все время испускать «вздохи Сыма Ню»?[145] То, что ты мне сейчас говорила, тоже верно, ибо всегда лучше не утруждать никого понапрасну. Завтра я пойду домой и поговорю с мамой – возможно, у нас еще есть ласточкины гнезда, тогда я пришлю тебе несколько лян. Вели своей служанке каждый день готовить тебе отвар – тогда не придется никого беспокоить.

– Это все, конечно, мелочь, но я тебе признательна, что ты так обо мне заботишься, – вновь улыбнулась Дай-юй.

– Стоит ли упоминать об этом?! – возразила Бао-чай. – Мне только очень грустно, что не удается всем услужить!.. Впрочем, ладно, ты уже утомилась, и я уйду.

– Приходи вечером, еще побеседуем, – попросила на прощание Дай-юй.

Бао-чай пообещала исполнить ее просьбу и вышла из комнаты. Но об этом мы больше рассказывать не будем.

Между тем Дай-юй выпила несколько глотков рисового отвара и снова легла в постель. Солнце начало клониться к закату. Неожиданно небо нахмурилось, в листьях деревьев зашелестели капли дождя. Это был мелкий осенний дождь, вокруг стало уныло и мрачно. Наступило время сумерек, тьма еще больше сгустилась, и унылый шум дождя в ветвях бамбука заставил Дай-юй острее ощутить свое одиночество. Она знала, что Бао-чай из-за дождя не придет, встала с постели и взяла первую попавшуюся под руку книгу. Это было «Собрание рукописей народных напевов», среди которых оказались песни «Осенняя печаль одинокой женщины» и «Грусть расставания». Волнение охватило Дай-юй, она не могла удержаться, чтобы не сочинить стихотворение, взяла кисть и быстро написала стих в подражание «Расставанию» и «Цветам на реке в лунную весеннюю ночь», назвав его «Ненастный вечер у осеннего окна». В этих стихах говорилось:

В осенней печали поблекли цветы,

осенние травы желтеют.

Мерцает, мерцает осенний фонарь,

осенние ночи длиннее.

И вот уж я чувствую осень в окне,

и осень иссякнуть не может.

Досадую я, что от ветра с дождем

осенние дни холоднее.

Зачем так торопятся ветер и дождь,

осенней поре помогая?

Осенние сны о зеленой поре

осенние окна пугают.

Свою затаивши осеннюю грусть,

заснуть этой ночью не в силах,

Свечу, заструившую слезы, сама

за ширмой осенней зажгла я.

Качаясь, качаясь, горюет свеча,

над краем подсвечника тая.

Печаль вызывает, досаду влечет,

по родине грусть возникает.

В чьем доме осеннем отыщется двор,

куда не врывается ветер?

И есть ли осеннее в мире окно,

где дождь не шумит, не смолкая?

Осеннего ветра порыв не могу

под тонким снести одеялом,

В часах водяных, вторя шуму дождя,

ненужные слезы упали.

Уж сколько ночей моросит, моросит,

и ветер все воет и воет,

Как будто рыдает он вместе со мной

в разлуке с родной стороною.

Во дворике тонкий холодный туман,

повсюду царит запустенье.

Бамбук поредел за пустынным окном,

и слышится капель паденье.

Не знаю, осенние ветер и дождь

надолго иль кончатся скоро.

Но слезы мои пропитали давно

оконного шелка узоры.

Дай-юй снова перечитала стихи, отложила в сторону кисть и собиралась лечь спать, но в этот момент вошла девочка-служанка и доложила:

– Пришел второй господин Бао-юй.

Дай-юй не успела ответить, как на пороге появился и сам Бао-юй. На голове его была широкополая бамбуковая шляпа, на плечи накинут дождевой плащ из травы.

– Откуда такой рыболов? – завидев его, с улыбкой спросила Дай-юй.

– Как себя чувствуешь? Тебе лучше? – не отвечая на вопрос, осведомился Бао-юй. – Лекарство пила? Как аппетит?

Он снял шляпу, сбросил с плеч плащ и, подняв лампу, осветил им лицо Дай-юй. Другой рукой он заслонил себе глаза, чтобы свет не слепил его.

– Сегодня вид у тебя немного лучше, – произнес он, внимательно присмотревшись.

Дай-юй заметила, что Бао-юй одет в короткий халат из красного шелка, подпоясанный широким поясом, который одновременно служил полотенцем для вытирания пота, в зеленые шелковые штаны, а на ногах его – простые носки с золотой и шелковой вышивкой и домашние туфли, расшитые бабочками, порхающими среди цветов.

– Как ты мог прийти в таких туфлях? – воскликнула обеспокоенная Дай-юй. – Ведь идет дождь! Скорее снимай их и просуши!

– Я пришел в деревянных башмаках, – с улыбкой ответил ей Бао-юй, – но на террасе их снял.

Дай-юй осмотрела его шляпу и плащ. Такой тонкой и искусной работы ей никогда прежде не приходилось видеть, и она спросила Бао-юя:

– Из какой травы сделан твой плащ? Она даже не торчит, как иглы у ежа!

– Плащ, шляпу и ботинки прислал мне в подарок Бэйцзинский ван, – ответил Бао-юй. – В таком наряде он сам ходит во время дождя. Если хочешь, я достану и тебе такое одеяние!.. Что касается остального наряда, то он весьма обычен. Наибольший интерес представляет шляпа. Самую макушку у нее можно снять, и останутся только одни поля, а зимой во время снегопада их можно прикрепить застежкой к шапочке. Такие шляпы могут носить и мужчины и женщины, и если хочешь, я пришлю тебе такую шляпу, можешь носить ее зимой.

– Мне она не нужна, – ответила Дай-юй. – Если я буду ее носить, меня примут за одну из тех рыбачек, какие выступают на подмостках и каких рисуют на картинках!..

Но едва она произнесла эти слова, как сразу спохватилась, что нечто подобное она только что сказала Бао-чай. Она вся зарделась от стыда, обхватив голову руками, прижалась лицом к столу и тут же закашлялась.

Бао-юй не обратил на слова Дай-юй никакого внимания. Однако он заметил на столе стихи, взял их, прочел и не смог удержаться от одобрительных восклицаний.

Дай-юй стремительно вскочила с места, выхватила у него бумагу и стала жечь над лампой.

– Все равно я запомнил, – с улыбкой сказал Бао-юй.

– Я хочу отдохнуть, – бросила в ответ Дай-юй. – Уходи, пожалуйста, придешь завтра!

Бао-юй вытащил из-за пазухи золотые часы величиной с грецкий орех и посмотрел на них – стрелка указывала девять часов.

– Да, тебе надо отдыхать, – проговорил он, пряча часы, – я тебя опять потревожил.

С этими словами он накинул плащ и направился к выходу, но неожиданно обернулся:

– Если хочешь что-нибудь поесть, скажи мне! Я завтра сообщу бабушке, и она велит все прислать. Это лучше, чем спорить с глупыми бабами-служанками.

– Ладно, я подумаю на досуге и завтра тебе скажу, – пообещала Дай-юй. – А теперь уходи скорее, дождь усилился. У тебя есть провожатые?

– Есть! – отозвались за Бао-юя женщины. – Уж и фонарь зажгли, и зонт раскрыли, только ждем господина!

– И в такую погоду они вздумали зажигать фонарь! – воскликнула Дай-юй.

– Ничего, это «бараний рог», – ответил ей Бао-юй, – он не боится дождя.

Дай-юй, не слушая его, сняла с полки круглый стеклянный фонарик, приказала зажечь в нем восковую свечу, а затем протянула Бао-юю со словами:

– Этот фонарь посветлее, его специально зажигают во время дождя.

– Такой фонарь у меня тоже есть, – возразил Бао-юй, – но я приказал не зажигать его, а то можно поскользнуться и разбить.

– По-твоему, лучше, чтоб разбился человек? – спросила Дай-юй. – Ведь ты не привык ходить в деревянных башмаках! Если уж ты так боишься поскользнуться, пусть служанки несут фонарь! Мой фонарь легче твоего, я всегда беру его с собой во время дождя. Возьми его, а завтра мне пришлешь!.. Если разобьешь, не беда! Я только не понимаю, почему ты вдруг стал скрягой, который «готов разрезать себе живот, чтобы спрятать жемчуг?»

Бао-юй молча принял у нее фонарь и вышел. Впереди него шли две женщины с раскрытым зонтом и несли фонарь «бараний рог», а позади следовали девочки-служанки с раскрытым зонтом. Бао-юй отдал фонарь, который ему вручила Дай-юй, одной из девочек-служанок и сам пошел рядом с нею.

Но едва ушел Бао-юй, как в комнату Дай-юй вошли служанки со «двора Душистых трав» – тоже с фонарем и зонтом – и, протягивая Дай-юй пакет с ласточкиными гнездами и белоснежным сахаром, сказали:

– Это лучше покупного. Наша барышня посылает это вам, а когда все используете, она пришлет еще.

– Очень вам благодарна! – ответила Дай-юй, позвала служанок и приказала им угостить женщин чаем.

– Мы чай пить не будем, у нас дела, – ответили они.

– Я знаю, что вы очень заняты, – с улыбкой отвечала им Дай-юй. – Ведь сейчас прохладно, ночи длинные, что же вам делать, как не играть в карты и пить вино?

– Не буду обманывать вас, барышня, – сказала одна из женщин, – в этом году мне повезло! Каждую ночь у ворот дежурит несколько человек, а спать во время дежурства нехорошо, и поэтому мы каждый вечер собираемся и играем. Тут и до смены своей досидишь, и тоску разгонишь! Все игры сегодня возглавляю я, так что мне надо спешить! К тому же ворота в сад уже заперты.

– Извините, что из-за меня вы оторвались от дела, – проговорила Дай-юй, – ведь вам пришлось мокнуть под дождем! Идите, пожалуйста, я не буду мешать вам разбогатеть!

Она приказала своим служанкам дать женщинам по нескольку сот монет и налить им вина, чтобы они согрелись.

– Не расходуйтесь на угощение, – сказали ей женщины. Они поклонились Дай-юй, взяли деньги, которые им предложили, и, раскрыв зонты, ушли.

Цзы-цзюань, принявшая у них ласточкины гнезда, переставила лампу, опустила на дверь занавеску и помогла Дай-юй улечься спать.

Лежа на высокой подушке, Дай-юй не могла уснуть, она все время думала о том, что у Бао-чай есть мать и старший брат, и завидовала ей. Потом мысли ее перенеслись к Бао-юю, который всегда ласково относился к ней, и ей стало странно, почему она до сих пор относится к нему с подозрением. Потом снова ее внимание привлек дождь, шумевший в листьях бамбука и бананов, она почувствовала холод, проникавший через шелковый полог, ей стало грустно, и из глаз ее невольно потекли слезы. Лишь когда настало время четвертой стражи, она уснула. Но о том, как прошла эта ночь для Дай-юй, мы рассказывать не будем.

Если вам любопытно узнать, что происходило потом, загляните в следующую главу.

Глава сорок шестая, в которой мы расскажем о том, как безнравственный человек хотел совершить безнравственный поступок и как Юань-ян поклялась вовек не выходить замуж

В прошлой главе мы говорили о том, что Дай-юй не спала почти всю ночь и уснула лишь во время четвертой стражи. Больше мы о ней пока рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о Фын-цзе, которую позвала к себе госпожа Син. Фын-цзе, не догадываясь, по какому делу ее зовут, торопливо оделась, приказала подать коляску и отправилась к свекрови.

При появлении Фын-цзе госпожа Син выслала из комнаты всех служанок и осторожно сказала:

– У меня есть одно довольно затруднительное дело, и я, не зная, что предпринять, решила посоветоваться с тобой. Моему мужу приглянулась Юань-ян, и он решил сделать ее своей наложницей. Вот он и велел мне поговорить со старой госпожой и добиться ее согласия. В том, что он хочет взять себе наложницу, нет ничего особенного, но только я боюсь, что старая госпожа не отдаст Юань-ян. Как бы это устроить?

– По-моему, вам лучше не навлекать на себя неприятности, – возразила Фын-цзе. – Ведь старая госпожа даже аппетит теряет, если возле нее нет Юань-ян! Как же она согласится отдать ее? Я слышала, как старая госпожа не раз говорила: «Цзя Шэ уже в летах, зачем ему еще наложницы? Если он возьмет себе девушку, то, кроме страданий, ничего ей не доставит да сам еще распустится, перестанет заботиться о своем здоровье, забросит служебные дела и будет лишь пьянствовать с наложницей!» Вы понимаете, госпожа, что затевает старший господин Цзя Шэ? Подумайте, разве можно успеть спрятаться от тигра, если пощекотать его травинкой в носу? Можете сердиться на меня, госпожа, но к старой госпоже я с такой просьбой пойти не посмею. Из этого ничего не получится, и я зря навлеку на себя неприятности. Ваш муж в преклонном возрасте, и рассудок у него не тот, что был раньше. Я бы советовала вам, госпожа, уговорить его отказаться от своего намерения. Ведь он не чета молодым, для которых в подобных делах никаких препятствий не существует. У него много братьев, племянников, сыновей, внуков, и если он займется такими глупостями, как он будет смотреть всем в глаза?

– В других семьях мужчины имеют по нескольку наложниц, а почему нам нельзя? – холодно усмехнувшись, спросила госпожа Син. – Я убеждена, что ни на какие уговоры он не сдастся. И вместе с тем я не уверена, что старая госпожа откажется отдать любимую служанку в наложницы своему старшему сыну, занимающему по наследству должность отца? Я позвала тебя просто для того, чтобы посоветоваться, но ты сразу же нашла тысячу причин, по которым выходит, что этого делать не следует. Разве я буду насильно посылать тебя разговаривать со старой госпожой? Я сама с ней поговорю. Думаешь, я ее не уговорю? Разве ты не знаешь нрав Цзя Шэ? Если я ничего не добьюсь, он прежде всего будет скандалить со мной!

Фын-цзе давно знала, что госпожа Син не блещет умом, боится Цзя Шэ, всегда старается льстить ему, чтобы не лишиться его расположения, и, кроме того, жадна на деньги, которых стремится скопить как можно больше. В доме всеми крупными и мелкими делами обычно ведал Цзя Шэ, но как только в руки госпожи Син попадали деньги, она оставляла себе большую часть из них, ссылаясь на то, что необходимо экономить на всем, чтобы покрыть хоть как-нибудь безумные траты, которые делал Цзя Шэ. Она не доверяла никому из своих детей и слуг. Выслушав госпожу Син, Фын-цзе поняла, что уговаривать ее бесполезно.

– Вы правы, – поспешно согласилась Фын-цзе. – Разве у меня есть жизненный опыт? Что я понимаю в делах? Если б Юань-ян была не служанкой, а даже жемчужиной, кому ее отдали бы родители, как не господину Цзя Шэ? И можно ли верить тому, что говорят за глаза?.. Какая я все же дура! Взять, к примеру, моего мужа! Когда он провинится, вы готовы его убить, но стоит ему прийти к вам поклониться, как вы все забываете и ничего для него не жалеете. Точно так же старая госпожа относится и к господину Цзя Шэ. Скажу вам по секрету: старая госпожа сейчас в хорошем настроении, и если вы хотите поговорить с ней о Юань-ян, делайте это немедленно! Я пойду к старой госпоже, постараюсь ее развеселить, а когда вы придете, я уйду и уведу с собой всех, кто будет находиться в комнате, чтобы вы могли с глазу на глаз поговорить с госпожой. Если даже она не согласится отдать Юань-ян, никто и знать не будет.

– A у меня было намерение не говорить сразу со старой госпожой, – заметила госпожа Син. – Ведь если старая госпожа откажет – все погибло! Поэтому я хочу прежде всего побеседовать с самой Юань-ян, – она хоть и застенчива, но, надеюсь, не станет упорствовать – и все уладится. Только после этого я скажу обо всем старой госпоже. Пусть тогда старая госпожа возражает – все равно против желания Юань-ян она не пойдет. Ведь существует пословица: «Того, кто решил уйти, не удержишь!» Я уверена, что все будет в порядке.

– Как вы мудры! – воскликнула Фын-цзе. – Безусловно, дело удастся! Тут уж не только Юань-ян, а кто угодно не откажет! Кому не хочется выйти в люди и приобрести уважение?! Если она откажется стать госпожой и захочет по-прежнему быть служанкой, ей останется только выйти замуж за какого-нибудь непутевого малого.

– Совершенно верно, – подтвердила госпожа Син. – О Юань-ян нечего и говорить! Взять, к примеру, хотя бы наших управительниц – которая из них отказалась бы от такой завидной доли? Хорошо, пойди к старой госпоже и развлеки ее, но только ни слова о нашем разговоре, а я приду после ужина.

«Юань-ян – девушка с твердым характером, – подумала Фын-цзе, – неизвестно, согласится ли она с предложением свекрови. Конечно, если я сейчас пойду к старой госпоже, а свекровь убедит Юань-ян согласиться, все пройдет благополучно. Но если Юань-ян не даст согласия, моя свекровь подумает, что это я подстроила, и обратит на меня весь свой гнев. А это мне вовсе не выгодно. Лучше пойти с нею вместе, и тогда мне будет все равно – добьется она успеха или нет. По крайней мере на меня не падет никакого подозрения!»

Фын-цзе улыбнулась и сказала госпоже Син:

– Да, я вспомнила! Когда я направлялась к вам, тетушка прислала мне две корзины перепелок; я распорядилась их изжарить и хотела прислать вам к ужину. Потом, когда я ехала к вам, я у ворот увидела слуг, которые выкатывали вашу коляску и говорили, что она сломалась и они везут ее чинить. Так что, госпожа, вам лучше всего поехать вместе со мной в моей коляске!

Госпожа Син кивнула в знак согласия и велела служанкам подать ей переодеться.

Фын-цзе помогла ей переодеться, а затем обе женщины вышли и сели в коляску.

Фын-цзе предупредила госпожу Син:

– Если я приду к старой госпоже вместе с вами, она спросит, зачем я пришла, и мне будет неудобно. Лучше идите вы первая, а я переоденусь и приду следом.

Госпожа Син решила, что Фын-цзе рассуждает вполне разумно, и отправилась к матушке Цзя одна. Поболтав немного с матушкой Цзя о пустяках, она вышла из комнаты под предлогом навестить госпожу Ван. Проходя мимо спальни Юань-ян, она заметила, что девушка сидит там и вышивает. Юань-ян тоже заметила госпожу Син и встала.

– Что ты делаешь? – спросила ее госпожа Син.

С этими словами она приблизилась к Юань-ян, взяла из ее рук вышивку и с улыбкой проговорила:

– Дай-ка посмотреть, что ты вышила?

Юань-ян молчала. Госпожа Син осмотрела вышивку и воскликнула:

– Да это замечательно!

Затем она отдала вышивку девушке и внимательно оглядела ее.

Юань-ян была одета в поношенную сатиновую кофту светло-коричневого цвета, поверх которой была накинута безрукавка из черного шелка, отороченная бахромой, и в водянисто-зеленого цвета юбку. У девушки была тонкая талия, округлые плечи, черные, как вороново крыло, волосы, овальное лицо с прямым носом; на щеках выделялось несколько едва заметных веснушек.

От пристального взгляда госпожи Син девушка почувствовала себя неловко.

– Что это вы, госпожа, пришли так поздно? – удивленно спросила она.

Госпожа Син обернулась и бросила выразительный взгляд сопровождавшим ее служанкам. Те поняли, что от них требуется, и тотчас же покинули комнату.

Госпожа Син присела возле Юань-ян, взяла ее за руку и с улыбкой сказала:

– Я пришла сообщить тебе радостную весть.

Юань-ян почти догадалась, к чему она клонит, невольно покраснела и молча потупила голову.

– Ты знаешь, что у старшего господина Цзя Шэ нет человека, которому он мог бы вполне довериться, – продолжала госпожа Син. – Он уже давно собирается купить себе наложницу, но боится прибегнуть к помощи посредника, так как невозможно будет сразу определить достоинства и недостатки незнакомой девушки – через два-три дня она может начать строить козни и плести интриги. Вот он и стал подыскивать себе девушку, которая родилась здесь, в нашем дворце, но ни одна не пришлась ему по душе: то внешность ему не нравилась, то характер, то он находил в ней какие-нибудь недостатки. Он старался не горячиться и выбирал целых полгода. Наконец он пришел к выводу, что из всех девушек, живущих во дворце, ты одна отвечаешь всем его требованиям: красива, ласкова, скромна, надежна. Одним словом, я хочу просить старую госпожу, чтобы она отдала тебя старшему господину Цзя Шэ. Разве тебя можно сравнить с девушкой, купленной на стороне?! Уверяю тебя, как только ты войдешь в наш дом и откроешь лицо, старший господин сделает тебя своей младшей женой и ты будешь пользоваться уважением и почетом. У тебя упорный и целеустремленный характер, а пословица гласит, что «золото обменивается только на золото», вот почему ты и приглянулась старшему господину! Если ты согласна, можешь добиться осуществления всех своих желаний и, кроме того, заставишь замолчать тех, кто тебе завидует. Пойдем со мной к старой госпоже!

Госпожа Син схватила Юань-ян за руку и собралась идти. Юань-ян еще гуще покраснела, отвела ее руку и не двинулась с места. Госпожа Син подумала, что она стесняется, и поэтому сказала:

– Что ты застыдилась? Тебе ведь ничего не придется говорить, только следуй за мной!

Юань-ян еще ниже опустила голову и продолжала сидеть неподвижно.

– Или, может быть, ты не хочешь? – удивилась госпожа Син. – Если это действительно так, скажу тебе прямо – ты настоящая дура! Неужели тебе нравится быть служанкой и ты отказываешься стать хозяйкой? Пусть через два-три года ты выйдешь замуж за какого-нибудь малого, все равно ты останешься рабыней! Идем к нам, ведь ты знаешь, что у меня мягкий характер, я уживаюсь с людьми, да и старший господин Цзя Шэ будет хорошо относиться к тебе. Может быть, года через полтора-два ты родишь ему сына или дочь, тогда ты сможешь занять такое же положение, как я. Если ты что-нибудь прикажешь прислуге, кто посмеет тебя ослушаться? Откажешься стать хозяйкой, потом будет поздно раскаиваться!

Юань-ян по-прежнему сидела потупив голову и ничего не отвечала.

– Ведь ты всегда была такой сообразительной девушкой, – упрекнула ее госпожа Син, – что же ты вдруг стала раздумывать? Может быть, тебе что-нибудь не понравилось в моем предложении? Тогда говори прямо! Я ручаюсь, что сделаю все так, как тебе хочется!

Юань-ян продолжала молчать.

– Может быть, ты думаешь о родителях, но тебе стыдно об этом с ними разговаривать и ты ждешь, пока они тебя спросят? – улыбнулась госпожа Син. – Это, конечно, тоже разумно! Ладно, я с ними поговорю, пусть они сами спросят твоего согласия, и ты можешь высказать им все, что тебе хочется.

С этими словами она встала, покинула комнату и отправилась к Фын-цзе.

К этому времени Фын-цзе уже успела переодеться и рассказать Пин-эр о разговоре, который произошел между нею и госпожой Син.

– Я думаю, ничего не получится, – с сомнением покачав головой, сказала Пин-эр. – Мы часто шушукаемся между собой, и, судя по разговорам Юань-ян, вряд ли она согласится. А впрочем, посмотрим!

– Госпожа Син непременно придет советоваться со мной, – заметила Фын-цзе. – Хорошо, если ей удалось все уладить, но если у нее ничего не вышло, зачем мне понапрасну вмешиваться? Лучше скажи мне, поджарили ли перепелок? Вели еще что-нибудь приготовить, так как я проголодалась, а сама погуляй; придешь попозже, когда уйдет госпожа Син.

Пин-эр передала ее приказание служанкам и, почувствовав себя свободной как птица, отправилась бродить по саду.

Юань-ян сразу догадалась, что госпожа Син отправилась за советом к Фын-цзе и что скоро вновь придут тревожить ее расспросами. Она решила скрыться и, позвав Ху-по, предупредила ее:

– Если старая госпожа станет спрашивать меня, скажи, что мне стало нехорошо и я пошла в сад побродить.

Ху-по обещала исполнить ее просьбу, и Юань-ян отправилась в «сад Роскошных зрелищ». Здесь ей случайно повстречалась Пин-эр.

– А, новая наложница! – с улыбкой воскликнула Пин-эр, предварительно убедившись, что поблизости никого нет.

– Вы все будто сговорились травить меня! – покраснев, воскликнула Юань-ян. – Вот погоди, я твоей хозяйке устрою скандал!

Уловив выражение недовольства на лице Юань-ян, Пин-эр стала раскаиваться, что поступила так опрометчиво. Она схватила Юань-ян за руку, отвела ее в тень огромного клена, усадила на камень и со всеми подробностями передала все, что ей только что рассказала Фын-цзе.

– А я всегда думала, что мы все дружны между собой! – с холодной усмешкой произнесла Юань-ян, выслушав Пин-эр до конца. – Взять, к примеру, Си-жэнь, Ху-по, Су-юнь, Цзы-цзюань, Цай-ся, Юй-чуань, Шэ-юэ, Цуй-мо, Цуй-люй, которая ушла прислуживать барышне Ши Сян-юнь, Кэ-жэнь и Цзинь-чуань, которые недавно умерли, или Цянь-сюэ, которую прогнали, или нас с тобой! Что мы только с детства не вытворяли, чего не говорили друг другу? Сейчас все выросли, каждая из нас пошла своим путем, каждая занимается своим делом. Но я осталась такой же, как прежде: никогда никого не обманываю и говорю всегда все как есть. Скажу тебе по секрету, смотри не рассказывай своей госпоже! Я не только не хочу, чтобы старший господин сделал меня своей младшей женой, но если бы умерла госпожа Син и он захотел бы сделать меня законной женой и подослал бы ко мне трех свах, я все равно не дала бы согласия!

Пин-эр собралась ей возразить, но в этот момент из-за склона горки донесся раскатистый смех.

– Вот бесстыжая! И ты не боишься, что после таких слов у тебя типун на язык сядет?

Вздрогнув от испуга, Пин-эр и Юань-ян вскочили и бросились в том направлении, откуда послышался голос. Там они натолкнулись на Си-жэнь.

– Что случилось? – спросила та. – Ну-ка, расскажите мне!

Они сели на камни, и Пин-эр повторила свой рассказ.

– Откровенно говоря, нам не следовало бы заводить такие разговоры, – заметила Си-жэнь. – Но надо признаться, что старший господин поступает низко! Если бы у него было хоть немного совести, он не стал бы так бесчинствовать!

– Если не хочешь сделаться наложницей, я дам тебе полезный совет, – предложила Пин-эр.

– Какой? – быстро спросила та.

– Поговори со старой госпожой, и пусть она скажет, что уже обещала отдать тебя второму господину Цзя Ляню, – ответила Пин-эр. – Тогда старшему господину Цзя Шэ будет неудобно просить отдать тебя ему.

– Какая ты дрянь! – воскликнула возмущенная Юань-ян. – Поговори мне! Ведь твоя хозяйка недавно несла такую же чушь! Но кто бы мог подумать, что получится нечто подобное!

– Ну если тебе ни тот, ни другой не нравится, скажи, что она обещала отдать тебя второму господину Бао-юю, – вставила Си-жэнь. – Тогда старший господин Цзя Шэ вообще перестанет о тебе думать.

– Негодницы! – снова крикнула Юань-ян, все еще разгневанная. – Чтоб вы все подохли! Я считала вас серьезными и рассказала все, надеясь, что вы поможете, а вместо сочувствия вы еще насмехаетесь! Думаете, ваша судьба предопределена и вы никогда не станете наложницами? Не все делается так, как мы хотим! Погодите радоваться!

– Милая сестра! – воскликнули девушки, заметив, что она не на шутку рассержена. – Не нужно раздражаться! Мы все с самого детства живем вместе, как сестры! Мы просто пошутили, да и никто не слышал. Успокойся и расскажи, что ты думаешь предпринять.

– Что предпринять! – проговорила Юань-ян. – Не пойду к нему в наложницы, и все тут!

– Если ты сама не пойдешь, на этом дело еще не окончится, – возразила Пин-эр, покачав головой. – Ведь ты знаешь характер старшего господина Цзя Шэ! Сейчас ты служишь старой госпоже, поэтому он не осмеливается распоряжаться тобой, но так не может продолжаться вечно! В конце концов тебе придется расстаться со старой госпожой. Так ты и попадешь в руки старшего господина Цзя Шэ! Тогда будет хуже!

– Сколько проживет старая госпожа, столько буду жить у нее и я, – с холодной усмешкой ответила Юань-ян, – а когда старая госпожа умрет, старший господин должен будет в течение трех лет соблюдать траур! Неужели он осмелится взять себе наложницу сразу же после смерти матери! А кто может знать, что произойдет через три года? Тогда и буду думать! Но если и в то время у меня не окажется выхода, я остригу волосы и уйду в монастырь! Если это не удастся, есть еще выход – смерть! Неужели нельзя всю жизнь не выходить замуж? Ведь только так можно сохранить чистоту и невинность!

– Эта дрянь болтает все что попало! – воскликнули Си-жэнь и Пин-эр.

– Чего стесняться, раз дело приняло такой оборот?! – воскликнула Юань-ян. – Если не верите, убедитесь потом. Госпожа Син сказала, что будет разговаривать с моими родителями! Что ж, пусть едет в Нанкин искать их!

– Твои родители остались в Нанкине присматривать за господским домом, – возразила Пин-эр, – и если госпожа Син захочет, она их найдет. Кроме того, твой старший брат и его жена находятся здесь… Жаль, что ты родилась во дворце Жунго! У тебя положение хуже, чем у нас, – нас ведь купили.

– А чем хуже девушки, которые родились здесь? – вскричала Юань-ян. – Неужели «вола можно заставить силой пить воду»? Если я не захочу, неужели старший господин убьет моих родителей?

В этот момент девушки заметили Вань-ян, жену старшего брата Юань-ян, которая направлялась к ним.

– Она не нашла твоих родителей и сговорилась с женой твоего старшего брата, – высказала предположение Си-жэнь, кивнув в сторону женщины.

– Да, эта потаскушка готова «в шесть царств продать одного верблюда»! – воскликнула Вань-ян. – Если ей только скажут, она из кожи вон полезет, чтобы угодить господам!

Между тем Вань-ян подошла к девушкам.

– Я тебя так искала, а ты, оказывается, вот где! – воскликнула она. – Пойдем со мной, нам нужно кое о чем поговорить.

Пин-эр и Си-жэнь предложили ей сесть, но та отказалась:

– Сидите, пожалуйста, барышни! Мне нужна только Юань-ян. Я хотела ей кое-что сказать.

– Почему так поспешно? Что вы хотели сказать? – воскликнули девушки, делая вид, что ничего не знают. – Мы с ней здесь только что разгадывали загадки. Вот пусть разгадает загадку, которую мы ей только что загадали, а потом может идти.

– Что ты хотела мне сообщить? – перебивая девушек, спросила Юань-ян. – Можешь говорить прямо!

– Лучше пойдем, я тебе одной скажу, – ответила та. – Во всяком случае, ты будешь радоваться!

– Может быть, то же самое, что недавно говорила мне госпожа Син? – спросила Юань-ян.

– Если ты уже обо всем знаешь, к чему мне стараться?! – воскликнула женщина. – Идем скорее, я расскажу тебе подробно! Подумай, какая это радость!

Не владея больше собой, Юань-ян выпрямилась во весь рост, плюнула в лицо жене своего брата и, тыча в нее пальцем, стала ругаться:

– Заткни свой поганый рот и убирайся! Ишь какую добрую весть мне принесла! Думаешь, я буду радоваться? Теперь я понимаю, почему ты всегда завидуешь, когда чья-нибудь дочь становится наложницей, – тогда вся семья может прибегать к ее покровительству и устраивать свои делишки. На это у тебя глаза разгорелись, и ты готова ввергнуть меня в ад! Надеетесь, что, если я стану наложницей и приобрету любовь господина, вам можно будет делать все, что угодно, и вы станете называть себя господами! А если мне не удастся это, вы умоете руки и бросите меня на произвол судьбы!

Юань-ян разразилась безудержными рыданиями. Пин-эр и Си-жэнь принялись утешать ее. Вань-ян смутилась:

– Скажи прямо, согласна ли ты, – нечего других приплетать! Недаром пословица гласит: «Не говори карлику, что он мал ростом»[146]. Хоть ты и ругаешь меня, я не смею с тобой спорить, а эти девушки совсем не задевали тебя. Разве им приятно слушать, когда ты болтаешь о наложницах?

– Не говорите так, – вскричали Пин-эр и Си-жэнь, – она не имела в виду нас, и это вам не следует впутывать других. Разве кто-нибудь из господ выразил желание взять кого-либо из нас в наложницы? К тому же мы не имеем здесь родных, которые пожелали бы воспользоваться нашим положением в своих интересах. Она может ругаться как ей угодно, и нам нет никаких оснований принимать эту ругань на свой счет.

– Я ругала ее, ей стало стыдно, оправдываться нечем, вот она и стала вас настраивать против меня! – сказала Юань-ян. – Но, к счастью, вы все понимаете! Жаль только, что я вспылила и сказала лишнее, а она этим воспользовалась.

Вань-ян почувствовала, что попала в неудобное положение, и, раздраженная, удалилась. Юань-ян продолжала браниться ей вслед, и Пин-эр с Си-жэнь еле уговорили ее успокоиться.

Пин-эр между тем спросила у Си-жэнь:

– Ты зачем от нас пряталась? Мы тебя и не заметили.

– Я ходила к четвертой барышне Си-чунь поглядеть, что там делает второй господин Бао-юй, и возвращалась от нее обратно, – ответила Си-жэнь. – Бао-юй незадолго перед моим приходом ушел от нее, и мне пришлось вернуться ни с чем. Мне показалось странным, почему я не встретила его дорогой. Вот я и решила, что он отправился к барышне Линь Дай-юй. Я пошла туда, но на пути мне попалась служанка, которая сказала, что он к барышне Линь Дай-юй не приходил. Тогда я заподозрила, что он вышел из сада, но тут я увидела тебя. Я спряталась за дерево, и ты меня не заметила. Потом к тебе подошла Юань-ян. Я перебежала за горку и стала подслушивать ваш разговор. Я даже не представляла, что вы, имея четыре глаза, не заметите меня!

– Тебя не заметили четыре глаза, зато меня не заметили шесть! – раздался неожиданно чей-то смеющийся голос.

Девушки вздрогнули от испуга и обернулись. Вы знаете, кто стоял перед ними?.. Бао-юй!

– Я-то тебя ищу! – первая придя в себя от испуга, воскликнула Си-жэнь. – Откуда ты явился?

– Я только что вышел от сестры Си-чунь, как вдруг вижу, ты идешь мне навстречу, – с улыбкой произнес Бао-юй. – Я сразу понял, что ты ищешь меня, но решил над тобой подшутить и спрятался. Ты меня не заметила, прошла мимо и скрылась во дворе, но вскоре вышла оттуда и стала расспрашивать обо мне повстречавшуюся служанку. А я в это время сидел в укрытии и смеялся. Когда ты приблизилась ко мне, я хотел тебя напугать, но в этот момент ты сама спряталась, и я понял, что ты тоже решила кого-то напугать. Я присмотрелся и увидел, что это Пин-эр и Юань-ян. Тогда я осторожно выбрался из укрытия, сделал небольшой крюк и зашел сзади. А когда ты вышла и стала беседовать с ними, я спрятался в том же самом месте, где перед этим пряталась ты.

– Давайте посмотрим, нет ли еще кого-нибудь поблизости? – предложила Пин-эр.

– Больше нет никого! – заверил ее Бао-юй.

Юань-ян сразу догадалась, что Бао-юй слышал весь разговор, и, для того чтобы скрыть свое смущение, она прилегла на камень и притворилась спящей.

– Камень холодный, – потормошив ее, сказал Бао-юй. – Не лучше ли идти спать домой?

Ему несколько раз пришлось повторить свои слова, прежде чем Юань-ян встала. Потом он пригласил Пин-эр зайти к нему выпить чаю, а Си-жэнь пригласила Юань-ян, и они вчетвером отправились во «двор Наслаждения розами».

Бао-юй действительно слышал весь разговор девушек, и на душе у него было невесело. Ему было жалко Юань-ян, и, едва добравшись до дому, он сразу прошел во внутреннюю комнату и лег на кровать, предоставив девушкам полную свободу.

А в это время госпожа Син расспрашивала Фын-цзе об отце Юань-ян. Фын-цзе рассказала ей:

– Ее отца зовут Цзинь Цай, он вместе с женой живет в Нанкине, где присматривает за нашим домом. Здесь он бывает очень редко. Зато Цзинь Вэнь-сян, старший брат Юань-ян, служит у старой госпожи доверенным по всякого рода закупкам, а его жена – старшая прачка у старой госпожи.

Тогда госпожа Син велела позвать жену Цзинь Вэнь-сяна и все ей рассказала. Та, разумеется, очень обрадовалась и отправилась искать Юань-ян, надеясь, что ей сразу все удастся уладить. Но совершенно неожиданно Юань-ян обругала ее, да еще Си-жэнь и Пин-эр бросили ей несколько резких слов. Пристыженная и злая, она возвратилась к госпоже Син и сказала ей:

– Все напрасно! Она меня даже обругала!

Фын-цзе в это время находилась тут же, и женщина не осмелилась упомянуть имя Пин-эр, а только добавила:

– И еще Си-жэнь ей помогла! Она такого мне наговорила, что и повторить невозможно! Вы бы лучше, госпожа, посоветовали старшему господину Цзя Шэ купить себе другую наложницу. Эта дрянь Юань-ян не заслуживает такой чести, да и у нас, видимо, судьба несчастливая.

– А какое отношение к этому делу имеет Си-жэнь? – возмутилась госпожа Син. – Откуда ей это известно?.. А кто еще был с нею?

– Барышня Пин-эр, – ответила Вань-ян.

– Ты бы дала ей оплеуху! – наставительно заметила Фын-цзе. – Стоит мне выйти на минутку, как она сразу за дверь. А придешь домой, так и тени ее не сыщешь! Она, наверное, тоже помогала Юань-ян ругать тебя?

– Собственно говоря, барышни Пин-эр с ними не было, она только издали наблюдала, – поспешила поправиться жена Цзинь Вэнь-сяна, спохватившись, что сказала лишнее. – Я даже не берусь определенно утверждать, что это она, но мне так показалось.

– Позовите сюда Пин-эр и скажите, что старшая госпожа тоже здесь, – распорядилась Фын-цзе. – Пусть идет сейчас же!

Фын-эр побежала выполнять ее приказание, но через некоторое время возвратилась и доложила:

– Барышня Линь Дай-юй несколько раз посылала за Пин-эр и сама ушла к ней. Я побежала туда и сказала Пин-эр, что вы ее зовете, но барышня Линь Дай-юй велела передать вам, что она задержала Пин-эр по делу.

Слова служанки успокоили Фын-цзе, но она нарочно сделала вид, что сердится, и нарочито громко произнесла:

– По делу? Какое там может быть дело?

Госпоже Син ничего не оставалось, как вернуться домой, а вечером она все подробно рассказала мужу.

Цзя Шэ немного подумал, распорядился позвать Цзя Ляня и, когда тот явился, сказал ему:

– Вызови сюда Цзинь Цая из Нанкина. Надеюсь, там есть кому присматривать за домом.

– Недавно из Нанкина пришло письмо, что у Цзинь Цая астма, – возразил Цзя Лянь отцу. – Мы даже послали ему деньги на гроб. Может быть, он уже умер; если даже жив, то наверняка находится в тяжелом состоянии, так что вызывать его бесполезно. Жена же его глухая.

– Мерзавцы вы все! – заорал Цзя Шэ. – Наглецы! Странно, откуда ты так осведомлен? Вон отсюда!

Перепуганный Цзя Лянь выскочил за дверь, а Цзя Шэ велел позвать к себе Цзинь Вэнь-сяна. Цзя Лянь ожидал в прихожей, не решаясь уходить, но и не осмеливаясь попадаться на глаза отцу. Вскоре явился Цзинь Вэнь-сян. Слуги провели его во внутреннюю комнату, там он долго разговаривал с Цзя Шэ и вышел лишь через промежуток времени, в течение которого можно было с успехом четыре-пять раз пообедать. Цзя Лянь не посмел ни о чем расспрашивать его и отправился домой, когда узнал, что Цзя Шэ лег спать. Лишь поздно вечером Фын-цзе рассказала ему о том, что произошло в этот день. Только теперь Цзя Лянь все понял.

После этого разговора Юань-ян всю ночь не спала. На следующее утро пришел Цзинь Вэнь-сян и попросил у матушки Цзя разрешения взять Юань-ян на день домой. Матушка Цзя разрешила. Юань-ян вовсе не хотелось идти, но так как она опасалась, что матушка Цзя может что-нибудь заподозрить, ей скрепя сердце пришлось согласиться.

Дома брат передал Юань-ян весь свой разговор с Цзя Шэ и принялся расписывать, какую честь ей оказывают таким предложением, какое высокое положение она будет занимать, если даст согласие, и как все будут называть ее «тетушкой». Однако Юань-ян только скрипела зубами и ни за что не соглашалась. Тогда Цзинь Вэнь-сян снова отправился к Цзя Шэ, чтобы сообщить о результатах своего разговора.

– Вот что! Пусть твоя жена в точности передаст Юань-ян мои слова, – сдерживая клокотавший в нем гнев, произнес Цзя Шэ. – Испокон веков «красавицы любили молодых»; ей, вероятно, не нравится, что я стар, или приглянулся кто-нибудь из молодых! Скорее всего, она симпатизирует Бао-юю, а может быть, Цзя Ляню! Пусть она выбросит из головы эту дурь! Если я домогаюсь ее, а она мне отказывает, кто осмелится взять ее к себе в дом? Это во-первых. Кроме того, если она полагает, что старая госпожа ее любит и выдаст замуж где-нибудь на стороне, то ошибается. Пусть запомнит, что, в какую бы семью она ни попала, все равно ей не уйти из моих рук! Я смирюсь только в том случае, если она умрет или даст обет до конца дней своих вообще не выходить замуж! Если же она думает по-иному, пусть сейчас же изменит свое намерение и прикинет, какие выгоды она получит, приняв мое предложение!

Цзинь Вэнь-сян был согласен с Цзя Шэ и на каждую его фразу только поддакивал.

– Не вздумывай обманывать меня! – предупредил его Цзя Шэ. – Завтра я велю своей жене еще раз поговорить с Юань-ян. Если она и после этого будет упорствовать – не ваша вина. Но если она согласится, не сносить вам своей головы!

Поддакнув, Цзинь Вэнь-сян вышел и возвратился домой. Не передавая ничего жене, он сам позвал Юань-ян и рассказал ей о своем разговоре с Цзя Шэ.

Задохнувшись от гнева, Юань-ян выкрикнула:

– Даже если б я дала согласие, вам пришлось бы сначала отвести меня к старой госпоже и попросить у нее разрешения.

Старший брат и его жена решили, что Юань-ян одумалась, и были очень довольны. Вань-ян тотчас повела Юань-ян к матушке Цзя.

В это время в комнате матушки Цзя собрались госпожа Ван, тетушка Сюэ, Ли Вань, Фын-цзе, Бао-чай с сестрами, несколько пожилых женщин-экономок, чтобы поболтать и развлечься. Вдруг все увидели Юань-ян, вошедшую в сопровождении жены своего старшего брата; девушка опустилась на колени перед матушкой Цзя и стала рассказывать, как с ней говорила госпожа Син, как беседовала в саду жена ее брата и что ей сказал сегодня брат.

– Так как я не дала согласия старшему господину Цзя Шэ, – продолжала она, – он заявил, что я либо влюбилась в Бао-юя, либо только ожидаю, что меня выдадут замуж на стороне. Он пригрозил мне, что, если даже я скроюсь на небе, все равно не уйду из его рук и он будет мне мстить! Но я пойду наперекор ему! В присутствии всех, кто здесь есть, я клянусь, что никогда не выйду замуж не только за Бао-юя, но и за Бао-цзиня, Бао-иня[147], драгоценного небесного владыку или яшмового владыку. Даже если вы захотите этого, почтенная госпожа, можете резать меня, но вашего приказания я не выполню! Я буду служить вам до тех пор, пока вы не уйдете на запад[148]. Но и после этого я не стану жить с отцом, матерью или со старшим братом! Я покончу с собой или постригусь в монахини! Пусть у меня язык отсохнет, если я вру! Призываю в свидетели Солнце и Луну, всех добрых и злых духов, Небо и Землю – пусть они подтвердят, что я все это говорю совершенно искренне!

Надо сказать, что, идя сюда, Юань-ян спрятала в рукаве ножницы. Как только она произнесла последние слова своей клятвы, она выхватила ножницы и стала резать волосы. Служанки бросились удерживать ее и отняли ножницы, хотя она успела вырезать целую прядь. К счастью, волосы у нее были густые, поэтому отрезанная прядь была не слишком заметна.

Матушка Цзя вся затряслась от гнева и закричала:

– У меня осталась только одна надежная служанка, а они вздумали строить против нее козни!

Не разбирая, кто находится перед нею, она ткнула пальцем в сторону госпожи Ван:

– Все вы меня обманываете! Только делаете вид, что уважаете меня, а при всяком удобном случае готовы меня надуть! Стоит мне приобрести какую-нибудь ценную вещь, как вы просите, чтобы я отдала ее вам! Появился у меня хороший человек, вы сразу же норовите забрать его! Вы заметили, что я хорошо отношусь к этой девочке, и вас разобрала злость, хотите оторвать ее от меня, чтобы потом помыкать мною как вам угодно!

Госпожа Ван поспешно встала, не осмеливаясь ни слова произнести в ответ. Тетушке Сюэ неудобно было за нее вступаться, а что касается Ли Вань, то она при первых же словах Юань-ян поспешила увести из комнаты сестер.

Тань-чунь была умной девушкой, она сразу поняла, что госпожа Ван не посмеет оправдываться, хотя ее и обижают несправедливо, а тетушке Сюэ, приходившейся родной сестрой госпоже Ван, неудобно было перечить матушке Цзя. Бао-чай тоже было неприлично вступаться за тетку, а Ли Вань, Фын-цзе и Бао-юй вообще не смели вмешиваться. Поэтому настало время вмешаться девушкам.

Подумав, что Ин-чунь слишком скромна, а Си-чунь – слишком молода, Тань-чунь, стоявшая под окном и слышавшая все, о чем говорилось в комнате, наконец, не вытерпев, вбежала туда.

– Какое отношение это дело имеет к госпоже? – спросила она. – Ведь все это затеял старший дядя Цзя Шэ, бабушка, откуда же об этом могла знать наша младшая тетя Ван?

Гнев матушки Цзя мгновенно остыл, и она улыбнулась.

– Какой же я стала глупой на старости лет! – воскликнула она и, обращаясь к тетушке Сюэ, добавила: – Вы уж не смейтесь надо мной! Ваша сестра куда лучше моей старшей невестки Син! Та только мужа своего боится, а передо мной делает вид, что почтительна к старшим. Напрасно я обидела вашу сестру.

– Вы просто питаете слабость к своей младшей невестке, – ответила ей тетушка Сюэ, – всегда жалеете ее.

– Никакой слабости я к ней не питаю, – возразила матушка Цзя и обратилась к Бао-юю: – Я по ошибке начала бранить твою мать, Бао-юй! Почему ты мне не сказал об этом, а стоял и слушал, как она незаслуженно терпит обиду?

– Разве мне было удобно, защищая матушку, упрекать старшего дядю Цзя Шэ и старшую тетю Син? – возразил Бао-юй. – Ведь провинность совершена только одна, и если всю вину моя матушка не примет на себя, на кого ж тогда ее свалить? Я сам готов заявить, что виноват, но вы мне не поверите.

– Разумно, – согласилась матушка Цзя. – Скорее встань на колени перед матерью и скажи ей: «Мама, не обижайся! Бабушка стара, и ты прости ее ради меня».

Бао-юй подбежал к госпоже Ван и опустился перед ней на колени. Не давая ему произнести ни слова, госпожа Ван подняла его и с улыбкой промолвила:

– Ладно, встань! Не нужно за бабушку просить прощения!

Бао-юй тотчас встал.

– Фын-цзе тоже не указала мне, что я не права! – продолжала между тем матушка Цзя.

– Я умышленно не упомянула о вашей вине, бабушка! – возразила Фын-цзе. – Почему вы теперь упрекаете меня?

Матушка Цзя засмеялась. Засмеялись и другие.

– Странно, но мне все-таки хочется узнать, чья здесь вина? – вновь проговорила матушка Цзя.

– Кто же может быть виноват, если вы так хорошо умеете подбирать себе людей? – заметила Фын-цзе. – У вас служанки одна к одной, поэтому нечего удивляться, что каждому хотелось бы заполучить их. Хорошо, что я только жена вашего внука! Если б я была вашим внуком, я бы давно попросила у вас Юань-ян!

– Выходит, я сама виновата? – улыбнулась матушка Цзя.

– Конечно, вы, – ответила Фын-цзе.

– Ну в таком случае Юань-ян мне не нужна, можешь взять ее себе, – заметила матушка Цзя.

– Вот если в своей будущей жизни я перевоплощусь в мужчину, я ее у вас попрошу, – пошутила Фын-цзе.

– Тогда возьми ее для Цзя Ляня и посмотрим, осмелится ли твой бессовестный свекор потребовать ее для себя! – предложила матушка Цзя.

– Цзя Лянь для нее не подходит, – возразила Фын-цзе. – Это только мы с Пин-эр – друзья по несчастью – кое-как с ним справляемся!

При этих словах все расхохотались.

– Пришла старшая госпожа Син, – доложила девочка-служанка.

Госпожа Ван поднялась навстречу жене Цзя Шэ.

Если вас интересует, что происходило в дальнейшем, прочтите следующую главу.

Глава сорок седьмая, из которой читатель узнает о том, как глупый деспот, игравший чувствами, был беспощадно избит и как жестокий отрок, спасаясь от беды, бежал в дальние края

Когда госпожа Ван услышала, что пришла госпожа Син, она встала и поспешила ей навстречу. Госпоже Син не было известно, что матушка Цзя уже осведомлена обо всем, поэтому она пришла разузнать, чем кончились переговоры. Но едва она переступила порог, как служанки рассказали ей, что произошло.

Госпожа Син изменила свое намерение и решила не показываться на глаза матушке Цзя, но было поздно – в доме уже знали о ее приходе, и госпожа Ван спешила ей навстречу.

Госпоже Син пришлось войти в комнату. Она справилась о здоровье матушки Цзя, но та в ответ не проронила ни слова. Госпожа Син смутилась. Фын-цзе под предлогом неотложных дел поспешила скрыться. Возмущенная Юань-ян удалилась в свою комнату. Тетушка Сюэ и госпожа Ван, боясь, что их присутствие будет неприятно госпоже Син, тоже вышли. Таким образом, госпожа Син осталась лицом к лицу с матушкой Цзя.

В комнате больше никого не было, и матушка Цзя сказала:

– Ты пришла просить у меня Юань-ян в наложницы своему мужу? Какая ты все же «трижды послушная и четырежды добродетельная»![149] Но здесь ты перемудрила! В доме у нас полным-полно сыновей и внуков, а ты все боишься гнева своего мужа! Мало того, ты еще потакаешь ему в безобразиях!

Лицо госпожи Син залилось густой краской стыда.

– Я его не раз отговаривала, – робко ответила она, – но он и слушать не желает! Разве вы не знаете его характера, почтенная госпожа? У меня не было иного выхода!

– А если он заставит тебя убить человека? Ты убьешь? – возмутилась матушка Цзя. – Подумай: жена твоего брата честна и скромна, здоровье у нее слабое, а сколько у нее хлопот, о чем ей только не приходится беспокоиться? Хоть ты ей помогаешь, все равно ей то и дело приходится «роняя грабли, хвататься за метлу»! Нынче я отошла от дел и ни о чем не беспокоюсь. Обо всем, что упустят из виду она с мужем, заботится Юань-ян. Эта девочка очень внимательна, она всегда думает обо мне; если что-нибудь мне нужно, она достанет; если мне чего-нибудь не хватает, она скажет, чтобы добавили. Если б не Юань-ян, другие служанки как в самом доме, так и вне его давно стали бы пренебрежительно относиться к своим обязанностям. Неужели мне самой взвалить на себя хлопоты? Или, может быть, я должна высчитывать и рассчитывать, что мне может понадобиться, а потом просить то одно, то другое? У меня осталась, собственно говоря, только одна Юань-ян; она старше других и знает, что и как для меня сделать! К тому же она скромна, помнит, что она служанка, и поэтому ни у кого не просит ни одежду, ни деньги. Вот почему за те несколько лет, которые она служит у меня, она снискала себе уважение, и если она что-нибудь говорит, все, начиная от господ и кончая служанками, верят ей. В этой девочке не только я обрела опору, благодаря ей и у других женщин наполовину убавилось хлопот! Даже если жены моих сыновей и внуков что-нибудь не предусмотрят, она позаботится, чтобы у меня было все и чтобы мне не приходилось сердиться. Если она от меня уйдет, кем вы замените ее?.. Вы можете достать мне настоящую жемчужину, но если она не будет уметь поговорить и пошутить, она меня не устраивает; если твоему мужу нужна наложница, пусть он выберет какую угодно и купит ее! Деньги я дам, даже если потребуется восемь или десять тысяч лян серебра! Но о Юань-ян и мечтать нечего! Если он позволит ей еще несколько лет прислуживать мне, я буду считать, что сам Цзя Шэ дни и ночи оказывает мне сыновнее послушание. Ты пришла как раз кстати! Вернешься домой, передай мою волю своему мужу – так будет более удобно.

Матушка Цзя умолкла, перевела дух и приказала одной из служанок:

– Позови сюда тетушку Сюэ и барышень! У нас только что был такой интересный разговор – почему все разошлись?

Девочка-служанка кивнула головой и вышла, и вскоре после этого в комнате снова собрались все, кто недавно там был.

Одна только тетушка Сюэ сказала пришедшей за ней служанке:

– Зачем идти снова? Ведь я только что оттуда! Скажи, что я сплю.

– Добрая госпожа! – взмолилась девочка. – Наша старая госпожа будет сердиться на нас, если вы не придете! Пожалейте хоть нас! Если вам трудно идти, я готова отнести вас на спине!

– Ах ты, маленькая плутовка! – засмеялась тетушка Сюэ. – Тебе-то чего бояться? Поругают, и все!

Она вынуждена была пойти.

Едва тетушка Сюэ переступила порог комнаты, как матушка Цзя пригласила ее сесть и сказала:

– Давайте поиграем в карты! Я знаю, что вы тоже не очень хорошо играете, поэтому сядем рядом, чтобы Фын-цзе не пользовалась нашей неопытностью.

– Совершенно верно, – одобрительно кивнула головой тетушка Сюэ. – Вы уж, почтенная госпожа, помогайте мне! Будем играть вчетвером или кто-нибудь будет помогать нам?

– А разве играют не вчетвером? – спросила госпожа Ван.

– Если добавить в помощь еще одного человека, будет веселее, – заметила Фын-цзе.

– Позовите сюда Юань-ян, – распорядилась матушка Цзя. – Пусть она сядет возле меня! У тетушки Сюэ зрение слабое, так что Юань-ян будет следить за тем, как мы будем ходить.

Фын-цзе хихикнула и незаметно шепнула Тань-чунь:

– Вы все грамотные, но почему не научились гадать?

– Как странно, что ты вспомнила о гадании! – заметила Тань-чунь. – По-моему, сейчас тебе следовало бы сосредоточиться и подумать, как выиграть у старой госпожи несколько монет!

– А я хотела погадать, сколько сегодня проиграю! – ответила Фын-цзе. – Куда уж мне думать о выигрыше! Ты только взгляни – я еще не успела сесть, как справа и слева от меня устроили засаду.

Слова Фын-цзе рассмешили матушку Цзя и тетушку Сюэ.

Вскоре пришла Юань-ян и заняла свое место возле матушки Цзя. Рядом с нею села Фын-цзе. Разостлали красный ковер, перемешали карты и объявили младшего. Игра началась.

Сделали несколько ходов. Заметив, что матушка Цзя уже почти набрала нужную комбинацию, Юань-ян незаметно сделала знак Фын-цзе. Та как раз должна была ходить. Когда Юань-ян дала ей понять, что матушке Цзя не хватает карты с двумя очками, она сделала вид, будто серьезно размышляет.

– Нужную мне карту несомненно держит тетушка Сюэ, – как бы в нерешительности произнесла она. – Если я не пойду с этой карты, у меня ничего не получится.

– Той карты, что нужна тебе, у меня нет, – возразила тетушка Сюэ.

– Что ж, проверим, – заметила на это Фын-цзе.

– Можешь проверять потом, а пока ходи, – поторопила ее тетушка Сюэ, – я посмотрю, с какой карты ты пойдешь!

Фын-цзе сделала ход. Увидев два очка, тетушка Сюэ засмеялась:

– Вот оно что! Теперь, пожалуй, выигрыш достанется почтенной госпоже!

– Я сделала неправильный ход! – как бы спохватившись, воскликнула Фын-цзе.

– Поздно! Кто тебя заставлял ходить неправильно! – воскликнула матушка Цзя. – Брось карты. Посмей только взять этот ход назад!

– Мне нужно было прежде погадать! – сокрушалась Фын-цзе. – Но я пошла необдуманно, и обижаться не на кого.

– Так и надо, сама себя высекла! – заметила матушка Цзя. – Ты не гадай, а лучше думай!

Затем, обращаясь к тетушке Сюэ, она сказала:

– Я не настолько мелочна, чтобы стремиться выигрывать какие-то гроши! Мне просто везет!

– А мы и не сомневаемся! – поддержала тетушка Сюэ. – Неужели кто-нибудь осмелится подумать, что вы падки на деньги?

В это время Фын-цзе считала деньги. Услышав слова тетушки Сюэ, она торопливо нанизала монеты на веревочку и, обращаясь ко всем играющим, воскликнула:

– Мне больше ничего и не надо! Она села играть не ради денег, а ради того, чтобы выиграть счастье! Я же мелочная, поэтому, проиграв, не стану отдавать деньги, а поскорее уберу их.

У матушки Цзя было в обычае, чтобы Юань-ян вместо нее тасовала карты, поэтому она не обращала внимания на то, что делается на столе, а продолжала беседовать с тетушкой Сюэ. Заметив наконец, что Юань-ян сидит неподвижно, матушка Цзя спросила:

– Почему ты все время дуешься и даже не хочешь перемешать для меня карты?

– Разве вы не видите, что госпожа Фын-цзе не хочет отдавать деньги? – улыбнулась Юань-ян.

– Если она не отдаст деньги, ей же будет хуже! – проговорила матушка Цзя и приказала девочке-служанке взять у Фын-цзе связку монет. Служанка взяла у Фын-цзе деньги и положила их перед матушкой Цзя.

– Верните их мне! – взмолилась Фын-цзе. – Я все отдам до копейки.

– Фын-цзе и в самом деле мелочна! – заметила тетушка Сюэ. – Ведь над нею только пошутили!

Но при этих словах Фын-цзе встала, дернула тетушку Сюэ за рукав и, указывая пальцем на деревянную шкатулку, куда матушка Цзя имела обыкновение прятать деньги, сказала:

– Вот посмотрите, тетушка! Я даже не могу сосчитать, сколько там находится денег, которые у меня подобным образом «вышутили»! На эту связку монет я не успею поиграть и часа, как те деньги, что лежат у бабушки в шкатулке, потянут к себе и эти! Лучше не играть, а просто положить деньги в шкатулку, тогда бабушка успокоится и поспешит куда-нибудь отослать меня «по важному делу»!

Комната задрожала от смеха, но тут, как нарочно, Пин-эр, опасаясь, что у Фын-цзе не хватит денег на игру, принесла еще одну связку монет.

– Можешь не класть их передо мной! – замахала руками Фын-цзе. – Положи перед бабушкой! Пусть она все сразу уберет в свою шкатулку, ей же будет меньше хлопот!

От смеха матушка Цзя рассыпала по столу карты.

– Юань-ян, дай-ка ей хорошую затрещину! – крикнула она.

Между тем Пин-эр положила деньги перед матушкой Цзя, как ей было приказано, а сама, засмеявшись, ушла. Но едва она вышла во двор, навстречу ей попался Цзя Лянь, который спросил ее:

– Старшая госпожа Син там? Мой отец велел позвать ее.

– Не ходи туда, – предостерегла его Пин-эр. – Старшая госпожа Син и так долго стояла перед старой госпожой, не смея пошевелиться. Старая госпожа на нее сердилась, и только сейчас твоей жене удалось немного развеселить ее.

– А я только спрошу у старой госпожи, поедет ли она четырнадцатого числа к Лай Да и нужно ли приготовить ей паланкин, – проговорил Цзя Лянь. – Таким образом мне удастся вызвать свою матушку и еще более развеселить старую госпожу. Как ты думаешь, а?

– Мне кажется, что ходить все же не следовало бы, – возразила Пин-эр. – Старая госпожа так разгневалась, что даже набросилась на госпожу Ван и Бао-юя! Если ты пойдешь, тебе тоже достанется!

– Ведь все уже кончено, – не сдавался Цзя Лянь. – Неужели старой госпоже захочется еще на ком-то срывать свой гнев? Тем более что меня это не касается. Кроме того, отец приказал мне найти матушку и привести к нему; если он узнает, что я не выполнил его приказа, он выместит свой гнев на мне.

Пин-эр вынуждена была признать, что Цзя Лянь прав, и когда тот отправился в комнаты матушки Цзя, она последовала за ним.

Стараясь ступать как можно осторожнее, Цзя Лянь приблизился к двери, ведущей во внутренние покои матушки Цзя, отодвинул занавеску и просунул голову внутрь. Ему сразу бросилось в глаза, что госпожа Син все еще стоит перед матушкой Цзя, не смея уходить.

Но у Фын-цзе был зоркий глаз. Она первая заметила Цзя Ляня, сделала ему знак, чтобы он не входил, а сама бросила выразительный взгляд на госпожу Син.

Госпожа Син поняла ее, но так как ей неудобно было сразу уйти, пришлось налить чашку чаю, которую она поставила перед матушкой Цзя. Неожиданно матушка Цзя обернулась, и Цзя Лянь, который заглядывал в дверь, не успел вовремя спрятаться.

– Кто это из передней, как мальчишка, просовывает голову в дверь? – спросила матушка Цзя.

– Мне тоже показалось, что там кто-то есть! – подтвердила Фын-цзе, вставая с места.

Но едва Фын-цзе направилась к двери, как Цзя Лянь вошел и, низко поклонившись матушке Цзя, промолвил:

– Я пришел узнать, поедете ли вы, почтенная госпожа, четырнадцатого числа к Лай Да? Приготовить вам паланкин?

– Если ты пришел за этим, то почему прятался? – спросила матушка Цзя. – Опять хитришь!

– Я увидел, что вы играете в карты, и не посмел вас тревожить, – ответил Цзя Лянь. – Я хотел только позвать жену, чтобы спросить ее об этом.

– Что это тебе именно сейчас приспичило? – недоверчиво спросила матушка Цзя. – Неужели ты не мог подождать, пока она придет домой? Разве ты когда-нибудь пробирался ко мне с такими предосторожностями, как сейчас? Меня даже берет сомнение, не шпионить ли за мной ты пришел! Даже перепугал меня! Гм, какой негодяй! Твоя жена играет со мной в карты и будет еще долго играть! Лучше иди и посоветуйся с женой какого-нибудь Чжао Эра, как изводить законных жен!

Все засмеялись.

– Не Чжао Эра, а Бао Эра! – поправила Юань-ян. – Зачем впутывать сюда Чжао Эра?

– Ты права! – согласилась матушка Цзя. – Где уж мне запомнить всех этих «носящих на спине» и «носящих на руках»![150] Как только мне припоминается история, которая недавно произошла, во мне невольно вспыхивает гнев! Я вошла в эту семью, выйдя замуж за правнука, а сейчас у меня у самой уже есть женатые внуки! Я прожила пятьдесят четыре года, многое пережила, но ничего подобного мне не приходилось видеть до сих пор! Вон отсюда!

Не осмеливаясь ей возражать, Цзя Лянь поспешно вышел.

– Я же говорила, чтоб ты не ходил, а ты не послушался и нарвался на неприятность, – сказала ему Пин-эр, стоявшая под окном и слышавшая все, что говорила матушка Цзя.

В это время вышла госпожа Син.

– Весь этот шум получился из-за отца! – сказал ей Цзя Лянь. – А в результате все свалилось на меня и на вас!

– Паршивое отродье! – обрушилась на него госпожа Син. – Другие были бы рады умереть за своего отца, а этому сказали одно слово, так он ропщет на всех и на все! Неисправимый негодяй! Эти несколько дней отец сердит, смотри, как бы тебя не отколотил!

– Матушка, идите скорее к отцу, он давно послал меня за вами, – перебил ее Цзя Лянь.

Он проводил мать до дома Цзя Шэ, а сам возвратился к себе.

Госпожа Син рассказала Цзя Шэ, о чем говорила ей матушка Цзя. Цзя Шэ был пристыжен, но ничего поделать не мог. С этих пор он, ссылаясь на нездоровье, стал избегать встреч с матушкой Цзя и только ежедневно посылал либо госпожу Син, либо Цзя Ляня справляться о ее здоровье. От Юань-ян ему пришлось отказаться, и он взял себе в наложницы семнадцатилетнюю девочку по имени Янь-хун, заплатив за нее пятьсот лян серебра. Но это уже не касается непосредственно нашего повествования.

После того как госпожа Син ушла, матушка Цзя еще долго продолжала играть в карты, и только к ужину все разошлись. Об этом тоже речи не будет.

Время летело незаметно. Наступило четырнадцатое число. Было еще темно, а жена Лай Да уже явилась во дворец Жунго приглашать гостей. Матушка Цзя была в веселом настроении. Вместе с тетушкой Сюэ и госпожой Ван, захватив с собой Бао-юя и его сестер, она отправилась к Лай Да и в его саду провела половину дня.

Правда, сад Лай Да не шел ни в какое сравнение с «садом Роскошных зрелищ», но все же он был достаточно красив и просторен; ручейки, скалы, рощицы, деревья, башни, беседки и террасы производили приятное впечатление.

В большой гостиной собрались мужчины – Сюэ Пань, Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Жун и еще несколько их близких родственников. Кроме того, семья Лай Да в этот день пригласила нескольких лиц, занимавших крупные чиновничьи должности, да некоторых знатных молодых людей.

Среди гостей находился и Лю Сян-лянь, с которым Сюэ Паню уже как-то приходилось встречаться и которого он до сих пор не мог забыть. Сюэ Пань узнал, что Лю Сян-лянь прекрасно играет на сцене, причем больше всего любит исполнять роли молодых героинь и любовниц. Сюэ Пань ошибочно полагал, что Лю Сян-лянь – «мальчик для любви», и хотел сойтись с ним, но только не было подходящего случая. Встретившись сейчас с Лю Сян-лянем, он был вне себя от радости.

Цзя Чжэнь и другие гости тоже преклонялись перед талантом Лю Сян-ляня, и как только хмель ударил им в голову, они упросили его исполнить несколько актов из какой-нибудь пьесы. После этого они сдвинули вместе свои циновки, уселись рядом и стали болтать с Лю Сян-лянем, шутить и смеяться.

Лю Сян-лянь принадлежал к знатной семье, родители у него умерли рано. Он учился, но окончить учение ему не удалось. От природы он обладал живым и благородным характером, никогда не обращал внимания на житейские мелочи, обожал игры с копьем и танцы с мечом, увлекался азартными играми и вином, играл на флейте и цитре и даже зачастую проводил ночи с гетерами. Одним словом, не было таких удовольствий и развлечений, которым бы он не предавался. Он был молод и красив. Люди, не знавшие его происхождения, считали его простым актером.

Лай Шан-жун, сын Лай Да, давно уже с ним дружил и сегодня пригласил его к себе. Он даже не предполагал, что появление Лю Сян-ляня может вызвать у Сюэ Паня его старую болезнь! А возбужденный Сюэ Пань только и мечтал, как бы улучить момент, чтобы уговорить Лю Сян-ляня удовлетворить его желание.

Но, как назло, к Лю Сян-ляню подошел Лай Шан-жун и сказал:

– Второй господин Бао-юй приказал передать тебе, чтоб ты не уходил домой, так как он хочет поговорить с тобой. Он тебя давно заметил, но в гостиной много людей, он счел неудобным вызывать тебя. Как только ты соберешься уходить, предупреди меня! Я позову Бао-юя, вы с ним поговорите, а потом можешь уходить. Так я выполню поручение, остальное меня не касается.

Затем он вышел и послал мальчика-слугу попросить кого-нибудь из служанок потихоньку вызвать Бао-юя. Мальчик-слуга удалился, но не прошло и времени, достаточного для того, чтобы выпить чашку чаю, как он явился снова вместе с Бао-юем.

– Дорогой дядюшка, – обратился Лай Шан-жун к Бао-юю, – передаю вам Лю Сян-ляня, а сам ухожу к гостям.

С этими словами он удалился. Бао-юй увел Лю Сян-ляня в кабинет, примыкавший к гостиной, усадил его и спросил, не бывал ли он в последние дни на могиле Цинь Чжуна.

– Как же не бывал! – произнес в ответ Лю Сян-лянь. – Мы недавно устроили соколиную охоту и находились всего в двух ли от его могилы. Нынешнее лето выдалось дождливое, и я подумал, что могилу может размыть. Я тайком поехал посмотреть ее – и действительно, она была повреждена. Вернувшись домой, я достал несколько сот монет, нанял двух человек, и через несколько дней мы отправились туда и привели могилу в порядок.

– Ну тогда все понятно! – воскликнул Бао-юй. – В прошлом месяце у нас в «саду Роскошных зрелищ» расцвели лотосы, я сорвал десяток и велел Бэй-мину отвезти цветы на могилу. Когда Бэй-мин вернулся, я спросил его, не размыло ли могилу дождем, а он мне отвечает: «Не только не размыло, но, напротив, кажется, будто ее сейчас только насыпали, и выглядит она лучше, чем в прошлый раз, когда я туда ездил». Я подумал, что могилу привел в порядок кто-нибудь из друзей. Как досадно, что я сижу дома, словно в клетке. Я совершенно не могу распоряжаться собой, домашние следят за каждым моим движением, стоит сделать лишний шаг, как меня начинают удерживать и увещевать. Я могу только говорить, а не действовать! Хотя у меня есть деньги, я не могу тратить их по своему усмотрению!

– Вам незачем беспокоиться, я сделаю все, что нужно, – обещал Лю Сян-лянь. – А с вас достаточно, что вы об этом думаете. В первый день десятого месяца я вновь собираюсь съездить на могилу, даже деньги для этого уже приготовил. Вы знаете, я беден, у меня нет сбережений, а если заведется несколько монет, я тут же трачу их на что попало. Поэтому я и решил отложить немного про запас на приведение в порядок могилы, чтобы потом не оказаться в затруднительном положении.

– А я как раз в связи с этим собирался послать за тобой Бэй-мина, – заметил Бао-юй, – но тебя почти никогда не бывает дома. Ведь ты целыми днями где-то бродишь и определенного местопребывания у тебя нет.

– Вам и не нужно меня искать, – возразил Лю Сян-лянь. – В таких делах каждый лишь исполняет свой долг. Скоро я собираюсь уезжать и вернусь года через три, а то и через пять.

– Зачем? – удивился Бао-юй.

– Мою заветную мечту вы узнаете, когда я вернусь! – усмехнулся в ответ Лю Сян-лянь. – А сейчас разрешите попрощаться!

– Ведь мы только что встретились! – запротестовал Бао-юй. – Давай побудем до вечера и уйдем вместе!

– Ваш двоюродный брат Сюэ Пань такой человек, что мне надо поскорее скрыться от него, а то получится неприятность, – проговорил Лю Сян-лянь.

– Тогда действительно лучше скрыться, – согласился Бао-юй. – Но когда ты соберешься уезжать, непременно сообщи мне, а не уезжай потихоньку!

При этом на глазах его показались слезы.

– Разумеется, я приду попрощаться, – пообещал Лю Сян-лянь, – но только никому не рассказывайте о моем отъезде. А теперь идите в гостиную, провожать меня не надо, – сказал он, вставая.

Выйдя из кабинета, Лю Сян-лянь направился к воротам, но тут заметил Сюэ Паня, который при его появлении закричал:

– Кто это отпустил Лю Сян-ляня?

Лю Сян-лянь бросился было к Сюэ Паню, намереваясь ударом кулака свалить его с ног, но тут же спохватился, подумав, что затеять драку после выпивки – значит испортить репутацию Лай Шан-жуна, и поэтому сдержался. Что же касается Сюэ Паня, то он при виде Лю Сян-ляня обрадовался так, словно нашел драгоценную жемчужину.

– Брат мой, ты куда? – бросился он к Лю Сян-ляню.

– Немного прогуляюсь и скоро вернусь, – ответил Лю Сян-лянь.

– Если ты уйдешь, сразу станет скучно, – с улыбкой сказал ему Сюэ Пань. – Хоть немного посиди со мной, чтобы я знал, что ты меня любишь! Если у тебя есть какое-нибудь спешное дело, поручи его мне, но только не торопись уходить. Я для тебя готов сделать все! С моей помощью ты легко сможешь стать даже чиновником или богачом!

Поведение Сюэ Паня возмутило Лю Сян-ляня, он мгновенно решил, что надо его хорошенько проучить. Отведя Сюэ Паня в укромное место, он тихо сказал ему:

– Ты очень хочешь подружиться со мной или просто притворяешься?

Сюэ Пань весь задрожал от радости и, оглянувшись по сторонам, сказал:

– Дорогой брат, зачем ты задаешь такой вопрос? Сдохнуть мне на этом месте, если мои слова исходят не от чистого сердца!

– Ну хорошо, – кивнул Лю Сян-лянь, – только здесь неудобно. Давай вернемся в зал, посидим немного, потом я выйду, а ты незаметно последуешь за мной. Мы поедем ко мне и проведем ночь за вином. У меня, кстати, есть два мальчика, которые никогда еще не выходили за ворота и принимают гостей только дома. Никого с собой не бери, у меня найдется кому прислуживать.

– В самом деле? – переспросил Сюэ Пань, который от предвкушения удовольствия наполовину протрезвился.

– А как же? – улыбнулся в ответ Лю Сян-лянь. – Тебе говорят искренне, а ты не веришь!

– Почему не верю? Ведь я же не дурак! – возразил Сюэ Пань. – Но где тебя искать, если ты уйдешь первым?

– Мой дом находится за северными воротами города, – ответил Лю Сян-лянь. – Ты можешь уехать из дому на всю ночь?

– Для чего мне дом, если со мной ты? – сказал Сюэ Пань.

– В таком случае я жду тебя на мосту за северными воротами, – заявил Лю Сян-лянь. – А пока посидим и выпьем. Как только я уйду, незаметно выйди, и никто не обратит внимания.

– Да, да, – поспешил заверить его Сюэ Пань.

Они вернулись к столу и выпили еще по одному кубку вина. Сюэ Пань горел от нетерпения, то и дело поглядывая на Лю Сян-ляня, и чем больше он думал о предстоящей встрече, тем большая радость охватывала его. Хватая то справа, то слева чайник с подогретым вином, он наполнял свой кубок и раз за разом осушал его до тех пор, пока совершенно не захмелел.

Вскоре Лю Сян-лянь поднялся из-за стола, незаметно выскользнул за дверь и приказал своему мальчику-слуге Син-ну:

– Иди домой, я прогуляюсь за город и скоро приеду!

С этими словами он вскочил на коня и ускакал. Миновав северные ворота города, он остановился на мосту и стал поджидать Сюэ Паня.

Прошло достаточно много времени, прежде чем он заметил Сюэ Паня, который, вытаращив глаза и раскрыв рот, мчался во весь опор по направлению к мосту, то и дело озираясь, будто что-то высматривал. Взгляд его был устремлен вдаль, и он промчался мимо Лю Сян-ляня, не заметив его. Смеясь и досадуя, Лю Сян-лянь повернул своего коня и поехал за ним следом.

Наконец Сюэ Пань огляделся – вокруг не было ни души, строения тоже исчезли. Он повернул коня, намереваясь ехать обратно, и тут лицом к лицу столкнулся с Лю Сян-лянем.

– Я был уверен, что ты из тех, кто сдерживает свое слово! – воскликнул он с такой радостью, будто нашел бог весть какую ценность.

– Едем дальше! – заторопил его Лю Сян-лянь. – Может быть, кто-то заметил, как мы ушли, и последовал за нами – неудобно!

Он подхлестнул коня и поскакал. Сюэ Пань последовал за ним, не отставая ни на шаг. Очутившись в безлюдном месте возле какого-то пруда, заросшего густым камышом, Лю Сян-лянь остановился и спешился. Привязав коня к дереву, он обратился к Сюэ Паню со следующими словами:

– Слезай! Дадим друг другу клятву. Пусть постигнет кара того из нас, кто изменит клятве и расскажет кому-нибудь о том, что сейчас произойдет между нами.

– Вполне разумно, – согласился Сюэ Пань.

Он тоже соскочил с коня, привязал его к дереву и, опустившись на колени, громко произнес:

– Если я когда-нибудь нарушу клятву, пусть Небо покарает и Земля уничтожит меня!..

Но в этот момент ему показалось, что где-то поблизости загремел барабан, а на его голову обрушился удар тяжелого железного молота. Сюэ Пань почувствовал, что в голове у него все помутилось, перед глазами поплыли красные круги, и он рухнул наземь.

Лю Сян-лянь пригляделся к нему и понял, что Сюэ Пань не привык к побоям. Тогда он наклонился и несколько раз ударил его по лицу. Хотя удары были не очень сильные, лицо Сюэ Паня покрылось синяками и кровоподтеками и стало походить на лоток с фруктами. Сюэ Пань собрался с силами и хотел встать, но Лю Сян-лянь пнул его носком сапога, и тот снова растянулся на земле.

– Ведь ты же согласился! – пробормотал Сюэ Пань. – Не хотел – сказал бы сразу! Зачем обманом завлек меня сюда и еще бьешь?

Он стал ругаться.

– Эх ты, слепец! – презрительно воскликнул Лю Сян-лянь. – Да разве ты представляешь себе, кто такой твой старший господин Лю? Вместо того чтобы просить прощения, ты еще ругаешь меня! Убивать тебя не стоит, но проучить следует!

Он схватил конскую плеть и принялся стегать Сюэ Паня по спине. После тридцати или сорока ударов почти весь хмель вылетел из головы Сюэ Паня, он почувствовал нестерпимую боль и, не в силах сдержаться, завизжал.

– Только это ты и можешь! – холодно усмехнувшись, бросил Лю Сян-лянь. – Сперва я думал, что ты не боишься, когда тебя бьют!

Он схватил Сюэ Паня за левую ногу, оттащил на несколько шагов в сторону и швырнул в грязь среди зарослей камыша.

– Теперь ты видишь, кто я? – спросил он, вываляв Сюэ Паня в грязи.

Сюэ Пань лежал неподвижно и только стонал. Лю Сян-лянь бросил плеть и еще несколько раз ткнул его кулаком.

– Ребра перебьешь! – катаясь по земле, вновь закричал Сюэ Пань. – Теперь я вижу, что ты честный человек, это меня ввели в заблуждение.

– Незачем впутывать других, речь идет о тебе самом! – возразил Лю Сян-лянь.

– А я ничего не говорю плохого! – выкрикнул Сюэ Пань. – Я только сказал, что ошибся и теперь вижу, что ты честный человек!

– Повтори это вежливее, тогда я, может быть, прощу тебя…

– Дорогой брат… – захныкал Сюэ Пань.

Лю Сян-лянь еще раз ткнул его кулаком в бок.

– Дорогой старший брат… – вновь простонал Сюэ Пань.

Лю Сян-лянь опять стукнул его два раза кулаком.

– Дорогой почтенный господин! – завопил Сюэ Пань. – Простите меня, неразумного слепца! Отныне я буду уважать и бояться вас!

– Теперь выпей два глотка воды из болота! – приказал Лю Син-лянь.

– Эта вода очень грязная, я не буду ее пить! – взмолился Сюэ Пань.

Лю Сян-лянь снова поднял кулак.

– Выпью! Выпью! – заторопился Сюэ Пань.

Он наклонился к воде, из которой торчал камыш, и сделал глоток, но тут же послышалось «ва», и его вырвало.

– Подлая тварь! – угрожающе закричал Лю Сян-лянь. – Пей, не то я тебя не пощажу!

– Простите меня! – снова стал умолять Сюэ Пань, низко кланяясь. – Хотя бы ради доброго дела, которое зачтется вам на том свете! Этого я не могу, даже если б вы меня убили!

– Тьфу! – сплюнул Лю Сян-лянь. – Задушил меня своей вонью!

Он бросил Сюэ Паня, вскочил на коня и умчался.

Придя немного в себя, Сюэ Пань стал раскаиваться в чрезмерной опрометчивости, которая привела к тому, что он так жестоко ошибся в человеке. Он захотел подняться, но не смог – все тело его невыносимо ныло от побоев.

В это время Цзя Чжэнь и другие гости, заметив отсутствие Сюэ Паня и Лю Сян-ляня, бросились их искать.

– Они только что уехали по направлению к северным городским воротам, – сообщили им.

Слуга Сюэ Паня ничего не мог сказать о своем господине, больше всего на свете он боялся Сюэ Паня, и когда тот приказал ему оставаться на месте, он не посмел сделать ни шагу.

Однако Цзя Чжэнь не успокоился и приказал Цзя Жуну взять с собой нескольких слуг и отправиться на поиски.

Цзя Жун двинулся к северным воротам, миновал мост и, проехав еще около двух ли, заметил возле дороги привязанную к дереву лошадь Сюэ Паня.

– Вот и прекрасно! – воскликнул он. – Раз есть конь, найдется и хозяин!

Все направились к привязанному коню, но в этот момент из камышей послышался стон. Все бросились туда и увидели Сюэ Паня, валявшегося в грязи, точно свинья. Одежда его была изорвана, лицо вспухло от побоев – его невозможно было узнать.

Цзя Жун сразу догадался, что произошло, и, поспешно сойдя с коня, приказал слугам поднять Сюэ Паня.

– Дядюшка Сюэ! – воскликнул он. – Вы всегда играли чувствами! Я вас предупреждал! Вот вы и угодили в болото с камышом! Видимо, вы понравились господину Лун-вану, он обещал сделать вас своим зятем, а вы поверили ему и попали дракону на рога!

От стыда Сюэ Пань готов был сквозь землю провалиться. Где уж тут было подняться и сесть на коня?

Цзя Жун приказал одному из слуг сбегать на городскую заставу и нанять паланкин. Сюэ Пань сел в него, и все вместе отправились в город.

Цзя Жун хотел было вновь отправиться к Лай Да и продолжать веселье, но Сюэ Пань стал умолять отвезти его домой и никому не рассказывать о случившемся. Цзя Жун согласился, отпустил его одного домой, а сам вновь отправился к Лай Да. Здесь он рассказал обо всем Цзя Чжэню.

Цзя Чжэнь сразу понял, что Сюэ Паня побил Лю Сян-лянь, и с улыбкой сказал:

– Так ему и следовало!

Вечером, когда гости разошлись, он отправился к Сюэ Паню справиться о его самочувствии. Сюэ Пань лежал в постели и, ссылаясь на нездоровье, отказался его принять.

После того как матушка Цзя возвратилась домой, а все остальные гости разошлись, тетушка Сюэ и Бао-чай вернулись к себе и застали Сян-лин всю в слезах. Расспросив ее, в чем дело, они поспешили в спальню Сюэ Паня. Он был так избит, что на нем не осталось живого места, но, к счастью, кости и суставы оказались целыми.

Тетушке Сюэ было жаль сына, но вместе с тем она разгневалась, выругала Сюэ Паня, а затем на чем свет стоит стала бранить Лю Сян-ляня. Она хотела рассказать обо всем госпоже Ван и послать людей на розыски Лю Сян-ляня.

– Не стоит, мама, – поспешно стала отговаривать ее Бао-чай. – Просто они выпили, а после вина, как обычно бывает, не поладили. Кто больше пьян, тот и оказывается побитым. О нас и так идет молва, что мы не считаемся ни с божескими, ни с человеческими законами, – и это все потому, что вы попустительствуете брату, жалеете его. Уж если вы хотите дать волю своему гневу, подождите несколько дней, пока брат поправится и сможет выходить из дому. Господин Цзя Чжэнь и второй господин Цзя Лянь, разумеется, не захотят дать его в обиду – они устроят угощение, пригласят того человека, который обидел моего брата, и в присутствии всех гостей заставят его кланяться и просить прощения. А если вы поднимете шум сейчас, всем станет ясно, что вы просто любите сына и потворствуете всем его безобразиям. Ведь брат пострадал случайно! Неужели вы хотите из-за этого начать целую войну, поднять всех родственников и, опираясь на их силу и влияние, преследовать простого человека?

– Дитя мое, как ты все обдумала! – воскликнула растроганная тетушка Сюэ. – А я от минутного гнева совершенно обезумела.

– Вот и хорошо, мама, что вы поняли меня, – сказала Бао-чай. – Брат не слушается вас и с каждым днем все больше безобразничает. Так ему и надо, было бы хорошо, если бы его раза два-три хорошенько проучили.

Сюэ Пань, лежавший на кане, ругался, приказывал слугам разрушить дом своего обидчика и убить его, грозился подать на него в суд.

Тетушка Сюэ не выдержала и крикнула слугам:

– Не слушайте его! Лю Сян-лянь набезобразничал в пьяном виде, а сейчас раскаивается и от страха даже сбежал!

Когда Сюэ Пань услышал слова матери, он…

Если вы хотите узнать, что сделал Сюэ Пань, прочтите следующую главу!

Глава сорок восьмая, повествующая о том, как юноша, злоупотреблявший чувствами, ошибся в чувствах и решил уехать и как девушка, преклонявшаяся перед изящным, стремилась к изящному и настойчиво училась сочинять стихи

Услышав слова матери, Сюэ Пань понемногу успокоился, и гнев его утих.

Прошло еще несколько дней. Боль постепенно прошла, но синяки и кровоподтеки еще не исчезли, поэтому Сюэ Пань вынужден был притворяться больным, чтобы избежать встреч с родственниками и друзьями.

Не успели оглянуться, как наступил десятый месяц. Некоторые приказчики, служившие у Сюэ Паня, уже подвели счета и хотели съездить домой на Новый год. Для них Сюэ Паню пришлось устраивать проводы с угощением.

Среди этих приказчиков был некий Чжан Дэ-хуэй, который с детства служил в ломбарде Сюэ Паня и сумел сколотить капитал в две-три тысячи лян серебра. Он тоже попросил разрешения уехать домой до будущей весны.

– В нынешнем году ощущается недостаток благовоний и бумажных денег для совершения жертвоприношений, – говорил он Сюэ Паню, – возможно, на будущий год цены на них подымутся. Я пришлю сыновей присматривать за ломбардом, а сам приеду накануне праздника начала лета. По дороге я закуплю бумажных денег, благовонных вееров, и здесь мы их продадим. Я уверен, что, несмотря на высокие пошлины и всякие расходы, можно будет получить хорошую прибыль.

Рассуждения Чжан Дэ-хуэя навели Сюэ Паня на размышления.

«Меня побили, и мне стыдно встречаться с людьми, – думал он. – Хорошо бы скрыться на год или на полгода, но некуда! Притворяться больным все время не будешь! К тому же я уже взрослый, а никакой военной или гражданской специальности у меня нет. Правда, говорят, будто я занимаюсь торговлей, но на самом деле мне никогда не приходилось держать в руках ни весов, ни счетов, я не бывал в дальних краях, не знаю нравов людей и даже не представляю себе, какие страны находятся по соседству с нами, а какие далеко от нас. Пожалуй, лучше всего было бы собрать денег да на годик отправиться странствовать с Чжан Дэ-хуэем. Может быть, удастся что-нибудь заработать, не удастся – тоже не беда: только бы укрыться от стыда! Да и просто попутешествовать неплохо!»

Так в душе его созрел план, и после того, как гости разошлись, он оставил Чжан Дэ-хуэя, поговорил с ним и велел ему задержаться на день-два, чтобы отправиться вместе. Вечером о своем разговоре с приказчиком Сюэ Пань рассказал матери.

Тетушка Сюэ очень обрадовалась, но вместе с тем ее охватили сомнения. То, что сын растратит деньги, ее мало беспокоило; она боялась, что он где-нибудь набедокурит, и поэтому не решалась отпускать его.

– Когда ты находишься возле меня, мне спокойнее, – говорила она. – Заниматься торговлей ни к чему, нам прибыль не нужна.

Но разве Сюэ Пань мог согласиться с нею, если он уже принял решение?!

– Мама, ты целыми днями твердишь, что я не разбираюсь в торговых делах, – доказывал он, – и этого не знаю, и тому не научился! Во мне проснулось честолюбие, я не хочу больше заниматься глупостями, жажду серьезных дел, мечтаю научиться торговать и стать уважаемым человеком, а ты не позволяешь! Что же мне делать? Я не девчонка, которую можно запереть дома! Когда же я буду самостоятельным? Ведь Чжан Дэ-хуэй человек пожилой, мы давно знаем его, неужели я наделаю ошибок, если во всем буду советоваться с ним? Займусь чем-нибудь дурным – он укажет, наставит на правильный путь. Он знает, сколько какой товар стоит, ходкий ли он, и я буду его обо всем расспрашивать! Подумай, как это удобно. А ты препятствуешь моему отъезду… Ладно, не буду больше говорить об этом, а дня через два сам соберусь и уеду! Вернусь на будущий год разбогатевшим, тогда узнаете, что я за человек!

Раздраженный до предела, Сюэ Пань замолчал и пошел спать. А тетушка Сюэ стала советоваться с Бао-чай.

– Если брат действительно решил заняться серьезным делом, – это хорошо, – сказала ей Бао-чай. – Меня беспокоит только, не вспыхнет ли его старая болезнь, если он уедет из дома. Тогда его обуздать будет трудно! Но слишком огорчаться тоже не стоит. Для него будет лучше, если он изменит свое поведение. А если не изменит, все равно вы с ним ничего не поделаете. Положимся на него самого и на волю Неба! Ведь он уж взрослый, и если вы сейчас боитесь, что он не знает жизни, не может вести торговые дела, да еще запрете его дома и не разрешите уехать, что же будет дальше? Если он говорит искренне, дайте ему какую-нибудь тысячу лян серебра, и пусть он попробует. Ему будет помогать приказчик, который, как мне думается, не станет его обманывать. Кроме того, если он уедет из дому, возле него не будет собутыльников и прихлебателей, никто не станет заискивать перед ним. Заработает деньги – будет сыт, не заработает – поголодает, никто ему не поможет. Может быть, испытав такую жизнь, он станет вести себя скромнее!

– Да, конечно, ты права, – согласилась наконец тетушка Сюэ. – Ему нужно научиться жить, а на это денег жалеть не стоит.

На этом их разговор окончился. О том, как прошла ночь, мы рассказывать не будем.

На следующий день тетушка Сюэ велела сыну приготовить угощение в кабинете и распорядилась пригласить Чжан Дэ-хуэя. Сидя на террасе, она через окно поговорила с Чжан Дэ-хуэем и наказала ему хорошенько присматривать за Сюэ Панем в пути.

Чжан Дэ-хуэй пообещал в точности выполнить все ее приказания. Покончив с угощением, он встал и собрался уходить, на прощание сказав Сюэ Паню:

– Четырнадцатое число – счастливый день для отъезда. Приготовьте все необходимое, наймите мулов, и четырнадцатого утром мы отправимся в путь.

Радость Сюэ Паня не знала границ, и он поспешил передать тетушке Сюэ слова приказчика.

Тетушка Сюэ, Бао-чай, Сян-лин и две старые мамки несколько дней хлопотали, снаряжая Сюэ Паня в дорогу. Муж кормилицы Сюэ Паня, двое старых преданных слуг и два мальчика-слуги, которые постоянно прислуживали Сюэ Паню, получили приказание сопровождать своего господина. Таким образом, набралось всего шесть человек. Наняли три повозки для вещей и четырех дорожных мулов. Сам Сюэ Пань собирался ехать на вороном иноходце, которого вырастили у них дома, и, кроме того, брал с собой запасную лошадь.

Наконец все приготовления были окончены. Теперь тетушка Сюэ, Бао-чай и другие родственники целыми днями только и занимались тем, что напутствовали Сюэ Паня. Но об этом рассказывать не стоит.

Тринадцатого числа Сюэ Пань попрощался со своим дядей по материнской линии, а затем отправился прощаться с родственниками из семьи Цзя. О том, как напутствовал его Цзя Чжэнь, мы тоже рассказывать не будем.

Настало четырнадцатое число. Тетушка Сюэ, Бао-чай и все домашние проводили Сюэ Паня до главных ворот, постояли там, глядя вслед отъезжающим, и вернулись домой.

Тетушка Сюэ привезла с собой в столицу пятерых слуг, трех старых мамок, девочку-служанку, а сейчас, когда Сюэ Пань уехал, в доме осталось лишь двое мужчин. Прислуга не могла усмотреть за всем домом, поэтому тетушка Сюэ распорядилась снять занавески и пологи в кабинете Сюэ Паня, вынести оттуда все украшения и спрятать. Жен двух слуг, которые уехали с Сюэ Панем, она попросила временно перейти жить к ней. Затем она приказала Сян-лин:

– Хорошенько прибери комнату моего сына и запри ее на замок! Сама будешь спать у меня!

– Мама, ведь у вас есть другие служанки, – заметила Бао-чай. – Разрешите Сян-лин жить у меня. У нас в саду малолюдно, а ночи сейчас длинные, и, чтобы скоротать время, мне по вечерам приходится заниматься рукоделием. Пусть у меня будет еще одна компаньонка.

– Я совсем об этом забыла! – воскликнула тетушка Сюэ. – Мне следовало сразу отправить ее к тебе! Еще несколько дней назад я говорила твоему брату, что Вэнь-син слишком мала, а Ин-эр не может со всем управиться, так что нужно купить для тебя еще одну служанку.

– Купить можно, а что из этого получится? – возразила Бао-чай. – Деньги – мелочь, но что, если служанка окажется баловной! Надо быть осторожным, сначала присмотреться, разузнать, что собой представляет девушка, а затем уж покупать.

С этими словами она приказала Сян-лин собрать постель и все украшения и велела одной из старых мамок отнести все это во «двор Душистых трав», а затем вместе с Сян-лин отправилась в «сад Роскошных зрелищ».

– Я сама давно хотела попросить госпожу, чтобы она разрешила мне жить с вами, когда уедет ваш брат, – сказала ей дорогой Сян-лин. – Но я боялась это сделать, так как госпожа очень подозрительна и могла подумать, что мне хочется побаловаться в саду. Как я счастлива, барышня, что вы сами поговорили с ней!

– А я знала, что ты мечтаешь пожить в саду, – с улыбкой возразила Бао-чай, – и притом уже давно, но только у тебя не было возможности. Ты каждый день приходила в сад, однако всегда торопилась. Разве это интересно? Теперь пользуйся случаем и живи здесь хоть целый год! Да и мне будет веселее, если в доме будет еще один человек!

– Дорогая барышня! – попросила Сян-лин. – Раз представился случай, научите меня сочинять стихи!

– А ты, право, «захватив Лун, заришься на Шу»! – засмеялась в ответ Бао-чай. – С этим придется немного подождать. Сегодня первый день твоего пребывания в саду, так что сначала тебе нужно будет пойти справиться о здоровье старой госпожи и других хозяев. Только смотри не говори им, что ты переехала жить в сад! Если же тебя будут спрашивать, скажи, что я на время пригласила тебя в гости. Потом, когда ты вернешься, сходи к барышням!

Сян-лин кивнула головой и собралась идти, но в этот момент они заметили приближавшуюся к ним Пин-эр. Сян-лин поспешно поклонилась ей и справилась о здоровье. Пин-эр в ответ улыбнулась и в свою очередь справилась о здоровье Сян-лин.

– Сегодня у меня появилась новая компаньонка, и я хотела сообщить об этом твоей госпоже, – сказала Бао-чай, обращаясь к Пин-эр.

– Да что вы говорите, барышня? – воскликнула Пин-эр. – Право, я даже не знаю, что вам ответить.

– Правило есть правило, – возразила Бао-чай. – Недаром говорится: «В каждой гостинице есть хозяин, в каждом храме есть настоятель». Дело это, правда, незначительное, но все же лучше предупредить о нем, чтобы ночные сторожа в саду знали, что здесь стало одним человеком больше, и были внимательны, когда запирают ворота. Скажи об этом своей госпоже, когда вернешься домой, тогда я не буду посылать к ней своих служанок.

– Ведь ты только что пришла сюда, – заметила Пин-эр, обращаясь к Сян-лин. – Неужели ты не собираешься пойти поклониться своим новым соседям?

– Я только что приказала ей это сделать, – ответила за нее Бао-чай.

– К нам пока не ходи, – предупредила девушку Пин-эр. – Второй господин Цзя Лянь болен.

Сян-лин почтительно поддакнула, а затем отправилась к матушке Цзя и к остальным.

Сейчас мы расскажем о том, что, когда Сян-лин ушла, Пин-эр задержала Бао-чай и осторожно спросила:

– Вы слышали новость, барышня?

– Нет, ничего не слышала, – ответила Бао-чай. – Несколько дней мне приходилось собирать брата в дорогу, так что я ни с кем не встречалась и даже барышень уже два дня не видела.

– Старший господин Цзя Шэ так поколотил второго господина Цзя Ляня, что тот шевельнуться не может! Неужели вы об этом не знали? – удивилась Пин-эр.

– Кое-что до меня дошло, но я подумала, что это неправда, – ответила Бао-чай. – Я хотела повидать твою госпожу, однако неожиданно повстречалась с тобой. Почему же господин Цзя Шэ так его избил?

– Всему виной этот Цзя Юй-цунь! – начала возмущаться Пин-эр. – И откуда его нелегкая принесла? Паршивое отродье! Как только он до сих пор не подох с голоду! Десяти лет еще не прошло, как он явился в наш дом, а сколько из-за него бед!.. Нынешней весной старший господин где-то увидел несколько старинных вееров, и когда возвратился домой, ему показалось, что коллекция вееров, которую он собрал, никуда не годится; он велел во что бы то ни стало достать ему те веера. Но владелец вееров по прозвищу Каменный Дурак ни за что не захотел продать их, хотя у него в доме имеется по крайней мере двадцать таких вееров, а сам он чуть не умирает с голоду. Второму господину Цзя Ляню стоило стольких трудов отыскать этого человека, познакомиться с ним. Наконец тот пригласил его к себе и показал все веера. Господин Цзя Лянь говорит, что такие веера встречаются очень редко, все они сделаны из бамбука сянфэй или из оленьего бамбука и на них сохранились подлинные древние надписи. Второй господин Цзя Лянь рассказал об этом отцу, и тот приказал ему купить веера по любой цене. Однако Каменный Дурак заартачился: «Пусть я умру с голоду, но ни одного веера не продам даже за тысячу лян». Старшему господину ничего не оставалось, как выругать второго господина Цзя Ляня за то, что он не умеет устраивать торговые сделки. Уже разменяли серебро, предложили Каменному Дураку пятьсот лян, но тот продолжал упрямиться. «Если хотите получить веера, – заявил он, – возьмите сначала мою жизнь!» Вы только представьте себе, барышня, что здесь можно было поделать? Но тут подвернулся этот бессовестный Цзя Юй-цунь! Услышав, что наш старший господин хочет приобрести веера, он обвинил Каменного Дурака в том, будто тот не уплатил что-то в казну. Цзя Юй-цунь распорядился доставить его в ямынь и присудил: «Продать все имущество для уплаты долгов!» Что же касается вееров, то их Цзя Юй-цунь описал и прислал по казенной цене господину Цзя Шэ. Не знаю, жив ли сейчас Каменный Дурак, но только старший господин вызвал к себе второго господина Цзя Ляня и сказал ему: «Почему ты не сумел достать веера, а другие достали?» Второй господин набрался смелости и возразил ему: «Ради такой мелочи разорять человека тоже не дело». Старший господин разгневался, что сын посмел ему перечить. В следующие дни он еще несколько раз придирался ко второму господину – я и не знаю за что, но этого оказалось достаточно, чтобы старший господин поколотил его. Он даже не приказал положить Цзя Ляня на скамью, а стал бить его палкой прямо по голове, по рукам, разбил ему в двух местах лицо. Я слышала, у вашей матушки есть какое-то лекарство от ушибов, если можно, достаньте мне немного, барышня!

Бао-чай выслушала рассказ Пин-эр, затем повернулась к Ин-эр и велела ей принести две пилюли. Потом сказала Пин-эр:

– Если так, передай от меня поклон своей госпоже, а сама я к ней не пойду.

– Хорошо! – ответила Пин-эр и удалилась.

Больше о ней мы пока рассказывать не будем.

Между тем Сян-лин успела повидаться с матушкой Цзя и другими госпожами. После ужина Бао-чай сама отправилась навестить матушку Цзя, и поэтому у Сян-лин появилась возможность навестить Дай-юй, которая уже почти поправилась. С этой целью она направилась в «павильон реки Сяосян».

Когда Дай-юй узнала, что Сян-лин переехала жить в сад, она несказанно обрадовалась.

– У меня только сейчас появилось свободное время, барышня, – сказала ей Сян-лин. – Научите меня сочинять стихи! Я была бы так счастлива!

– Если хочешь, чтоб я научила тебя сочинять стихи, кланяйся мне и величай своим учителем! – засмеялась Дай-юй. – Я сама не очень разбираюсь в поэзии, но кое-чему могу тебя научить.

– Если вы не шутите, то кланяюсь вам и буду считать вас своим учителем, – с улыбкой ответила Сян-лин. – Но только, прошу вас, не говорите, что я слишком назойливая ученица!

– Чем сложны стихи? – принялась рассуждать Дай-юй. – Все стихи состоят из введения, толкования, изложения и заключения. Толкование и изложение ставятся в средине стиха и представляют две парные надписи. Затем слова, произносящиеся под ровным тоном, противопоставляются словам нисходяще-восходящего тона, а пустые слова противопоставляются значимым, и наоборот. Если же удается составить оригинальную строку, в этом случае слова под разными тонами, а также пустые и значимые слова можно и не противопоставлять.

– Вот, оказывается, почему, читая древние стихи, я иногда находила в них противопоставления, а иногда нет! – воскликнула Сян-лин. – Теперь мне понятно выражение «об единице, тройке и пятерке не рассуждают, а двойку, тройку и шестерку – ясно различают»! Читая стихи древних поэтов, я иногда находила подтверждение этому правилу, иногда же двойки, четверки и шестерки не согласовывались, и всякий раз меня охватывали сомнения. А сейчас, когда вы мне объяснили, я поняла, что подобное правило особого значения не имеет, важно лишь, чтобы в стихах были новые оригинальные выражения.

– Совершенно верно, – подтвердила Дай-юй. – Главное – мысль, а не выражения. Если заложенная в стихах мысль правильна, незачем украшать ее цветистыми выражениями, она и так будет хороша. Вот почему и говорят «нельзя, чтобы форма выражения затемняла мысль»!

– Мне больше всего нравятся строки из стихов Лу Фан-вэна[151], – промолвила Сян-лин. – Там говорится:

За закрытым плотно пологом двойным

долго ароматы остаются;

В ямке небольшой на тушечнице древней

туши собирается немало.

Как точно сказано! И как интересно!

– Такие стихи читать нельзя, – заметила Дай-юй. – Ты мало знакома с поэзией, поэтому тебе понравились столь примитивные стихи. Если ты действительно хочешь научиться сочинять стихи, я дам тебе почитать «Собрание стихотворений Ван Мо-цзе». Сначала прочтешь сто его пятисловных уставных стихов, затем – сто двадцать семисловных уставных стихов Ду Фу и, наконец, сто или двести четверостиший Ли Цин-ляня. Произведения этих трех поэтов дадут тебе основные знания по поэзии, а затем ты пополнишь их, прочитав стихи Тао Юань-мина, Ин Яня, Лю Чжэна, Се Лин-юня, Юань Цзи, Юй Синя и Бао Чжао. Ты умная девушка, так что, надеюсь, не пройдет и года, как ты без особого труда сможешь стать поэтессой!

– Дорогая барышня, дайте мне эти книги сейчас же, – попросила Сян-лин. – Я возьму их с собой и вечером прочту несколько стихотворений!

Выполняя ее просьбу, Дай-юй приказала Цзы-цзюань принести книгу уставных пятисловных стихов Ван Вэя.

– Читай только те стихи, которые подчеркнуты красной тушью, – предупредила она, передавая книгу Сян-лин, – это я их подбирала. Если встретятся непонятные места, спроси у своей барышни, а если не хочешь, я тебе все объясню, когда встретимся в следующий раз.

Сян-лин взяла стихи и возвратилась во «двор Душистых трав». Позабыв обо всем на свете, она села возле лампы и принялась читать одно стихотворение за другим. Бао-чай несколько раз напоминала ей, что пора ложиться спать, но Сян-лин только отмахивалась. Видя такую настойчивость, Бао-чай оставила девушку в покое.

И вот однажды утром, когда Дай-юй только окончила причесываться и умываться, в комнату вошла сияющая Сян-лин, протянула ей книгу и попросила дать взамен стихи Ду Фу.

– Сколько стихов ты заучила наизусть? – с улыбкой осведомилась Дай-юй.

– Все, что были подчеркнуты красным, – ответила Сян-лин.

– И все понятно?

– Как будто понятно, но не знаю, правильно ли. Если хотите, я вам расскажу.

– Вот так и нужно, – одобрила Дай-юй. – Сначала необходимо разобраться и обсудить неясные места, и лишь после этого ты сможешь пойти дальше. Ну рассказывай, я послушаю!

– Мне кажется, достоинство стихов, которые я прочла, заключается в том, – начала Син-лин, – что вначале они кажутся надуманными, но если немного поразмыслить, то убеждаешься, что в них скрыт глубокий смысл, и повествуют они о том, что есть на самом деле.

– В некоторой мере ты права, – согласилась Дай-юй. – Только мне непонятно, из чего ты сделала такое заключение.

Сян-лин улыбнулась в ответ:

– Когда я читала стихотворение «На границе», в нем оказались такие строки:

В пустыне большой

вздымается прямо дымок,

Над длинной рекой

опускается круглое солнце.

Солнце, разумеется, круглое. Но меня охватило сомнение, как может дымок вздыматься прямо. Слово «прямо», по-моему, употреблено здесь не к месту, а слово «круглое» слишком примитивно для стихов. Но потом я закрыла книгу и постаралась представить себе эту картину. Мне хотелось заменить эти слова, однако ничего подходящего я не нашла. Кроме того, там есть еще строки:

Солнце садится,

белеют озера и реки;

В пору прилива

синеют земля с небесами.

Сначала мне показалось, что слово «белеют» не имеет никакого смысла, точно так же, как и слово «синеют». Но вдумавшись, я убедилась, что только эти слова полностью передают картину. Когда же читаешь стихи вслух, кажется, будто жуешь огромную маслину и никак не можешь разжевать.

Или вот еще строки:

Только у брода

осталось зашедшее солнце,

Возле деревни

поднялся дымок одинокий.

Как удалось поэту употребить здесь слова «осталось» и «поднялся»! Помню, несколько лет назад по пути в столицу наша лодка пристала к берегу. Это было вечером; на пустынном берегу высилось лишь несколько молчаливых деревьев, а где-то вдали к облакам подымался одинокий сизоголубой дымок, – видимо, кто-то готовил ужин. И вот вчера, когда я прочла это стихотворение, мне почудилось, будто я вновь попала в те места!

Пока происходил этот разговор, пришли Бао-юй и Тань-чунь. Они тоже присели и стали с интересом вслушиваться в рассуждения Сян-лин о поэзии.

– Мне кажется, тебе больше незачем читать стихи, – с улыбкой заметил наконец Бао-юй. – Ты и так уже недалека от истины. Судя по твоим словам, ты уже постигла «три неясности»[152].

– Ты говоришь, что выражение «поднялся дымок одинокий» великолепно, – возразила на это Дай-юй, – но ведь вся эта фраза не что иное, как подражание более древним поэтам. Вот я тебе сейчас прочту отрывок из другого стихотворения, перед которым эта строка окажется бледной и беспомощной.

С этими словами она процитировала стихотворение Тао Юань-мина:

Темнеет, темнеет

селенье далеких людей,

Струится, струится

над этой деревней дымок.

– Оказывается, слово «поднялся» поставлено здесь вместо «струится»! – воскликнула восхищенная Сян-лин.

– Ну теперь ты поняла все, – засмеялся Бао-юй. – Излишние объяснения могут только повредить. Попробуй сейчас сама сочинить стихотворение, и я уверен, что получится прекрасно!

– Завтра я пришлю тебе приглашение вступить в наше поэтическое общество! – с улыбкой сказала Тань-чунь, обращаясь к Сян-лин.

– Зачем вы надо мной смеетесь, барышня? – с обидой в голосе произнесла Сян-лин. – Я ведь хочу научиться сочинять стихи просто ради развлечения.

– А кто их сочиняет не ради развлечения? – засмеялись в ответ Дай-юй и Тань-чунь. – Неужели ты полагаешь, что мы всерьез задумали сделаться поэтами? Ведь если разговоры о том, что мы сочиняем стихи, выйдут за пределы этого сада, нас осмеют!

– Не нужно чересчур скромничать! – улыбнулся Бао-юй. – Недавно я разговаривал со знатоками поэзии, и когда они узнали, что мы создали поэтическое общество, они попросили у меня несколько стихотворений. Я показал им, и они пришли в восторг. Думаю, что восхищение их было искренним, а то чего ради они стали бы снимать копии?

– Правда? – не удержавшись спросили Дай-юй и Тань-чунь.

– Врет только попугай! – с улыбкой ответил Бао-юй.

– Зачем ты занимаешься глупостями! – встревожились девушки. – Пусть стихи хороши, все равно не следовало разглашать их!

– А чего бояться? – спросил Бао-юй. – Если бы стихи, сочиненные женщинами в древности, не выходили за стены их покоев, разве мы знали бы о них?

Тут появилась Жу-хуа, которая сказала, что ее барышня Си-чунь приглашает к себе господина Бао-юя. Бао-юй тотчас встал и вышел.

Между тем Сян-лин снова стала упрашивать, чтобы ей дали почитать стихи Ду Фу.

– Дайте мне и тему, – попросила она. – Я попробую сочинить стихи и дам их вам на просмотр!

– Вчера вечером луна была так прекрасна, что мне захотелось воспеть ее в стихах, но, к сожалению, этого сделать не удалось, – сказала Дай-юй. – Вот ты и попробуй сочинить стихи о луне. Слова на рифму четырнадцатую можешь употреблять по своему усмотрению!

Обрадованная Сян-лин взяла стихи Ду Фу и возвратилась домой. Здесь она прочла два стихотворения, а затем задумалась, как ей сочинить стихотворение самой. Она не хотела ни ужинать, ни пить чай, и Бао-чай, заметив ее возбужденное состояние, в конце концов сказала:

– И зачем ты сама себе ищешь беспокойства? Наверное, это все Чернобровая тебя подзадоривает! Ну погоди, я сведу с ней счеты! Ведь ты и так глупа, а если увлечешься стихами, совсем с ума сойдешь!

– Дорогая барышня! – попросила Сян-лин. – Не мешайте мне!

Через некоторое время стихотворение было готово, и девочка дала его посмотреть Бао-чай.

– Плохо, так стихи не сочиняют! – сказала Бао-чай. – А впрочем, стыдиться нечего, дай посмотреть их Дай-юй. Интересно, что она скажет!

После этого Сян-лин показала свои стихи Дай-юй. Та прочла:

Небес половины луна достигает,

ночные светлы холода,

Сияние чистое блещет и блещет,

теней собирая стада.

Поможет луна вдохновенью поэта,

печальные думы развеет,

Но видеть ее тяжело на чужбине, —

тоску навевает тогда.

Над башней она изумрудно-зеленой

повисла нефритовым кругом,

Она за моей занавеской жемчужной

висит, как поднос изо льда.

Зачем зажигать мне в чудесные ночи

огонь серебристой свечи?

Ограда резная узорного света

лучи отражает сюда.

– Да… Смысл, конечно, есть, только выражения не слишком изящны, – покачала головой Дай-юй, прочтя стихотворение. – Ты чувствуешь себя связанной, потому что читала еще слишком мало стихов. Позабудь это стихотворение, почитай еще и сочини новое, только пиши посмелее!

Сян-лин вышла с поникшей головой. Она присела возле пруда на камень и в задумчивости принялась чертить палочкой по земле, вызывая удивление проходящих мимо.

Ли Вань, Бао-чай, Тань-чунь и Бао-юй издали незаметно следили за ней и посмеивались. Вдруг Сян-лин сдвинула брови и улыбнулась.

– Она сошла с ума! – проговорила Бао-чай. – Вчера целую ночь что-то бормотала про себя и уснула лишь к утру. А потом, едва рассвело, вскочила с постели, наскоро умылась, причесалась и побежала искать Чернобровую! Потом она вернулась, ходила как потерянная целый день и написала новое стихотворение, но опять неудачно. Я уверена, что и сейчас она сочиняет.

– Поистине, эта девушка «самая удивительная среди духов и самая выдающаяся среди людей»! – воскликнул Бао-юй. – Я уверен, что небо, рождая людей, не напрасно наделяет их талантами. Ведь мы сами все время вздыхаем и говорим: как жаль, что подобная девушка низкого происхождения! И кто бы мог себе представить, что наступит такой день, как сегодня! Теперь я убежден, что Небо и Земля в высшей степени справедливы!

– Вот бы тебе ее усердие! – насмешливо воскликнула Бао-чай. – При таком усердии во всем можно добиться успеха!

Бао-юй ничего не ответил. В это время обрадованная Сян-лин встала и пошла к Дай-юй.

– Давайте поглядим, что они там будут делать! – предложила Тань-чунь.

Они отправились в «павильон реки Сяосян» и увидели, что Дай-юй разбирает с Сян-лин только что написанные ею стихи. Все вошли и спросили Дай-юй, как она оценивает новое стихотворение Сян-лин.

– Плоховато написано, хотя она и много потрудилась, – призналась Дай-юй. – Стихотворение слишком натянуто и неестественно, и я бы предложила ей сочинить еще одно.

С этими словами она протянула бумагу, на которой было написано:

Сегодня не воду и не серебро

отражает окно в холода:

На чистое небо попробуй взглянуть,

на блестящий поднос изо льда.

Цветущая слива прозрачно-бледна,

аромат ее нас призывает.

На ивовых нитях повисла роса,

испаряется капель вода.

Где блики лежат, золотые ступени

словно пудрой посыпаны густо,

Как будто с небес легкий иней упал

на перила из яшмы тогда.

На западной башне от сна пробужусь,

как все тихо – кругом ни души,

Но все еще можно на гаснущий диск

посмотреть через полог туда.

– Не вижу, чтобы воспевалась луна! – с улыбкой заметила Бао-чай.

– По крайней мере нужно было употребить слова «сияние», «свет»! А впрочем, если хорошенько вчитаться, картина сияющей луны создается!.. Но ладно, стихи ведь – плод легкомыслия; попробуй сочинить еще, и я уверена, что у тебя прекрасно получится.

Самой Сян-лин казалось, что стихотворение ее великолепно, но, услышав подробные рассуждения, она огорчилась. Однако ей не хотелось сдаваться, и она решила сочинить еще одно стихотворение.

Не обращая внимания на девушек, которые подшучивали над ней, она подошла к бамбуку, растущему у крыльца, и задумалась, отрешившись от всего.

– Барышня Сян-лин, ты бы немного отдохнула! – с усмешкой посоветовала ей Тань-чунь.

– Слово «отдохнуть» не подходит! – безразличным тоном ответила Сян-лин. – Рифма не та.

Все расхохотались.

– Она помешалась на поэзии! – воскликнула Бао-чай. – Это все вина Чернобровой!

– Кун-цзы говорил: «Поучаю неутомимо»! – оправдывалась Дай-юй. – Если она меня расспрашивает, почему я должна молчать?

– Давайте отведем Сян-лин к четвертой барышне Си-чунь посмотреть картину! – предложила Ли Вань, чтобы немного отвлечь девочку.

Она взяла Сян-лин за руку и повела ее в «павильон Благоухающего лотоса», а затем – в «ограду Теплых ароматов». Си-чунь в это время спала, и картина стояла у стены, прикрытая куском шелка.

Все вошли в комнату и разбудили Си-чунь. Когда она показала картину, оказалось, что из десяти беседок, которые нужно было изобразить, на полотно было нанесено только три, а среди них – несколько девушек.

– Видишь этих девушек? – спросили у Сян-лин. – Они все умеют сочинять стихи! Если хочешь, чтобы и тебя здесь нарисовали, поскорее учись!

Девушки еще немного пошутили и удалились.

Все мысли Сян-лин были заняты стихами. Когда наступил вечер, она до времени третьей стражи сидела задумчивая, а потом легла в постель и почти до самого утра лежала с широко открытыми глазами. Лишь под утро она задремала.

Первой проснулась Бао-чай. Она прислушалась. Сян-лин дышала спокойно.

«Всю ночь она ворочалась! – подумала Бао-чай. – Удалось ли ей сочинить стихи? Наверное, она устала, не буду ее тревожить!»

Но в этот момент Сян-лин сквозь сон рассмеялась:

– Все-таки нашла! Неужели и это стихотворение окажется плохим?

Бао-чай, услышав ее слова, готова была рассмеяться, но вместе с тем ей сделалось грустно.

– Что ты нашла? – спросила она, разбудив Сян-лин. – Ты уже с духами стала разговаривать. Так стихи все равно сочинять не научишься, только болезнь себе наживешь!

Бао-чай встала, умылась и отправилась к матушке Цзя.

Надо сказать, что Сян-лин решила во что бы то ни стало научиться сочинять стихи. Но как она ни старалась, ничего у нее не выходило, и лишь ночью во сне ей удалось придумать восемь строк. Встав рано утром, она отправилась в «беседку Струящихся ароматов» и увидела там Бао-чай, которая рассказывала Ли Вань и своим сестрам, как Сян-лин сочиняет во сне стихи. Девушки смеялись. Но вдруг они увидели Сян-лин, которая направлялась к ним, и бросились ей навстречу, сгорая от желания поскорее прочесть ее стихи.

Если вы хотите узнать, что произошло дальше, прочтите следующую главу!

Глава сорок девятая, в которой рассказывается о том, как в хрустальном царстве на фоне белого снега алела слива и как благоухающая дева ела мясо с противным запахом

Заметив, что девушки над нею смеются, Сян-лин с улыбкой подошла к ним и, протягивая только что написанные стихи, сказала:

– Вот, прочтите! Если стихи хорошие, я буду продолжать учиться, если опять неудачны, заниматься поэзией больше никогда не стану.

Дай-юй взяла у нее стихотворение и принялась читать:

Кто хочет сиянье упрятать от всех,

тот зря тратит много труда.

Изящные тени от ярких лучей, —

сильнее от них холода.

Разносится стук одинокий валька.

Сиянье на тысячу ли.

В конце пятой стражи поют петухи,

полдиска лишь видно тогда.

К перилам у башни в ночной тишине

склонился пурпурный рукав.

Осеннюю флейту я слушать пришла.

в зеленом плаще у пруда.

Обильно сияет светило ночей,

вопрос я готова задать:

Скажи, почему в этом мире нельзя

быть полному диску всегда?

– Это стихотворение не только хорошее, но даже интересное и оригинальное! – окончив читать, признали девушки. – Недаром пословица гласит: «Терпение и труд все перетрут!» Мы непременно примем тебя в свое поэтическое общество!

Сян-лин не поверила, думая, что над нею снова смеются, и решила поговорить с Дай-юй и Бао-чай.

Но в этот момент к девушкам подошла пожилая женщина-служанка в сопровождении нескольких девочек и сказала:

– Барышни, к нам приехали гости. Идите скорее знакомиться!

– Что ты болтаешь? – окликнула ее Ли Вань. – Лучше бы объяснила нам, кто такие.

– Прежде всего, две ваших младших сестры, госпожа, – ответила служанка, – а вместе с ними, как говорят, младшая сестра барышни Сюэ Бао-чай. Еще приехал младший двоюродный брат господина Сюэ Паня. Идите туда, барышни, а мне надо пойти пригласить госпожу Сюэ.

Служанка в сопровождении девочек удалилась.

– Неужели здесь мой двоюродный брат Сюэ Кэ со своей сестрой? – удивилась Бао-чай.

– Может быть, и моя тетя приехала в столицу? – выразила предположение Ли Вань. – Все-таки удивительно! Что это они все сразу?

Когда девушки вошли в комнату госпожи Ван, там было полно людей. Кроме тех, о ком говорилось выше, приехали также невестка госпожи Син со своей дочерью Син Сю-янь и брат Фын-цзе по имени Ван Жэнь. На одной пристани они встретились с теткой Ли Вань, которая тоже направлялась в столицу к своим родственникам и везла с собой двух дочерей – Ли Вэнь и Ли Ци. Разговорились. Оказалось, все они приходятся друг другу родственниками, поэтому было решено продолжать путешествие вместе. Потом к ним присоединился Сюэ Кэ – двоюродный брат Сюэ Паня. Отец его в этом году жил в столице, а младшая сестра была просватана за сына одного из членов академии Хань-линь – господина Мэя. Узнав о том, что Ван Жэнь собирается в столицу, Сюэ Кэ присоединился к нему, захватив с собой младшую сестру Бао-цинь, ибо предполагалось, что ее свадьба должна состояться в столице… Таким образом, они собрались вместе и, прибыв в столицу, отправились навестить своих родных.

Матушка Цзя и госпожа Ван необычайно обрадовались их приезду.

– Теперь я понимаю, почему вчера вечером лампа все время потрескивала и на фитиле накапливался нагар! – воскликнула матушка Цзя. – Оказывается, это предвещало ваш приезд!

Разговаривая с гостями о разных домашних делах, матушка Цзя приняла привезенные подарки и пригласила всех остаться у нее выпить и закусить.

Что же касается Фын-цзе, то о ней и говорить не приходится, ей только прибавилось хлопот.

Ли Вань и Бао-чай, довольные встречей с родными, делились своими новостями. Дай-юй сначала тоже обрадовалась, но потом вспомнила, что она сирота и у нее нет родственников, и заплакала. Бао-юй, прекрасно понимавший, что творится у нее на душе, принялся ласково утешать ее, и понемногу она успокоилась.

Затем Бао-юй возвратился во «двор Наслаждения розами» и, обращаясь к Си-жэнь, Цин-вэнь и Шэ-юэ, с улыбкой спросил:

– Чего вы сидите здесь? Почему не идете посмотреть гостей? Я только что видел двоюродного брата Бао-чай, но даже не предполагал, что он похож на Бао-чай больше, чем ее родной брат! Да и вы тоже целыми днями твердите мне, будто сестра Бао-чай красавица! А если б вы посмотрели ее двоюродную сестренку да двух дочек тетушки Ли! Вот это красавицы, я даже описать их не могу! О Небо! Небо! Каким же тонким вкусом должно ты обладать, чтобы сотворить такие очаровательные создания! Да, я живу совсем как «лягушка на дне колодца, откуда виден лишь клочок неба». До сих пор я думал, что только у нас есть красавицы, а оказалось, это не так! Но сейчас я стал опытнее! И все же я не уверен, есть ли девушки красивее тех, которых я только что видел.

Бао-юй рассмеялся. Си-жэнь отвернулась от него, полагая, что он снова чем-то увлечен. Однако Цин-вэнь приняла слова Бао-юя всерьез и побежала смотреть на приезжих. Возвратившись обратно, она со смехом сказала Си-жэнь:

– Пойди и ты погляди! Мне даже трудно было решить, кто из них красивее: племянница старшей госпожи Син, двоюродная сестра барышни Бао-чай или две двоюродные сестры старшей невестки Ли Вань?

Не успела она произнести эту фразу, как на пороге появилась Тань-чунь, которая пришла за Бао-юем.

– Наше поэтическое общество разрастается! – воскликнула она.

– Да, да! – радостно вскричал в ответ ей Бао-юй. – Само Небо захотело прославить нашу «Бегонию», послав этих девушек!.. Но меня все же берет сомнение: учились ли они когда-нибудь сочинять стихи?

– Я только что их об этом расспрашивала, – сообщила Тань-чунь, – хотя они и скромничают, все же сразу можно заметить, что это для них не новость… А если даже и новость, тоже не беда!.. Взять хотя бы Сян-лин…

– Из всех приехавших самая красивая – младшая двоюродная сестра барышни Бао-чай, – перебила ее Цин-вэнь.

– Да, это, пожалуй, так, – согласилась Тань-чунь. – Я сразу подумала, что ее старшей сестре Бао-чай, да и всем остальным далеко до нее!

– Странно! – произнесла Си-жэнь. – Откуда могла появиться такая красавица? Пойду и я на нее взглянуть!

– Наша старая госпожа, увидев Бао-цинь, пришла в такой восторг от ее красоты, что сейчас же заставила госпожу Ван сделать девушку своей приемной дочерью! – проговорила Тань-чунь. – А старая госпожа вызвалась давать деньги на ее содержание.

– В самом деле? – воскликнул обрадованный Бао-юй.

– А когда я врала? – спросила его Тань-чунь. – Но если у нашей старой госпожи появится такая хорошенькая внучка, она, пожалуй, позабудет и о тебе!

– Не страшно, – возразил Бао-юй, – девочек вообще следует любить больше. Но завтра шестнадцатое число, и нам надо собирать общество.

– Барышня Линь Дай-юй только что оправилась от болезни, а Ин-чунь заболела, – заметила Тань-чунь. – Так что, боюсь, ничего не получится.

– Ин-чунь вообще не увлекается стихами, – возразил Бао-юй, – думаю, мы и без нее обойдемся.

– А по-моему, лучше подождать несколько дней, – настаивала Тань-чунь. – Пусть наши гости привыкнут к нам, а потом мы соберем наше общество и пригласим их. Правда? Да и мне кажется, сейчас у сестры Бао-чай и у Ли Вань нет никакого желания заниматься стихами. И Чернобровая только что выздоровела, а Сян-юнь пока не приехала!.. Так что всех не соберешь. Давай подождем приезда Сян-юнь! За это время наши новенькие привыкнут к нам, Чернобровая полностью поправится, а у Ли Вань будет больше свободного времени. Может быть, и Сян-лин научится сочинять стихи! Разве не разумно созвать общество в полном составе? А пока пойдем к бабушке и узнаем, как там дела. Я уверена, что младшая сестра Бао-чай будет жить здесь с нами. Попросим старую госпожу, чтобы она оставила и остальных здесь! Разве нам не будет веселее?

– Какая ты умница, сестрица! – похвалил ее Бао-юй, просияв от радости. – Я как дурак радовался, сам не зная чему, и не додумался попросить бабушку о том, что ты только что сказала.

Вскоре Бао-юй и Тань-чунь отправились к матушке Цзя. Госпожа Ван действительно уже успела объявить Бао-цинь своей приемной дочерью. Матушка Цзя была этим очень довольна и распорядилась, чтобы Бао-цинь жила в «саду Роскошных зрелищ», а по вечерам приходила к ней спать.

Сюэ Кэ получил разрешение жить в кабинете Сюэ Паня.

– Твоей племяннице тоже незачем сейчас ехать домой, – сказала матушка Цзя госпоже Син. – Пусть поживет несколько дней у нас в саду, развлечется немного, а потом может и уехать.

Надо сказать, что брат госпожи Син в это время испытывал денежные затруднения, поэтому он отправил свою жену и дочь в столицу лишь в расчете на то, что госпожа Син возместит ему дорожные расходы. Госпожа Син об этом знала, и когда она услышала слова матушки Цзя, она не могла не согласиться.

После этого госпожа Син передала свою племянницу Син Сю-янь на попечение Фын-цзе. Фын-цзе подумала, что в саду и так живет много девушек с различными характерами, но в то же время устраивать Син Сю-янь отдельно было неудобно, поэтому она решила, что лучше всего отправить ее жить к Ин-чунь. Поступив так, Фын-цзе считала, что, если в дальнейшем Син Сю-янь будет чем-нибудь недовольна и об этом узнает госпожа Син, ее, Фын-цзе, это совершенно не будет касаться. Устроив девушку, Фын-цзе посылала ей такое же месячное жалованье, как Ин-чунь, но только в тех случаях, когда Сю-янь по целому месяцу жила в саду.

Постепенно приглядевшись к Сю-янь, Фын-цзе пришла к выводу, что она ничем не напоминает госпожу Син, что это очень милая и ласковая девочка, и стала любить и жалеть ее больше, чем других барышень, – ведь Сю-янь была бедной и ей тяжело жилось, а госпожа Син не очень обращала на это внимание.

Матушка Цзя и госпожа Ван горячо любили Ли Вань за ее ум и за то, что она свято хранит память об умершем муже, и сейчас, когда приехала ее тетка, они не хотели ее отпускать. Тетка сначала не желала оставаться здесь, но так как матушка Цзя была непреклонной, та согласилась остаться и поселилась вместе с дочерьми Ли Вэнь и Ли Ци в «деревушке Благоухающего риса».

В это время случилось так, что Преданный и Почтительный хоу Ши Дин получил повышение и должен был вместе со своей семьей отправиться к месту службы в другую провинцию.

Матушка Цзя, которая была привязана к Сян-юнь, решила оставить девушку у себя и принять ее в свою семью. Она хотела, чтобы Сян-юнь жила отдельно, но Сян-юнь выразила желание жить вместе с Бао-чай. Матушка Цзя дала на это согласие, и все было улажено.

Теперь в «саду Роскошных зрелищ» стало еще оживленнее, чем раньше. Ли Вань возглавляла поэтическое общество, а вместе с нею, если считать Ин-чунь, Тань-чунь, Си-чунь, Бао-чай, Дай-юй, Сян-юнь, Ли Вэнь, Ли Ци, Сюэ Бао-цинь, Син Сю-янь, а также Фын-цзе и Бао-юя, в нем насчитывалось тринадцать человек. Что касается возраста, то всем, исключая Ли Вань и Фын-цзе, было не более пятнадцати-шестнадцати лет, причем разница составляла месяц-два, так что нельзя было разобрать, кто старше, кто моложе. Этого не различали даже матушка Цзя и ее служанки и называли членов «Бегонии» как придется: «старшая сестра», «младшая сестра», «старший брат», «младший брат».

Между тем все помыслы Сян-лин были сосредоточены на стихах. Но она не осмеливалась слишком докучать Бао-чай, поэтому для нее как нельзя кстати оказался приезд Сян-юнь. Сян-юнь, как известно, была большой любительницей поговорить, а тут Сян-лин сама обращалась с просьбой научить ее писать стихи. Сян-юнь была в полном восторге и рассуждала с Сян-лин о стихах дни и ночи.

– Право же, я совсем оглохла от вашего шума! – смеясь, говорила им Бао-чай. – Эта девчонка считает сочинение стихов серьезным делом и взялась изучать поэзию! Да ведь если об этом узнают ученые люди, они будут смеяться, скажут, что она занимается не своим делом! От одной Сян-лин покоя не было, а тут появилась такая трещотка, как ты; только и слышно: что значит «задумчивость и подавленность в стихах Ду Фу», «скромность и утонченность стихов Вэй Ин-у»[153], как понимать «изысканность и красоту стихов Вэнь Ба-ча»[154], «загадочность и скрытность Ли И-шаня»! Разве вы похожи на девушек? Со стороны можно подумать, что вы сумасшедшие!

Сян-лин и Сян-юнь только смеялись в ответ.

За этим разговором их застала Бао-цинь. Бао-чай обратила внимание на ее плащ из неизвестной ткани, блестевший золотом и бирюзой.

– Откуда у тебя такой плащ? – поинтересовалась она.

– Мне дала его старая госпожа, потому что идет снег, – ответила Бао-цинь.

– Да он соткан из павлиньего пуха! – воскликнула Сян-лин, подойдя к Бао-цинь и рассмотрев ее плащ. – Неудивительно, что он так красив!

– Да какой же это павлиний пух? – возразила Сян-юнь. – Просто он сделан из перышек, которые растут на голове дикой утки. Видимо, ты понравилась старой госпоже: уж как она любит Бао-юя, но даже ему не дала ни разу надеть этот плащ!

– «У каждого свое счастье», – гласит пословица, – заметила Бао-чай. – Я даже не могла подумать, что она приедет к нам! А тут еще старая госпожа так полюбила ее.

– Почаще посещала бы наш сад, когда тебе не приходится бывать со старой госпожой, – предложила Сян-юнь, обращаясь к Бао-цинь. – У нее и у нас здесь в саду только и знают, что играть, шутить, пить да есть! Если ты заходишь навестить госпожу Ван и она дома, посиди с ней немного, побеседуй, но если ее дома нет, уходи оттуда сейчас же, потому что у нее в комнатах множество служанок, мысли у них всегда дурные, и они только ищут случая, как бы над нами посмеяться.

Все это было сказано таким тоном, что Бао-чай, Бао-цинь, Сян-лин и Ин-эр невольно расхохотались.

– Нельзя сказать, что ты бессердечна, – с улыбкой сказала Бао-чай, – но ты высказываешься чересчур прямо, будто Бао-цинь твоя младшая сестра!

Сян-юнь лукаво улыбнулась, еще раз пристально взглянула на Бао-цинь и промолвила:

– Между прочим, такое одеяние идет только ей! Никому другому, по-моему, оно не подошло бы.

На пороге появилась Ху-по.

– Старая госпожа велела передать вам, барышня, – сказала она, обращаясь к Бао-чай, – чтобы вы не были чересчур строги к своей сестре Бао-цинь, потому что она еще слишком молода. Постарайтесь все делать так, как ей нравится. Если ей что-нибудь понадобится, пусть не стесняется и говорит об этом прямо.

Бао-чай поспешно встала и тут же пообещала в точности исполнить приказание старой госпожи, а затем подтолкнула легонько Бао-цинь и с улыбкой сказала ей:

– Откуда тебе такое счастье? Иди же отсюда скорее, а то мы, пожалуй, еще тебя обидим! Мне даже как-то не верится, неужели я хуже тебя?

Затем пришли Бао-юй и Дай-юй. В их присутствии Бао-чай стала злословить еще больше.

– Сестра Бао-чай, я знаю, что ты шутишь, – сказала ей Сян-юнь, – но другие подумают, что ты говоришь серьезно.

– Вы имеете в виду его или ее? – спросила Ху-по, указав на Бао-юя, а затем на Дай-юй.

Сян-юнь промолчала.

– Ничего подобного, – возразила вместо нее Бао-чай. – Моя младшая сестра для Дай-юй все равно как родная, и Дай-юй любит ее еще больше, чем меня. Ты слышишь, что говорит эта дрянная девчонка Сян-юнь? Разве ее уста могут изречь что-нибудь серьезное?

Бао-юй прекрасно знал, что Дай-юй капризна, но о том, что в последнее время произошло между нею и Бао-чай, ему не было известно, и от мысли, что матушка Цзя любит Бао-цинь, ему стало не по себе. Когда же он услышал слова Сян-юнь и ответ Бао-чай да пригляделся к Дай-юй, которая, как ему показалось, ведет себя несколько странно, он совсем растерялся.

«Прежде Бао-чай и Дай-юй были совсем не такими, – подумал он. – А сейчас посмотришь, и кажется, что они стали неразлучными друзьями!»

Тут же он заметил, что Дай-юй, обращаясь к Бао-цинь, называет ее просто «младшей сестрой», причем не упоминает имени, будто они и в самом деле родные сестры.

Бао-цинь была очень молода, обладала любознательностью и умом; она в детстве немного училась, и у нее была цепкая память. Прожив во дворце Жунго всего два дня, она уже почти всех знала по имени. От ее внимания не ускользнуло и то, что сестры ее очень серьезные девушки и стараются жить друг с другом мирно, поэтому она сама старалась быть во всем очень внимательной. Потом она заметила, что среди всех девушек Дай-юй самая незаурядная, и стала относиться к ней особенно почтительно; Бао-юй только диву давался.

Отыскав однажды Дай-юй, Бао-юй с улыбкой сказал ей:

– Когда-то я в шутку прочел тебе несколько строк из «Западного флигеля», и тогда мне все казалось понятным. Однако сейчас я подумал и пришел к убеждению, что одну фразу я не понял. Я прочту ее тебе, а ты мне объясни!

– Читай, я послушаю, – ответила Дай-юй, поняв, что за этим кроется что-то интересное.

– Там в акте «Скандальное письмо» есть прекрасное выражение, – сказал Бао-юй и произнес:

Это когда же смогла Мын Гуан

взять от Лян Хуна бокал?

Конечно, это просто цитата, но слово «когда» и для нас представляет интерес. Действительно, когда она успела принять бокал? Растолкуй мне!

– Неплохо ты спросил! – улыбнулась Дай-юй. – Но и Хун-нян тогда задала неплохой вопрос.

– Прежде ты только подозревала меня, – заметил Бао-юй, – а сейчас тебе сказать нечего!

– А кто знал, что она на самом деле хорошая девушка? – спросила Дай-юй. – Я ведь тогда сама думала, что она скрытна и коварна!

Затем она рассказала Бао-юю, как совершила ошибку во время игры в застольный приказ и как Бао-чай указала ей на это, а затем во время болезни прислала даже ласточкиных гнезд.

– Теперь мне понятно! – воскликнул Бао-юй. – Оказывается, Мын Гуан взяла от Лян Хуна бокал, как только между ними исчезли преграды.

Когда разговор зашел о Бао-цинь, Дай-юй вспомнила, что у нее нет братьев и сестер, и невольно заплакала.

– Опять ты расстроилась! – сказал Бао-юй, пытаясь утешить ее. – Ты только подумай – ведь в этом году ты похудела еще больше, чем в прошлом! Почему ты не бережешь свое здоровье, а постоянно ищешь случай поволноваться и поплакать? Как будто без слез ты дня прожить не можешь!

– В последнее время я стала грустить еще больше, хотя плачу меньше, чем в прошлом году! – призналась Дай-юй. – Мне даже удивительно, почему душа надрывается, а слез мало!

– Это потому, что ты привыкла плакать, – ответил Бао-юй. – Просто тебе кажется, что слез стало меньше! Разве так может быть на самом деле?

Они продолжали разговаривать, но потом вынуждены были умолкнуть, так как вошла девочка из комнат Бао-юя, принесла ему красный плащ и сказала:

– Старшая невестка Ли Вань присылала к нам свою служанку передать, что завтра нужно собирать людей сочинять стихи.

Не успела она произнести эти слова, как на пороге появилась служанка самой Ли Вань и пригласила Дай-юй к своей госпоже. Бао-юй предложил Дай-юй сопровождать ее в «деревушку Благоухающего риса».

Дай-юй решила переодеться. Она натянула сапожки с узорами в виде золотых облаков, набросила на себя ярко-красную накидку из перьев аиста, подбитую мехом, подпоясалась поясом с золотыми и бирюзовыми украшениями и кольцами, затем надела широкополую шляпу от снега и отправилась к Ли Вань. Когда она пришла туда, все сестры уже были в сборе.

Девушки облачились в красные шерстяные плащи, а на Ли Вань была двубортная шубка. Бао-чай носила накидку из парчи цвета свежего лотоса, и лишь Син Сю-янь была в обычной домашней одежде, так как ей нечего было надеть, чтобы уберечься от снега.

Вскоре появилась Сян-юнь. Она носила соболиную шубку, с внутренней стороны был беличий мех. На голове Сян-юнь красовалась темно-красная шапочка, украшенная золотыми пластинками и отороченная околышем из соболиного меха, точь-в-точь такая, какую носила когда-то Чжао-цзюнь.

– Вы только поглядите, какой странник Сунь[155] у нас появился! – воскликнула при виде ее Дай-юй. – Она умышленно носит во время снега эту шубку, наряжаясь под монгола!

– А вы бы посмотрели, что я надела снизу! – воскликнула Сян-юнь, снимая шубку.

На ней оказался короткий, отороченный горностаем халат, расшитый драконами, и с узорчатым воротничком; поверх халата была куртка из бледно-розового атласа, стянутая поясом с узелками в виде бабочек, на ногах красовались сапожки из оленьей кожи. Весь этот костюм как нельзя лучше подчеркивал стройность фигуры Сян-юнь.

– Она любит наряжаться мальчишкой! – воскликнули все. – Но так она кажется еще прелестнее!

– Давайте лучше посоветуемся, как быть завтра со стихами! – предложила Сян-юнь. – Кто будет устраивать угощение?

– Разрешите внести предложение, – сказала Ли Вань. – День, в который мы обычно собираемся, уже прошел, до следующего дня еще далеко, а тут пошел снег, так что я думаю, сегодня же нужно собраться и устроить угощение в честь вновь приехавших, а одновременно заняться сочинением стихов. Что вы на это скажете?

– Я одобряю! – первым отозвался Бао-юй. – Но только уже поздно… А до завтра ждать, погода может проясниться…

– Такой снег до завтра не прекратится, – возразили ему. – А если прекратится, нам достаточно снега, который выпадет за ночь.

– У меня здесь красиво, но все же в «беседке Камыша под снегом» лучше, – заметила Ли Вань. – Я уже послала туда служанок, чтобы они протопили, а мы соберемся у очага и будем сочинять стихи. Я уверена, что старой госпоже это не понравится и она не пожелает прийти. Поэтому мы дадим знать только Фын-цзе, что собираемся там. Для того чтобы устроить угощение, достаточно будет, если вы внесете по одному ляну серебра и пришлете мне.

Затем, указывая на Сян-лин, Бао-цинь, Ли Вэнь, Ли Ци и Сю-янь, она продолжала:

– Этих пятерых мы, конечно, исключаем. Вторая сестра Ин-чунь болеет, а четвертой сестре Си-чунь мы дали отпуск, поэтому они тоже не идут в счет. Четыре остальных должны внести по одному паю, а я добавлю все, что необходимо для угощения.

Девушки согласились, а затем стали советоваться, какую назначить тему для стихов и какую избрать рифму.

– Я уже об этом подумала, – с улыбкой перебила их Ли Вань. – Завтра, когда мы соберемся, вы все узнаете!

Девушки поболтали еще немного обо всяких пустяках и отправились навестить матушку Цзя.

На следующее утро Бао-юй, принявший всерьез слова Ли Вань, встал очень рано. Едва рассвело, он откинул полог своей кровати и взглянул на закрытое окно, сквозь которое что-то блестело. «Видимо, взошло солнце и погода прояснилась», – недовольно подумал Бао-юй.

Отдернув оконную занавеску, он выглянул наружу и увидел, что за ночь снег устлал толстым слоем землю, а небо покрыто густыми, как вата, облаками. Он понял, что смутивший его блеск исходил не от солнца, а от снега.

Бао-юй позвал служанок.

Умывшись и одевшись, он накинул на себя телогрейку на лисьем меху, поверх нее куртку с изображением морских драконов, подпоясался, надел плащ из травы и шляпу из золотистого бамбука, ноги сунул в деревянные ботинки и поспешил в «беседку Камыша под снегом».

Выйдя за ворота двора, он огляделся по сторонам – вокруг все белело, и только вдали зеленели сосны и отливал бирюзой бамбук. Бао-юю показалось, что он попал на дно огромной хрустальной чаши. Он приблизился к горке и медленно двинулся вдоль ее склона. Сделав первый поворот, он вдруг почувствовал, как в нос ему ударил какой-то необыкновенно тонкий и нежный аромат. Он повернул голову в сторону, откуда исходил этот чудесный аромат, и увидел, что в «кумирне Бирюзовой решетки» за оградой, где живет Мяо-юй, на фоне белого снега, подобно румянам, пламенеют усеянные цветами ветви красной сливы. Картина была поразительная.

Бао-юй невольно остановился и залюбовался цветами. Простояв на месте довольно долго, он снова продолжал свой путь. Неожиданно он заметил, что кто-то под зонтиком переходит «мост Осиная талия». Подойдя поближе, он узнал служанку, которую Ли Вань послала пригласить Фын-цзе.

Добравшись наконец до «беседки Камыша под снегом», Бао-юй увидел целую толпу служанок, которые расчищали дорогу и убирали снег.

«Беседка Камыша под снегом» стояла на берегу речушки, у подножия искусственной каменной горки, стены у нее были глинобитные, а крыша покрыта камышом. Здесь было несколько комнаток с небольшими оконцами с бамбуковыми переплетами. Стоило открыть окно, и можно было, не выходя из помещения, удить рыбу в речке. Беседку сплошной стеной окружали камыш и тростник, среди зарослей которого извивалась единственная тропинка, ведущая к «павильону Благоухающего лотоса».

Заметив Бао-юя в плаще и в широкополой бамбуковой шляпе, служанки засмеялись:

– А мы только что говорили: «Здесь не хватает рыбака!» Ну теперь картина полная! Только вы слишком поторопились – барышни придут лишь после завтрака.

Бао-юю ничего не оставалось, как возвратиться домой. Но, проходя мимо «беседки Струящихся ароматов», он увидел Тань-чунь, которая выходила из дверей «кабинета Осенней свежести», закутанная в плащ и в головном уборе, как у богини Гуань-инь. Ее сопровождала девочка-служанка, а сзади шла мамка, несшая в руках зонтик из черного промасленного шелка. Судя по направлению, Бао-юй понял, что они идут к матушке Цзя. Он остановился возле беседки в ожидании, пока они приблизятся, а затем присоединился к ним, и дальше они отправились вместе.

Войдя в дом матушки Цзя, они во внутренней комнате увидели Бао-цинь, которая переодевалась и причесывалась.

Вскоре пришли и остальные сестры. После прогулки Бао-юй проголодался и стал торопить с завтраком. Он едва дождался, пока накрыли на стол.

На первое подали баранину.

– Это блюдо приготовлено только для нас, пожилых, – заметила матушка Цзя. – Тот ягненок не видел дневного света, и вам, детям, таких кушаний есть не полагается. Сейчас вам подадут свежую оленину, только немного подождите.

Все поддакнули. Однако Бао-юй, истомившийся от голода, не вытерпел, схватил со стола ножку фазана и с жадностью на нее набросился, запивая чаем.

– Я знаю, что у вас сегодня свои дела, – заметила матушка Цзя. – Он так торопится, что не хочет ждать риса. Что ж, оставьте оленину ему на ужин!

– Оленины у нас еще много, так что пусть потом ест что останется, – ответила Фын-цзе.

Между тем Сян-юнь успела шепнуть Бао-юю:

– Слыхал? Оказывается, есть оленина! Давай попросим кусок, сами приготовим и будем есть в саду. Так будет веселее и забавнее!

Бао-юй попросил у Фын-цзе кусок оленьего мяса и приказал служанке отнести его в сад.

Вскоре все попрощались с матушкой Цзя и отправились в «беседку Камыша под снегом». Здесь Ли Вань объявила всем членам поэтического общества темы для стихов и назначила рифмы. Лишь после этого все хватились Сян-юнь и Бао-юя.

– Нельзя допускать, чтобы они сходились вместе! – воскликнула Дай-юй. – Всякий раз, когда они остаются вдвоем, начинаются происшествия. Я уверена, что они сейчас делят кусок оленины, который Бао-юй выпросил у Фын-цзе.

В тот же момент на пороге появилась взволнованная тетушка Ли.

– Я только что слышала, как братец, который носит на шее яшму, и сестрица, у которой есть золотой цилинь, договаривались съесть сырого мяса! – воскликнула она. – Неужели они так голодны? Я даже не представляю себе, как можно есть сырое мясо!

– Вот здорово! – рассмеялись все присутствующие. – Давайте их поймаем!

– Это все выдумки Сян-юнь! – с улыбкой заметила Дай-юй. – Я сразу об этом догадалась.

Ли Вань тотчас же выбежала наружу, без труда отыскала Бао-юя и Сян-юнь и принялась укорять их:

– Если уж вы надумали полакомиться сырым мясом, отправляйтесь к старой госпоже и можете есть там сколько душе угодно, хоть целого оленя. Если заболеете, меня не касается! Сейчас снег, холод – недолго и простудиться! Идемте лучше сочинять стихи!

– Не волнуйтесь! – воскликнул Бао-юй. – Ведь мы будем его жарить!

– Ну тогда ничего, – успокоилась Ли Вань.

Вскоре она действительно убедилась, что служанки принесли жаровню, решетку для поджаривания мяса, нож и щипцы.

– Смотрите, если обрежетесь, не плакать! – предупредила их Ли Вань и с этими словами удалилась.

Между тем в сад явилась Пин-эр и сообщила, что Фын-цзе прийти не может, ибо занята приготовлениями к празднованию Нового года. Но разве могла Сян-юнь так просто отпустить Пин-эр, если уж та попалась ей на глаза? Конечно нет! Да и сама Пин-эр, надо сказать, была большой любительницей позабавиться, поэтому всякий раз, когда представлялась возможность, она увязывалась за Фын-цзе. И сейчас, заметив, что здесь так шумно и весело, она сняла браслеты и, приблизившись к огню, заявила, что хочет сама поджарить первые три куска мяса.

Такие картины не были новостью для Бао-чай и Дай-юй, но Бао-цинь и тетушка Ли, которые прежде ничего подобного не видывали, искренне удивлялись.

В это время Тань-чунь и Ли Вань, стоявшие поодаль, советовались о темах для стихов и о рифмах.

– Ах, даже здесь я слышу запах жареной оленины! – вдруг вскричала Тань-чунь. – Я больше не могу терпеть – пойду тоже отведаю!

Она быстро повернулась и направилась к остальной компании. Ли Вань не оставалось ничего иного, как последовать за нею.

– Гости уже собрались! – недовольным тоном произнесла Ли Вань. – Неужели вы еще не наелись?

– Еду нужно запить вином, – сказала ей Сян-юнь, продолжая уплетать оленину. – Только после этого я буду способна думать о стихах. Но признаюсь тебе, если бы меня не угостили этой олениной, я сегодня вообще вряд ли смогла бы сочинять стихи!

В этот момент взгляд Сян-юнь упал на Бао-цинь, которая стояла в сторонке и, кутаясь в шубку из утиного пуха, тайком посмеивалась.

– Глупышка! Иди сюда, попробуй! – позвала ее Сян-юнь.

– Мясо грязное! – покачала головой Бао-цинь.

– А ты попробуй, очень вкусно, – настаивала Сян-юнь. – Не смотри, что сестрица Линь Дай-юй не ест. Она бы тоже с удовольствием попробовала, только у нее слабое здоровье и ей нельзя есть мясо.

Бао-цинь наконец приблизилась к жаровне и взяла небольшой кусочек мяса. Оно действительно оказалось очень вкусным.

Вскоре Фын-цзе прислала девочку-служанку за Пин-эр.

– Можешь идти, – сказала девочке Пин-эр, – передай госпоже, что барышня Ши Сян-юнь задержала меня.

Служанка ушла, а через некоторое время появилась сама Фын-цзе, закутанная в плащ.

– Вот так ловко! – воскликнула она. – Кушаете такие вкусные вещи и мне ничего не сказали!

Она тоже подсела к остальным и принялась есть.

– Откуда только собралось столько нищих? – насмешлива сказала Дай-юй. – Сян-юнь сегодня совершенно запакостила всю «беседку Камыша под снегом»! Мне так жалко это прекрасное строение, что я готова заплакать!

– Что ты понимаешь? – усмехнулась в ответ Сян-юнь. – «Таковы нравы знаменитых людей!» Вы же только корчите из себя благородных, и это больше всего вызывает во мне отвращение! Мы объедаемся вонючим и грязным мясом, а затем будем упражняться в красноречии!

– Смотри, если сочинишь плохое стихотворение, мы заставим тебя отдать обратно все мясо, которое ты съела, а в наказанье набьем желудок этим засыпанным снегом тростником! – предостерегла ее Бао-чай.

Покончив с едой, все вымыли руки. Пин-эр вновь стала надевать на руки браслеты, и тут оказалось, что одного браслета не хватает. Она принялась шарить вокруг, но бесполезно – браслет исчез. Все удивились.

– Я знаю, куда девался браслет, – с улыбкой сказала Фын-цзе. – Можете не искать, лучше занимайтесь стихами! Я уверена, что через три дня браслет отыщется. – И затем как ни в чем не бывало спросила: – На какую тему вы сегодня сочиняете стихи? Старая госпожа сказала, что скоро проводы старого года, а в начале первого месяца нового года она собирается устроить игру в загадки, так что сейчас надо что-то составить!

– В самом деле! – воскликнули девушки. – А мы-то совсем об этом забыли! Давайте приготовимся к празднику, и пусть каждая из нас сочинит по одной загадке!

Все толпой направились в комнату, где находился кан. Там уже были накрыты столы, на них расставлены кубки, тарелки, блюда с фруктами и закусками. На стене висел лист бумаги, на котором была указана тема стихов, перечислены рифмы и предписана форма, в которой следовало сочинять.

Бао-юй и Сян-юнь внимательно прочитали все, что там было написано. Задание состояло в том, что необходимо было сочинить две связные стихотворные строки, в которых выражались бы чувства и настроения, навеваемые окружающим пейзажем, причем строки должны были состоять каждая из пяти слов, и рифмоваться могли только такие слова, как «взлетает», «восхищает» и так далее. Порядок, в котором каждый должен был произносить сочиненные им стихи, указан не был.

– Я слаба в поэзии, – предупредила Ли Вань, – поэтому позвольте мне для начала только предложить три строки, а затем, когда подойдет мой черед, пусть предлагает тот, кто первый придумает.

– Надо еще установить порядок, в котором мы будем выступать, – заметила Бао-чай.

Если вы хотите узнать, что произошло в дальнейшем, прочтите следующую главу!

Глава пятидесятая, в которой речь пойдет о том, как в «беседке Камыша под снегом» происходило состязание в сочинении парных строк и как в «ограде Теплых ароматов» слагались новогодние загадки

– Давайте установим порядок, кто после кого должен произносить парные строки, и я запишу, – предложила Бао-чай.

Стали тянуть жребий. Первой оказалась Ли Вань, а за нею следовали остальные.

– Если уж на то пошло, разрешите первую строку придумать мне! – сказала Фын-цзе.

– Так будет еще лучше! – одобрительно зашумели все собравшиеся, и Бао-чай в своем списке над словами «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса» дописала «Фын-цзе», а Ли Вань объявила ей тему стихов.

Фын-цзе долго думала, затем лицо ее прояснилось, и она проговорила:

– Только не смейтесь надо мной! Строка у меня, может быть, неуклюжая, зато в ней ровно пять слов. Остальное меня не касается.

– Чем проще строка, тем лучше, – ответили ей. – Говори, а потом можешь идти по своим делам.

– Мне вспомнилось, что, когда дует северный ветер, непременно идет снег, – продолжала Фын-цзе. – Вчера ночью завывание ветра не давало мне уснуть, и я придумала такую фразу: «Целую ночь северный ветер жестокий…» Если такая фраза подойдет, можете ее принять.

Все переглянулись.

– Фраза довольно простая и не вполне законченная, так что она может послужить прекрасным началом для нашего стихотворения, да и она дает большой простор для мыслей. Итак, эта фраза принята, пусть «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса» продолжает.

Между тем Фын-цзе, тетка Ли и Пин-эр выпили по два кубка вина и удалились. Ли Вань взяла лист бумаги и записала первую строку:

Целую ночь

северный ветер жестокий…

И тут же от себя добавила:

Дверь распахну,

вихрем снежинки взлетают.

В грязь попадают —

жалко мне их чистоты;

Сян-лин подхватила:

Белая яшма их

жалость у всех вызывает,

Словно нарочно

украсил он травы сухие;

Тань-чунь немедленно продолжала:

Всходы увядшие

он на полях погребает.

Дороги стали

крепкие сельские вина;

Ли Ци добавила:

Будут под осень

амбары полны урожаем.

Пепел последний

из трубок взлетел тростниковых[156];

Тотчас же последовали слова Ли Вэнь:

К новому солнцу

Ковш[157] рукоять обращает.

Горы застыли,

зелень свою потеряли;

Син Сю-янь не замедлила произнести:

Берег замерзший,

там уж прибой не вскипает.

Голые ветви

гибко спускаются с ивы;

Сян-юнь мгновенно добавила:

В листьях-лохмотьях

снега банан не сбирает.

Дин[158] драгоценный

полон золою курений;

Бао-цинь продолжала:

Золото соболя

шитый рукав обвивает.

Зеркала блеск

меркнет пред блеском снежинок;

Дай-юй произнесла:

Перец на стенке

запахом все наполняет.

Ветер кружится,

все еще воет и воет;

Бао-юй подхватил:

Чистого сна

грезы легко пролетают.

Где это слышны

в сливовом цвете свирели?

На это Бао-чай сказала:

В чьем это доме

флейта из яшмы взывает?

Ао тоскует —

ноги сугробом закрыты;

– Пойду погляжу, как для вас подогревают вино! – вдруг заявила Ли Вань, прервав игру.

Тогда Бао-чай приказала Бао-цинь продолжать, но в этот момент с места вскочила Сян-юнь и торопливо прочитала:

Бой у драконов —

туч разбегаются стаи.

Плеть просвистела,

она протянулась к Бацяо…

Бао-цинь тут же добавила:

Берег пустынный

с одним лишь веслом огибаю.

Зимнее платье

солдатам пошлю на границу;

Но разве Сян-юнь могла уступить?! Да она была и находчивее всех остальных, поэтому, гордо выпрямившись, она произнесла:

Ватник стегая,

ушедших в поход вспоминаю.

Ямы, сугробы —

будто бы жизни невзгоды;

Бао-чай громко захлопала в ладоши, выражая восхищение удачной фразой Сян-юнь, и тотчас же добавила:

Голые ветви,

не шевелясь, застывают.

Снежные хлопья

под легким взвиваются шагом;

Дай-юй поспешно продолжила:

Стан обвивая,

узоры снежинок летают.

Хочется снова

горького чаю отведать…

С этими словами она тихонько толкнула в бок Бао-юя. В этот момент Бао-юй был всецело поглощен наблюдением за тем, как Бао-цинь, Бао-чай и Дай-юй сражаются против одной Сян-юнь, и совершенно забыл о стихах. Но когда Дай-юй его подтолкнула, он машинально произнес:

Сосны со снегом

снова союз заключают.

Лебедь в грязи

лап отпечатки оставил;

Бао-цинь продолжила:

Рубят деревья,

слышу удар топора я.

Будто слоны,

горы под снегом тучнеют;

На что Сян-юнь тотчас добавила:

Словно змея,

тропка вдали пробегает.

Звездочки эти

можно увидеть лишь в стужу…

Находчивость Сян-юнь снова вызвала одобрительные восклицания Бао-чай и других сестер.

Теперь в игру вступила Тань-чунь:

Разве цветы эти

иней холодный пугает?

Дворик глубокий —

от стужи дрожит воробей.

В это время Сян-юнь захотелось пить, и, прихлебывая чай из чашки, она упустила время. Тогда ее опередила Сю-янь:

Горы пустынны,

сова там рыдает седая.

Камень ступеней

кверху и книзу уходит;

Не успела еще умолкнуть Сю-янь, как Сян-юнь торопливо поставила на стол чашку и прочитала:

Лодку вода

мерно и плавно качает.

Отблеск зари

сходится с чистым рассветом;

Дай-юй подхватила:

Словно букеты

долгая ночь нам кидает.

Если б забыть нам

холод, разящий как меч!

Сян-юнь только улыбнулась и тут же добавила:

Счастлив Сын Неба —

зима урожай предвещает.

Грустно лежу я —

вспомнит ли кто обо мне?!

Бао-цинь тоже добавила две строки:

Блеском снегов

насладиться гостей призываем.

Стянуто небо

шелковым поясом белым;

Сян-юнь мгновенно нашлась:

В море мираж —

ткань цзяосяо живая.

Не дав ей окончить, Дай-юй вставила:

Молча под снегом

высятся стройные башни;

Но тут же Сян-юнь вновь перебила ее:

Бедные всюду

о скромном обеде мечтают.

На этот раз Бао-цинь тоже не упустила момента и произнесла:

Чай кипячу —

скоро вода забурлит;

Сян-юнь, которая вошла в азарт и подумала, что так играть еще интереснее, тотчас же прочитала:

Грея вино,

листья зажечь не смогла я.

Дай-юй, тоже улыбаясь, продолжила:

Снег разметая,

отшельник метлу потерял;

Бао-цинь мгновенно добавила:

С цинем в сугробах

мальчик-слуга утопает.

Давясь от смеха, Сян-юнь невнятно пробормотала следующую строку. Никто ее не понял.

– Что ты сказала? – спросили у нее.

Сян-юнь повторила:

В снежных горах

дремлет спокойно журавль;

Едва сдерживаясь от смеха, Дай-юй прочитала:

Коврик парчовый

кошку мою согревает.

Зараженная их смехом, Бао-цинь насилу произнесла:

Будто бы волны

в лунных пещерах клубятся;

На это Сян-юнь ответила ей парной фразой:

В Красных стенах

пурпур знамен не пылает[159].

Дай-юй тоже не замедлила вставить:

Сливы бутоны

вместе со снегом глотаем…

Похвалив Дай-юй за удачную фразу, Бао-чай тут же произнесла:

В мокром бамбуке

пьем, на свирели играя.

Бао-цинь продолжила:

Свадебный пояс,

кажется, сделался влажным;

И вслед за тем снова Сян-юнь:

Перья в прическе

зеленым пучком застывают.

И опять Дай-юй:

Ветер смирился,

снег же летит, как и раньше;

На эту фразу Бао-цинь поспешила ответить:

Дождь прекратился,

вьюга его заменяет.

Сян-юнь покатывалась со смеху. Остальные сестры тоже забыли, что им следует принимать участие в игре, и, с интересом следя за состязающимися, только смеялись.

Наконец Дай-юй овладела собой и подтолкнула Сян-юнь.

– Твоя находчивость тоже иссякла? – спросила она. – Ну-ка, что ты еще способна сказать?

Однако Сян-юнь не обращала на нее внимания и, прижимаясь к груди Бао-чай, продолжала хохотать.

– Если ты настолько талантлива, что сможешь придумать еще что-нибудь на оставшуюся рифму, я готова подчиняться тебе во всем! – сказала Бао-чай, отталкивая Сян-юнь.

– Я вовсе не сочиняла стихи, – ответила Сян-юнь, выпрямляясь. – Я просто себя спасала!

– Тогда должна продолжать Бао-чай! – засмеялись сестры.

– Все еще не можете успокоиться! – произнесла Тань-чунь, протягивая Ли Вань лист бумаги с записанными строками. Сама она считала, что добавить больше ничего нельзя.

Тогда Ли Вэнь решила блеснуть и произнесла:

Утро и радость

увековечить хочу я.

Вслед за нею Ли Ци продекламировала:

Яо и Шуню

эти стихи посвящаю!

– Хватит, хватит! – замахала руками Ли Вань. – Еще не все рифмы исчерпаны, но иероглифы в несвойственном им значении подставлять тоже нельзя!

Стали подсчитывать, у кого больше всего строк, – оказалось, у Сян-юнь.

– Это оленье мясо ей помогло! – засмеялись сестры.

– Зато, если оценить по достоинству каждую фразу, Бао-юй опять на последнем месте! – заметила Ли Вань.

– Будьте уж ко мне снисходительны! – взмолился Бао-юй. – Вы же знаете, что я вообще не могу сочинять парных строк!

– Нет, больше мы тебя не простим! – заявила Ли Вань. – Всякий раз у тебя что-нибудь не так: то рифма трудная, то ты ошибся, то говоришь, что вообще не умеешь сочинять парных строк! Так не годится, на сей раз мы тебя непременно оштрафуем! Я только что видела за оградой «кумирни Бирюзовой решетки» распустившиеся цветы красной сливы. Мне очень захотелось поставить себе в вазу хотя бы веточку, но эта Мяо-юй такая противная, что мне не хочется идти к ней. Вот я и решила, что сегодня в наказание пойдешь к ней ты и принесешь мне цветов.

– Такое наказание даже интересно! – заметили сестры.

Бао-юй тоже был доволен, что так легко отделался, и охотно согласился исполнить требование Ли Вань.

Когда он собрался идти, Сян-юнь и Дай-юй удержали его:

– На дворе холодно, прежде чем идти, не мешало бы выпить кубок подогретого вина.

Сян-юнь поднесла чайник с подогретым вином. Дай-юй подала большой кубок и наполнила его до краев.

– Но помни, если ты выпьешь вино и не принесешь цветы, мы тебя еще оштрафуем! – предупредила Сян-юнь.

Бао-юй осушил кубок и, невзирая на глубокий снег, отправился в «кумирню Бирюзовой решетки». Ли Вань приказала было служанкам сопровождать его, но Дай-юй удержала ее.

– Не нужно, – сказала она. – Если с ним кто-нибудь придет, Мяо-юй не даст ничего.

– Ты права, – согласилась Ли Вань, кивнув головой.

Затем Ли Вань приказала одной из своих девочек-служанок принести вазу, изображавшую красавицу с кувшином на плече, и налить в нее воды. Она хотела в эту вазу поставить цветы сливы, которые должен был принести Бао-юй.

– Когда Бао-юй вернется, будем сочинять стихи, воспевающие красную сливу, – сказала в заключение Ли Вань.

– Я лучше сочиню сейчас! – вызвалась Сян-юнь.

– Сегодня мы больше не позволим тебе сочинять стихи! – с улыбкой заявила Бао-чай. – Если ты снова начнешь проявлять свои способности, другим будет скучно! Лучше еще раз оштрафуем Бао-юя и заставим его самостоятельно сочинить стихотворение, раз уж он уверяет, что не умеет сочинять парных строк.

– Так будет вернее, – поддержала ее Дай-юй. – У меня есть еще предложение: когда мы сочиняли парные строки, некоторые из нас почти не участвовали в игре, поэтому я думаю, что тех, у кого меньше всего строк, нужно тоже заставить сочинить по одному стихотворению о красной сливе.

– Совершенно верно, – согласилась Бао-чай. – Бао-цинь, Дай-юй и Сян-юнь больше всех принимали участие в игре, так что их можно оставить в покое, а вот Син Сю-янь, Ли Вэнь и Ли Ци, как гости, скрыли от нас свои таланты – пусть же и они потрудятся.

– Ли Ци совершенно не умеет сочинять стихов, – возразила Ли Вань. – Пусть она уступит свое место сестре Бао-цинь.

Бао-чай ничего не оставалось, как согласиться, но она в свою очередь предложила:

– Пусть каждая из них напишет уставное стихотворение по семь слов в строке на отдельную рифму. Сестре Син Сю-янь я назначаю рифму «краснеть», сестре Ли Вэнь – рифму «слива», а сестре Бао-цинь – рифму «цветы».

– Я все же не согласна простить Бао-юя! – решительно заявила Ли Вань.

– Для него тоже найдется хорошая тема! – заметила Сян-юнь. – Пусть на нее и сочиняет стихи!

– Какая?

– Он должен написать стихотворение, которое будет называться: «Навещаю Мяо-юй и прошу у нее цветы красной сливы», – объявила Сян-юнь. – Разве это не забавно?

– Очень забавно! – согласились сестры.

Не успели они окончить разговор, как на пороге появился сияющий Бао-юй с высоко поднятой в руке веткой красной сливы. Служанки поспешно взяли у него цветы и водрузили в вазу. Все бросились к столу, чтобы полюбоваться цветами и насладиться их ароматом.

– Вот вы все сейчас любуетесь цветами, а не знаете, сколько мне пришлось потратить сил, чтобы их достать! – улыбнулся Бао-юй.

Услышав это, Тань-чунь поспешно поднесла Бао-юю кубок подогретого вина. Девочки-служанки сняли с юноши плащ и бамбуковую шляпу и стряхнули снег, а затем подали ему переодеться. Си-жэнь принесла ему шубу на лисьем меху. За это Ли Вань велела наполнить блюдо крупным жареным бататом, а два блюда – апельсинами и мандаринами и отдать ей.

Между тем Сян-юнь сообщила Бао-юю только что предложенную тему для стихов и стала торопить его.

– Дорогие сестры и сестрицы! – взмолился Бао-юй. – Только не ограничивайте рифму!

– Можешь выбирать рифму как тебе угодно! – ответили ему.

Все снова стали любоваться цветами.

Собственно говоря, ветка, которую принес Бао-юй, была невелика, но зато пышна, и причудливые ответвления ее напоминали то свернувшегося в клубок безрогого дракона, то извивающегося дождевого червя. Цветы на ветке были яркие, как румяна, а благоухание их не уступало аромату орхидеи.

В это время Син Сю-янь, Ли Вэнь и Бао-цинь закончили свои стихи. Все оставили цветы и стали читать их произведения в том порядке, в котором были назначены рифмы.

ПОЮ, КАК КРАСНЕЮТ СЛИВЫ ЦВЕТЫ

В дни, когда персик лишен аромата

и абрикос не краснеет,

Первая радость под ветром востока

в стужу приносится с нею.

Только в Юйлин улетевшие души

время весны не заметят,

Только в Лофу увидать не смогла бы

эти цветы на заре я.

Кажется, в чашечки ярко-зеленые

вставлены яркие свечи.

Снег, словно пьяный отшельник, качается, словно над радугой веет.

Только взгляни, разве часто увидишь

в мире оттенки такие?

Рдеют средь льдистого белого снега

ярче они и бледнее.

Син Сю-янь

Белую сливу мы петь не желаем,

славим мы красную сливу.

Первой в году красоту ее видит

взор опьяненный, счастливый.

Будто бы холод румянцем украсил

этих цветов лепестки.

Сердце их горечи горя не знает,

горькой разлуки тоскливой.

Зря, проглотивши бессмертья пилюлю,

цвет свой они изменили,

Если покинули Яшмовый пруд,

бросив заветные нивы.

Буйно на север и юг от реки

краски весны запылали;

Пчелы и бабочки! Этим цветам

верить еще не должны вы!

Ли Вэнь

Ветви без листьев – как тонкие сети,

прелестью дышат цветы:

Юношей, девушек спорят наряды

с блеском живой красоты.

В тихом дворе изогнулись перила,

снег за цветами не виден.

В струи речные заря упадает,

тихие горы пусты.

Флейта, в прохладе мне сон навевая,

прячется в алый рукав;

В роще бессмертных плывут меж цветами

в Млечном потоке плоты.

Если дано тебе в прошлом рождении

яшмовых башен достичь,

Больше не надо тебе сомневаться,

что всех прекраснее ты.

Бао-цинь

Прочитав все стихотворения, девушки одобрительно о них отозвались и единодушно заявили, что третье стихотворение – самое лучшее. Бао-юй тоже должен был признать, что, хотя Бао-цинь моложе всех, ум у нее очень острый.

Дай-юй и Сян-юнь наполнили вином небольшой кубок и поднесли Бао-цинь, поздравив ее с успехом.

– А мне кажется, в каждом из трех стихотворений есть свои достоинства, – с улыбкой заметила Бао-чай. – Прежде вы всегда своими шуточками и колкими замечаниями изводили меня, а теперь и над нею насмехаетесь!

– У тебя готово? – спросила между тем Ли Вань у Бао-юя.

– Уже совсем было готово, но я заслушался, как вы читаете стихи, и забыл, что хотел записать! – ответил Бао-юй. – Дайте мне немного подумать, я вспомню!

Сян-юнь схватила щипцы для угля, ударила ими по краю жаровни, над которой грела руки, и сказала:

– Я буду ударами отмечать время. Если предоставленное тебе время истечет, а стихотворение не будет готово, мы тебя еще раз оштрафуем!

– В таком случае говори, я буду записывать, – предложила Дай-юй.

Сян-юнь ударила щипцами по жаровне и объявила:

– Первая минута истекла!

– Готово, готово! Пиши! – заторопился Бао-юй и прочел:

Винный кувшин я еще не открыл,

строки еще не слагаю…

Дай-юй записала, слегка покачала головой и улыбнулась:

– Начало ничего особенного не представляет.

– Поторапливайся! – вновь послышался предостерегающий голос Сян-юнь.

Стужу спросить о приходе весны

надо мне в рощах Пэнлая, —

произнес Бао-юй.

Дай-юй и Сян-юнь одобрительно закивали головой и заулыбались:

– Неплохо, в этих словах есть кое-какой смысл.

Бао-юй продолжал:

Деву Великую я не прошу

дать из кувшина росы;

Дай только сливу мне, что за порогом

у Шуан-э расцветает.

– Не очень талантливо! – покачала головой Дай-юй, записав строки.

Сян-юнь подняла руку со щипцами и опять ударила по жаровне. Повернувшись к ней, Бао-юй засмеялся и прочел:

В мир возвратясь, принесу с собой сливу —

нежно-румяный снежок.

С миром расставшись, сорву ароматную

алую тучку цветка я.

Кто пожалеет, что ветки без листьев

дрогнут, как плечи поэта?

Мох покрывает обители двор,

платье мое увлажняет.

Дай-юй записала стихотворение полностью, но только все собрались приступить к его обсуждению, как с криком вбежали девочки-служанки:

– Старая госпожа идет!

Все бросились встречать матушку Цзя, восклицая:

– Неужели у нее такое хорошее настроение, что она решила нас проведать!

Еще издали они заметили матушку Цзя, закутанную в широкий плащ, в беличьей шапочке. Матушка Цзя сидела в небольшом паланкине, прикрытом черным зонтом. Паланкин несли несколько служанок, а за ним следовали Юань-ян и Ху-по с зонтиками.

Ли Вань первая поспешила ей навстречу.

– Остановимся здесь, – приказала служанкам матушка Цзя, а затем, обращаясь к Ли Вань, добавила: – Я приехала сюда украдкой от твоей свекрови и Фын-цзе. Ведь снег глубокий, зачем их заставлять идти за мной пешком? Мне-то в паланкине хорошо…

Девушки взяли у нее плащ и помогли ей выйти из паланкина.

В комнате матушка Цзя сразу обратила внимание на цветы сливы, стоявшие в вазе.

– Какая прелесть! – воскликнула она. – Вы умеете веселиться, но и я вам не уступлю!

Ли Вань приказала служанкам принести большой тюфяк из волчьих шкур и постелить на кане.

– Продолжайте веселиться, ешьте, пейте, шутите, – с улыбкой проговорила матушка Цзя, опускаясь на тюфяк. – Я просто решила навестить вас и самой повеселиться, потому что дни сейчас короткие и днем спать не стоит.

Ли Вань подала ей грелку для рук, а Тань-чунь поднесла палочки для еды и кубок, наполненный подогретым вином. Матушка Цзя отпила глоток и вдруг спросила:

– Что это у вас на том блюде?

– Маринованная перепелка, – ответили ей и тут же поднесли блюдо.

– Вот хорошо, – кивнула головой матушка Цзя. – Отломите мне ножку, я попробую!

– Слушаюсь! – почтительно ответила Ли Вань и, тороплива вымыв руки, сама выполнила приказание матушки Цзя.

– Не обращайте внимания на мое присутствие, – проговорила матушка Цзя, – можете смеяться и разговаривать о чем угодно. Я тоже послушаю, и мне будет веселее. И ты садись, – добавила она, обращаясь к Ли Вань. – Продолжайте, будто меня нет, иначе я сейчас же уйду!

Все снова заняли свои места, только Ли Вань передвинулась на самый край стола, чтобы быть менее заметной.

– Чем вы занимаетесь? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Сочиняем стихи.

– Лучше бы сочинили несколько загадок к Новому году, – предложила матушка Цзя. – По крайней мере, на праздник было бы веселее, и все позабавились бы.

Поболтали еще немного, посмеялись, пошутили, и вдруг матушка Цзя заметила:

– Здесь слишком сыро, так что не задерживайтесь надолго, а то можно и простудиться. Кстати, в комнатах у Си-чунь очень тепло, давайте все вместе пойдем к ней и посмотрим, как она рисует. Мне очень интересно, сумеет ли она закончить картину к Новому году.

– Какое там к Новому году! – воскликнули все. – Хоть бы на будущий год к празднику начала лета!

– Вот так так! – удивилась матушка Цзя. – Значит, чтобы нарисовать картину, ей потребуется больше времени, чем ушло на устройство этого сада?!

Она снова вышла из помещения, села в паланкин, и все толпой последовали за ней в «павильон Благоухающего лотоса».

К «павильону Благоухающего лотоса» можно было подойти с двух сторон – с восточной и с западной, ибо его ворота выходили на обе стороны. Все направились к западным воротам, на которых с внешней и внутренней сторон были прикреплены доски с надписями. Надпись снаружи гласила: «Здесь проникают за облака», а надпись, прикрепленная с внутренней стороны, возвещала: «Здесь шагают через луну».

У входа в главное строение матушка Цзя вышла из паланкина, и ее встретила Си-чунь. Миновав внутренний коридор, все очутились перед спальней Си-чунь, над дверями которой висела надпись: «Ограда Теплых ароматов». И действительно, как только служанки откинули дверную занавеску, в лицо пахнула волна теплого воздуха.

Все вошли в комнату. Не успев опуститься на стул, матушка Цзя спросила Си-чунь:

– Как подвигается твоя картина?

– Я сейчас не рисую, – ответила Си-чунь. – Холодно, краски загустели, боюсь, получится некрасиво.

– Ты уж не отлынивай, к концу года надо непременно окончить картину, – промолвила матушка Цзя. – Так что поторапливайся!

Но тут за дверьми раздалось хихиканье, и на пороге появилась Фын-цзе, одетая в баранью шубку.

– Ох и пришлось мне искать вас, бабушка! – с улыбкой воскликнула она. – Вы так незаметно скрылись и ничего никому не сказали!

– Я опасалась, что тебе будет холодно, поэтому не захотела тебя брать с собой! – ответила матушка Цзя, в то же время искренне обрадованная ее появлением. – Право же, ты настоящая бесовка! И как тебе удалось найти меня? Но не думай, что в этом заключается почтение к родителям!

– Да разве я только из чувства уважения к вам отправилась на поиски? – возразила Фын-цзе. – Просто я пошла к вам, но дома вас не застала, и никто из служанок не сказал мне, куда вы ушли. Я не знала, что делать, как вдруг появляются две монашки! Я сразу догадалась, что они принесли новогоднее поздравление или же пришли просить у вас под Новый год деньги на благовония, я понимала, что у вас дел и без того много и вы предпочли скрыться от них. Действительно, монашки пришли за деньгами, и я дала им. Я уже выпроводила их, так что больше вам прятаться незачем. Кстати, я приготовила для вас замечательного фазана – поторопитесь, иначе он перестоит!

Каждая фраза, которую произносила Фын-цзе, вызывала взрыв смеха.

Не дожидаясь, пока матушка Цзя начнет возражать, Фын-цзе распорядилась подать паланкин. Матушка Цзя не стала перечить. Она вышла из дома, опираясь на плечо Фын-цзе, села в паланкин и отправилась к восточным воротам.

По пути матушка Цзя то и дело выглядывала из паланкина и любовалась садом, который был словно посыпан серебристой пудрой. Вдруг она заметила Бао-цинь, стоявшую на склоне горки, а возле нее – служанку, державшую в руках вазу с веткой красной сливы, усеянной распустившимися цветами.

– Вы только поглядите! – восторженно воскликнула матушка Цзя. – Оказывается, она нас здесь поджидает, и еще с цветами сливы!

– Так вот она где! – воскликнули девушки. – А мы гадали, куда она запропастилась!

– Вот подумайте, – продолжала матушка Цзя. – Гора, снег, девушка в зимней одежде, а возле нее цветы сливы! Что это вам напоминает?

– Картину Цю Ши-чжоу «Ослепительный снег»! – без колебаний ответили ей. – Эта картина висит у вас в комнате.

Матушка Цзя покачала головой.

– Разве девушка, изображенная на той картине, так одета? Да кстати, она не очень красива!

В этот момент позади Бао-цинь появилась фигура, закутанная в темно-красный плащ.

– Что это там за девочка? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Это не девочка, девочки все здесь – там Бао-юй, – ответили ей.

– Глаза у меня совсем испортились, – смутилась матушка Цзя.

Когда приблизились, оказалось, что это действительно Бао-цинь и Бао-юй. Обращаясь к Бао-чай и Дай-юй, Бао-юй сказал:

– Я только что еще раз ходил в «кумирню Бирюзовой решетки», и Мяо-юй дала мне по нескольку веточек сливы для каждой из вас. Я уже велел служанкам отнести их вам.

– Спасибо, – поблагодарили девушки.

Вскоре миновали ворота сада и добрались до дома матушки Цзя. Здесь все поужинали, а затем снова принялись шутить и смеяться.

Неожиданно на пороге появилась тетушка Сюэ.

– Ну и снег! – воскликнула она. – Из-за него я целый день не могла навестить вас, почтенная госпожа! Как у вас настроение? Сейчас самое время любоваться снегом!

– А почему у меня должно быть плохое настроение? – удивилась матушка Цзя. – Я даже немного повеселилась с внучками!

– Я еще вчера вечером приходила к своей сестре Ван, чтобы попросить ее разрешения устроить угощение в саду и полюбоваться снегом, – сказала тетушка Сюэ. – К сожалению, я пришла к вам слишком поздно, вы уже спали. Кроме того, я слышала от Бао-чай, что у вас не совсем хорошее настроение, поэтому я не осмелилась вас тревожить. Ах, если б я знала, что все это не так, я бы непременно вас пригласила!

– Сейчас ведь только десятый месяц и выпал первый снег, – с улыбкой заметила матушка Цзя. – Снега еще будет много, и полюбоваться им успеем, да и вы успеете потратиться на угощение!

– Если вы обещаете, я заранее вам признательна! – тоже улыбаясь, произнесла тетушка Сюэ.

– А вы, тетушка, не забудете о своем обещании? – шутливо осведомилась Фын-цзе. – Вы уж лучше сегодня же прикажите отвесить пятьдесят лян серебра и передайте мне, а как только еще раз выпадет снег, я устрою для вас угощение! Ведь так удобнее: и вам хлопот меньше, и можно будет не опасаться, что забудете!

– Что ж, дайте ей пятьдесят лян серебра! – попросила матушка Цзя. – Мы с ней разделим по двадцать пять лян, а когда пойдет снег, я притворюсь, что у меня нет настроения, и угощения не потребуется! Мы с Фын-цзе за деньги будем вам очень признательны, и вам беспокоиться не придется!.

– Замечательно! – Фын-цзе захлопала в ладоши. – Я думала точно так же, как и бабушка!

– Тьфу, бессовестная! – шутливо выругалась матушка Цзя, – Что ты болтаешь? Ведь тетушка – наша гостья! Неужели действительно можно заставлять ее расходоваться? И как у тебя хватило совести заранее потребовать у нее пятьдесят лян? Бесстыжая ты, право, бесстыжая!

– Бабушка очень дальновидна! – заметила Фын-цзе. – Она хотела посмотреть, не раскошелится ли тетушка Сюэ и не даст ли пятьдесят лян, которые она разделит со мной. Убедившись, что ничего не выйдет, она все свалила на меня и разыграла благородство! Ну ладно, я не буду требовать никаких денег с тетушки Сюэ, а сама внесу их за нее, устрою угощение и приглашу бабушку, да еще в придачу дам бабушке пятьдесят лян серебра! Будем считать, что меня оштрафовали за то, что я вмешалась не в свое дело. Согласны?

В комнате раздался взрыв смеха.

Матушка Цзя подозвала к себе Бао-цинь, заговорила с ней о снеге, рассказала о том, какой прекрасной показалась ей Бао-цинь, когда она стояла возле горки, покрытой снегом, и служанка держала возле нее вазу с веткой сливы, а затем стала расспрашивать девочку, сколько ей лет и как она жила дома.

Слыша разговор матушки Цзя с Бао-цинь, тетушка Сюэ подумала, что матушка Цзя имеет насчет девочки какие-то определенные намерения. Такое сватовство Бао-цинь совпадало с желаниями тетушки Сюэ, но девушка уже давно была просватана в семью Мэй, о чем матушка Цзя не знала.

– Как жаль, что это дитя так несчастно! – со вздохом нарочно произнесла тетушка Сюэ. – Ведь в позапрошлом году отец ее умер! А надо сказать, что она много видела за свою жизнь! Где она только не побывала с отцом! Ведь он торговал, каждый год переезжал с места на место и при этом всегда брал с собой семью! Можно без преувеличения сказать, что из каждых десяти почтовых станций и пристаней Поднебесной он побывал на пяти или шести! Но потом он заболел и вскоре умер, так и не выдав дочь замуж, хотя за год до своей смерти просватал ее за господина Мэя – сына члена императорской академии Ханьлинь. Мать Бао-цинь тоже больна, думаю, что у нее чахотка.

– Не везет мне! – воскликнула вдруг Фын-цзе, перебивая тетушку Сюэ. – А я надеялась быть свахой! Как жаль, что Бао-цинь уже сосватана!

– За кого же ты хотела ее сосватать? – поинтересовалась матушка Цзя.

– А не все ли равно, – возразила Фын-цзе. – Просто мне подумалось, что она могла бы составить замечательную пару. Но поскольку Бао-цинь уже сосватана, не стоит об этом упоминать.

Матушка Цзя догадалась, о ком идет речь, но так как Бао-цинь уже была просватана, прекратила разговор.

Поболтали еще немного и вскоре разошлись. О том, как прошла ночь, мы, конечно, рассказывать не будем.

На следующий день снег прекратился и погода улучшилась. Матушка Цзя позвала к себе Си-чунь и сказала ей:

– Ты должна рисовать в любую погоду! Если ты не сможешь к Новому году закончить картину – не беда, но изобразить Бао-цинь на фоне снега, как мы видели ее вчера, ты должна непременно!

Си-чунь ответила согласием, хотя выполнить приказание матушки Цзя едва ли надеялась.

Когда сестры пришли поглядеть, как она рисует, Си-чунь была задумчива и рассеянна.

– Пусть она занимается своим делом, а мы поговорим, – предложила Ли Вань, сразу заметившая, что Си-чунь чем-то расстроена. – Вчера старая госпожа велела нам придумывать загадки к Новому году, и мы с Ли Вэнь и Ли Ци, возвратившись домой, вечером занялись этим. Я придумала две загадки на отдельные фразы из «Четверокнижия», а они придумали еще по две.

– Что ж, хорошо! – одобрили сестры. – Прочтите ваши загадки, а мы попытаемся отгадать.

– Ладно! – согласилась Ли Вань. – В таком случае скажите, какую цитату из «Четверостишия» можно привести на слова: «Гуань-инь не имеет родословной»?

– «Остановилась, достигнув совершенства!» – тотчас же ответила Сян-юнь.

– Вы бы лучше поразмыслили над словом «родословная»! – улыбнулась Бао-чай. – Тогда вам все стало бы ясно!

– Может быть, еще подумаете? – спросила Ли Вань.

– Я догадалась! – воскликнула Дай-юй. – Это означает: «Хотя она и милосердна, деяния ее не оставляют следов!»

– Верно! – одобрительно воскликнули девушки.

– «Весь пруд порос травой, как называется эта трава?» – спросила Ли Вань.

– Конечно, «камыш»! – быстро ответила Сян-юнь. – Что же может быть другое?

– Нет! – возразила Ли Вань. – Здесь вам трудно будет догадаться! Лучше попробуйте угадать загадку Ли Вэнь и назовите имя человека, жившего в древности, исходя из фразы: «Вода, ударяясь о камень, струится холодным потоком»!

– Вероятно, Шань Тао?[160] – высказала предположение Тань-чунь.

– Совершенно верно, – подтвердила Ли Вань и прочла следующую загадку: – Какое слово связано со словом «светлячок», которое придумала Ли Ци?

Все долго думали, и наконец Бао-цинь сказала:

– В этой загадке скрыт глубокий смысл! Мне кажется, здесь имеется в виду цветок.

– Правильно! – согласилась Ли Ци.

– Какое отношение имеет светлячок к цветку? – с недоумением спросили ее.

– Прекрасно сказано! – вдруг воскликнула восхищенная Дай-юй. – А разве светлячки появляются не из цветов?

– Верно! – согласились все.

– Верно-то верно, но такие загадки не понравятся старой госпоже, – проговорила Бао-чай. – Лучше составлять менее замысловатые загадки на обыкновенные вещи, чтобы все чувствовали их прелесть.

– Конечно, нужно брать более простые вещи, – согласились сестры.

– А я уже придумала! – перебила всех Сян-юнь. – Мою загадку можно петь даже на мотив «Алые губы», и отгадкой является самая простая вещь! Попробуйте разгадать!

С этими словами она прочитала:

В разлуке с ущельем, прорытым рекой,

Живешь в развлеченьях и в пыли мирской.

Зачем ты пленяешься ими?

Но где же удача и громкое имя?

Никто не продолжит,

Что было еще за тобой.

Как ни думали, никто не мог разгадать. Одни говорили, что это даосский монах, другие утверждали, что буддийский, а некоторые высказывали предположение, что это просто комик в театре.

– Все вы ошибаетесь! – засмеялся Бао-юй. – Это просто дрессированная обезьяна!

– Совершенно точно! – подтвердила Сян-юнь.

– Конечно, если взять первые строки, с таким толкованием можно согласиться, – уступили девушки. – Но как объяснить последние строки?

– А разве у дрессированных обезьян не отрубают хвост? – спросила Сян-юнь.

– Ну и странная у тебя загадка! – рассмеялись все, услышав подобное объяснение.

Тут в разговор вмешалась Ли Вань:

– Тетушка Сюэ вчера говорила, что Бао-цинь многое видала и побывала в разных местах. Вот я и предлагаю, чтобы следующую загадку придумала она! Неужели она не сможет выдумать загадку, если недавно сочинила такие замечательные стихи!

Слушая ее, Бао-цинь только посмеивалась и кивала головой. Но потом она неожиданно засмеялась и в задумчивости опустила голову.

Между тем Бао-чай предложила свою загадку:

По дереву узор резной

лежит за слоем слой, —

И все же вырезан узор

не мастера рукой.

Хотя давно уже прошли

и дождь, и ветра вой,

Но колокольчик не звенит

на пагоде такой.

Пока все разгадывали ее загадку, Бао-юй прочел следующую, которая гласила:

Наша земля и высокое небо

стелются далью без края.

Чистую яшму от трещин и порчи

тщательно я охраняю.

Голос луаня и зов журавлиный

не отрываясь слежу я,

Тяжкие вздохи в ответ получает

эта лазурь голубая…

Едва Бао-юй окончил читать, Дай-юй, не дав никому возможности отгадать загадку, прочла свою:

Как может скакуна Лу-ни

смирить узда цветная?

Он мчится вдоль валов у стен,

играет сила злая.

Хозяин скажет – он летит,

как ветер рядом с тучей.

На черепахе три горы

его лишь имя знают.

Следующую загадку хотела прочитать Тань-чунь, но ее перебила Бао-цинь.

– Вы только что говорили, что я побывала во многих местах, которые прославились в истории, – проговорила она. – Вот я и сочинила десять стихотворений, посвященных тем местам. Послушайте их, а потом судите, о чем я хотела сказать.

– Неплохо! – одобрили сестры. – Но почему бы эти стихи не записать?

Если вы хотите знать, что это были за стихи, прочтите пятьдесят первую главу!

Глава пятьдесят первая, из которой читатель узнает о том, как Сюэ Бао-цинь слагала стили о древности и как невежественный лекарь прописал негодное лекарство

Когда все услышали, что Бао-цинь предлагает сочинить десять стихотворных загадок, посвященных прославленным историческим местам, в которых она побывала, раздались одобрительные восклицания:

– Замечательно! Оригинально!

И как только Бао-цинь написала стихи, все наперебой бросились их читать. Стихи гласили:

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ У КРАСНОЙ СКАЛЫ

В глубокой могиле у Красной скалы

воды неподвижной покой.

Одни лишь напрасные звуки имен

витают над лодкой пустой.

Как факел, скрепленные лодки горят,

холодные ветры скорбят,

И души героев в речной глубине

скитаются вечной толпой.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В ЦЗЯОЧЖИ

Из меди столбы с нерушимой стеною —

страны неизменный оплот.

Об этом молва за границею нашей

до жунов и цянов дойдет.

Навек Ма Юаня останется слава,

заслуги его велики.

Железная флейта о славном Цзы-фане

рассказ неустанно ведет.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В ЧЖУНШАНЬ

Кто мог бы славу и успех

соединить с тобой?

И вдруг указ тебя вернул

назад к тщете мирской.

Конечно, трудно с миром связь

навеки разорвать,

Так не ропщи, что столько раз

был слышен смех людской.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В ХУАЙИНЬ

Пусть славный муж от злых собак

не ведает препон.

Он был за подвиги в Саньци

посмертно награжден.

Оставить должен грубый мир

презрение свое:

О том, что раз накормлен был,

до гроба помнил он.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В ГУАНЛИН

Цикад голоса и скопленья ворон

прошли как мгновение мимо.

Прекрасные виды плотины Суйти —

кто ныне любуется ими?

Одно только выгадал он у судьбы:

прозванье «Любитель природы».

Но сколько пустых пересудов людей

он вызвал делами своими!

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В ТАОЕ

Травы увяли, цветок бесполезный

в мелком пруду отражен.

С персика листьями, с персика веткой

он навсегда разлучен.

Время Лю-чао[161] немало видало

троны державших героев;

Отблеском славы остались на стенах

знаки пустые имен.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ У ЧЕРНОГО КУРГАНА

Черные воды безбрежны-безбрежны,

здесь не струится река

Струн истощаются скорбные звуки,

слышится в песне тоска.

Все уложения ханьского трона

смеха достойны сейчас;

Словно клеймо, сохраняют мерзавцы

этот позор на века.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В МАВЭЙ

Женская прелесть умолкла навек,

капельки пота блестят.

Воды восточного моря теперь

нежность ее поглотят.

Только следы этой прелести есть —

там, где остались они.

В складках одежды до этого дня

слышен ее аромат.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В ПУДУНСЫ

В глазах людей Хун-нян ничтожна,

презренья только стоит,

Но встречи тайные влюбленных

она смогла устроить.

Хотя потом ее хозяйка

жестоко истязала,

Но уж могли идти другие

дорогою одною.

ВСПОМИНАЮ ДРЕВНОСТЬ В ОБИТЕЛИ ЦВЕТОВ СЛИВЫ

Где сливы вовсе не растут,

где ива лишь растет,

Кто нежной девушки портрет

в том месте подберет?

О счастье думать позабыл, —

но вот пришла Чунь-сян.

Под ветром западным прошел

разлуки целый год.

Прочитав стихотворения, все захлопали в ладоши, восклицая, что они написаны замечательно.

– Первые восемь стихотворений имеют под собой историческую основу, – высказалась Бао-чай. – Остальные с точки зрения истории не обоснованы. Лучше бы она сочинила вместо них два других стихотворения, содержание которых было бы связано с историей.

– Нет, нет! – запротестовала Дай-юй. – Сестра Бао-чай зря придирается! Эти стихотворения, конечно, не имеют подтверждения в истории. Мне никогда не читали неофициальных жизнеописаний, но разве в пьесах, которые мы видели, не говорится об этом?! События, излагаемые в пьесах, известны даже трехлетним детям! Неужели с ними незнакома сестра Бао-чай?

– Дай-юй права! – заметила Тань-чунь.

– Да и Бао-цинь побывала в тех местах, о которых пишет! – присоединилась к ней Ли Вань. – Пусть нет исторических подтверждений, но из уст в уста передаются предания, и люди им верят. Даже я в свое время видела четыре могилы наставника Гуаня! Между прочим, наставник Гуань действительно жил, и его жизнь хорошо известна! Но как случилось, что у него несколько могил? Конечно, произошло это потому, что потомки из уважения к учителю Гуаню сложили о нем небылицы! Я убедилась, что это действительно так. Стоит почитать «Описание земли», как сразу убеждаешься, что много могил не только у учителя, но и у других прославленных людей. Существует много древних реликвий, происхождение которых неизвестно. О двух последних стихотворениях, не имеющих подтверждения в истории, говорится во всех романах и пьесах. Об этих пьесах знают все, и выражения из них употребляются в качестве пословиц. Таким образом, опасно слушать не арии из «Западного флигеля» и «Пионовой беседки», а читать вредные книги. А впрочем, пустяки, сестра Бао-чай просто придирается.

Эти рассуждения заставили Бао-чай умолкнуть. Все принялись отгадывать загадки, но безуспешно.

Зимою дни короткие, и никто не успел заметить, как наступило время ужинать. Все отправились к госпоже Ван.

– Приехал Хуа Цзы-фан, старший брат Си-жэнь, – доложили в это время госпоже Ван. – Он говорит, что мать Си-жэнь тяжело заболела, все время вспоминает о своей дочери и просит, чтобы она приехала.

– Разве можно запретить дочери навестить мать?! – удивилась госпожа Ван. – Ведь мать и дочь – это единое целое.

Госпожа Ван вызвала Фын-цзе и велела ей отправить Си-жэнь домой. Фын-цзе кивнула в знак согласия и позвала жену Чжоу Жуя, чтобы отдать ей необходимые распоряжения.

– Пусть ее сопровождает женщина, которая при выездах следует за госпожами, – наказывала Фын-цзе. – Возьми с собой двух служанок и также сопровождай ее. Коляску проводят четыре слуги. Можно взять еще одну коляску, в которую сядете сами, и коляску для девочек-служанок.

– Слушаюсь, слушаюсь, госпожа! – ответила жена Чжоу Жуя и собралась уходить, но тут Фын-цзе окликнула ее:

– Си-жэнь очень бережлива, так что от моего имени предупреди ее, чтобы она оделась получше да взяла с собой побольше платьев. Весь ее багаж хорошенько упакуйте и не забудьте захватить грелку для рук. Пусть она перед отъездом зайдет ко мне, я все осмотрю.

Жена Чжоу Жуя кивнула и вышла.

Через некоторое время Си-жэнь пришла к Фын-цзе в сопровождении жены Чжоу Жуя и двух девочек-служанок, которые несли узел с платьями и грелку для рук.

Фын-цзе внимательно оглядела Си-жэнь. Волосы на голове девушки были заколоты золотыми шпильками, на руках сверкали браслеты, украшенные жемчугом; одета она была в горностаевую шубу, в зеленую хлопчатобумажную юбку, покрытую золотыми вышивками, и черную атласную безрукавку, подбитую беличьим мехом.

– Шубку, безрукавку и юбку подарила тебе госпожа, и все это тебе очень идет, – произнесла Фын-цзе, закончив осмотр, – но вот безрукавка кажется мне чересчур простой, да в ней тебе будет и холодно. Не мешало бы все-таки одеться потеплее!

– Госпожа обещала в конце года подарить мне шубу с пушистым мехом! – ответила Си-жэнь.

– У меня есть шуба, но мне не нравится, что она оторочена мехом наружу, – сказала Фын-цзе. – Я давно собиралась ее переделать. Но ладно, дам ее тебе! А к Новому году, когда госпожа подарит тебе другую шубу, я переделаю ее для себя.

Все засмеялись.

– Вы и так за год раздарили уйму вещей, госпожа, – возразила смущенная Си-жэнь, – и не только от своего имени, но и от имени госпожи. Я уверена, что вы говорите так только ради смеха!

– Да разве госпожа может об этом подумать? – улыбнулась Фын-цзе. – Ведь, в конце концов, все это ерунда. Самое главное для меня следить за тем, чтобы не был нанесен ущерб нашему достоинству. О том, что мне самой приходится нести убытки, говорить нечего – зато служанки будут хорошо одеты и я приобрету доброе имя. Ведь если вы будете походить на подгорелые лепешки, люди первым долгом станут смеяться надо мной и говорить, будто я, управляя хозяйством, сделала всех вас чуть ли не нищими.

– Как вы мудры, госпожа! – растроганно вздыхали служанки, присутствовавшие при этом разговоре. – Вы и старшим госпожам умеете угодить, и о нас заботитесь!

Между тем Фын-цзе приказала Пин-эр принести безрукавку, сшитую из восьми шкурок голубого песца и покрытую сверху темным набивным шелком, и отдала ее Си-жэнь.

После этого она осмотрела содержимое узла – в нем были две безрукавки и два халата. Фын-цзе приказала Пин-эр принести другой шелковый платок цвета яшмы, завязать в него плащ от снега и тоже отдать Си-жэнь. Пин-эр вышла и вскоре принесла два плаща: один темно-красный, сильно поношенный, и другой – немного поношенный, сшитый из голландского сукна.

– Мне достаточно одного, – возразила Си-жэнь.

– Можешь взять себе темно-красный плащ, – сказала ей Пин-эр, – а второй по пути передашь барышне Син Сю-янь. Вчера выпал сильный снег, все оделись тепло – кто в шубы, кто в плащи на меху, и как красиво было смотреть на них на фоне снега! И только на Син Сю-янь было все старое, и она ежилась от холода, так что на нее жалко было смотреть! Передай ей этот плащ!

– Вот здорово! – воскликнула Фын-цзе. – Она без моего разрешения вздумала дарить мои вещи! Будто я недостаточно потратилась, она толкает на еще большие расходы!

– Она ведь знает, что вы всегда готовы оказать уважение госпоже и к тому же добры к служанкам! – засмеявшись, сказали ей все. – Если б вы были мелочны, припрятывали вещи для себя, не заботились о прислуге, разве барышня Пин-эр осмелилась бы так поступить?

– Да, она неплохо меня знает! – засмеялась Фын-цзе и, обратившись к Си-жэнь, стала напутствовать ее: – Если с твоей матерью случится несчастье и тебе придется задержаться дома, пришли кого-нибудь предупредить меня, и я велю отвезти тебе постель. Смотри только, не пользуйся домашними постельными и туалетными принадлежностями. – И после этого она сказала жене Чжоу Жуя: – Тебя поучать незачем, ты знаешь сама все правила, которые заведены у нас в доме.

– Да, да, конечно! – поспешила заверить ее жена Чжоу Жуя. – Как только мы приедем, сразу прикажем всем их людям удалиться. А если уж нам придется на некоторое время там остаться, велим приготовить для нас отдельно две комнаты.

Попрощавшись с Фын-цзе, жена Чжоу Жуя вышла следом за Си-жэнь, приказала мальчикам-слугам зажечь фонари и следовать за коляской. Они направились к дому, где жил Хуа Цзы-фан. Но об этом мы рассказывать не станем.

Между тем Фын-цзе вызвала двух мамок со «двора Наслаждения розами» и приказала им:

– Выберите одну из старших служанок потолковее и пошлите ее на ночь дежурить в комнаты Бао-юя, так как Си-жэнь, пожалуй, сегодня не вернется домой. Да смотрите хорошенько, чтобы Бао-юй не баловался!

Мамки удалились и через некоторое время снова вернулись с докладом:

– В комнаты второго господина Бао-юя мы послали Цин-вэнь и Шэ-юэ, а сами вчетвером по очереди будем неотлучно находиться в прихожей.

Фын-цзе одобрительно кивнула.

– Проследите, чтобы он пораньше лег спать, а завтра утром пораньше встал, – предупредила она.

Мамки обещали в точности исполнить ее приказание и возвратились в «сад Роскошных зрелищ».

Вскоре вернулась жена Чжоу Жуя, сопровождавшая Си-жэнь домой, и сообщила Фын-цзе:

– Си-жэнь пока возвратиться не может, ее мать умерла.

Фын-цзе немедленно передала эту весть госпоже Ван, а сама приказала одной из служанок пойти в «сад Роскошных зрелищ» за постелью и шкатулкой с туалетными принадлежностями Си-жэнь. Бао-юй приказал Цин-вэнь и Шэ-юэ собрать все необходимые вещи и сам следил, чтобы они чего-нибудь не забыли.

Передав присланной служанке все, что требуется, Цин-вэнь и Шэ-юэ сняли с себя украшения и переоделись на ночь. После этого Цин-вэнь уселась греться возле жаровни, не желая больше ничего делать.

– Не строй из себя госпожу! – заворчала на нее Шэ-юэ. – Я тебя прошу помочь мне, а ты ни с места!

– Все, что нужно, я могу сделать и без тебя! – ответила ей Цин-вэнь. – Но если уж ты взялась, так и делай, а я сегодня хоть отдохну!

– Дорогая сестра, – попросила тогда Шэ-юэ, – я постелю второму господину, а ты завесь зеркало да задвинь верхние занавески – ты ростом выше, и тебе это сделать легче, чем мне.

С этими словами она покинула комнату и отправилась разбирать для Бао-юя постель.

– Стоило мне присесть, как она сразу подняла шум! – пробормотала ей вслед Цин-вэнь.

Как раз в это время Бао-юй сидел у себя в комнате, опечаленный известием о смерти матери Си-жэнь. Но как только до его слуха донеслись из-за двери последние слова Цин-вэнь, он встал, опустил занавеску на зеркале и, выйдя в переднюю, сказал:

– Можешь греться, я уже все сделал сам.

– Все время греться не будешь, – с улыбкой ответила Цин-вэнь. – Я только что вспомнила, что не принесли еще постельных грелок.

– А тебе какое до этого дело! – перебила ее Шэ-юэ. – Ведь он обычно не пользуется грелкой, а нам жаровня дает достаточно тепла, и грелок не нужно.

– Если вы не будете спать в моей комнате, мне будет страшно и я всю ночь проведу без сна! – сказал им Бао-юй.

– Я буду спать здесь, – успокоила его Цин-вэнь, – а Шэ-юэ пусть устраивается в передней.

Наступило время второй стражи. Шэ-юэ опустила занавески и полог, принесла светильник, подбросила благовоний в курильницу и помогла Бао-юю улечься, а затем легла сама. Цин-вэнь примостилась возле жаровни.

Во время третьей стражи Бао-юй сквозь сон вдруг стал звать Си-жэнь. Никто ему не ответил, и он проснулся. Только теперь он вспомнил, что Си-жэнь нет дома, и ему стало смешно за свою оплошность.

Цин-вэнь тоже проснулась и крикнула Шэ-юэ:

– Я в соседней комнате и то проснулась, а ты лежишь возле него как мертвая и ничего не слышишь!

– Ведь он звал Си-жэнь! При чем здесь я? – отозвалась Шэ-юэ, и, зевая, перевернулась на другой бок.

– Вам чего? – после некоторого молчания спросила она наконец Бао-юя.

– Хочу чаю.

Шэ-юэ встала, накинула на себя халат из красного шелка и направилась к двери.

– Надень мою шубу, холодно! – крикнул ей вслед Бао-юй.

Не говоря ни слова, Шэ-юэ взяла поданную Бао-юем соболью шубу, спустилась вниз, вымыла в тазу руки, наполнила чашку теплой водой и вместе с полоскательницей отнесла Бао-юю. Лишь после этого она вытащила из ящика с чайной посудой чашечку с блюдцем, налила чаю и подала Бао-юю. Сама она тоже пополоскала рот и выпила полчашки чаю.

– Милая сестрица, – попросила ее Цин-вэнь, – дай и мне глоток!

– Ты совсем обнаглела! – всплеснула руками Шэ-юэ.

– Дорогая сестра, завтра я буду прислуживать, а ты можешь всю ночь отдыхать, – сказала Цин-вэнь. – Ладно?

Лишь после этого Шэ-юэ подала ей пополоскать рот и налила полчашки чаю.

– Не спите, поговорите о чем-нибудь, – предложила Шэ-юэ, – я а пойду немного прогуляюсь.

– Во дворе темно, тебя может подкараулить злой дух! – засмеялась Цин-вэнь.

– Пусть идет, ночь лунная, – проговорил Бао-юй. – А мы поболтаем!

Произнося эти слова, он дважды громко кашлянул.

Шэ-юэ отодвинула войлочную занавеску и приоткрыла дверь. Ночь действительно была светлая. Шэ-юэ вышла.

Едва она скрылась за дверью, как Цин-вэнь пришло в голову напугать ее. Считая себя здоровее всех других служанок, она даже не стала одеваться и, невзирая на мороз, как была, в одной кофте, выскользнула за дверь.

– Постой! – окликнул ее Бао-юй. – Ты можешь замерзнуть – это не шутки!

Однако Цин-вэнь лишь махнула рукой и скрылась. Во дворе все было залито ослепительным лунным светом. Но внезапно налетел порыв ветра, который до костей пронизал девушку, волосы у нее встали дыбом от какого-то непонятного страха, и она подумала: «Недаром говорят, что нельзя разгоряченной выходить на ветер! Не оказался бы озноб для меня опасным!»

Но она не сдавалась, во что бы то ни стало решив напугать Шэ-юэ.

– Цин-вэнь выбежала! – раздался из дома крик Бао-юя.

Поняв бесплодность своей попытки, Цин-вэнь поспешила возвратиться в комнату.

– Да разве ее напугаешь! – воскликнула она. – А вы, как старуха, всех жалеете!

– Я вовсе не против того, чтоб ты ее напугала, – возразил Бао-юй. – Я только боялся, как бы ты не простудилась! Да кроме того, если б ты ее напугала, она начала бы кричать, разбудила бы всех и скандала бы не миновать! Ведь никто не знал бы, что это просто шутка. Пошли бы разговоры, что, как только уехала Си-жэнь, мы начали безобразничать. Иди сюда и подоткни мне одеяло!

Цинь-вэнь подошла к нему, сделала все, что он просил, а затем сунула руки к нему под одеяло, чтобы отогреть их.

– Какие у тебя холодные руки! – воскликнул Бао-юй. – Я же говорил, что ты замерзнешь!

Заметив, что щеки Цин-вэнь раскраснелись, будто их нарумянили, Бао-юй погладил их рукой, но тут же ощутил, что они холодны как лед.

– Скорее залезай под одеяло греться! – заторопил ее встревоженный Бао-юй.

Но в этот момент с шумом распахнулась дверь и в комнату вбежала смеющаяся Шэ-юэ.

– Ну и напугалась же я! Представьте себе, иду и вдруг вижу, будто в тени горки на корточках сидит человек! – залепетала она. – Я даже чуть не закричала, но тут заметила, что это не человек, а золотистый фазан! Я об этом догадалась сразу, как только он взлетел и появился в месте, освещенном луной! Представляю себе, какой бы переполох поднялся, если б я закричала!

Она принялась ополаскивать руки в тазу и продолжала:

– А где Цин-вэнь? Что это я ее не вижу? Наверное, она хочет меня напугать!

– А это кто? – спросил Бао-юй, показывая рукой в ту сторону, где лежала Цин-вэнь. – Она отогревается. Если б я ее не позвал, она непременно напугала бы тебя.

– Незачем мне было ходить пугать ее, когда эта дрянная девчонка сама напугалась! – отозвалась Цин-вэнь, высунув голову из-под одеяла и снова прячась.

– Ты выходила на улицу в одной кофте? – удивилась Шэ-юэ.

– А разве нет? – сказал за нее Бао-юй.

– Ах ты, несчастная! – воскликнула Шэ-юэ. – Неужели у тебя от мороза кожа не потрескалась?

Она сняла медный колпак с жаровни, перемешала угли и, подбросив туда два кусочка благовоний, вновь закрыла колпак. Потом прошла за ширму, убавила свет в лампе и лишь после этого снова легла.

Цин-вэнь, вышедшая из тепла прямо на холод, а потом из холода снова попавшая в тепло, два раза чихнула под одеялом.

– Каково?! – воскликнул Бао-юй. – Простудилась все-таки!

– Она с самого утра жаловалась, что ей нездоровится, и весь день почти ничего не ела! – вмешалась Шэ-юэ. – Ей лечиться нужно, а она бегает на холод, чтобы пугать людей! Если совсем расхворается, пусть пеняет на себя!

– Жар есть? – спросил Бао-юй, обращаясь к Цин-вэнь.

– Ничего! – ответила Цин-вэнь, снова чихая. – Неужели вы думаете, что я неженка?

Часы в передней пробили дважды, а вслед за ними послышался голос старухи:

– Спите, барышни, смеяться будете завтра!..

– Давайте спать, хватит болтать, – сразу понизив голос, произнес Бао-юй, – а то они еще расшумятся.

В комнате воцарилась тишина, и вскоре все уже спали.

На следующее утро Цин-вэнь в самом деле почувствовала, что все тело у нее ломит, нос заложило, дышать трудно.

– Никому об этом не рассказывайте! – предупредил служанок Бао-юй, а затем наказал Цин-вэнь: – И ты молчи! Если моя матушка узнает, сразу отправит тебя домой, пока не поправишься. Дома, конечно, тебе будет неплохо, но все же там холоднее, чем здесь. Лежи, а я прикажу потихоньку позвать доктора, пусть он тебя осмотрит.

– Все это так, но, по-моему, нужно сообщить об этом старшей золовке Ли Вань, – заметила Цин-вэнь. – Иначе придет доктор, люди станут интересоваться – зачем? Что тогда отвечать?

Бао-юй признал ее рассуждение разумным, позвал одну из старых мамок и приказал ей:

– Пойди к старшей золовке и скажи ей, что Цин-вэнь простудилась, но ничего серьезного у нее нет. Си-жэнь уехала, и если еще Цин-вэнь уедет домой лечиться, здесь совсем никого не останется. Пусть пригласят доктора, чтобы он осмотрел больную, но госпоже об этом ничего говорить не нужно.

Мамка ушла. Ее не было довольно долго, но наконец она появилась и сообщила:

– Старшая золовка велела передать, чтобы Цин-вэнь полечилась; если лекарство не поможет, придется отправить ее домой, так как время сейчас нездоровое. Не беда, если она заразит других служанок, только бы от нее не заразились вы или ваши сестры.

– Да что я, чумой заболела? – возмутилась Цин-вэнь, услышав слова мамки. – Больше всего тут боятся, что за мной придется ухаживать! Но если я уеду домой, неужели здесь за всю жизнь никто не заболеет?!

С этими словами она стала подниматься с постели.

– Не сердись! – принялся удерживать ее Бао-юй. – Ведь она обязана предупредить. Она сама боится, что моя матушка узнает и сделает ей выговор. Ты всегда сердишься по пустякам, а сейчас тебе нездоровится, и ты стала еще более раздражительной!

Разговор их был прерван появлением служанки, которая сообщила о приезде доктора. Бао-юй встал и скрылся за книжной полкой, и тотчас же вслед за этим появились две старухи, присматривавшие за воротами сада, а за ними врач. Все служанки в доме тоже поспешили скрыться, и возле Цин-вэнь остались лишь две или три мамки. При появлении врача они поспешно опустили полог над кроватью Цин-вэнь, и Цин-вэнь выставила из-под него только одну руку.

Узрев на руке Цин-вэнь два длинных ногтя и на них красные следы от бальзамина, врач отвернулся. Это заметили служанки и поспешили прикрыть руку Цин-вэнь шелковым платком. Внимательно обследовав пульс, врач вышел в переднюю и сказал мамкам:

– Барышня простудилась, и у нее застой крови. Погода сейчас неблагоприятная, и я склонен считать, что у нее небольшая простуда. Хорошо, что она всегда пила и ела умеренно, а простыла лишь немного, так что, надеюсь, ничего серьезного нет, выпьет немного лекарства и поправится.

Когда врач собрался уходить, Ли Вань послала людей сообщить всем служанкам, чтобы они спрятались и не попадались на глаза врачу.

Проходя по саду, врач любовался живописными видами, но нигде не встретил ни одной женщины.

В домике для привратников он остановился и выписал рецепт.

– Почтенный господин, задержитесь немного, – сказала ему одна из мамок, – наш молодой господин хочет вас о чем-то спросить.

– Неужели я только что осматривал юношу? – изумился врач. – Судя по убранству, комната принадлежит девушке, да и полог на кровати во время осмотра был спущен! Разве это был мужчина?

– Ваши слова меня не удивляют! – воскликнула старая мамка. – Мне только что говорили, что пригласили нового врача, и, конечно, вы не знаете порядков в нашем доме! Какая же это женская спальня? Это комната нашего младшего господина, а осматривали вы служанку! Если б заболела какая-нибудь из барышень, разве вас так сразу провели бы к ней?

Взяв рецепт, старуха удалилась.

Бао-юй внимательно прочел все, что написал врач, и когда увидел, что в рецепте значатся нанкинская мелисса, корень платикодона, японская пепета и прочие травы, а также дикая говения и стенник, он не выдержал и закричал:

– Ах, чтоб он пропал! Этот негодный лекарь прописал девушке такое же лекарство, как и мужчине! Куда это годится? Какая бы у Цин-вэнь ни была болезнь, разве можно ей давать дикую говению и стенник? Кто позвал этого лекаря? Скажите ему, чтобы скорее убирался! Пригласите другого знакомого врача!

– Мы не понимаем, какое лекарство он выписал! – оправдывалась старая мамка. – Послать мальчика-слугу за доктором Ваном очень просто, но этого лекаря пригласили без ведома главного управляющего дворцом, поэтому ему нужно будет заплатить.

– Сколько? – спросил Бао-юй.

– Кажется, один лян серебра, – ответила мамка, – такое у нас в доме правило, заплатить меньше – неудобно.

– Сколько платят доктору Вану? – снова осведомился Бао-юй.

– Доктор Ван, так же как и доктор Чжан, приезжает к нам постоянно, – ответила мамка, – так что за каждый визит не платят, но четыре раза в год по сезонам посылают целую кучу подарков, которые и считаются платой за год. Сейчас же пригласили нового доктора, так что придется дать ему лян серебра.

Бао-юй, выслушав ее, приказал Шэ-юэ принести деньги.

– Я не знаю, где сестра Хуа Си-жэнь держит деньги, – сказала Шэ-юэ.

– Я видел несколько раз, как она доставала деньги из маленького шкафчика, отделанного перламутром, – проговорил Бао-юй. – Пойдем вместе и поищем!

Они отправились в комнату, где Си-жэнь обычно хранила вещи, и открыли шкафчик. На верхней полочке лежали кисти, тушь, веера, благовония, вышитые кошельки разных цветов, полотенца для вытирания пота. На нижней полочке они увидели несколько связок медных монет и, лишь открыв самый нижний выдвижной ящичек, обнаружили несколько слитков серебра и небольшой безмен.

Шэ-юэ взяла наугад один из слитков, взвесила его на безмене и спросила Бао-юя:

– Посмотрите, это деление на один лян?

– Ты ради смеха спрашиваешь? – смутился Бао-юй. – Неужели ты только что родилась и не знаешь?

Шэ-юэ захихикала в ответ и хотела пойти спросить у других служанок, но Бао-юй удержал ее.

– Выбери слиток побольше и отдай, – сказал он. – К чему считать? Мы не торговцы!

Шэ-юэ выбрала слиток побольше и взвесила его на руке.

– Мне кажется, – заметила она, – что этот слиток весит точно один лян, а если и больше, то ничего. Лучше дать лишнее, только бы тот лекарь над нами не смеялся. Ведь если недодать, ему и в голову не придет, что мы не умеем обращаться с безменом, он скажет, что просто мы чересчур жадны.

– Этот слиток мне кажется половиной пятилянового! – вмешалась в разговор стоявшая в дверях женщина-служанка. – Во всяком случае, в нем не меньше двух лян. Его следовало бы убавить почти наполовину, но только жаль, что нет щипцов! Лучше уж, барышня, – обратилась она к Шэ-юэ, – уберите этот слиток и выберите поменьше!

Однако Шэ-юэ уже заперла шкафчик и, подавая ей серебро, с улыбкой произнесла:

– Да что там искать? Сколько есть, столько и отнеси!

– И вели Бэй-мину пригласить другого врача! – добавил Бао-юй.

Женщина взяла серебро и вышла.

Прошло еще немного времени, и явился доктор Ван, которого пригласил Бэй-мин. Осмотрев больную, он назвал ее болезнь, но совершенно не так, как предыдущий врач, и в его рецепте не значились дикая говения и стенник, зато появились белая гортензия, зоря и другие лекарственные травы, да и количество их значительно уменьшилось.

– Вот самое подходящее лекарство для девушки! – воскликнул обрадованный Бао-юй. – Правда, прежнее лекарство тоже жаропонижающее, но нельзя же пить его в таких дозах! Я прекрасно помню, как в прошлом году, когда я простудился, доктор Ван сказал мне, что нельзя принимать дикую говению, стенник и другие сильно действующие лекарства. Ведь мы с вами напоминаем молодую бегонию, которую осенью подарил мне Цзя Юнь! И если для меня вредны такие лекарства, то разве их выдержит организм девушки? Даже самые здоровые девушки похожи на тополь, растущий на могилах, – с виду он кажется могучим и пышным, а внутри пуст!..

– Неужели на могилах нет сосен и кипарисов? – перебила его Шэ-юэ. – На мой взгляд, тополь – самое отвратительное дерево! Высокое, а кроме листьев, ничего нет, да и те шумят, как только подует ветер! Если вы сравниваете нас с тополем – значит у вас нет вкуса!

– Сосны и кипарисы я не посмел приводить в сравнение! – улыбнулся Бао-юй. – Даже Кун-цзы говорил: «Сосны и кипарисы теряют иглы только после наступления сильных морозов». Из этого видно, что сосны и кипарисы слишком благородны для того, чтобы упоминать их по всякому поводу!..

Пока они разговаривали, старая женщина-служанка принесла лекарство. Бао-юй приказал налить его в серебряную чашку и подогреть на жаровне.

– Лучше это сделать на кухне, – встревоженно сказала Цин-вэнь. – Нехорошо, если здесь все пропахнет лекарством.

– А мне запах лекарства кажется лучше запаха любых цветов! – воскликнул Бао-юй. – Ведь бессмертные и небожители только тем и занимаются, что собирают целебные травы и варят из них лекарства! Да и прославленные люди, отшельники, живущие в горах, и ученые посвящали почти все свое время собиранию целебных трав и изготовлению лекарств! Моя комната наполнена всевозможными ароматами, не хватает только запаха лекарства! Настаивайте его здесь, чтобы была полная гармония ароматов!

Пока настаивали лекарство, Бао-юй приказал старой мамке собрать кое-какие вещи, отнести их Си-жэнь и попросить ее не расстраиваться.

Уладив все дела, Бао-юй отправился к матушке Цзя и к госпоже Ван поесть и вместе с тем справиться и об их здоровье.

Когда пришел Бао-юй, Фын-цзе держала совет с матушкой Цзя и госпожой Ван.

– Дни стоят холодные, темнеет рано, – говорила она, – и мне кажется, лучше всего было бы приказать Ли Вань и барышням кушать в саду, а не приходить сюда. А как только потеплеет, можно опять устроить все как было.

– Это хороший совет, – похвалила ее госпожа Ван. – Во время ветра и снега так было бы удобнее! Да и после обеда по морозу ходить вредно! А носить по морозу кушанья издалека, закрывать их, чтобы они не остыли, – очень неудобно! Пусть в большом пятикомнатном доме, что находится у внутренних ворот сада, устроят кухню и готовят специально для барышень. Отпускать овощи можно прямо туда, оплачивая их за счет средств главного управляющего. Дичь и различные деликатесы тоже можно для них выделить…

– И я так думала! – обрадовалась матушка Цзя. – Но опасалась, что будет много хлопот, если устраивать новую кухню.

– Хлопот здесь немного! – успокоила ее Фын-цзе. – Ведь расходы все равно одинаковы: здесь прибавили, там убавили. Даже если и прибавится немного хлопот, ничего страшного нет – главное, чтобы барышни не простыли. Особенно опасна холодная погода для сестрицы Линь Дай-юй, да и Бао-юй не терпит холода. У других девушек здоровье тоже слабое.

Кто хочет узнать, что ответила ей матушка Цзя, пусть прочтет следующую главу.

Глава пятьдесят вторая, повествующая о том, как ловкая Пин-эр скрыла историю пропажи браслета «ус краба» и как мужественная Цин-вэнь во время болезни заштопала плащ из павлиньего пуха

Между тем матушка Цзя сказала:

– Именно об этом я хотела поговорить. Но только прежде я видела, что у тебя и без того много хлопот, поэтому не решилась еще больше загружать тебя. Разумеется, я знала, что, если даже тебе будет невмоготу, все равно ты не осмелишься высказывать недовольство, что, мол, я люблю своих внуков и внучек и нисколько не сочувствую тебе. Но раз уж ты сама заговорила об этом, тем лучше!

Тетушка Сюэ и госпожа Ли давно уже находились здесь, а госпожа Син и госпожа Ю незадолго перед этим пришли справиться о здоровье матушки Цзя. И вот, воспользовавшись тем, что все в сборе, она обратилась к госпоже Ван:

– Сейчас я хочу высказать то, о чем раньше никогда не говорила, прежде всего из опасения перехвалить Фын-цзе, и, кроме того, потому, что мне всегда казалось, что вы со мной не согласитесь. И вот сейчас все мы собрались здесь. Каждая из нас – невестка, золовка или свекровь, но признайтесь откровенно, был ли кто-нибудь из вас так распорядителен, как Фын-цзе?

– Да, такие женщины встречаются редко! – улыбаясь, одновременно воскликнули тетушка Сюэ, тетушка Ли и госпожа Ю. – Некоторые лишь внешне стараются придерживаться правил приличия, а вот Фын-цзе на самом деле заботится о своих младших родственниках, да и вам она всегда от всего сердца оказывает знаки уважения.

– За это я ее и люблю, – проговорила матушка Цзя и тяжело вздохнула. – Но в то же время я боюсь, что она чересчур умна, а это тоже к добру не приведет.

– Вы ошибаетесь, бабушка! – воскликнула Фын-цзе, перебивая ее. – Обычно говорят, что слишком умные и проницательные люди не живут долго. Все считают это истиной и верят ей. Но вам, бабушка, в это верить не следует! Ведь вы сами умом и проницательностью в десять раз превосходите меня! Вот и ответьте, как же вам удалось дожить до таких лет? Если принять ваши похвалы за истину, то мне по крайней мере суждено прожить вдвое больше вашего! Значит, я проживу еще тысячу лет и умру только после того, как умрете вы!

Матушка Цзя засмеялась.

– Какой же интерес будет жить двум таким старым красоткам, как мы с тобой, если все поумирают? – спросила она.

Ее замечание вызвало дружный смех всех присутствующих.

Бао-юй, который в это время всецело был занят мыслями о Цин-вэнь, воспользовался первым предлогом, чтобы вернуться в сад. Когда он вошел в комнату, в нос ему ударил запах лекарств. В доме не было ни души, кроме Цин-вэнь, которая лежала на кане с покрасневшим от жара лицом. Бао-юй приблизился к ней и осторожно прикоснулся ладонью к ее лбу. Так как он вошел с холода, ему показалось, что он обжегся. Он отошел к жаровне, погрел над ней руки, а затем подсунул их под одеяло и ощупал тело Цин-вэнь – оно тоже пылало, словно в огне.

– Другие служанки ушли! – воскликнул взволнованный Бао юй. – Но неужели Шэ-юэ и Цю-вэнь настолько безжалостны, что смогли тебя покинуть?

– Я прогнала Цю-вэнь поесть, – ответила Цин-вэнь, – а что касается Шэ-юэ, то она о чем-то шушукается с Пин-эр. Они только что вышли. Наверное, говорят о том, что я никак не могу поправиться.

– Пин-эр не такая, – возразил Бао-юй. – Да она и не знала, что ты больна. Просто она пришла навестить Шэ-юэ и неожиданно увидела, что ты лежишь, поэтому она и сказала, будто пришла навестить тебя. Умные люди всегда прибегают к невольной лжи, оказываясь в подобном положении. А выходишь ты из дому или нет, к ней не имеет отношения. Вы давно с ней дружите, и я уверен, что она не захочет портить отношения с тобой ради того, что ее вовсе не касается.

– Вы, конечно, правы, – согласилась Цин-вэнь. – Но почему у меня вдруг появилось такое чувство, будто она меня обманывает?

– Подожди немного, – остановил ее Бао-юй, – я пойду к окну и потихоньку послушаю, о чем они говорят, а потом расскажу тебе.

С этими словами он проскользнул в дверь, ведущую во двор, неслышно подошел к окну и стал подслушивать.

– Как ты его нашла? – донесся до него тихий голос Шэ-юэ.

– В тот день, когда он пропал, вторая госпожа Фын-цзе не разрешила мне поднимать шум, – ответила Пин-эр. – Выйдя из сада, она велела передать всем служанкам, чтобы они потихоньку узнавали о пропаже. Мы все подозревали, что его взяла служанка барышни Син Сю-янь, поскольку она бедна и никогда таких дорогих вещей не видала – может быть, она заметила, как я обронила его, и подняла. Это было бы понятно. Однако мы поразились, когда узнали, что его взяла одна из ваших служанок! Нашла его няня Сун и принесла к нам…

Только теперь Бао-юй понял, что речь шла о браслете, который недавно пропал у Пин-эр.

– И вот няня Сун принесла его нам и сказала, что браслет украла Чжуй-эр, а она обнаружила, отняла у нее и пришла доложить второй госпоже Фын-цзе. Я взяла у старухи браслет и стала думать, что же мне дальше делать. Бао-юй в это время развлекался с вами и ничего не подозревал, да и мне не хотелось ему говорить. Ведь когда Лян-эр украла яшму, все как будто прошло тихо, но целых два года люди за глаза злорадствовали, что у нас произошло воровство. А сейчас снова появилась воровка, украла золото, да не в доме, а у соседей! Поэтому я убедительно просила няню Сун ничего не говорить Бао-юю и вообще не упоминать никому об этом случае, а то подобные разговоры его только позорят. Да и старая госпожа, если б узнала об этом, тоже рассердилась бы. Кроме того, попала бы в некрасивое положение и Си-жэнь с остальными служанками. Поэтому, получив свой браслет, я доложила второй госпоже Фын-цзе: «Я только что ходила к Ли Вань. И представляете себе, браслет нашелся! Оказывается, я его тогда обронила, снег был глубокий, и отыскать браслет было невозможно. Сейчас снег стаял, браслет засверкал на солнце, я заметила его и подняла». Вторая госпожа Фын-цзе поверила этому. Вот я и пришла предупредить, чтобы здесь остерегались воровки и не посылали Чжуй-эр ни с какими поручениями! Как только вернется Си-жэнь, посоветуйтесь с ней и подумайте, как удалить эту воровку, пока не поздно!

– Эта тварь немало в жизни видела! – воскликнула возмущенная Шэ-юэ. – И как она только польстилась на браслет?

– Ну сколько может стоить сам браслет? – продолжала между тем Пин-эр. – Все дело в том, что он принадлежит второй госпоже Фын-цзе, а она называет его браслетом «ус краба» и говорит, что в нем очень дорогая жемчужина. Но я решила сказать тебе об этом так, чтобы никто не слышал, потому что я боюсь Цин-вэнь. Ведь она вспыхивает, как порох, и если услышит об этом, подымет скандал. Вот почему я и хотела предупредить только тебя. Будь осторожнее!

С этими словами Пин-эр попрощалась и ушла.

Бао-юй обрадовался, рассердился, потом вздохнул. Обрадовался он потому, что Пин-эр ему сочувствует; рассердило его то, что Чжуй-эр оказалась воровкой, а вздохнул он при мысли, что Чжуй-эр, такая умная девочка, могла совершить подобную подлость.

Вернувшись в комнату, Бао-юй подробно передал Цин-вэнь содержание только что слышанного разговора и добавил:

– Судя по разговору, Пин-эр считает тебя самолюбивой; поскольку ты больна, она не хотела говорить тебе об этом, так как боялась, что, если ты узнаешь, твое состояние ухудшится. Поэтому она хочет рассказать тебе обо всем, когда ты поправишься.

Однако Цин-вэнь, выслушав рассказ Бао-юя, вытаращила глаза, грозно нахмурила брови и стала звать Чжуй-эр. Встревоженный Бао-юй уговаривал ее:

– Если ты будешь так кричать и шуметь, то только разгласишь все дело и тем самым покажешь, что не ценишь доброго отношения к себе и ко мне со стороны Пин-эр. Напротив, надо выразить признательность по отношению к ней, а что касается воровки, то мы потом ее выгоним.

– Пожалуй, вы правы, но как мне сдержать свой гнев? – не унималась Цин-вэнь.

– Какой тут может быть гнев? – возразил Бао-юй. – Лучше лечись, и делу конец!

Цин-вэнь приняла лекарство, вечером приняла еще раз, и хотя ночью пропотела, никакого улучшения не замечалось – у нее по-прежнему был жар, болела голова, нос еще больше заложило, в ушах звенело.

На следующий день снова пришел доктор Ван и прописал другое лекарство, после которого жар спал, но головные боли не прекращались. Тогда Бао-юй приказал Шэ-юэ дать больной понюхать табаку, надеясь, что если она прочихается, ей станет легче.

Шэ-юэ принесла плоскую стеклянную коробочку, украшенную двумя золотыми звездочками, и отдала ее Бао-юю. Бао-юй открыл ее и вытащил заморскую эмалированную табакерку в форме обнаженной девушки с рыжими волосами и двумя крылышками за спиной. Табакерка была наполнена дорогим нюхательным табаком. Однако Цин-вэнь не интересовал табак, она лишь с любопытством рассматривала фигурку девушки.

– Нюхай, а то выдохнется, – заторопил ее Бао-юй.

Цин-вэнь набрала щепотку табаку и сунула в нос, затем еще и еще. Вдруг в носу у нее защекотало, ей показалось, будто ее укололи в макушку, и она несколько раз так сильно чихнула, что из носа у нее потекло, а из глаз полились слезы.

– Ого, какой острый! – сказала она, отдавая табакерку. – Скорее дайте бумаги!

Девочка-служанка торопливо подала ей пачку тонкой бумаги, и Цин-вэнь, взяв несколько листков, хорошенько высморкалась.

– Ну как? – осведомился Бао-юй.

– Кажется, легче, – ответила Цин-вэнь. – Только по-прежнему в висках болит.

– Я же всегда говорил, что для лечения надо пользоваться заморскими лекарствами! – воскликнул Бао-юй и, обращаясь к Шэ-юэ, приказал: – Сходи ко второй госпоже Фын-цзе. Я как-то видел у нее заморский пластырь, который прикладывается к вискам во время головной боли. Называется он как-то вроде «ифуна»; пусть она даст мне его немного.

Шэ-юэ ушла и через некоторое время вернулась, неся в руке полпластыря. Затем она нашла лоскут красного шелка, вырезала из него два кружочка величиной с ноготь, кончиком шпильки захватила подогретого предварительно пластыря и намазала им кружочки. Цин-вэнь попросила зеркало и сама наклеила их на виски.

– С тех пор как ты заболела, ты лежишь лохматая, как злой дух, а сейчас, когда наклеила эти кружочки, приобрела какой-то шаловливый вид, – засмеялась Шэ-юэ. – Вторая госпожа Фын-цзе часто наклеивает себе этот пластырь, но у нее не так заметно.

И затем, обращаясь к Бао-юю, она продолжала:

– Вторая госпожа велела передать вам, что завтра день рождения вашего дяди и матушка приказывает вам поехать к нему. Что вы завтра наденете? Надо с вечера все приготовить, чтобы утром не пришлось суетиться.

– Мне все равно, что попадется под руку, то и надену, – ответил Бао-юй. – Целый год только и празднуем дни рождения, и все никак не перепразднуем!

Он встал и вышел из дома, намереваясь отправиться к Си-чунь посмотреть, как у нее идут дела с картиной. Но, добравшись до ее дома, он заметил выходившую из ворот девочку-служанку Бао-цинь по имени Сяо-ло.

– Ты куда? – догоняя ее, окликнул Бао-юй.

– Наши две барышни сейчас у барышни Линь Дай-юй, я туда и направляюсь, – ответила Сяо-ло.

Бао-юй изменил свое намерение и вместе с Сяо-ло отправился в «павильон реки Сяосян». Придя туда, он увидел не только Бао-чай со своей младшей сестрой, но и Син Сю-янь. Девушки сидели вокруг жаровни и болтали. Цзы-цзюань, примостившись на кане возле окна, занималась вышиванием.

– Еще один! – со смехом вскричали девушки, заметив Бао-юя. – К нам не подходи, для тебя все равно нет места!

– Точь-в-точь картина «Красавицы в зимних женских покоях»! – улыбаясь, воскликнул Бао-юй. – Как жаль, что я пришел слишком поздно! Ладно, к вам не подойду, мне и на стуле будет неплохо. Во всяком случае, в этой комнате теплее, чем в любой другой.

С этими словами он опустился на покрытый чехлом из беличьего меха стул, на котором имела обыкновение сидеть Дай-юй. Окинув взором комнату, Бао-юй увидел на столе большое яшмовое блюдо, на котором стоял горшок с распустившимися нарциссами.

– Какие замечательные цветы! – воскликнул восхищенный Бао-юй. – Чем теплее в комнатах, тем сильнее благоухают эти цветы! Но почему я не видел их вчера?

– Это подарила жена главного управляющего Лай Да барышне Сюэ Бао-цинь, – сказала Дай-юй. – Вернее, она подарила ей два горшка нарциссов и два горшка чашкоцветников. Барышня Бао-цинь дала мне один нарцисс, а один чашкоцветник отослала Сян-юнь. Правда, мне сначала не хотелось принимать такой подарок, но все же я его приняла из опасения, как бы она не обиделась. Если хочешь, я отдам его тебе.

– У меня в комнате стоят две вазы с цветами, но разве их можно сравнить с этими, – сказал в ответ Бао-юй. – Я был бы рад такому подарку, но мне кажется, нехорошо отдавать другому то, что подарили тебе!

– Я весь день не отхожу от огня, мне все время приходится подогревать лекарства, у меня даже одежда пропиталась запахом лекарств! Где уж наслаждаться ароматом этого цветка! Да и от запаха лекарств может пропасть запах самого цветка. Лучше уж забери его к себе, – настаивала Дай-юй, – по крайней мере я буду уверена, что никакие другие запахи не испортят его аромата.

– А ведь у меня в комнатах тоже есть больная, которой приходится все время подогревать лекарства, – улыбнулся Бао-юй. – Неужели ты об этом не знаешь?

– Странно ты рассуждаешь, – заметила Дай-юй. – Я предложила тебе от чистого сердца, откуда мне знать, что у тебя там творится? Ты же мне не сообщил, а сейчас удивляешься, что я не знаю.

– Давайте лучше завтра соберем наше поэтическое общество, – предложил Бао-юй. – Тема для стихов у меня уже есть – будем воспевать нарцисс и чашкоцветник.

– Ладно! – перебила его Дай-юй. – Не говорил бы о стихах! Неужели тебе не совестно, что ты пишешь стихи хуже всех и тебя за это штрафуют? – Она показала пальцем на свою щеку.

– И зачем ты надо мной смеешься? – укоризненно покачал головой Бао-юй. – Мне и так стыдно, а ты еще показываешь на щеку!

– Я тоже могу предложить для следующего собрания «Бегонии» четыре темы, – вмешалась в разговор Бао-чай. – Пусть каждый напишет по четыре уставных стихотворения и по четыре станса. Первая тема: «Воспеваю вселенную». Стихотворение должно быть пятисловным, и в нем нужно употребить все слова, рифмующиеся со словом «прежний»…

– Это значит, что моя сестра хочет созвать общество не ради того, чтобы развлечься, а чтобы доставить затруднение, – заметила Бао-цинь. – Конечно, задание, которое она предлагает, выполнимо, но для этого стихотворение пришлось бы загромоздить выражениями из «Книги перемен». А что в этом интересного? Я помню, когда мне было восемь лет, мы с отцом ездили на побережье западного моря покупать заморские товары. Неожиданно мы там повстречали девушку из страны Чжэньчжэнь. Ей было всего пятнадцать лет, но это была настоящая красавица, каких обычно рисуют на заморских картинах. Ее рыжие волосы были заплетены в косы и украшены агатами, кораллами, «кошачьим глазом» и изумрудами, а одета она была в золотую кольчугу и куртку из заморской парчи, а на поясе у нее висел короткий меч, тоже украшенный золотом и драгоценными каменьями. Да что там говорить! И на картинах таких красавиц редко увидишь! Та девушка изучила нашу поэзию, свободно рассуждала о «Пятикнижии», умела сочинять уставные стихи и стансы. Мой отец попросил ее написать ему на память хоть одно стихотворение, которое она сочинила.

Все с изумлением слушали рассказ Бао-цинь.

– Дорогая сестрица, не можешь ли ты показать нам это стихотворение? – спросил Бао-юй.

– Как же я могу его показать, если оно хранится у меня в Нанкине! – возразила Бао-цинь.

– Жаль, что мне самому не довелось повидать мир! – воскликнул Бао-юй.

– Не обманывай нас! – проговорила Дай-юй, толкнув Бао-цинь в бок. – Я ведь видела, что ты привезла с собой все свои вещи, и это стихотворение тоже где-нибудь среди них. А еще говоришь, что не привезла! Может быть, они поверили тебе, но я никогда не поверю!

Бао-цинь покраснела от смущения, но ничего не ответила.

– Ах эта Чернобровая! И всегда ты так говоришь! – воскликнула Бао-чай. – Слишком уж ты умна!

– Если она привезла стихотворение, почему не дает нам почитать? – заметила Дай-юй.

– Да разве она сейчас найдет его? – возразила Бао-чай. – Ведь после приезда она еще не успела разобрать вещи – все корзины, сундуки, коробки свалены в кучу! Когда разберут все, тогда мы найдем и дадим вам почитать. – И, обращаясь затем к Бао-цинь, она добавила: – Может быть, ты запомнила это стихотворение наизусть? Тогда прочти его нам!

– Одно пятисловное уставное стихотворение, сочиненное той девушкой, я запомнила. Только учтите, что она чужестранка и написать стихотворение ей стоило больших трудов.

– Погоди, не читай, – остановила сестру Бао-чай. – Надо, чтобы и Сян-юнь послушала.

Подозвав Сяо-ло, Бао-чай сказала ей:

– Пойди к нам и сообщи барышне Сян-юнь, что из чужих краев приехала красавица, сочинившая прекрасные стихи. Скажи, что мы ждем нашу «помешавшуюся на поэзии барышню» и просим ее привести с собой «поэтическую дурочку».

Сяо-ло, смеясь, ушла, а через некоторое время за дверьми послышался голос Сян-юнь:

– Что у вас там за красавица приехала?

С этими словами она появилась на пороге, а следом за нею Сян-лин.

– Еще не успела войти, а голос уже слышен! – засмеялись все в комнате.

Бао-цинь пригласила Сян-юнь сесть, а затем ей передали содержание только что происшедшего разговора.

– Что ж, читай скорее, – сказала ей Сян-юнь.

Бао-цинь не заставила себя упрашивать и прочла:

Вчерашнею ночью

сны красного терема снились;

Сегодня стемнело —

я край воспеваю речной.

Над островом тучи

собрались с великого моря;

Туман под горою

смыкается с чащей лесной.

Один только месяц

во все времена неизменен;

Но разные чувства

владеют людскою душой.

И если в Ханьнани

весенние дни расцветают,

Неужто спокойным

останется сердце весной?!

– Замечательно! – воскликнули все, выслушав Бао-цинь. – Ведь она иностранка, а стихи пишет лучше нас!

В это время появилась Шэ-юэ, которая сообщила:

– Матушка второго господина Бао-юя прислала служанку передать, чтобы второй господин сказал дяде, что его мать чувствует себя плохо и поэтому не может прийти.

– Хорошо, – поспешно вставая, ответил Бао-юй; а затем осведомился у Бао-чай и Бао-цинь: – Вы тоже будете у дяди?

– Нет, – ответила Бао-чай. – Но вчера мы уже отослали подарки.

Поболтав еще немного, все разошлись. При выходе Бао-юй пропустил вперед сестер, а сам направился следом за ними. Дай-юй окликнула его:

– Ты не знаешь, когда вернется Си-жэнь?

– Наверное, после похорон, – ответил Бао-юй.

Дай-юй хотела еще что-то спросить, но передумала и только промолвила:

– Ладно, иди…

Бао-юй тоже чувствовал, что ему нужно многое сказать Дай-юй, но только не знал, с чего начать, поэтому лишь произнес:

– Я приду к тебе завтра!

Он опустил голову и молча сбежал с крыльца. Но потом снова обернулся к Дай-юй:

– Сейчас ночи стали длиннее, а ты сильно кашляешь. Сколько раз просыпаешься?

– Вчера ночью мне было немного легче, я кашляла всего два раза, – ответила Дай-юй. – Но спала я только четвертую стражу, больше уснуть не могла.

– У меня к тебе есть очень важное дело, – приблизившись к Дай-юй, тихим голосом осторожно произнес Бао-юй. – Я только что подумал о ласточкиных гнездах, которые тебе присылала сестра Бао-чай…

Но больше он ничего не успел сказать, ибо появилась наложница Чжао, которая пришла навестить Дай-юй.

– Барышня, – спросила она, – как вы себя чувствуете?

Дай-юй поняла, что наложница была у Тань-чунь, а к ней зашла лишь по пути. Предложив наложнице сесть, Дай-юй сказала:

– Премного благодарна вам за внимание! Ведь сегодня так холодно, а вы не сочли за труд прийти навестить меня!

Затем она приказала налить Чжао чаю и бросила выразительный взгляд на Бао-юя. Тот понял, что означает ее взгляд, и незаметно выскользнул за дверь.

Между тем наступило время ужина. Бао-юй навестил госпожу Ван, и та наказала ему на следующее утро как можно раньше съездить к дяде. Возвратившись вечером домой, Бао-юй посмотрел, как Цин-вэнь приняла лекарство, а затем, приказав ей не выходить из теплой комнаты, велел принести туда жаровню и распорядился, чтобы Шэ-юэ спала нынешней ночью там. О том, как прошла ночь, мы рассказывать не будем.

На следующее утро, еще перед рассветом, Цин-вэнь разбудила Шэ-юэ.

– Проснись! – кричала она. – Неужели ты еще не выспалась? Пойди прикажи девочкам вскипятить для господина чай, а я разбужу его.

– Сначала нужно разбудить Бао-юя и помочь ему одеться, а вынести жаровню и позвать девчонок не будет поздно и после. Сколько раз старые няньки твердили, чтобы Бао-юй не заходил в твою комнату и не заразился от тебя! Ведь если они увидят, что мы опять вместе с ним, скандала не миновать!..

– Вот и я так говорю! – поддержала ее Цин-вэнь.

Едва они позвали Бао-юя, тот сразу же проснулся и оделся. Шэ-юэ велела девочке-служанке прибрать в комнате и только после этого позвала Цю-вэнь прислуживать ему.

Когда Бао-юй окончил умываться и причесываться, Шэ-юэ сказала ему:

– День сегодня пасмурный, того и гляди пойдет снег. Вам следовало бы одеться потеплее.

Бао-юй не стал перечить ей и переоделся. Девочка-служанка подала ему чашку отвара из цзяньаньского лотоса с жужубом, и Бао-юй выпил два глотка. Затем Шэ-юэ поднесла ему блюдечко имбиря, Бао-юй немного поел и, отдав распоряжения насчет Цин-вэнь, отправился к матушке Цзя.

Матушка Цзя еще спала, но ее разбудили, и она приказала немедленно впустить внука. Войдя в комнату матушки Цзя, Бао-юй заметил Бао-цинь, которая спала, повернувшись лицом к стене.

Матушка Цзя осмотрела Бао-юя и, заметив, что он одет лишь в короткую коричневую куртку с узкими рукавами, покрытую золотыми вышивками и атласной бахромой, спросила:

– Снег идет?

– Погода пасмурная, но снега пока нет, – ответил Бао-юй.

Матушка Цзя повернулась к Юань-ян и приказала:

– Принеси плащ из павлиньего пуха, о котором я тебе говорила вчера, и дай ему!

– Слушаюсь, – ответила Юань-ян, выходя из комнаты, и вскоре появилась снова с плащом в руках.

Бао-юй внимательно осмотрел одеяние. Оно все блестело золотом и переливало лазурью, как радуга, и совершенно не походило на тот плащ, который был у Бао-цинь.

– Это кафтан, – объяснила Бао-юю матушка Цзя, – и выткан он в России из павлиньего пуха. Плащ из утиных перьев я недавно отдала твоей сестрице Бао-цинь, а этот дарю тебе.

Бао-юй с благодарностью поклонился матушке Цзя и надел плащ.

– А теперь пойди покажись матери, – сказала ему матушка Цзя.

Бао-юй снова поклонился и направился к выходу, но тут заметил Юань-ян, которая стояла перед ним и протирала глаза.

С того дня как Юань-ян дала клятву не выходить замуж, она совершенно не разговаривала с Бао-юем, из-за этого он чувствовал себя неловко. И вот сейчас, когда Бао-юй заметил, что Юань-ян хочет от него скрыться, он попросил:

– Дорогая сестра, погляди – идет мне этот плащ?

Юань-ян только рукой махнула и удалилась в комнату матушки Цзя. Бао-юю ничего не оставалось, как отправиться к матери. После того как госпожа Ван осмотрела его новое одеяние, он возвратился к матушке Цзя и сообщил:

– Мама видела мой новый плащ и сказала, что я не заслуживаю такой одежды. Она наказывала мне носить плащ аккуратно и не портить.

– Да, портить не нужно, – подтвердила матушка Цзя. – У меня больше такого нет, и даже при желании его сшить невозможно.

Матушка Цзя немного подумала, затем добавила:

– Смотри, не пей много вина! И возвращайся поскорее!

– Непременно! – ответил Бао-юй и направился к выходу, сопровождаемый мамками. Возле дверей зала он увидел Ли Гуя, а рядом с ним – Ван Жуна, Чжан Жо-цзиня, Чжао И-хуа, Цянь Шэна и Чжоу Жуя, которых сопровождали Бэй-мин, Бань-цяо, Сао-хун и Чу-яо. Слуги уже давно ожидали его, в руках у них были узлы с матрацами для сидения и подушки. Слуга держал под уздцы коня.

Одна из мамок что-то наставительно сказала слугам, те поддакнули ей и помогли Бао-юю сесть в седло.

Ли Гуй и Ван Жун взяли коня за поводья, а Цянь Шэн и Чжоу Жуй двинулись вперед; Чжан Жо-цзинь и Чжао И-хуа следовали по сторонам.

– Брат Чжоу Жуй и брат Цянь Шэн, – попросил Бао-юй, сидя в седле, – поедем через боковые ворота, не то возле кабинета отца мне придется сойти с коня.

– Но ведь вашего отца нет дома, – возразил Чжоу Жуй, – кабинет все время на замке, и вовсе незачем спешиваться.

– Хотя кабинет и закрыт, все равно надо спешиться, – проговорил Бао-юй.

– Вы совершенно правы, господин, – согласились с ним Цянь Шэн и Ли Гуй. – Если вы поленитесь и не сойдете с коня, а это заметят господин Лай Да или второй господин Линь Чжи-сяо, они будут укорять вас в непочтении к отцу. Но при этом все провинности падут на нас – они скажут, что мы не учим вас правилам приличия.

Затем Чжоу Жуй и Цянь Шэн повели Бао-юя к боковым воротам. В это время к ним подошел Лай Да. Бао-юй придержал коня и хотел соскочить на землю, но Лай Да быстро подбежал к нему и удержал за ногу. Бао-юй привстал на стременах и, улыбаясь, произнес несколько вежливых, ничего не значащих фраз.

Неожиданно появился мальчик-слуга, сопровождаемый двадцатью – тридцатью людьми с метлами и корзинами в руках. Увидев Бао-юя, они все почтительно вытянулись и остановились возле стены, и только мальчик-слуга, старший над ними, несколько раз поклонился Бао-юю и справился о его здоровье. Бао-юй не знал имени этого мальчика, он улыбнулся ему в ответ и, приветливо кивнув, поехал дальше. Лишь после этого мальчик сделал знак следовавшим за ним людям, и они продолжали путь.

За боковыми воротами Бао-юя поджидали Ли Гуй и шесть мальчиков-слуг, а также несколько конюхов, державших под уздцы с десяток коней. Как только Бао-юй миновал ворота, слуги тоже вскочили в седла и последовали за ним. Впереди, открывая шествие, ехал Ли Гуй. Но это не столь важно.

Вернемся снова к Цин-вэнь. Она много раз принимала лекарство, но болезнь не проходила, и от злости она бранила врачей.

– Только и делают, что выманивают деньги! А прописать хорошее лекарство не могут!

– Как ты вспыльчива и несдержанна! – пыталась успокоить ее Шэ-юэ. – Вспомни пословицу: «Болезнь налетает, как горный обвал, а уходит медленно, как бесконечная тонкая нить». Только эликсир бессмертия, имевшийся у Лао-цзы, мог бы быстро помочь. Потерпи несколько дней, полечись, и я уверена, что ты поправишься. А сердиться и раздражаться – только самой себе вред наносить.

Однако Цин-вэнь не могла успокоиться и, чтобы отвести душу, обрушилась на девочек-служанок:

– Куда они все запропастились? Стоило мне заболеть, как они обнаглели. Вот поправлюсь – шкуру со всех спущу!

Услышав ее брань, в комнату вбежала перепуганная девочка-служанка по имени Дин-эр.

– Что прикажете, барышня? – торопливо спросила она.

– Неужели все передохли и осталась только ты? – напустилась на нее Цин-вэнь. Но в этот момент в комнату неторопливыми шагами вошла Чжуй-эр.

– Вы только поглядите на эту паршивку! – снова вспыхнула Цин-вэнь. – Никогда не явится сразу, ждет особого приглашения! Зато когда раздают деньги или фрукты, она тут как тут! Ну-ка, подойди поближе! Или я тигр, съем тебя?

Чжуй-эр нерешительно приблизилась. Невзирая на холод, Цин-вэнь сбросила с себя одеяло, схватила Чжуй-эр за руку и подхватив лежавшую возле подушки тонкую ухочистку, ткнула ею в руку девочки.

– Ну на что годны твои грабли! – закричала она. – Иголку держать не умеешь, нитку – тоже, только и знаешь, что воровать съестное да обжираться! Такую тупицу, неряху и сплетницу, как ты, лучше всего вообще заколоть!

Чжуй-эр вскрикнула от боли, и Шэ-юэ поспешила оттащить ее в сторону. Затем она снова уложила Цин-вэнь и укоризненно произнесла:

– Ведь ты же только что пропотела! Неужели сама хочешь своей смерти? Разве ты не успеешь поколотить ее, когда поправишься? Зачем подымать скандал сейчас?

Однако Цин-вэнь не унималась. Она велела позвать мамку Сун и сказала ей:

– Второй господин Бао-юй велел передать вам, что Чжуй-эр очень ленива и, когда он посылает ее с поручениями, она всегда препирается и не двигается с места, и даже если Си-жэнь что-нибудь ей приказывает, она тайком ругается. Надо выгнать ее сегодня же, а завтра второй господин Бао-юй доложит об этом своей матушке.

Мамка Сун при первых же словах Цин-вэнь догадалась, что дело с браслетом раскрылось, и поэтому сказала:

– Это, конечно, так, но давайте лучше подождем возвращения барышни Хуа Си-жэнь, расскажем ей обо всем, а потом можно будет девочку выгнать.

– Второй господин Бао-юй строго-настрого приказал мне сделать это сейчас же! – закричала Цин-вэнь. – Какие могут быть «барышни Хуа» или «барышни Цао»?[162] Мы знаем что делаем. Так что слушай, что тебе говорят: сейчас же позови кого-нибудь из ее родных, и пусть они заберут ее отсюда!

– Не волнуйся! – поддержала ее Шэ-юэ. – Все равно Чжуй-эр выгонят. Но чем раньше ее уберут, тем чище будет здесь!

Мамке Сун ничего не оставалось, как передать матери Чжуй-эр, чтобы та пришла за дочерью.

Мать Чжуй-эр тотчас же явилась и с укором сказала Цин-вэнь:

– И зачем вы так поступаете, барышня? Если она нехороша, поучите ее, но не надо выгонять. Оставьте ее хотя бы из уважения к нам!

– Говорите с Бао-юем, меня это не касается, – оборвала ее Цин-вэнь.

– Разве у меня хватит смелости разговаривать с ним? – усмехнулась женщина. – Ведь он всегда делает так, как вы ему подскажете! Даже если он согласится оставить мою дочь, а вы станете возражать, все окажется бесполезным! Вот, к примеру, вы в разговоре со мной прямо назвали второго господина по имени! Вы можете так называть его, а если бы это сделала я, все сочли бы это за грубость!

При этих словах Цин-вэнь побагровела от ярости и закричала:

– Да, я назвала его по имени! Иди пожалуйся на меня старой госпоже, скажи, что я грубиянка и меня надо выгнать!..

– Тетушка, вы все же заберите свою дочку, – посоветовала Шэ-юэ, пытаясь утихомирить их. – Если вы что-нибудь хотите сказать, можно будет поговорить потом. Разве здесь подходящее место для споров? Неужели вы когда-нибудь видели, чтобы кто-либо спорил с нами? На это лишь иногда отваживаются жена господина Лай Да и жена господина Линь Чжи-сяо, да и то осторожно. Пусть она назвала второго господина по имени, но вы же знаете, что это нам приказала старая госпожа и мы его называем так с самого детства. Старая госпожа опасалась, что у ее внука будет тяжелая жизнь, поэтому она велела написать на бумажках его имя и расклеить эти бумажки повсюду, чтобы все его повторяли, надеясь, что после этого внука будет легче вырастить. Даже водоносы и золотари называют его по имени! А разве мы хуже их?! Вот вчера супруга господина Линь Чжи-сяо назвала Бао-юя господином – так старая госпожа сделала ей выговор!.. Это во-первых. И, кроме того, неужели мы, докладывая о Бао-юе его бабушке и матери, всякий раз называем его господином, а не по имени? Да мы ежедневно раз двести произносим «Бао-юй!» И вы еще, тетушка, вздумали нас запугивать! Как-нибудь приходите и послушайте, как называем мы его в присутствии бабушки и матушки, и вам все станет ясно. Вся беда в том, что вы находитесь далеко от старой госпожи и она не дает вам никаких серьезных поручений. Вы все время только дежурите у третьих ворот, и поэтому неудивительно, что не знаете правил, существующих у нас в доме! Да и вообще, в таком месте, как это, вам долго находиться не полагается! Если вы еще немного здесь задержитесь, нам не придется с вами разговаривать, придут люди и спросят с вас за нарушение порядка. Лучше забирайте скорее свою дочь, а потом можете поговорить с супругой господина Линь Чжи-сяо, пусть она попробует убедить второго господина Бао-юя взять Чжуй-эр обратно. Здесь у нас людей живет много, и если каждый будет бегать сюда, у нас не хватит времени даже спрашивать фамилии.

С этими словами она позвала девочку-служанку, велела ей принести мокрую тряпку и вытереть пол в том месте, где стояла мать Чжуй-эр. Мать Чжуй-эр ничего не могла ответить Шэ-юэ, а задерживаться здесь она больше не осмелилась, поэтому, сдержав свое возмущение, она ушла, уводя с собой дочь.

– Вот теперь и я поняла, что ты не знаешь правил приличия! – останавливая ее, сказала мамка Сун. – Твоя дочка служила в комнатах господина вместе с другими, и тебе должно быть известно, что перед уходом она должна поклониться своим бывшим товаркам! Подарков подносить не требуется, да им это и не в диковинку, но долг вежливости все же выполнить нужно! Как так: только тебе сказали уходить, и ты ушла?

Услышав это, Чжуй-эр вынуждена была вернуться. Она поклонилась Цин-вэнь и Шэ-юэ, а затем попрощалась с Цю-вэнь и остальными служанками. Но те даже не посмотрели в ее сторону. Мать Чжуй-эр видела все это, однако не смела возмущаться вслух и ушла, скрывая свое недовольство.

Что же касается Цин-вэнь, то после вспышки гнева она почувствовала себя еще хуже, металась в жару до самого вечера и успокоилась, лишь когда наступило время зажигать лампы. Но тут возвратился Бао-юй, который был чем-то расстроен и все время охал и вздыхал.

Шэ-юэ стала расспрашивать, что случилось.

– Сегодня утром бабушка с таким великодушием подарила мне плащ, а я по неосторожности прожег его сзади! – признался Бао-юй. – Хорошо еще, что темно и бабушка с матушкой не заметили!

Он снял плащ и отдал его Шэ-юэ. Та внимательно осмотрела его и обнаружила дырку, в которую свободно проходил палец.

– Это, наверно, от грелки для рук! – выразила предположение она. – Но ничего, отнесем плащ портному, и он заштопает.

С этими словами она завязала плащ в узел и велела одной из мамок отнести портному.

– Пусть сделает до утра, – наказывала она, – но смотри, чтобы старая госпожа и госпожа не узнали.

Женщина ушла, однако спустя долгое время она возвратилась с плащом и сказала:

– Я была у ткачей, у портных, у вышивальщиц и кружевниц, но никто из них не знает, что это за ткань, и поэтому не решается взять плащ в починку.

– Что же делать?! – встревожилась Шэ-юэ. – Придется завтра плащ не надевать.

– Скоро первый день Нового года, и бабушка с матушкой велели мне на праздник надеть этот плащ! – в отчаянии проговорил Бао-юй. – А я, как назло, не успел надеть – и уже прожег! Как тут не расстраиваться?

Цин-вэнь долго слушала, но в конце концов не вытерпела, повернулась в сторону Бао-юя и сказала:

– Дайте мне посмотреть! Если я ничего не смогу сделать, значит конец!

Бао-юй передал плащ Цин-вэнь. Она придвинула лампу, внимательно осмотрела прожженное место и проговорила:

– Это золотая нить из павлиньего пуха. Найдем точно такие же нити и заштопаем дыру так, что будет совершенно незаметно.

– Нитки из павлиньего пуха у нас есть, но кто, кроме тебя, может заштопать? – улыбнулась Шэ-юэ.

– Рассуждать тут не приходится, – ответила Цин-вэнь. – Придется мне собраться с силами!

– Что ты! – запротестовал Бао-юй. – Едва почувствовала облегчение и уже за дела?

– Нечего болтать зря, я знаю что делаю! – ответила Цин-вэнь.

Она села на постели, поправила волосы, накинула одежду, но тут же почувствовала, что голова у нее тяжелая, будто налитая свинцом, а тело легкое, как пушинка, и в глазах идут круги. Она насилу сдерживала себя, чтобы снова не лечь. Ей не хотелось ничего делать, но она боялась огорчить Бао-юя и поэтому, стиснув зубы, приказала Шэ-юэ помогать ей сучить нитки.

Взяв в руку одну нитку, Цин-вэнь сравнила ее с тканью и с улыбкой сказала:

– Подходит, но не совсем. Однако, если заштопать, будет почти незаметно.

– Вот и прекрасно! – обрадовался Бао-юй. – Разве сейчас найдешь где-нибудь русского портного?

Цин-вэнь отпорола у плаща подкладку, подставила бамбуковые пяльцы величиной с чайную чашку, растеребила края прожженной дыры, затем вдела в иглу нитку и, наметив основу, стала наносить на ней узор, такой же, как и на плаще. Цин-вэнь была так слаба, что, сделав пять-шесть стежков, ложилась передохнуть.

Все это время Бао-юй стоял рядом. Он то спрашивал Цин-вэнь, не желает ли она выпить кипяченой воды, не хочет ли отдохнуть, то заботливо укрывал ее беличьим плащом, то подбивал ей подушку.

– Лучше шли бы спать, – рассердилась Цин-вэнь. – Если вы сейчас не ляжете, а завтра от бессонной ночи у вас ввалятся глаза, каково будет нам?!

Заметив, что Цин-вэнь взволнована не на шутку, Бао-юй не стал возражать и улегся, хотя заснуть все равно не мог.

Вскоре часы пробили четыре раза. Цин-вэнь уже успела окончить работу и маленькой щеточкой осторожно подправляла торчавший на месте штопки пушок.

– Как замечательно ты заштопала! – воскликнула Шэ-юэ. – Если не присмотреться внимательно, совершенно незаметно!

Бао-юй тоже не вытерпел и потребовал плащ.

– Право, совсем как было! – восхищенно вскричал он.

Цин-вэнь, которой эта работа стоила неимоверных усилий, закашлялась, но потом сделала над собой усилие и сказала:

– Починить-то починила, но все же, мне кажется, плохо… Больше я не могу!..

В тот же момент она охнула и в изнеможении упала на подушку.

Но если вы хотите узнать о том, что произошло дальше, прочтите следующую главу!

Глава пятьдесят третья, в которой пойдет речь о том, как во дворце Нинго перед Новым годом совершили жертвоприношения предкам и как во дворце Жунго во время праздника фонарей был устроен пир на всю ночь

Между тем Бао-юй, заметив, что Цин-вэнь сильно утомилась, приказал девочкам-служанкам растирать ей спину.

Не прошло и времени, достаточного для того, чтобы пообедать, как уже рассвело. Раньше, чем выйти из дому, Бао-юй велел пригласить доктора. Доктор Ван явился очень быстро. Он пощупал пульс больной и сказал:

– Ведь вчера ей было лучше! Почему же сейчас состояние ухудшилось? Может быть, она поела больше, чем следует? Или слишком переволновалась? Однако, как бы там ни было, признаки простуды уменьшились, поэтому, после того как она пропотела, нужно хорошенько наблюдать за больной, а то дело может кончиться плохо.

С этими словами доктор Ван вышел. Вскоре принесли прописанный им рецепт. Посмотрев рецепт, Бао-юй убедился, что в нем уже нет снадобий против простуды, как в предыдущем, зато появились новые лекарственные растения – гриб фулин, ретания, зоря и другие снадобья, употребляемые для повышения деятельности всего организма.

Бао-юй приказал приготовить лекарство в соответствии с рецептом, но тут же вздохнул:

– Что же это такое? Если произойдет несчастье, виноват буду я!

– Дорогой мой господин! – отвечала ему Цин-вэнь, бессильно лежавшая на подушке. – Разве я чахоткой заболела?

Бао-юю ничего не оставалось, как уйти. Однако в полдень, сославшись на нездоровье, он снова вернулся к себе. Хотя Цин-вэнь была тяжело больна, к счастью, она всегда занималась физическим, а не умственным трудом, да, кроме того, никогда не ела и не пила чрезмерно; голода ей тоже не приходилось терпеть, и это помогло ей сохранить крепкое здоровье.

Во дворце Жунго существовал неписаный закон: если кто-либо из хозяев или слуг простуживался и начинал кашлять, первым средством лечения считался голод, а лекарства – лишь второстепенным. Поэтому лекарства начинали принимать обычно после двух-трех дней голодания. Точно так же лечилась и Цин-вэнь, но поскольку ее организм был очень утомлен, ей пришлось еще некоторое время набираться сил, прежде чем она совершенно поправилась. Выздоровлению Цин-вэнь способствовало и то, что в последние дни девушки, жившие в «саду Роскошных зрелищ», ели отдельно от взрослых и Бао-юй мог беспрепятственно заказывать для Цин-вэнь то отвары, то соусы. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Си-жэнь, похоронив свою мать, возвратилась, и Шэ-юэ подробно рассказала ей о случае с Чжуй-эр, о том, как Цин-вэнь выгнала воровку и как об этом было доложено Бао-юю.

Си-жэнь ничего не могла возразить и лишь заметила:

– Слишком уж поспешно…

Надо сказать, что вследствие холодной погоды Ли Вань тоже простудилась; у госпожи Син были воспалены глаза, поэтому Ин-чунь и Син Сю-янь дни и ночи находились возле нее, ухаживали за ней, подавали лекарства; старший брат Ли Вань забрал к себе погостить на несколько дней тетушку Ли, Ли Вэнь и Ли Ци; Бао-юй был расстроен и озабочен тем, что Си-жэнь все время скорбит и вспоминает свою мать, а Цин-вэнь все еще не совсем поправилась. Таким образом, все были чем-нибудь озабочены, перестали интересоваться поэтическим обществом и уже пропустили несколько собраний.

Шел двенадцатый месяц, приближались проводы старого года. Госпожа Ван и Фын-цзе были заняты приготовлениями к празднованию Нового года.

Ван Цзы-тэн, назначенный инспектором девяти провинций, находился в отъезде по служебным делам. Цзя Юй-цунь получил повышение в звании и был назначен теперь начальником военного ведомства и членом государственного совета.

Но обо всем этом мы подробно рассказывать не будем.

Перенесемся во дворец Нинго и посмотрим, чем занят был Цзя Чжэнь.

Незадолго перед Новым годом Цзя Чжэнь приказал открыть родовой храм предков, хорошенько подмести в нем все помещения и расставить утварь, необходимую для совершения жертвоприношений. Кроме того, он велел убрать одну из верхних комнат, чтобы развесить в ней портреты предков.

В это время во дворцах Нинго и Жунго все, начиная от хозяев и кончая слугами, с ног сбились от хлопот.

Как раз когда во дворце Нинго госпожа Ю вместе с женой Цзя Жуна готовила вышивки, собираясь поднести их матушке Цзя в качестве новогоднего подарка, неожиданно вошла служанка, неся на чайном подносе груду слитков серебра, и доложила:

– Пришел Ван Син и принес взятое когда-то у вас в долг серебро. Здесь сто пятьдесят три ляна, шесть цяней и семь долей серебра, причем серебро разной пробы – всего двести двадцать слитков. Слитки самой различной формы.

Служанка протянула поднос госпоже Ю, и та увидела грудой лежавшие на нем слитки, одни из которых по форме напоминали цветок сливы, другие – цветок бегонии, третьи – писчую кисть, четвертые – жезл жуи.

– Унеси это и передай ему, – приказала госпожа Ю, – пусть немедленно принесет обыкновенные серебряные слитки.

Служанка вышла. Вскоре явился Цзя Чжэнь обедать, и жена Цзя Жуна поспешила удалиться.

– Уже получены деньги, которые государь милостиво отпускает нам на весенние жертвоприношения? – спросил Цзя Чжэнь у госпожи Ю.

– Сегодня послали за ними Цзя Жуна, – ответила та.

– Правда, для нас самих ничего не стоит израсходовать несколько лишних лян, но все же нужно быть признательными государю за его небесную милость, – сказал Цзя Чжэнь. – Как только получим деньги, следует сразу же отослать их во дворец Жунго старой госпоже, чтобы она устроила на них жертвоприношение предкам. Прежде всего надо пользоваться милостями государя, а потом уж уповать на счастье предков! Для нас, конечно, ничего не стоит истратить даже десять тысяч лян серебра на жертвоприношения предкам, но это не подымет нашу репутацию и будет значить меньше, чем сам факт, что государь «осыпает нас милостями и дарит нам счастье»! Однако таких семей, как наша, найдется две-три, а на что устраивать жертвоприношения семьям обедневших чиновников, как не на эти, жалуемые им государем деньги? Поистине, государь заботится обо всех, и доброта его беспредельна!

– Да, это верно, – согласилась и госпожа Ю.

Пока они разговаривали, появилась служанка и доложила:

– Господин, ваш сын возвратился.

Цзя Чжэнь приказал привести Цзя Жуна к себе. Вскоре тот вошел, неся в руке желтый мешочек.

– Где тебя носит целый день? – спросил отец.

– Сегодня деньги выдавали не в ведомстве церемоний, как обычно, а в кладовых застольного приказа[163], – ответил отцу Цзя Жун. – Пришлось ехать туда, поэтому я задержался. Господа, которые ведают кладовыми, приказали мне передать вам поклон. Они говорят, что давно уже вас не видели и все время о вас вспоминают.

– Где уж им вспоминать обо мне! – усмехнулся Цзя Чжэнь. – Просто подошел конец года! Они думают вовсе не обо мне, а о моих подарках или о том, чтобы я пригласил их на угощение!

С этими словами он взял у Цзя Жуна желтый мешочек, завязанный ленточкой, на котором были начертаны иероглифы: «Милости высочайшего вечны». Тут же были поставлены печати приказа жертвоприношений при ведомстве церемоний, затем следовала приписка в виде строчки мелких иероглифов: «такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года серебро в количестве стольких-то лян, жалуемое государем на жертвоприношения Нинго-гуну Цзя Яню и Жунго-гуну Цзя Фа, получил сполна офицер императорской гвардии Цзя Жун». Далее красной тушью была сделана подпись: «Распорядитель кладовых такой-то».

Окончив читать, Цзя Чжэнь быстро пообедал, переоделся, затем приказал Цзя Жуну взять полученное серебро, и они отправились во дворец Жунго к матушке Цзя и госпоже Ван. Побывав у них, они навестили Цзя Шэ и госпожу Син и вернулись домой.

После того как серебро было извлечено из мешочка, Цзя Чжэнь велел сжечь мешочек в жертвеннике храма предков. А после этого он приказал Цзя Жуну:

– Пойди ко второй тете во дворец Жунго и спроси ее, наметила ли она день для новогоднего угощения. Если да, пусть составит список приглашенных, чтобы мы не приглашали их вторично на тот же самый день. В прошлом году из-за нашей невнимательности несколько семей получили повторные приглашения. А это нехорошо, ибо могут сказать, что это было сделано не по недоразумению, а нарочно, потому что мы опасаемся лишних хлопот и, сговорившись, устраиваем общее угощение.

Цзя Жун ушел и вскоре возвратился со списком всех приглашенных на новогоднее празднество.

Цзя Чжэнь внимательно просмотрел список, затем велел передать его Лай Шэну и предупредить его, чтобы он по ошибке не разослал повторного приглашения тем, кого пригласили на тот день во дворец Жунго.

После этого он вышел поглядеть, как слуги в залах расставляют ширмы, развешивают украшения, протирают столы и золотую и серебряную утварь.

Тут к нему подошел мальчик-слуга, державший в руках письмо и счет.

– Только что приехал староста У из деревни Хэйшаньцунь, – доложил он Цзя Чжэню.

– Старый болван! – выругался Цзя Чжэнь. – Не мог приехать раньше!

Цзя Жун принял у мальчика письмо вместе со счетом и подал все Цзя Чжэню. Однако Цзя Чжэнь стоял, заложив руки за спину, и принялся читать бумаги, не беря их из рук сына:

«Покорный слуга, староста У Цзинь-сяо, – значилось в письме, – почтительно кланяется господину и госпоже и желает им всяческого счастья и благополучия, а также справляется о здоровье молодых господ и барышень. Он искренне желает, чтобы в новом году к господам снизошло великое счастье, слава и уважение, чтобы они получили желаемое повышение в чинах и увеличение жалованья и добились осуществления всех своих мечтаний».

– Забавно пишут деревенские люди! – заметил Цзя Чжэнь.

– Не важно, как составлено письмо, отец, – улыбаясь, вмешался Цзя Жун. – Самое главное, что он желает вам счастья!

Затем он развернул счет и показал его Цзя Чжэню. Тот прочел:

«Крупных оленей – тридцать штук.

Сайги – пятьдесят штук.

Косуль – пятьдесят штук.

Сиамских свиней – двадцать штук.

Свиней „танчжу“ – двадцать штук.

Свиней „лунчжу“ – двадцать штук.

Диких кабанов – двадцать штук.

Соленой свинины – двадцать туш.

Диких баранов – двадцать штук.

Молодых барашков – двадцать штук.

Вареной домашней баранины – двадцать туш.

Вяленой баранины – двадцать туш.

Осетров – двести штук.

Рыбы разных сортов – двести цзиней.

Трепангов – пятьдесят цзиней.

Вяленых кур, уток и гусей – по двести штук.

Живых кур, уток и гусей – по двести штук каждого вида.

Фазанов и диких кошек – по двести штук.

Медвежьих лап – двадцать пар.

Оленьих языков – пятьдесят штук.

Говяжьих языков – пятьдесят штук.

Сушеных моллюсков – двадцать цзиней.

Орехов, персиков и абрикосов – по два мешка каждого.

Креветок крупных – пятьдесят пар.

Сушеных мелких креветок – двести цзиней.

Отборного древесного угля – тысяча цзиней.

Угля второго сорта – две тысячи цзиней.

Полированного индийского риса – два даня[164].

Хворосту и дров – тридцать тысяч цзиней.

Голубого клейкого риса – пятьдесят ху[165].

Белого клейкого риса – пятьдесят ху.

Суходольного риса – пятьдесят ху.

Зерна других сортов – по пятьдесят ху.

Риса низшего сорта – тысяча даней.

Сушеных овощей – одна повозка.

За проданный скот и зерно наличными – две тысячи пятьсот лян серебром».

Помимо этого, ваш слуга в знак уважения дарит вам:

«Оленей живых – две пары.

Зайцев белых – четыре пары.

Зайцев серых – четыре пары.

Фазанов пестрых – две пары.

Уток заморских, привезенных с запада, – две пары».

Прочитав весь счет, Цзя Чжэнь распорядился:

– Приведите старосту!

Вскоре появился У Цзинь-сяо. Еще не доходя до порога, он низко поклонился и справился о здоровье Цзя Чжэня.

Цзя Чжэнь приказал слугам поднять его, подвести поближе и сказал:

– А ты все еще здоров! Сам приехал…

– Уважаемый господин, не стану вас обманывать, – произнес У Цзинь-сяо. – Мои малые привыкли ходить, да и разве им не хочется поглядеть, что делается в столице Сына Неба? Но они молоды, могут в пути допустить ошибки. Вот пройдет еще несколько лет, и я буду спокойно отпускать их.

– Сколько же дней ты сюда добирался? – осведомился Цзя Чжэнь.

– Почтенный господин, скажу вам откровенно, – ответил У Цзинь-сяо. – В нынешнем году снег глубокий, так что образовались сугробы в четыре-пять чи, а потом вдруг потеплело, и снег начал таять, дороги сделались непроходимыми, и нам пришлось на несколько дней задержаться. Ехали мы в общем один месяц и два дня! Я очень спешил – боялся, если опоздаю, вы рассердитесь!

– А я-то думал, почему ты только сейчас приехал! – сыронизировал Цзя Чжэнь. – Весь твой счет я прочитал, а теперь скажи мне прямо, старый мошенник, сколько денег ты положил себе в кубышку?

У Цзинь-сяо сделал несколько шагов вперед и доложил:

– Господин, в нынешнем году урожай ничтожный. Еще в третьем месяце начались дожди, которые непрерывно продолжались до восьмого месяца; даже пяти или шести дней подряд не было ясных. А потом в девятом месяце выпал град величиною с чайную чашку и нанес небывалый ущерб не только посевам, но людям и скоту на двести-триста ли в округе. Вот поэтому все так и получилось! Поверьте мне, я не осмелюсь вам соврать!

– А по моим подсчетам, в нынешнем году ты должен был привезти по крайней мере пять тысяч лян серебра! – нахмурив брови, произнес Цзя Чжэнь. – На что мне хватит этих денег? У меня осталось всего восемь-девять имений, и то два имения страдают от засухи и наводнений! К тому же все старосты мошенничают. Что ж, вы хотите оставить меня без денег и не дать возможности встретить Новый год?

– Господин, в ваших владениях дела еще обстоят прекрасно! – возразил У Цзинь-сяо. – А вот мой младший брат живет всего в ста ли от меня, а положение у него гораздо хуже! Он управляет восемью имениями дворца Жунго, которые превышают ваши владения в несколько раз, а в нынешнем году доход от них составляет всего две-три тысячи лян серебра. Там неурожай больший, да и голод посильнее!

– Может быть, это и так, – согласился Цзя Чжэнь. – Но меня с ними сравнивать нечего. У меня в доме не было никаких крупных событий, требовавших дополнительных расходов. Сколько я получаю, столько расходую, а если расходы превышают доходы, то я экономлю. Кроме того, насчет жалованья, подарков и угощений я более прижимист и в этом отношении не считаюсь со своими достоинствами, как они. Так что не сравнивай меня с родственниками из дворца Жунго, которые с каждым годом увеличивают свои расходы, транжиря деньги, а доходы их при этом не увеличиваются! Сколько они имущества спустили за последние один-два года! С кого же требовать деньги, как не со старост?

– Конечно, во дворце Жунго расходов прибавилось, – согласился У Цзинь-сяо. – Но разве матушка государыня – пусть она здравствует десять тысяч лет – не помогает им?

Цзя Чжэнь засмеялся и сказал Цзя Жуну:

– Ты только послушай! Ну разве не глупости он говорит?

– Ты приехал из деревни, – обращаясь к У Цзинь-сяо, произнес Цзя Жун. – Разве ты можешь понять, что у нас здесь происходит? Неужели у нашей государыни есть возможность подарить нам императорские кладовые? Даже при желании она не смогла бы этого делать! Если она по праздникам и жалует нам шелка и всякие золотые безделушки, которые весят не больше ста лян, то это можно приравнять лишь к тысяче лян серебром. А что значит для нас тысяча лян серебром?! Сколько нам пришлось израсходовать за последние два года?! Только во время последнего визита государыни, когда мы устраивали сад, была истрачена баснословная сумма. Я даже поразился, когда подсчитал! Стоит государыне еще один-два раза навестить своих родных, как мы вылетим в трубу!

– Они, деревенские, на все смотрят поверхностно, а сущности не понимают, – поддержал Цзя Чжэнь. – Ведь кипарис может быть снаружи здоров, а внутри гнил!

Цзя Жун в ответ улыбнулся и сказал отцу:

– Дворец Жунго и на самом деле обеднел. Недавно я слышал, как вторая тетушка Фын-цзе советовалась с Юань-ян, не заложить ли как-нибудь потихоньку вещи старой госпожи.

– Это все Фын-цзе выдумывает! – улыбнулся Цзя Чжэнь. – Неужто они могли до такой степени обеднеть? Она видит, что расходы возросли, платить приходится много, но не знает, на чем следует экономить, вот и решила объявить, будто они совершенно обеднели. Я уже об этом подумал и подсчитал – никак не может быть, чтобы их положение до такой степени пошатнулось.

С этими словами он приказал слугам проводить У Цзинь-сяо и хорошенько угостить его.

Между тем Цзя Чжэнь распорядился отобрать все необходимое для жертвоприношений предкам, отделить понемногу всего, что привез У Цзинь-сяо, и велел Цзя Жуну отвезти это во дворец Жунго; затем он оставил кое-что для себя и своей семьи, а остальное приказал разложить кучками на террасе, позвать младших родственников из рода Цзя и раздать им. После этого Цзя Чжэнь принял подарки, присланные из дворца Жунго для жертвоприношений предкам и для него самого.

Когда все приготовления были окончены, Цзя Чжэнь надел туфли, облачился в шубу из меха дикой кошки, приказал слугам на террасе перед залом расстелить матрац из волчьей шкуры и уселся на него, намереваясь немного погреться на солнышке, а заодно понаблюдать, как младшие родственники будут получать новогодние подарки.

Вдруг он увидел Цзя Циня, который тоже пришел за подарками.

– А ты зачем здесь? – подозвав его поближе, спросил Цзя Чжэнь. – Кто тебя звал?

– Как только я узнал, что вы будете раздавать подарки, господин, я сразу пришел, – ответил Цзя Цинь, почтительно вытягиваясь.

– Эти подарки предназначены только для тех из младших родственников, у которых нет никаких доходов и заработков, – строгим голосом сказал Цзя Чжэнь. – В прошлые годы ты получал от меня подарки, потому что ничего не зарабатывал. Сейчас ты ведаешь делами храма во дворце Жунго, присматриваешь за даосскими и буддийскими монахинями и ежемесячно получаешь жалованье. Да и жалованье монахинь проходит через твои руки! Как у тебя хватило совести явиться еще за подарками? Какой же ты жадный! Признайся, ведь ты одеваешься как человек, у которого водятся деньги и который занимает приличное положение! Раньше ты жаловался, что не имеешь никаких доходов, – а сейчас? Ведь ты живешь не так, как прежде.

– У нас в семье много ртов и расходы большие, – робко возразил Цзя Цинь.

– Можешь меня не морочить! – с холодной усмешкой произнес Цзя Чжэнь. – Думаешь, я не знаю, что ты в храме выделываешь? Разумеется, там ты хозяин и никто не смеет тебе перечить. Храм от нас далеко, деньги у тебя завелись, вот ты и своевольничаешь, по ночам собираешь всяких бродяг и играешь с ними на деньги в азартные игры, водишься с бабами и мальчишками! И после всего этого ты осмелился явиться ко мне за подарками? Будут тебе подарки! Палкой тебя надо отколотить! Вот погоди, после Нового года я поговорю с твоим вторым дядей, чтобы он тебя выгнал!

Лицо Цзя Циня залилось краской стыда, он молча стоял, не осмеливаясь возразить ни слова.

В это время вошел слуга и доложил Цзя Чжэню:

– Из дворца Бэйцзинского вана привезли подарки – парные надписи на шелку и кошельки.

Цзя Чжэнь поспешно подозвал Цзя Жуна и велел ему принять подарки, затем прогнал Цзя Циня и, когда все подарки были розданы, возвратился в комнату, куда госпожа Ю подала ему поесть.

За ночь не случилось ничего, достойного упоминания. Да и о том, сколько еще хлопот было на следующий день, рассказывать ни к чему.

Наконец наступил двадцать девятый день последнего месяца старого года. Все приготовления к празднику были закончены. В обоих дворцах развесили новые изображения духов – хранителей ворот и парные надписи; свежеотполированные заклинательные доски из персикового дерева блестели как новые.

Все двери и ворота во дворце Нинго были распахнуты настежь. По обе стороны парадного крыльца, как два золотых дракона, ярко горели ряды красных праздничных свечей.

На следующий день матушка Цзя и остальные титулованные дамы облачились в парадную одежду, соответствующую их званию и положению, сели в просторные паланкины, несомые восемью носильщиками, и в сопровождении остальных родственников отправились в императорский дворец для совершения церемонии поздравления государя с праздником. Возвратившись оттуда, матушка Цзя вышла из паланкина возле теплых покоев дворца Нинго, где ее ожидали младшие члены рода Цзя, не сопровождавшие ее в императорский дворец, и отсюда направилась в храм предков рода. Все последовали за нею.

А теперь расскажем о Бао-цинь. Она впервые переступала порог храма предков рода Цзя и старалась быть особенно внимательной, чтобы не нарушить этикета. Иногда любопытство все же брало верх, и она с интересом рассматривала внутренние помещения храма.

Надо сказать, что этот храм располагался на отдельном дворе у западной границы дворца Нинго. Весь двор был обнесен высокой оградой, окрашенной черным лаком, с огромными воротами; над ними висела доска с надписью: «Храм предков рода Цзя», под которой значилось «Сделана собственной рукой Ван Си-сяня, императорского наставника и распорядителя академии Ханьлинь». По обе стороны от входа красовались вертикальные парные надписи, гласившие:

Вашей отваге, презрению к смерти

Каждый в народе

жизнью обязан – и помнит об этом;

Славному имени, равному Небу,

Сто поколений

жертвы несут – и дары не скудеют.

Эти надписи принадлежали тоже кисти Ван Си-сяня.

Прямо от ворот внутрь двора вела мощенная камнем дорожка, обсаженная по сторонам голубыми соснами и бирюзовыми кипарисами, а в конце ее на возвышении были расставлены древние бронзовые треножники, чаши и другая ритуальная утварь.

Над входом в храм была прикреплена доска с надписью, сделанной собственной рукой покойного государя: «Блещут, как звезды, помощники трона», а по обе стороны от входа – вертикальные парные надписи, тоже принадлежавшие кисти государя:

Ваше великое дело затмило

яркое солнце и месяц;

Громкое имя от вас получают

славные дети и внуки.

Над входом в главный зал, где совершались жертвоприношения, висела черная доска, на которой на фоне девяти сражающихся драконов значилось: «Выполняй последний долг перед умершими родителями и не пропускай жертвоприношений», а по обе стороны парная надпись:

Счастье и все добродетели ваши

после потомки воспримут;

Помыслы ваши и ваши заслуги

ныне народ вспоминает.

Эта парная надпись тоже была сделана рукой государя.

Внутри храма ярко сияли свечи, всеми цветами переливались парчовые пологи и узорчатые занавесы, и хотя в глубине храма в ряд стояли статуи духов, рассмотреть их было невозможно. Весь храм был заполнен членами рода Цзя, которые стояли рядами друг за другом, в соответствии со старшинством.

Всей церемонией жертвоприношения распоряжался Цзя Цзин, как самый старший в роде, ему помогал Цзя Шэ; Цзя Чжэнь подавал жертвенные кубки; Цзя Лянь и Цзя Цун – жертвенные деньги, Бао-юй держал курительные свечи; Цзя Чан и Цзя Лин держали коврик, который они должны были положить перед Цзя Цзином, когда тот будет кланяться предкам, и следили за воскуриванием благовоний. Одетые в черные одеяния служанки играли на музыкальных инструментах. Наконец после третьего возлияния жертвенного вина были совершены необходимые поклоны, сожжены бумажные деньги, музыка прекратилась – и все вышли из храма. Церемония была окончена.

Родные окружили матушку Цзя и проводили ее в главный парадный зал, где были развешаны парчовые пологи, расставлены пестрые ширмы и горели ароматные свечи.

В центре висели на стене портреты двух основателей рода – Нинго-гуна и Жунго-гуна, облаченных в шелковые одежды с узорами из драконов и подпоясанные яшмовыми поясами. Рядом с ними висели портреты других членов рода.

Цзя Син, Цзя Чжи и другие младшие родственники выстроились рядами, начиная от внутренних ритуальных ворот и вплоть до террасы перед главным парадным залом, окруженной балюстрадой. У балюстрады стояли только Цзя Цзин и Цзя Шэ. За балюстрадой расположились женщины. Все остальные члены семьи, а также слуги остались за ритуальными воротами.

Все жертвоприношения подносили сначала к ритуальным воротам, где их принимали Цзя Син и Цзя Чжи и по старшинству передавали дальше до балюстрады. Здесь каждое блюдо принимал Цзя Цзин, передавая его Цзя Жуну, который как старший внук старшей ветви рода находился с женщинами за балюстрадой. Цзя Жун вручал его своей жене, которая в свою очередь передавала каждое блюдо Фын-цзе и госпоже Ю. Только возле самого жертвенного стола блюдо наконец попадало в руки госпоже Ван, которая подносила его матушке Цзя и помогала ей расставлять блюда на столе.

Когда все жертвоприношения были расставлены, Цзя Жун покинул женщин и занял свое место позади Цзя Цзина, но перед Цзя Цинем.

Теперь все расположились так, что члены рода, в состав фамильного иероглифа которых входил знак «вэнь» – «письмена», стояли впереди во главе с Цзя Цзином; затем стояли члены рода, в состав имени которых входил знак «юй» – «яшма», возглавляемые Цзя Чжэнем; и наконец остальных родственников, в имени которых ключевым знаком значился иероглиф «цао» – «трава», возглавил Цзя Жун.

Все стояли по своим местам, по старшинству, мужчины – на восточной стороне, обратившись лицом к западу, женщины на западной стороне, лицом к востоку.

Как только матушка Цзя бросила в курильницу щепоть благовоний и стала кланяться, все опустились на колени. Весь огромный зал, приделы храма, внутренние и внешние террасы и галереи, весь двор перед террасами замерли, и только видны были спины людей в парчовых одеждах с роскошными узорами, застывших в почтительном поклоне. Тишина нарушалась звоном колокольчиков и яшмовых подвесок у поясов да шуршанием сапог и туфель опускавшихся на колени и поднимавшихся людей.

Церемония вскоре окончилась. Цзя Цзин и Цзя Шэ отправились во дворец Жунго, чтобы там лично поздравить матушку Цзя с праздником, когда она вернется домой.

В комнате госпожи Ю на полу был разостлан красный ковер, на нем поставлена большая эмалированная жаровня на трех ножках из слоновой кости, украшенная извивающимися золотыми угрями из литого золота. Прямо напротив жаровни на кане лежала красная кошма, а на ней – подушка, какие подкладывают под спину, с узором, изображающим дракона. Рядом лежала высокая подушка для сидения, а около нее – шкурка черно-бурой лисицы. Тут же находилось еще несколько подушек для сидения из меха обыкновенной лисицы.

Матушку Цзя пригласили занять место на подушке, а рядом с нею посадили самых старших жен братьев ее мужа. На краю кана постелили отдельный матрац и предложили сесть госпоже Син.

На полу двумя рядами друг против друга поставили двенадцать стульев; на каждом из них лежала беличья подушечка, а внизу стояла жаровня для согревания ног. На стульях заняли места Бао-цинь и остальные родные и двоюродные сестры.

Госпожа Ю на подносе подала матушке Цзя чай, а жена Цзя Жуна поднесла чай другим женщинам, сидевшим рядом с матушкой Цзя. Затем госпожа Ю поднесла чай госпоже Син, а жена Цзя Жуна – остальным сестрам. Фын-цзе и Ли Вань стояли в ожидании приказаний.

Когда чаепитие было закончено, госпожа Син встала, чтобы прислуживать матушке Цзя. Матушка Цзя немного поболтала со своими невестками, а затем приказала подать паланкин. Фын-цзе торопливо подбежала к ней и помогла встать.

– Почтенная госпожа, для вас уже приготовлен ужин! – проговорила госпожа Ю, обращаясь к матушке Цзя. – Каждый год вы обещаете оказать нам милость и отужинать с нами, но всякий раз уходите, не выполнив своего обещания. Неужели в ваших глазах мы хуже этой девчонки Фын-цзе?

Фын-цзе только засмеялась в ответ.

– Идемте, бабушка, – сказала она. – Есть будем дома, не слушайте ее!

– Церемония жертвоприношений и так вас всех утомила, – подхватила матушка Цзя. – Зачем еще я буду вас утруждать? Тем более что я никогда здесь не кушала в такой день, а вы присылали мне угощение на дом. Сделайте так и сейчас! Не съем это угощение сегодня – оставлю на завтра, не смогу съесть завтра – съем послезавтра. Ведь так я смогу съесть больше, не правда ли?

Это было сказано таким тоном, что все рассмеялись.

– Ночью нужно послать людей хорошенько присматривать за курильницами, – распорядилась затем матушка Цзя, – да предупредить, чтобы были повнимательнее.

Госпожа Ю пообещала в точности исполнить ее приказание.

Матушка Цзя встала и направилась к выходу. Госпожа Ю забежала вперед и отодвинула для нее занавеску на двери. Другие служанки вызвали паланкин. Матушка Цзя села в него и отправилась во дворец Жунго, а госпожа Син и госпожа Ю вернулись обратно.

Паланкин вынесли на улицу через главные ворота дворца Нинго. На восточной стороне улицы, закрытой в этот день для прохожих, стояли музыканты и были выставлены регалии дома Нинго, а на западной стороне в таком же порядке расположились музыканты и красовались регалии дворца Жунго.

Вскоре паланкин поднесли к воротам дворца Жунго, которые были распахнуты настежь, миновали их и последовали дальше. Пройдя большую гостиную, сделали поворот на запад и здесь перед парадным залом матушка Цзя вышла из паланкина. В сопровождении толпы родственников она направилась в зал. Парчовые коврики и узорчатые ширмы сверкали как новые. Из курильниц струились волны ароматного дыма от благовоний, приготовленных из сосен, кипарисов и душистых трав.

Когда матушка Цзя заняла предназначенное для нее место, одна из старейших мамок дворца Жунго доложила ей:

– Почтенные госпожи пришли приветствовать вас!

Матушка Цзя торопливо встала, чтобы выйти им навстречу, но несколько пожилых ее невесток уже входили в зал. Они подхватили матушку Цзя под руки и усадили на место.

Все выпили чаю. После этого матушка Цзя проводила женщин до ритуальных ворот, а сама возвратилась в зал. К ней вошли Цзя Цзин и Цзя Шэ в сопровождении своих детей и родственников младшего поколения.

– Только без церемоний, – предупредила их матушка Цзя, – вы и так весь год усердно выполняли свой долг.

Справа мужчины, а слева женщины по очереди подходили к ней и кланялись, а затем все родственники в порядке старшинства заняли места в креслах, поставленных двумя рядами, и им были вручены новогодние подарки.

Мужчины и мальчики-слуги, женщины и девочки-служанки из обоих дворцов, тоже в соответствии с возрастом и званием, подходили поздравлять матушку Цзя и получали подарки: одни – деньги, другие – вышитые кошельки, третьи – золотые или серебряные слитки и т. д.

По окончании торжественной церемонии были накрыты праздничные столы, с восточной стороны которых сели мужчины, с западной – женщины. К столу были поданы мясные блюда, отвары, фрукты, вино, всевозможные печения.

Как только угощение окончилось, матушка Цзя первая встала из-за стола и удалилась во внутренние покои, а вслед за тем разошлись и все родственники.

В этот вечер во всех домашних молельнях совершались жертвоприношения и воскуривались благовония богу домашнего очага[166].

Во дворе госпожи Ван была расставлена утварь, необходимая для совершения по этому поводу жертвоприношений, разложены бумажные фигурки лошадей и других животных, сжигавшиеся во время жертвоприношений, а также курения для совершения церемоний принесения жертв Небу и Земле.

По обе стороны главных ворот «сада Роскошных зрелищ» высоко сияли огромные фонари, все аллеи и дорожки в саду были увешаны маленькими фонариками. Хозяева и слуги в роскошных шелковых и парчовых одеждах веселились, гуляли, шутили и смеялись. Всю ночь не смолкал треск ракет и хлопушек.

На следующее утро, еще во время пятой стражи, матушка Цзя и другие старшие члены рода Цзя нарядились в праздничные одежды в соответствии со своими титулами и званиями и отправились во дворец принести новогодние поздравления государю и пожелать счастья и долголетия государыне Юань-чунь.

Возвратившись с придворного пира, матушка Цзя снова принесла жертвы предкам в храме дворца Нинго и лишь после этого вернулась к себе. Потом она вновь приняла новогодние поздравления, переоделась и прилегла отдохнуть. Со всеми родственниками, которые после этого приходили поздравлять ее и поднести подарки, она не встречалась, за нее это делали другие, а сама она находилась во внутренних покоях, где беседовала с тетушкой Ли и тетушкой Сюэ, играла в домино и в облавные шашки с Бао-юем или развлекалась с Бао-чай и ее сестрами.

Госпожа Ван и Фын-цзе целыми днями были заняты приемом гостей, угощениями и устройством развлечений. А родственники и друзья приходили непрерывно, пили вино, угощались, поздравляли с праздником и уходили. Так продолжалось семь или восемь дней подряд.

Наконец подошел праздник фонарей. Во дворцах Нинго и Жунго все было увешано разноцветными фонариками.

В одиннадцатый день первого месяца Цзя Шэ пригласил матушку Цзя к себе на угощение, а на следующий день ее пригласил Цзя Чжэнь во дворец Нинго. А сколько раз госпожу Ван и Фын-цзе приглашали к себе родные и друзья, и счесть невозможно!

И вот наступило пятнадцатое число. Матушка Цзя распорядилась к вечеру накрыть в главном зале несколько столов и устроить там спектакль. Она велела развесить побольше разноцветных фонариков и пригласить на пир всех своих сыновей и племянников, внуков и их жен из дворцов Нинго и Жунго.

Только Цзя Цзина на этот пир не приглашали, потому что он воздерживался от вина и мяса. В семнадцатый день первого месяца, когда было совершено последнее жертвоприношение предкам, он уехал в пригородный монастырь, где давно уже занимался самоусовершенствованием. Даже те несколько дней, которые он провел дома, он старался держаться в тихих и укромных местах, чтобы не слышать всего этого праздничного шума. Но о нем мы пока больше упоминать не будем.

Вечером Цзя Шэ явился к матушке Цзя и, получив подарок, сразу поспешил откланяться. Матушка Цзя не стала его удерживать, ибо считала, что он чувствует себя неудобно в кругу молодежи. Цзя Шэ, возвратившись домой, веселился со своими гостями. Они любовались фонариками, слушали музыку и оглушительные песни и чувствовали себя беззаботно. Пир здесь был роскошный: совсем не такой, как у матушки Цзя; от украшений, сверкавших золотом и драгоценными камнями рябило в глазах.

А между тем в расписном зале, где праздновала Новый год матушка Цзя, служанки разостлали около десятка циновок и перед каждой поставили низенький столик. На столиках стояли курильницы, из которых струились тончайшие ароматы благовоний, какие обычно употреблялись при императорском дворе; а в расписных вазах длиною в восемь, шириною в четыре и высотою в два-три вершка благоухали букеты свежих цветов.

На чайном подносе, покрытом заморским лаком, красовались десять расписанных золотом чашечек из старинного фарфора, возле которых лежали шелковые полосы с причудливыми узорами и написанными на них стихами. В небольших вазочках из старинного фарфора стояли букеты цветов и «трех друзей студеного времени года» – сливы, сосны и бамбука. На возвышении были разостланы две циновки для тетушки Ли и тетушки Сюэ, справа от них стояла тахта с низкими ножками, а позади нее – ширма, украшенная резьбой из страшных драконов. На тахте лежал меховой матрац, подушка под спину и все другие необходимые принадлежности. Возле тахты стоял лакированный столик искусной работы, разрисованный золотом, а на столике были расставлены чайные чашечки, полоскательница, возле которых лежало полотенце и футляр с очками.

Матушка Цзя полулежала на тахте. Она немного поговорила и пошутила с гостями, а затем, надев очки, стала смотреть спектакль.

– Прошу прощения, что я лежу в вашем присутствии, – сказала она. – Я ведь совсем стара!

С этими словами она приказала Ху-по взять «кулачок красавицы»[167] и почесать ей ноги.

Возле тахты, на которой возлежала матушка Цзя, не было разостлано циновки, а стоял только небольшой столик с миниатюрной ширмой, а на нем – ваза с цветами и курильница. Рядом стоял еще высокий столик, на котором были расставлены кубки и разложены палочки для еды.

Неподалеку от матушки Цзя на циновке сидели Бао-цинь, Сян-юнь, Дай-юй и Бао-юй. Каждое приносимое блюдо сначала они подавали матушке Цзя. Если блюдо ей нравилось, она приказывала поставить его на маленький столик, пробовала, а затем оно убиралось к молодым людям, и считалось при этом, что все они кушают вместе с матушкой Цзя.

Немного дальше от матушки Цзя разместились госпожа Син и госпожа Ван, а за ними сидели – госпожа Ю, Ли Вань и жена Цзя Жуна вместе с Фын-цзе. По западную сторону от матушки Цзя заняли места Бао-чай, Ли Вэнь, Ли Ци, Син Сю-янь, Ин-чунь и остальные сестры.

По обе стороны зала на потолочных балках висели самой причудливой формы фонари, а перед каждым в подсвечнике, напоминавшем своим видом цветок лотоса, была воткнута раскрашенная свеча. Эти подсвечники можно было поворачивать как угодно, чтобы освещать сцену. Окна, с которых были убраны занавески, украсили разноцветной бахромой и новогодними фонариками. На террасах, во дворах, на галереях по обе стороны зала, на барьерах и решетках сияли фонарики: стеклянные, обтянутые шелком, атласом и бумагой, разрисованные узорами.

На галерее тоже было разостлано несколько циновок, на которых сидели Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Хуань, Цзя Цун, Цзя Жун, Цзя Цинь, Цзя Юнь, Цзя Чан, Цзя Лин и другие родственники младшего поколения.

Надо сказать, что матушка Цзя велела пригласить на праздник всех членов рода. Однако пришли не все – некоторые из-за преклонного возраста, у других некого было оставить дома, а третьи хотели бы прийти, да не могли из-за самых разнообразных причин. Нашлись и такие, которые не пришли, стыдясь своей бедности, либо из ненависти к Фын-цзе, либо от непривычки бывать в обществе. Таким образом, хотя в роду Цзя и было много родни по женской линии, на новогоднем пиру присутствовали только мать Цзя Ланя – урожденная Лоу, – которая привела с собой Цзя Ланя, а из мужчин – Цзя Цинь, Цзя Юнь, Цзя Чан и Цзя Лин. Хотя это были далеко не все родственники, семейный пир проходил шумно и оживленно.

Затем жена Линь Чжи-сяо привела шесть женщин, которые принесли три столика. Они были покрыты красными ковриками, на которых лежали связанные красным шнурком медные монеты. Каждый столик несли по две женщины. Жена Линь Чжи-сяо приказала женщинам поставить один столик перед матушкой Цзя, а два других – перед тетушкой Сюэ и тетушкой Ли.

– Ставьте там, где стоите, – распорядилась матушка Цзя.

Женщины-служанки, которые знали порядок, существующий в доме, поставили столик там, где было приказано, и высыпали на него деньги, предварительно разрезав шнурки на связках, на которые деньги были нанизаны.

В это время на сцене закончилось исполнение акта «Встреча на западной башне», когда разгневанный Юй Шу-е собирался уходить, и тут все услышали шутку, удачно вставленную Вэнь Бао:

– Ты, гневный, ушел в тот момент, когда в пятнадцатый день первого месяца бабушка созвала пир во дворце Жунго. Дай мне коня, я помчусь туда и попрошу, чтобы она угостила меня фруктами!

Актриса произнесла это таким тоном, что матушка Цзя рассмеялась, а за нею и все остальные.

– Вот чертовка! – воскликнула тетушка Сюэ. – За такую реплику ее следует наградить!

– Да этой девчонке всего девять лет! – воскликнула Фын-цзе.

– Как удачно у нее получилось! – поддержала матушка Цзя. – За такую находчивость нужно награждать! Наградите ее!..

Три женщины, услышав распоряжение матушки Цзя, бросились на сцену с корзиночками, наполненными монетами, которые они взяли со столов.

– Это наши госпожи жалуют Вэнь Бао на фрукты! – крикнули они.

Тут они высыпали на сцену монеты из своих корзиночек. Раздался звон металла, и вся сцена оказалась усыпанной деньгами!

Цзя Чжэнь и Цзя Лянь тоже приказали мальчикам-слугам тайно от матушки Цзя приготовить целую корзину медных денег.

Если вас интересует, как награждали девочку-актрису, прочтите следующую главу!

Глава пятьдесят четвертая, повествующая о том, как матушка Цзя осмеяла старые, наскучившие всем сюжеты и как Ван Си-фын старалась развлекать бабушку

Мы уже говорили, что Цзя Чжэнь и Цзя Лянь тайно приготовили целую корзину медных денег и, услышав слова матушки Цзя о том, что актрис следует наградить, тотчас приказали одному из мальчиков-слуг высыпать деньги на сцену.

Послышался звон монет, и вся сцена оказалась усыпанной деньгами.

Матушка Цзя выразила одобрение Цзя Чжэню и Цзя Ляню за их щедрость, и оба они встали, чтобы пройти к ней.

Мальчик-слуга подал Цзя Ляню серебряный кубок с подогретым вином, Цзя Лянь встал и следом за Цзя Чжэнем вошел в зал.

Первым долгом Цзя Чжэнь приблизился к тетушке Ли, поклонился ей, взял ее кубок и обернулся к Цзя Ляню, который наполнил кубок вином из чайника. Затем он подошел к тетушке Сюэ, и церемония повторилась сначала.

– Садитесь, пожалуйста, уважаемые господа, – сказали им две тетушки, вставая со своих мест, – к чему такие церемонии?

В это время все, кроме госпожи Син и госпожи Ван, покинули свои места, подошли к ним и почтительно стали в стороне.

Затем Цзя Чжэнь и Цзя Лянь приблизились к тахте матушки Цзя, но так как тахта была низкая, им пришлось опуститься на колени. Цзя Чжэнь держал в руке кубок, а Цзя Лянь – чайник с вином.

Хотя подавали вино только они двое, в зал вошли остальные мужчины во главе с Цзя Цуном и выстроились позади них. Увидев, что те стоят на коленях, все последовали их примеру. Бао-юй тоже соскочил с места и преклонил колена.

– А ты зачем? – тихо спросила Сян-юнь, толкнув его в бок. – Может быть, тоже поднесешь бабушке вина?

– Немного погодя поднесу, – с улыбкой шепнул ей в ответ Бао-юй.

Он умолк и стал терпеливо ждать. Цзя Чжэнь и Цзя Лянь налили вина госпоже Син и госпоже Ван и спросили у матушки Цзя:

– Как быть с сестрицами?

– Уходите лучше, – ответила им матушка Цзя, – без вас они будут чувствовать себя свободнее.

Цзя Чжэнь и остальные мужчины вышли.

Все это происходило уже во время второй стражи. На сцене исполнялся акт «Восемь справедливейших любуются фонарями». Но в самый интересный момент Бао-юй вдруг встал и направился к выходу.

– Ты куда? – окликнула его матушка Цзя. – Во дворе пускают большие ракеты. Будь осторожен – искры могут обжечь тебя.

– Я недалеко, – ответил Бао-юй, – сейчас вернусь!

Матушка Цзя приказала служанкам проводить его. Шэ-юэ, Цю-вэнь и еще несколько служанок последовали за ним.

– Что это не видно Си-жэнь? – поинтересовалась матушка Цзя. – В последнее время она возгордилась и всюду вместо себя посылает маленьких девочек.

– У нее недавно умерла мать, она соблюдает траур, и ей неудобно показываться на людях, – поспешно ответила госпожа Ван, вставая.

Матушка Цзя кивнула:

– О каком трауре может идти речь, если она прислуживает господину! Если б она прислуживала мне, неужели ее сейчас не было бы здесь? Ведь, несмотря на траур, такой обычай прочно установился.

– Если б даже она не соблюдала сегодня траур, все равно она не смогла бы прийти сюда, – сказала Фын-цзе, приближаясь к матушке Цзя. – В саду горят фонари, свечи, летят ракеты, может возникнуть пожар, и она должна за всем присматривать! Разве есть хоть одна служанка, которая украдкой не пыталась бы пробраться сюда на спектакль? А вот Си-жэнь всегда старательна, не отлучается из дому и за всем сама присматривает. Да и для братца Бао-юя все будет приготовлено, когда он вернется домой после пира и должен будет лечь спать. Если бы она пришла сюда, остальные служанки ни о чем не позаботились бы, и у Бао-юя постель была бы холодная, да и чай не был бы подогрет. Тогда я первая назвала бы Си-жэнь плохой служанкой! Но если вы хотите, бабушка, я велю ее позвать.

– Ты права, – выслушав ее, согласилась матушка Цзя. – Ты всегда все обдумаешь лучше меня. Не нужно ее звать. Когда ее мать умерла? Почему мне об этом не сказали?

– И как это вы, бабушка, забыли? – удивилась Фын-цзе. – Ведь совсем недавно, когда Си-жэнь ездила домой, она вам об этом докладывала!

– Ах, вспомнила! – воскликнула матушка Цзя. – Какая у меня стала память.

– Да что вы, почтенная госпожа! – воскликнули присутствующие. – Разве вы можете упомнить все дела!

– Мне вспоминается, как Си-жэнь еще совсем ребенком прислуживала мне, – вздохнула матушка Цзя, – а потом она присматривала за Сян-юнь. После этого я отдала ее в услужение нашему бесенку, и тот уже несколько лет ее обижает! Ведь Си-жэнь не рабыня, которая родилась и выросла у нас в доме, а никаких особых милостей она от нас не получала! Как я хотела дать несколько лян серебра на похороны ее матери, но, к сожалению, потом забыла!

– Ничего, недавно госпожа Ван подарила ей сорок лян серебра, – заметила Фын-цзе.

– Вот и хорошо, – одобрительно кивнув головой, сказала матушка Цзя. – Недавно умерла мать Юань-ян, но я подумала, что она живет далеко на юге, и поэтому не разрешила Юань-ян поехать на похороны и соблюдать траур. Поскольку у Си-жэнь такое же несчастье, почему не разрешить им обеим пожить вместе и выполнить свой долг?

С этими словами она приказала одной из служанок взять со стола немного фруктов и других лакомств и отнести их Юань-ян и Си-жэнь.

– Не надо, – с улыбкой сказала Ху-по. – Им уже отнесли.

На этом разговор окончился. Все снова стали пить вино и смотреть пьесу.

Возвратимся снова к Бао-юю. Покинув пир, он вернулся в сад, и служанки, сопровождавшие его, не посмели последовать за ним домой. Они остановились у ворот сада, зашли в домик, где кипятили чай, и стали греться у огня, угощаясь вином и затеяв игру в кости с женщинами, которые ведали кипячением чая.

В это время Бао-юй входил к себе во двор. Двор был ярко освещен фонарями, хотя там не было ни души.

– Неужели все уснули? – изумилась Шэ-юэ. – Давайте потихоньку войдем и напугаем их.

Они осторожно пробрались в дом, прошли в комнату с зеркалом и увидели лежащую Си-жэнь, против которой кто-то полулежал на кане, и двух старых мамок, дремавших у стены на скамье.

Бао-юй решил, что все в комнате спят, как вдруг до него донесся голос Юань-ян, которая говорила:

– Трудно предугадать судьбу! Откровенно говоря, ты жила здесь одна-одинешенька, родители твои все время были в разъездах, и казалось, тебе никогда не удастся присутствовать при их кончине. Но случилось так, что твоя мать умерла здесь, и ты сама смогла похоронить ее!

– Признаюсь тебе, я на это не надеялась! – сказала в ответ Си-жэнь. – Но потом я доложила госпоже, и она подарила мне сорок лян серебра на похороны. О такой милости я и не мечтала!

– Кто бы мог подумать, что Юань-ян тоже здесь! – повернувшись к Шэ-юэ, шепнул Бао-юй. – Если я войду, она рассердится. Лучше уйти, пусть они спокойно поговорят. Си-жэнь очень скучает, и я доволен, что Юань-ян ее навестила.

Он осторожно вышел. Свернув за склон каменной горки, он остановился и отвернул полы халата.

– Сначала присядьте, а потом снимайте штаны, а то ветром продует! – со смехом предупредили его Цю-вэнь и Шэ-юэ и отвернулись. Но затем, поняв, что Бао-юй остановился по малой нужде, девочки-служанки, следовавшие за ним, поспешили в чайную, чтобы приготовить воду.

Едва Бао-юй отошел в сторону, подошли две служанки и спросили:

– Кто это?

– Господин Бао-юй, – ответила им Цю-вэнь. – Не кричите, а то можете его испугать!

– А мы и не знали! – воскликнули женщины. – Вот бы на конец праздника навлекли на себя беду! Вам, барышни, наверное, туго приходится?

Женщины вплотную приблизились к девушкам.

– Что это у вас в руках? – поинтересовалась Шэ-юэ.

– Подарки для барышень Цзинь и Хуа, – ответили женщины.

– Ведь там сейчас исполняется сцена «Восемь справедливейших…», а к сцене «Шкатулка» еще не приступали, – улыбнулась Шэ-юэ. – Откуда же появилась Цзинь-хуа?[168]

– Ну-ка, дайте посмотреть, что вы им несете! – вдруг попросил подошедший Бао-юй.

Цю-вэнь и Шэ-юэ поспешно открыли короба, а женщины присели на корточки, чтобы ему лучше было видно.

В двух коробах оказались фрукты, печенье и другие яства, которые были за столом. Кивнув головой, Бао-юй повернулся и направился дальше. Шэ-юэ поспешно закрыла крышки коробов и побежала за ним.

– Мне кажется, эти женщины очень скромны и умеют разговаривать с людьми, – произнес Бао-юй. – Вот, к примеру, сами устали, но не подают виду, а спрашивают, не тяжело ли вам.

– Эти женщины не плохи, но другие не желают считаться ни с какими законами, – возразила Шэ-юэ.

– Ведь вы умные девушки, – укоризненно покачал головой Бао-юй, – а относитесь к ним как к невежественным людям, достойным сожаления.

Он снова отвернулся и зашагал к воротам сада.

Женщины-служанки, сопровождавшие Бао-юя, выскочили из домика и поспешили вслед за юношей. Войдя в галерею у расписного зала, они увидели девочек-служанок, которые давно уже поджидали Бао-юя, – одна из них держала чайник, в котором была душистая вода.

Цю-вэнь опустила руки в таз и возмущенно воскликнула:

– Никак не поумнеете! Где вы взяли такую холодную воду?

– Да вы поглядите, барышня, какая сейчас погода! – сказала ей в ответ одна из девочек-служанок. – Я боялась, как бы вода не показалась чересчур холодной, и налила в нее кипятку! Неужели она успела остыть?

К счастью, в это время появилась пожилая женщина-служанка с чайником кипятку, и девочка-служанка сказала ей:

– Уважаемая тетушка, налей сюда немного горячей воды!

– Это чай для старой госпожи, – возразила женщина. – Пойди за водой сама! Что у тебя, ноги отвалятся?

– Не важно, что это чай! – вскричала Цю-вэнь. – Если ты нам не дашь, я сама заберу эту воду на мытье рук!

Узнав Цю-вэнь, женщина перестала возражать и стала лить воду в таз.

– Ну довольно! – остановила ее Цю-вэнь. – Пожила много на свете, а такая бестолковая! Кому же не известно, что это вода для старой госпожи? Если бы не крайняя нужда, разве я стала бы так настоятельно просить?

– Зрение у меня слабое, – оправдывалась женщина, – я сразу и не узнала, что это вы, барышня.

Бао-юй прополоскал рот, потом девочка-служанка полила ему на руки. Воспользовавшись тем, что вода горячая, Цю-вэнь и Шэ-юэ тоже вымыли руки, а затем направились в зал следом за Бао-юем.

Бао-юй, войдя в зал, потребовал чайник подогретого вина и налил кубок тетушке Ли и тетушке Сюэ. Те заулыбались и пригласили его сесть.

– Ну уж если позволили ему налить, – сказала матушка. Цзя, – то все должны выпить!

С этими словами она подняла свой кубок и выпила первая. За нею осушили кубки госпожа Син и госпожа Ван. Тетушке Сюэ и тетушке Ли тоже пришлось последовать их примеру.

– Налей и своим сестрам, – приказала затем Бао-юю матушка Цзя, – пусть они выпьют.

Бао-юй взял чайник и наполнил кубки сестер. Но когда очередь дошла до Дай-юй, та наотрез отказалась пить, подняла кубок и поднесла его к губам Бао-юя. Бао-юй единым духом осушил кубок.

– Большое тебе спасибо, – сказала Дай-юй.

Бао-юй снова наполнил ее кубок.

– Не давай ему пить холодного вина, а то у него будут дрожать руки, и он не сможет писать и натягивать лук! – предупредила Фын-цзе.

– Я вовсе не пью холодного вина! – возразил Бао-юй.

– А я почем знаю? – улыбнулась Фын-цзе. – Если бы мне это было известно, я не стала бы предупреждать!

Затем Бао-юй наполнил кубки остальных сестер и всех женщин, за исключением жены Цзя Жуна, приказав это сделать служанке, и вышел на галерею, чтобы угостить Цзя Чжэня и других мужчин. После этого он вернулся в зал и занял свое прежнее место.

Вскоре был подан суп, за которым последовали новогодние лепешки и другие угощения.

– Пока спектакль можно прервать, – распорядилась матушка Цзя. – Дети устали; пусть немного подкрепятся, а затем продолжим.

С этими словами она велела отнести детям фрукты и различные блюда, специально приготовленные к празднику фонарей.

Спектакль вскоре прекратился, но вслед за этим в зал ввели двух девочек, которых матушка Цзя велела усадить на стулья и подать им музыкальные инструменты.

– Что бы вам хотелось послушать? – спросила она у тетушки Сюэ и у тетушки Ли.

– Что угодно, – ответили те.

– Какие книги и рассказы появились в последнее время? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Из новых книг нам известны лишь «Гибель династии Тан» и «Повествование о Пяти династиях», – ответили рассказчицы.

Матушка Цзя осведомилась, какие эпизоды из этих книг они могут рассказать.

– «Феникс стремится к луаню», – ответили рассказчицы.

– Название неплохое, – одобрительно кивнула матушка Цзя, – но только я не представляю себе, о чем там может идти речь, поэтому прошу вас сначала рассказать мне об этом вкратце. Если будет интересно, расскажете подробнее.

– В этой истории говорится, что в последние годы династии Тан один шэньши из Цзиньлина по имени Ван Чжун стал сановником при двух династиях, но под старость возвратился домой, где у него остался единственный сын по имени Ван Си-фын.

Тут все рассмеялись.

– Надеюсь, это не касается нашей Фын-цзе? – осведомилась матушка Цзя.

– Что ты болтаешь! – прикрикнула на рассказчицу одна из служанок. – Ведь так зовут нашу вторую госпожу!

– Пусть говорит! – приказала матушка Цзя.

– Виноваты, почтенная госпожа! – оправдывались рассказчицы. – Мы не знали, что это имя второй госпожи и его нельзя упоминать вслух!

– А что здесь страшного? – улыбнулась Фын-цзе. – Рассказывайте! Мало ли людей с одинаковыми фамилиями и именами.

– Вернувшись домой, почтенный господин Ван отправил своего сына на экзамены в столицу, – начала рассказчица. – Лил сильный дождь, и молодой Ван, добравшись до одной деревни, решил укрыться там от дождя. В этой деревне жил некий шэньши по фамилии Ли, которого связывала давняя дружба с отцом Вана. Господин Ли приютил молодого Вана у себя в кабинете и предложил ему пожить там несколько дней. Старый Ли не имел сыновей, у него была лишь красавица дочь, которую звали Чу-луань. Она умела играть на цине и в шахматы, хорошо знала литературу и отлично рисовала.

– Так вот почему рассказ называется «Феникс стремится к луаню»![169] – воскликнула матушка Цзя, прерывая рассказчицу. – Можешь не продолжать, я уже догадалась: Ван Си-фын попросил себе в жены Чу-луань.

– Вы уже слышали этот рассказ? – удивилась рассказчица.

– Разве есть на свете рассказы, которых не слышала бы наша почтенная госпожа? – восхищенно воскликнули присутствующие. – Даже если она не слышала, все равно догадается, о чем там может быть речь!

– Все эти книги и рассказы на один манер, – продолжала матушка Цзя, – в них всегда говорится о красивых девушках и талантливых юношах, и это уже неинтересно. Потом представят чью-то дочь в самом неприглядном виде и называют ее «красавицей»! Да и написаны они так, что ничего увлекательного и загадочного в них нет! Стоит прочесть первые строки, как сразу же появляется «семья деревенского шэньши», а отец девушки непременно высший сановник либо первый министр. Барышню все любят, берегут ее, как драгоценность, и барышня эта, как правило, знает литературу, разбирается в этикете, отличается необыкновенным умом и вдобавок невиданная красавица. Стоит ей встретиться с каким-нибудь талантливым юношей, будь то родственник или друг их семьи, как она мечтает выйти за него замуж, забывает своих родителей, перестает думать о книгах, и для нее уже ничего святого нет! Да разве такая девушка похожа на настоящую красавицу? Пусть она будет сверхучена, но если она позволяет себе совершать такие поступки, разве можно назвать ее добродетельной красавицей?! Или же, к примеру, мужчина, пусть даже самый талантливый, но если он сделается разбойником, разве закон станет учитывать, что он гений, и не привлечет его к суду за разбой? Ясно, что сочинители не знают, о чем пишут. Кроме того, если говорить о знатных и образованных семьях, где все дочери грамотны и знают этикет и где даже их матери умеют читать и писать, а отцы, покинув службу на старости лет, живут дома, за дочерьми, естественно, присматривает много служанок. Так почему же в этих книгах при всех обстоятельствах о происходящих событиях знают только барышня да ее доверенная служанка? А чем занимаются остальные? В начале книги об этом умалчивается, да и в конце не дается ответа!

– Своими рассуждениями почтенная госпожа сразу разоблачила всю ложь, на основе которой пишутся такие книги, – засмеялись все присутствующие.

– Почему же такие книги появляются? На это есть причина, – с улыбкой развивала свою мысль матушка Цзя. – Люди, которые создают такие книги, завидуют богатству других или не могут удовлетворить своих желаний. Поэтому пишут книги, которые только портят людей. А есть и другой сорт сочинителей, которые сперва сами начитались таких книг, заразились пороком и мечтают найти красавицу, но, не находя ее, начинают писать книги в этом роде, чтобы как-нибудь отвести душу. Но разве они понимают, что собой представляют семьи настоящих ученых и чиновных людей?.. Всем ясно, что людей, подобных героям, изображенным в этих книгах, не существует в действительности, даже если речь идет о семье среднего достатка, как наша. Эти писаки просто зубоскалят! Вот почему мы не позволяем рассказывать в нашем доме такие книги, и наши девочки не имеют представления об их содержании. Я уже стара, девочки живут от меня далеко, и в грустные минуты мне доставляет удовольствие слушать такие книги; но как только приходят девочки, подобные рассказы прекращаются!

– Такое правило достойно знатной семьи! – одобрительно закивали тетушка Сюэ и тетушка Ли. – Даже у нас не разрешалось детям слушать подобные глупости!

– Хватит! – вмешалась Фын-цзе, наполняя кубок матушки Цзя. – Вино уже остыло. Выпейте, бабушка, промочите горло, потом будете возмущаться. Мы запишем все ваши высказывания и издадим под названием «Записки о разоблачении лжи», указав, что они созданы при такой-то династии, в таком-то месте, такого-то числа, такого-то месяца и года. Вам трудно говорить сразу за двоих – ведь язык у вас один. Не будем пока рассуждать, правы вы или нет, давайте смотреть пьесу и любоваться фонарями. Предложите вашим почтенным родственницам выпить по кубку вина, пусть они просмотрят два акта, а потом продолжайте свои обличения. Согласны?

Фын-цзе улыбнулась и под общий хохот налила матушке Цзя вина.

– Ну и острый же язык у второй госпожи! – покатываясь со смеху, воскликнули рассказчицы. – Если б вы стали рассказчицей, нас никто бы не слушал и мы умерли бы с голоду!

– Не увлекайся! – предостерегающе сказала Фын-цзе тетушка Сюэ. – Не забывай, что на террасе люди!

– Там только Цзя Чжэнь, – возразила Фын-цзе, – мы вместе росли, проказничали и, несмотря на то что уже взрослые, по-прежнему относимся друг к другу как брат и сестра. Неужели после того, как мы породнились, нужно столько ограничений? Но не будем говорить о наших отношениях. Самое важное сейчас позабавить бабушку! Однако стоило мне рассмешить ее, как все принялись меня ругать! Вы бы должны были благодарить меня за то, что бабушка развеселилась и у нее улучшился аппетит! А вы ругаете!

– Да, я уже давно так не смеялась, – улыбнулась матушка Цзя. – Фын-цзе развеселила меня, и я с удовольствием выпью еще один кубок вина!

С этими словами она осушила кубок и приказала Бао-юю:

– Ну-ка, налей вина и поднеси своей старшей сестре в знак уважения!..

– Зачем так, бабушка! – засмеялась Фын-цзе. – Лучше займите мне свое долголетие!

Фын-цзе взяла со стола кубок матушки Цзя, выпила оставшееся в нем вино и передала кубок служанкам, которые тотчас же вручили ей другой, вымытый теплой водой. Приказав заменить все кубки за столом и наполнив их вином, Фын-цзе уселась на свое место.

– Почтенная госпожа, – обратилась к матушке Цзя одна из рассказчиц. – Если вы не хотите слушать наш рассказ, может быть, послушаете песню?

– Сыграйте «Приказ командующего», – предложила матушка Цзя.

Рассказчицы заиграли на цинях.

– Сколько времени? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Третья стража.

– То-то я чувствую, что стало прохладно, – заметила матушка Цзя.

Служанки мгновенно подали ей теплую одежду.

– Вы бы перешли в теплые покои, почтенная госпожа, – почтительно вставая, предложила госпожа Ван. – Родственниц стесняться нечего, они ведь не посторонние, мы сумеем занять их сами.

– Тогда давайте все вместе пойдем греться! – предложила матушка Цзя.

– Боюсь, для всех не хватит места, – сказала госпожа Ван.

– Я уже обо всем подумала, – возразила ей матушка Цзя. – Столько столов, как здесь, не нужно, возьмем два-три, сдвинем вместе и сядем рядом – так будет теплее и удобнее.

– Замечательно! – раздались одобрительные возгласы.

Все встали со своих мест, служанки убрали со столов остатки кушаний, а затем в теплых покоях поставили один к другому три больших стола и расставили на них фрукты и сладости.

– Никаких церемоний не будет, – заявила матушка Цзя. – Просто я укажу всем места, и вы сядете.

Она пригласила тетушку Ли и тетушку Сюэ занять почетное место, а сама села, обратившись лицом к западу. Рядом с собой она приказала сесть Бао-цинь, Дай-юй и Сян-юнь, а Бао-юю сказала:

– Ты сядешь возле своей матери.

Бао-юй уселся между госпожой Син и госпожой Ван. Бао-чай и другие сестры заняли места с западной стороны. За ними разместились госпожа Лоу с Цзя Ланем, затем госпожа Ю и Ли Вань, которая посадила между ними своего сына – тоже Цзя Ланя, а в самом конце стола устроилась жена Цзя Жуна – госпожа Ху.

– Цзя Чжэнь! – позвала матушка Цзя. – Уведи-ка своих братьев, не мешай нам!

Цзя Чжэнь хотел было войти, но матушка Цзя закричала на него:

– Не входи! Мы только что расселись, а из-за тебя придется опять вставать. Иди отдыхать, завтра тоже праздник, и хлопот будет немало.

Цзя Чжэнь почтительно поддакнул, а затем с улыбкой спросил:

– Может быть, вы оставите Цзя Жуна наливать вино?

– Разумеется! – воскликнула матушка Цзя. – И как это я забыла о нем.

Цзя Чжэнь вышел. У входа его встретил Цзя Лянь. Они приказали слугам отвести домой Цзя Цуна и Цзя Хуана, а затем договорились, как бы самим развлечься, чтобы никто не мешал. Но об этом пока речи не будет.

Между тем матушка Цзя сказала:

– Мне пришла мысль: хотя нам всем очень весело, неплохо будет, если правнуки сядут рядом. Цзя Жун остался кстати. Садись, Жун-эр, рядом с женой, как порядочные супруги…

Но тут служанка поднесла матушке Цзя программу спектакля, и матушка Цзя воскликнула:

– У нас только что зашел такой оживленный разговор, а тут на сцене опять шум поднимут! Актеры за ночь утомились, пусть немного отдохнут, а мы позовем наших девочек-актрис исполнить несколько актов. И пусть актеры посмотрят их игру.

Женщины поспешили передать распоряжение матушки Цзя – вызвать актрис из «сада Роскошных зрелищ».

Мальчики-слуги бросились к игравшим на сцене актерам, чтобы предупредить их о предстоящем представлении.

Вскоре явился учитель со «двора Душистой груши» с двенадцатью девочками-актрисами, за которыми служанки несли узлы с костюмами для любимых ролей матушки Цзя.

Женщины-служанки ввели актрис во главе с Вэнь-гуань, чтобы она представилась матушке Цзя.

– Учитель отпускал вас гулять на Новый год? – спросила ее матушка Цзя. – Какие пьесы вы сейчас разучиваете? С этими «Восемью справедливейшими…» только что так нашумели, что у меня голова болит! Исполните что-нибудь менее шумное. Знайте, что тетушка Сюэ и тетушка Ли очень любят театр, они видели много хороших пьес, да и наши девушки хорошо знакомы с театральными представлениями… Эта маленькая актриса не хуже самых опытных актеров из известных актерских трупп. Правда, она еще мала, но играет лучше взрослых! Так что смотрите, не оплошайте и представьте что-нибудь новое. Пусть Фан-гуань в сопровождении флейты и свирели споет «Поиски сна».

– Вы верно сказали, почтенная госпожа, – заметила Вэнь-гуань. – Может быть, наши представления не понравятся госпожам Ли и Сюэ, но все же послушайте нас.

– Конечно, – одобрительно кивнула матушка Цзя.

– Как умна эта девочка! – воскликнули восхищенные тетушка Сюэ и тетушка Ли. – Наверное, она взяла с вас пример и решила посмеяться над нами!

– Мы увлекаемся театром между прочим, – возразила матушка Цзя. – Дохода из этого мы все равно не извлекаем. – И, обратившись затем к Куй-гуань, сказала: – Пусть исполнят акт «Хуэй-мин посылает письмо». Я хочу, чтобы все гости высказали свое мнение об игре. Но смотри, если не вложишь в игру всю душу, я не прощу!

Вэнь-гуань и другие актрисы вышли. Сначала сыграли «Поиски сна», а затем «Хуэй-мин посылает письмо». Все сидели, затаив дыхание и не осмеливаясь произнести ни звука.

– Замечательно! – воскликнула тетушка Сюэ. – Я слышала много спектаклей, но никогда этот акт не сопровождался лишь флейтой!

– Это бывает! – заметила матушка Цзя. – Например, в акте «Западная башня» главный герой поет в сопровождении одной флейты. Всю пьесу редко исполняют таким образом но все же ничего удивительного в этом нет, так как здесь дело вкуса.

Затем, указывая пальцем на Сян-юнь, она продолжала:

– Когда я была в ее возрасте, ее дед тоже имел собственную актерскую труппу. Особенно выделялась в ней одна актриса. Она непревзойденно исполняла на цине арии «Слушаю цинь» из пьесы «Западный флигель», «Играю на цине» из пьесы «Яшмовая шпилька» и «Восемнадцать мелодий для свирели» из пьесы «Продолжение к лютне». Но и ей не сравниться с этой девочкой.

– Да, такие встречаются редко! – согласились все.

Затем матушка Цзя позвала Вэнь-гуань и велела ей под аккомпанемент оркестра исполнить акт «Фонари в день новолуния».

Получив приказание, Вэнь-гуань удалилась, а Цзя Жун и его жена вновь подали на стол вино.

Матушка Цзя была в приподнятом настроении, и Фын-цзе предложила ей:

– Может быть, мы воспользуемся присутствием рассказчиц и сыграем в «передачу ветки сливы» на приказ «Весенняя радость, играющая на кончиках бровей»?

– Замечательно, – одобрительно отозвалась матушка Цзя. – Такая игра как раз соответствует праздничному веселому настроению!

Она тут же приказала принести черный лакированный барабан и поставить его перед рассказчицами. Затем матушка Цзя взяла со стола ветку сливы и сказала:

– В чьих руках окажется эта ветка в тот момент, когда умолкнет барабан, тот будет пить штрафной кубок. А может быть, он еще и рассказать что-нибудь должен?

– Кто же, кроме вас, бабушка, отличается находчивостью? – возразила Фын-цзе. – Какой смысл затевать то, чего мы не умеем? Нужно, чтобы выполняемый приказ был простым, интересным и доставил нам удовольствие! Лучше всего пусть тот, кто задержит у себя ветку, расскажет что-нибудь смешное.

Все прекрасно знали, что Фын-цзе мастерица на шутки, которых у нее всегда имелся неистощимый запас, и сейчас, когда она внесла такое предложение, ему обрадовались не только сидящие за столом, но и те, кто прислуживал и подавал к столу. Девочки-служанки бросились приглашать своих старших и младших товарок.

– Идите скорее! – говорили они. – Вторая госпожа Фын-цзе начинает шутить!

Все служанки ввалились в комнату. Когда спектакль закончился, а музыка умолкла, матушка Цзя, послав Вэнь-гуань в награду фруктов и печенья, отпустила ее, а сама велела ударить в барабан.

Рассказчицы хорошо знали порядок игры, они били в барабан то часто, то редко, одни удары напоминали редкие капли водяных часов, другие – походили на высыпавшиеся из мешка бобы, одни были похожи на несущуюся галопом испуганную лошадь, другие были резкими и оглушительными, как удар грома, и тотчас же барабан умолкал. В тот момент, когда ветка сливы попала в руки матушки Цзя, барабан умолк, и все рассмеялись. Цзя Жун приблизился к столу, за которым сидела матушка Цзя, и наполнил ее кубок.

– Почтенная госпожа, разумеется, должна радоваться первой, а мы уж будем довольны тем, что радуется она! – улыбаясь, говорили гости.

– Вино я выпью, но сказать смешное затрудняюсь, – отозвалась матушка Цзя.

– Что вы, почтенная госпожа! – послышались восклицания. – Вы ведь умеете шутить лучше второй госпожи! Произнесите какую-нибудь шутку, мы от души посмеемся!

– У меня нет ничего, над чем можно было бы посмеяться, – призналась матушка Цзя. – Придется набраться нахальства и рассказать старую историю. Слушайте! В одной семье было десять сыновей, и для них взяли десять жен. Жена десятого сына оказалась самой умной и находчивой, острой на язык и ловкой, и свекровь любила ее больше всех, а об остальных невестках говорила, что они непочтительны и не уважают ее. Жены старших сыновей обиделись и стали держать совет, что делать дальше. «Мы все с почтением относимся к родителям наших мужей, но не так находчивы и остры на язык, как та негодница, поэтому свекор и свекровь любят ее больше, чем нас. Кому же пожаловаться на эту несправедливую обиду?» Тогда одна предложила: «Давайте завтра пойдем в храм Янь-вана, воскурим благовония и спросим: почему он, по воле которого мы возродились людьми, дал нам всем такие неповоротливые языки, а этой дряни даровал острый язык?» Услышав это, жены остальных братьев обрадовались. «Замечательный план!» – одобрили они. На следующий день все вместе отправились в храм Янь-вана и стали воскуривать благовония. Они так утомились, что уснули прямо перед жертвенником, но их девять душ продолжали бодрствовать и дожидаться приезда Янь-вана. Ждут-ждут, а он все не является. Они уже начали волноваться, как вдруг увидели странника Суня, приближавшегося на своем облаке. Увидев души девяти женщин, он хотел побить их своим посохом. Те перепугались, бросились перед ним на колени и стали умолять о прощении. Странник Сунь наконец осведомился у них о причине, которая их сюда привела, и они все подробно ему рассказали. Выслушав их, Сунь со вздохом произнес: «Счастье ваше, что вы повстречались со мной! Господин Янь-ван не знал бы, как вам помочь». Души девяти женщин стали просить его: «Великий мудрец, проявите свое милосердие, помогите нам!» – «Это нетрудно, – улыбнулся в ответ странник Сунь. – Все дело в том, что, когда появилась на свет жена десятого брата, я был у Янь-вана и помочился на землю, а она выпила мою мочу. Если хотите быть такими же острыми на язык, как она, я буду мочиться, а вы только пейте!»

Раздался взрыв смеха.

– Вот здорово! – воскликнула Фын-цзе. – Хорошо, что мы не находчивы и не остры на язык, а то в свое время и нам пришлось бы попробовать обезьяньей мочи!

Госпожа Ю и госпожа Лоу со смехом спросили Ли Вань:

– Кто из нас, здесь присутствующих, пил обезьянью мочу? Скажи, не притворяйся, будто тебя это не касается!

– Шутка очень уместная, можно и посмеяться! – одобрительно заметила тетушка Сюэ.

Снова раздались удары в барабан.

Девочкам-служанкам очень хотелось послушать, какую же шутку расскажет Фын-цзе, и они незаметно сделали знак рассказчицам. Вскоре ветка сливы обошла два круга и как только оказалась в руках Фын-цзе, служанки многозначительно закашляли, и рассказчицы прекратили бить в барабан.

– Вот и ее поймали! – раздались веселые возгласы. – Скорее наливайте вино, пусть она расскажет нам какую-нибудь шутку!.. Да только не такую, чтобы от смеха живот болел!

На некоторое время Фын-цзе погрузилась в размышления, но потом лицо ее озарилось улыбкой, и она сказала:

– Некогда в одной семье так же, как и мы сейчас, праздновали Новый год, вся семья была в сборе, все любовались фонариками, пили вино, в доме было весело и оживленно. Бабушка, мать, жены сыновей и внуков, племянники, внуки, правнуки по отцовской и материнской линиям, родные и двоюродные… Ай-я-я! Вот где было шуму!..

– Ну посыпалось как из мешка! – раздались восклицания и смех. – Кого только она не подденет!

– Смотри, если меня затронешь, я тебе язык оторву! – предупредила госпожа Ю.

– Помилуйте! – всплеснула руками Фын-цзе. – Я стараюсь, из кожи вон лезу, а вы меня сбиваете с толку! Тогда я вовсе не буду рассказывать!

– Да не обращай на них внимания, продолжай! – успокоила ее матушка Цзя. – Что же было потом?

– А потом было то, что все дружно пьянствовали целую ночь и разошлись! – немного подумав, заключила Фын-цзе.

Последние слова она произнесла самым серьезным тоном, в то время как все насторожились, ожидая продолжения рассказа. Такой конец был для всех неожиданным.

Сян-юнь долго и пристально глядела на Фын-цзе, и та, улыбнувшись, добавила:

– Могу рассказать еще одну историю о праздновании Нового года. Однажды несколько человек, решив отличиться, сделали к Новому году ракету величиной с дом и, чтобы запустить ее, отправились за город. За ними увязалась целая толпа народу. Один самый нетерпеливый украдкой поджег фитиль. Послышался взрыв, и все кончилось. Люди шумно рассмеялись и разошлись по домам. А те, кто принес ракету, были очень недовольны и обвиняли продавца ракет в том, что он сделал ракету непрочно и она рассыпалась, еще не взлетев в воздух.

– Неужели они не слышали взрыва? – спросила Сян-юнь.

– Они были глухи, – сообщила Фын-цзе.

Сначала никто ничего не понял, но потом вдруг, додумавшись до сути, все покатились со смеху. Кроме того, решив, что Фын-цзе не досказала первую шутку, ее спросили:

– А чем же окончилась первая история? Ты должна досказать.

– Какие надоедливые! – воскликнула Фын-цзе, хлопнув рукой по столу. – Просто на следующий день было шестнадцатое число, праздник окончился, и я должна была присматривать за уборкой. Откуда мне знать, что было потом?

Такое неожиданное окончание снова вызвало смех.

– Сейчас уже четвертая стража, – продолжала между тем Фын-цзе. – Бабушка устала, да и нам, как тем глухим, которые пускали ракету, пора расходиться!

При ее словах госпожа Ю, зажав себе рот шелковым платочком, буквально покатывалась со смеху и, указывая на Фын-цзе пальцем, восклицала:

– Эта дрянная девчонка умеет болтать!

– У нее в самом деле язык стал еще острее! – смеясь, сказала матушка Цзя и одновременно распорядилась: – Раз уж она вспомнила о ракетах, давайте пойдем посмотрим фейерверк! Кстати и освежимся.

Услышав слова матушки Цзя, Цзя Жун бросился во двор и приказал мальчикам-слугам приготовить все необходимое для фейерверка. Ракеты, которые приготовились пускать, были присланы в подарок из разных мест, и хотя они были невелики по размеру, отличались яркостью и разнообразием.

Дай-юй, которая не отличалась смелостью и не переносила шума и грохота, при первых же взрывах ракет прижалась к груди матушки Цзя.

Глядя на нее, тетушка Сюэ привлекла к груди Сян-юнь, но та только рассмеялась и сказала:

– Я не боюсь.

– Она сама любит пускать большие ракеты, так неужели испугается этих! – проговорила Бао-чай.

Госпожа Ван обняла Бао-юя и прижала его к себе.

– Остались только мы, которых никто не любит, – сказала Фын-цзе.

– Что ж, давай я тебя обниму, – предложила госпожа Ю. – Ты как избалованный ребенок. Услышала, что будут пускать ракеты, – словно мед скушала. Опять сумасбродничаешь!

– Когда все разойдутся, пойду сама пускать ракеты в сад! – заявила Фын-цзе. – Я умею это делать лучше, чем слуги.

В это время в воздух с треском взвились разноцветные ракеты. Среди них было множество мелких ракет, таких как «звездное небо», «девять драконов в облаках», «удар грома на равнине» и «десять взлетающих к небу звуков».

После того как все ракеты были выпущены, девочки-актрисы получили приказание исполнить арию «Опадает цветок лотоса». В награду им по всей сцене были рассыпаны монеты, и актрисы со смехом бросились собирать их.

Когда настало время подавать отвар, матушка Цзя заметила:

– Ночи сейчас длинные, и мы за развлечениями не заметили, как проголодались.

– У нас есть отвар с утиным мясом, – сказала ей Фын-цзе.

– Я с удовольствием съем немного отвара без мяса, – заявила матушка Цзя.

– Кроме того, есть отвар с вареными финиками, – добавила Фын-цзе, – его приготовили для тех, кто не ест скоромного.

– Ну и хорошо, – отозвалась матушка Цзя.

Пока они разговаривали, остатки пиршества были убраны со стола, а вместо них расставили всевозможные закуски. Все поели, прополоскали рот и разошлись.

Рано утром семнадцатого числа все обитатели дворца Жунго ходили для совершения церемоний во дворец Нинго, где помогали закрыть храм предков и убрать портреты. После этого все возвратились домой.

В тот же день тетушка Сюэ пригласила всех к себе на угощение. Матушка Цзя, которая устала за эти дни, посидела у нее немного и ушла. После этого, начиная с восемнадцатого числа, матушка Цзя не выходила к родственникам и друзьям, приходившим в гости, либо приглашавшим пожаловать к ним. В доме распоряжались госпожа Син, госпожа Ван и Фын-цзе.

Даже Бао-юй съездил в эти дни только к Ван Цзы-тэну и больше не выходил из дому, ссылаясь на то, что матушка Цзя его не отпускает, ибо ей скучно.

Но вот праздник фонарей окончился. У Фын-цзе начались преждевременные роды, и вся семья переполошилась…

Если вы хотите узнать, чем это окончилось, прочтите следующую главу!

Глава пятьдесят пятая, из которой читатель узнает о том, как глупая наложница опозорила дочь, подняв скандал из-за пустяка, и как коварная рабыня затаила злобу на молодую хозяйку

После того как во дворце Жунго окончились все хлопоты, связанные с празднованием Нового года, у Фын-цзе вследствие чрезмерного напряжения и переутомления произошел выкидыш. К ней ежедневно по два-три раза вызывали врачей, которые прописывали ей лекарства; таким образом, Фын-цзе уже не могла заниматься хозяйственными делами.

Однако, полагаясь на свое здоровье, Фын-цзе хотя и не выходила из дому, по-прежнему продолжала вникать во все дела и свои распоряжения передавала госпоже Ван через Пин-эр. Стоило кому-нибудь заикнуться, чтобы она не беспокоилась, как Фын-цзе начинала сердиться.

Госпожа Ван в это время тоже была растеряна, ей казалось, что она вдруг лишилась одной руки. Но она ничего не могла поделать, по всем важным вопросам принимала решение сама, а второстепенные дела перепоручила Ли Вань.

Однако Ли Вань отличалась скорее добродетелями и почтением к родителям, чем способностью вести хозяйственные дела, поэтому прислуга начала своевольничать. Узнав об этом, госпожа Ван приказала Тань-чунь помогать Ли Вань, обещая, что, как только Фын-цзе поправится, все дела снова перейдут к ней.

Но против ожидания, здоровье Фын-цзе оказалось не очень крепким, она и раньше не берегла его, а последнее время лезла вон из кожи, чтобы во всем быть первой, а это требовало большого физического и душевного напряжения, и в результате простой выкидыш привел к полному истощению сил. А еще через месяц прибавилось кровотечение. Хотя она не говорила об этом, все окружающие замечали, как она худела, как желтело ее лицо, и жалели, что она не следит за восстановлением здоровья. В связи с этим госпожа Ван строго-настрого приказала Фын-цзе лечиться и ни о чем не беспокоиться.

Фын-цзе и сама боялась слишком занемочь, поэтому старалась бодриться, шутила и смеялась как ни в чем не бывало да усиленно лечилась, в душе негодуя, что не может быстро поправиться.

Лишь в середине третьего месяца кровотечение у нее прекратилось, и она начала понемногу поправляться. Но об этом речь будет в дальнейшем.

Между тем госпожа Ван, обеспокоенная состоянием здоровья Фын-цзе и опасаясь, что Тань-чунь и Ли Вань не справятся с хозяйством, ибо людей в саду жило сейчас довольно много, решила пригласить им на помощь Бао-чай.

– На наших старух полагаться нельзя, – предупреждала она Бао-чай. – Они только и стараются урвать свободное время, чтобы пить вино да играть в кости. Даже днем они спят – я об этом знаю! Когда была здорова Фын-цзе, все ее боялись, а сейчас им все нипочем. По-моему, ты лучше других сможешь помочь по хозяйству. Все твои братья и сестры еще молоды, и ты должна о них заботиться, так как у меня на все не хватает времени. Если что-нибудь случится, приходи прямо ко мне, не нужно ждать, пока узнает старая госпожа и спросит меня. Если кто будет плохо вести себя, останавливай; не будут слушать – говори мне, чтобы из-за пустяка не раздули целую историю.

Бао-чай кивнула и пообещала в точности следовать ее указаниям.

К этому времени наступила весна. Дай-юй вновь начала кашлять. Весенняя погода сказалась и на Сян-юнь, которая тоже заболела. Она лежала во «дворе Душистых трав», пила лекарства, и каждый день к ней приглашали врача.

Ли Вань и Тань-чунь, жившие по соседству друг с другом, целыми днями были заняты по хозяйству. Приходить к ним с докладом для всех было неудобно, поэтому они условились каждое утро встречаться в малом расписном зале у южных ворот сада и совместно решать наиболее важные дела. После этого они уходили завтракать и возвращались к себе лишь в полдень.

Малый расписной зал предназначался для евнухов, которые располагались там во время приезда государыни к родным. После того как государыня уехала, этот зал остался свободным, только каждую ночь здесь дежурили женщины-служанки.

Дни стояли теплые, так что для Ли Вань и Тань-чунь не потребовалось особых хлопот, чтобы устроиться в этом зале, для этого необходимо было лишь немного его обставить.

Над входом в зал висела доска с надписью: «Проникайся гуманностью и осуществляй добродетель», но по-домашнему помещение это называлось залом совета по хозяйственным делам.

Таким образом, Ли Вань и Тань-чунь встречались здесь каждое утро, совещались, отдавали распоряжения служанкам и лишь в полдень уходили. Сюда же к ним являлись все служанки с докладами и просьбами.

Надо сказать, что когда служанки узнали, что Фын-цзе заболела, а все хозяйственные дела перешли в руки Ли Вань, они не скрывали своей радости, ибо знали, что Ли Вань добра и не станет наказывать за упущения так строго, как Фын-цзе.

Даже когда в помощь ей дали Тань-чунь, никто не стал беспокоиться, ибо все думали, что она совсем молоденькая девочка, никогда не выходившая за двери женских покоев, и характер у нее мягкий и уравновешенный. В результате этого служанки совершенно распустились и перестали слушаться.

Но прошло несколько дней, и все стали постепенно замечать, что Тань-чунь энергична и старательна не меньше Фын-цзе, что она только говорит спокойно и характер у нее лишь кажется мягким.

В последние дни во дворце было очень оживленно, то и дело приезжали с визитами ваны и гуны, чиновники, дальние родственники и старые друзья семей Нинго и Жунго; одни из них наносили визиты по случаю повышения по службе, другие уходили в отставку и приезжали прощаться, у третьих в семье случались какие-нибудь события – свадьбы или похороны, – так что госпоже Ван все время приходилось хлопотать: одних она поздравляла, другим посылала соболезнования. Кроме того, все время надо было принимать гостей. Одним словом, у нее не было свободной минуты, и за домом некому было присматривать.

Все это время, когда Ли Вань и Тань-чунь находились в малом расписном зале, хозяйкой в доме была Бао-чай. Она делала все, что нужно, докладывала госпоже Ван и лишь после этого уходила к себе. А вечерами, немного позанимавшись вышиванием, она садилась в паланкин и в сопровождении ночных сторожей объезжала сад и делала осмотр.

Убедившись в том, что Ли Вань, Тань-чунь и Бао-чай еще более зорки и проницательны, чем Фын-цзе, прислуга начала роптать:

– Только что избавились от «дьявола, снующего по морю», как на голову свалилось сразу три «демона, шныряющих в горах»! Даже ночью не урвешь время, чтобы выпить и поиграть в кости!

Однажды госпожа Ван отправилась во дворец Цзяньсянского хоу на званый обед. Ее провожали Ли Вань и Тань-чунь.

Вернувшись после отъезда госпожи Ван в расписной зал, они принялись пить чай, но в этот момент вошла жена У Синь-дэна и доложила:

– Умер Чжао Го-цзи, брат наложницы Чжао, – мы уже докладывали об этом старой госпоже и госпоже, а они велели обратиться к вам, барышни!

Произнеся это, она умолкла и, опустив руки, остановилась в сторонке, ожидая, что ей ответят.

Следует заметить, что в это время к Ли Вань и Тань-чунь пришло много и других служанок с докладами, и все они превратились в слух, с интересом ожидая, как молодые госпожи разрешат возникший вопрос. Если бы было принято правильное решение, вся прислуга стала бы трепетать перед ними, но стоило им допустить хоть малейшую ошибку, как все почтение к ним со стороны слуг и служанок мгновенно пропало бы, и, выйдя за ворота, они принялись бы шутить и насмехаться над неопытностью девушек.

Жена У Синь-дэна была себе на уме. Если бы перед нею была Фын-цзе, она бы, стараясь выслужиться, дала ей множество советов, привела бы примеры, как подобные дела делались в прошлом, и предоставила бы Фын-цзе возможность выбрать уже готовое решение по своему усмотрению; но сейчас, зная, что Ли Вань слишком робка, а Тань-чунь молода, она не стала им ничего объяснять, а просто ждала ответа, желая испытать молодых хозяек.

Тань-чунь первая обратилась к Ли Вань и спросила ее мнение.

Ли Вань немного подумала и нерешительно промолвила:

– Когда умерла мать Си-жэнь, я слышала, ей подарили сорок лян серебра на похороны. Давай подарим ей сорок лян, и делу конец…

– Вы правы, госпожа! – поддакнула жена У Синь-дэна, приняла от Ли Вань доверительную бирку на право получения денег и направилась к выходу.

– Ну-ка, постой! – окликнула ее Тань-чунь.

Жена У Синь-дэна вынуждена была вернуться.

– Не торопись получать деньги, – продолжала Тань-чунь. – Сначала я хочу тебя спросить кое о чем. Ведь тебе известно, что в доме у госпожи есть несколько наложниц; одни из них родились в нашем доме, других купили на стороне, причем они занимают разное положение. Вот и скажи мне, сколько дарят на похороны родственников тем, кто родился в нашем доме, и сколько тем, кто попал в наш дом со стороны?

В первое мгновение жена У Синь-дэна растерялась, но потом овладела собой и ответила:

– Ну что за беда! Подарите вы немного больше или меньше – кто осмелится выражать недовольство?

– Не мели вздор! – оборвала ее Тань-чунь. – Я, например, подарила бы даже сто лян! Но если это явится нарушением правил, не только вы сами станете над нами смеяться, но и нам стыдно будет смотреть в глаза второй госпоже Фын-цзе!

– В таком случае разрешите мне сначала проверить старые счета, – сказала жена У Синь-дэна, – я так не помню.

– Неужели? – усмехнулась Тань-чунь. – Ведь ты всю жизнь только этим занимаешься! Или, может быть, ты пришла насмехаться над нами? Неужели всякий раз, когда ты ходишь на доклад ко второй госпоже Фын-цзе, ты тоже проверяешь старые счета? Если это так, надо сказать, что Фын-цзе относилась к тебе чересчур великодушно. Иди принеси счета немедленно. Если дело затянется на день, вас никто не осудит за невнимательность, а наоборот, обвинят нас в неопытности и нерасторопности!

Жена У Синь-дэна густо покраснела, поспешно повернулась и вышла. Все женщины-служанки от изумления высунули язык.

Между тем дела шли своим чередом – к Ли Вань и Тань-чунь по очереди подходили служанки с докладами.

Вскоре вернулась жена У Синь-дэна и принесла старый счет. Оказалось, что наложницам, взятым со стороны, выдавали по сорок лян, а тем, кто родился здесь же, в семье, выдавали по двадцать четыре ляна на похороны близких родственников. В том же счете были отмечены еще два случая, когда двум наложницам, взятым со стороны, было выдано одной сто лян, другой шестьдесят. Однако тут же следовала оговорка, что первой деньги были выданы на перевозку гроба с телом родителей в другую провинцию, а второй – на покупку места для могилы подарены двадцать лян дополнительно.

Тань-чунь показала счет Ли Вань.

– Тебе выдадут двадцать лян серебра, а счета оставь нам, – сказала Тань-чунь, обращаясь к жене У Синь-дэна, – мы еще на досуге посмотрим.

Вскоре после того как жена У Синь-дэна вышла, в комнату торопливо вошла наложница Чжао. Ли Вань и Тань-чунь пригласили ее сесть.

– Барышня, в этом доме все меня обижают, так хоть вы за меня заступитесь! – без всяких предисловий воскликнула Чжао и, закрыв лицо руками, разрыдалась.

– О ком вы говорите? – изумилась Тань-чунь. – Не понимаю! Кто вас обижает? Скажите, я готова за вас заступиться!

– А если вы сами меня обижаете, кому мне жаловаться? – вскричала наложница.

– Да разве я посмею вас обижать! – Тань-чунь была так поражена, что даже вскочила с места.

Ли Вань тоже встала и принялась ее успокаивать.

– Садитесь, садитесь, – замахала руками наложница Чжао, – я сейчас вам все расскажу. В этом доме я уже много лет варюсь словно в кипящем масле, я здесь родила сына, состарилась, а сейчас оказалась ниже Си-жэнь! Мне перед людьми стыдно. Такой позор не только на меня, но и на вас падает!

– Так вот, оказывается, вы о чем! – воскликнула Тань-чунь. – Я все понимаю, но нарушать порядок не могу!

С этими словами она села, развернула счет, оставленный ей женой У Синь-дэна, а затем добавила:

– Таковы правила, установленные нашими предками, и все им должны подчиняться. Разве я могу что-нибудь изменить? Эти правила распространяются не только на Си-жэнь, но и будут применяться к наложнице Цзя Хуаня, когда она у него появится, так что рассуждать здесь не о чем и ни о каком позоре говорить не приходится. Си-жэнь – рабыня госпожи, и госпожа может делать для нее что угодно, а я придерживаюсь установленных правил. Те, кто доволен этими правилами, говорят, что на них распространилась милость предков и госпожи, а те, кто считает их несправедливыми, просто не ценят своего счастья! Пусть себе болтают что хотят. Госпожа может подарить хоть целый дом, но разве это связано с моей репутацией? Не даст ни копейки – меня это тоже не позорит. Я бы вам посоветовала успокоиться, пока госпожи нет дома, зачем так волноваться? Госпожа меня любит, но уже несколько раз выражала недовольство тем, что вы все время затеваете какие-то истории. Если б я была мужчиной, то давно уехала бы отсюда и жила б самостоятельно, устанавливая свои правила… Но так как я всего лишь девушка, я ничего не могу решать сама. Госпожа прекрасно меня понимает, и поэтому поручила мне заниматься хозяйственными делами. Однако я еще ничего не успела сделать, а вы уже хотите заставить меня превысить свои права. Если госпожа об этом узнает, то подумает, что я не справляюсь с поручением, и отстранит меня от дел. Вот тогда мне действительно будет стыдно!.. Да и вам будет совестно!

Тань-чунь заплакала. Наложница Чжао растерялась.

– Если госпожа вас любит, вы тем более должны делать нам поблажки, – промолвила она. – Неужели ради того, чтобы снискать благосклонность госпожи, вы способны забыть о нас?

– Разве я о вас забыла? – удивилась Тань-чунь. – Каких вы хотите от меня поблажек? Об этом каждый должен просить своего хозяина. Какой хозяин не любит тех, кто приносит ему пользу? Разве хороший человек станет добиваться для себя поблажек с помощью других?

– Тетушка, не сердитесь, не нужно обижаться на барышню, – попыталась успокоить наложницу Ли Вань. – Она от всей души готова сделать вам всевозможные поблажки, но разве об этом можно говорить вслух?

– Глупости, – прервала ее Тань-чунь. – Кому я готова делать поблажки? В какой это семье барышни делают поблажки рабыням? Вы сами должны знать их хорошие и плохие стороны, какое это имеет отношение ко мне?

– Кто вас заставляет делать мне поблажки? – рассердилась наложница Чжао. – Я пришла к вам потому, что вы временно ведаете хозяйством. Сейчас все делается так, как вы скажете. Умер ваш дядя, и если вы распорядитесь подарить на его похороны несколько лишних лян серебра, неужели госпожа вас осудит? Госпожа ведь добрая, это вы все жестокие и скупые! Жаль, что госпожа все свои милости расточает на вас!.. Но успокойтесь, барышня! Никто в ваших деньгах не нуждается! Выйдете замуж, и я уверена, вы по-другому будете относиться к Чжао! У вас еще крылья не отросли, а вы уже позабыли, что у дерева есть корни, и хотите сразу взлететь на высокую ветку!

Лицо Тань-чунь побелело от гнева.

– О каком дяде вы говорите? – выкрикнула она. – Мой дядя давно служит инспектором девяти провинций! Откуда мог взяться другой дядя? Я всегда оказывала родственникам уважение, как полагается по этикету, но таких родственников у меня нет. Если уж на то пошло, откуда взялся Чжао Го-цзи? Почему его сын с Цзя Хуанем ходит в школу? Почему дядя не платил за него денег? Нужно ли все это? Кому неизвестно, что я родилась от наложницы? Так вам через каждые два-три месяца нужно находить причины для скандала. Боитесь, что ли, что об этом никто не знает? Неизвестно, кто кого позорит! Хорошо, что я знаю этикет, будь на моем месте человек глупый и несдержанный, он уже давно вспылил бы!

Ли Вань бросилась утешать Тань-чунь, а Чжао, не желая продолжать спор, только недовольно ворчала. Но вдруг на пороге появилась служанка и доложила:

– Вторая госпожа Фын-цзе прислала барышню Пин-эр с поручением.

Наложница Чжао сразу прикусила язык, а при появлении Пин-эр мило заулыбалась, пригласила ее сесть и спросила:

– Как чувствует себя вторая госпожа? Я только что собиралась ее навестить, но задержалась!..

Ли Вань осведомилась у Пин-эр о причине прихода.

– Вторая госпожа Фын-цзе послала меня предупредить вас, что поскольку умер брат тетушки Чжао, то в соответствии со старыми правилами, которых вы, возможно, не знаете, полагается выдать на похороны двадцать лян серебра, – ответила Пин-эр. – Кроме того, вы можете по своему усмотрению немного увеличить сумму.

– Что я могу увеличить? – вытирая слезы, сказала Тань-чунь. – Кому в доме выдают по двадцать четыре ляна в месяц? Если мы будем так раздавать деньги, то не уподобимся ли войску, которое перед вступлением в бой отпускает коней и бежит, оставив на произвол судьбы полководцев? Твоя хозяйка чересчур ловка: она хочет, чтобы я установила новое правило, а она прослывет доброй, раздавая деньги госпожи. Передай же ей, что я ничего не буду ни увеличивать, ни уменьшать. А если ей хочется показать свою доброту, пусть скорее поправляется и делает все, что ей угодно!

Пин-эр поняла, что здесь происходит, а когда она почувствовала, что Тань-чунь вне себя от гнева, она сразу умолкла и отошла в сторону.

В это время вошла Бао-чай, возвращавшаяся из главного господского дома. Тань-чунь предложила ей сесть. Но не успела Бао-чай сказать и слова, как вошла служанка доложить еще о каком-то деле.

Поскольку Тань-чунь только что плакала, несколько девочек-служанок подали ей таз для умывания, полотенце и зеркало.

Тань-чунь сидела на низенькой тахте, и девочка-служанка, подавая ей таз с водой, опустилась на колени. А вслед за первой девочкой опустились на колени и остальные, которые держали в руках полотенце, зеркало, румяна, пудру и помаду.

Заметив, что здесь нет Ши-шу, служанки Тань-чунь, Пин-эр приблизилась к тахте, засучила Тань-чунь рукава платья, сняла с ее рук браслеты и, взяв большое полотенце, завесила ей грудь.

Но только Тань-чунь принялась мыть руки, как доложили:

– Барышня, пришли из школы и просят выдать плату за господ Цзя Хуаня и Цзя Ланя.

– Тебе что, некогда? – прикрикнула на служанку Пин-эр. – Неужели не видишь, что барышня умывается? Подождала бы, пока тебя спросят, а то суешься со своими делами! Неужели ты забыла, как являлась ко второй госпоже Фын-цзе? Барышня добрая и не наказывает вас, но я доложу второй госпоже, что барышню вы не уважаете, и если вам достанется, можете на меня не обижаться!

– Простите за невнимательность! – испуганно пробормотала женщина и торопливо выскользнула за дверь.

– Жаль, что ты пришла поздновато и не видела самого забавного, – припудривая лицо, сказала Тань-чунь, обратившись к Пин-эр. – Даже такая опытная служанка, как жена У Синь-дэна, недавно пришла и вздумала нас морочить. К счастью, я догадалась спросить ее о деле, меня интересовавшем, а она имела наглость ответить, что не знает ничего, и обещала проверить счета! Я не поверила ей и поинтересовалась, неужели она и при твоей хозяйке так все забывала, а потом бегала справляться! Неужели твоя хозяйка так терпелива, что стала бы ее ждать?

– Если бы она сделала так, ручаюсь, моя госпожа перебила бы ей ноги, – ответила Пин-эр. – Вы им, барышня, не верьте! На старшую госпожу Ли Вань они смотрят как на святую и думают, что она в мирских делах ничего не понимает, а вы молоды и тем более неопытны, поэтому все они стали нерадивыми, только и думают, как бы запутать вас и сбить с толку.

С этими словами она обернулась к двери и крикнула толпившимся там служанкам:

– Безобразничаете! Вот вторая госпожа Фын-цзе поправится, поговорите тогда!

Стоявшие у дверей женщины робко возразили ей:

– Барышня, ведь вы умны и знаете пословицу: «Если один совершил преступление, один и отвечай». Как мы посмеем обманывать хозяев! К тому же наша новая хозяйка – молодая девушка, и если мы ее чем-нибудь прогневили, провалиться нам на этом месте!

– Если вы меня поняли, то и хорошо! – усмехнулась Пин-эр, а затем, обращаясь к Тань-чунь, с улыбкой продолжала: – Ведь вы знаете, что у второй госпожи много дел, разве она может усмотреть за всеми? Нельзя ручаться, что она никогда не делает ошибок. Недаром говорят: «Виднее тому, кто смотрит со стороны». Вы сами долго были посторонней наблюдательницей и поэтому сейчас видите, где что нужно убавить или прибавить. Надо только, чтобы это было выгодно для второй госпожи и не шло в ущерб добрым отношениям между вами.

Не успела она эти слова произнести, как Ли Вань и Бао-чай воскликнули:

– Как мила Пин-эр! Неудивительно, что Фын-цзе ее любит! Собственно говоря, мы до сих пор не думали, что можно что-то прибавить или убавить, а сейчас, когда выслушали тебя, вспомнили о двух вопросах, которые нужно обсудить. Благодарим тебя за твои слова.

– А я-то было совсем вышла из себя и хотела сорвать злость на ее госпоже! – воскликнула Тань-чунь. – Но тут она явилась, дала умный совет, так что я даже растерялась и не знаю, что делать!

Тань-чунь позвала служанку, которой Пин-эр только что велела подождать, и спросила ее:

– Как расходуются деньги, которые ежегодно платят в школу за Цзя Хуаня и Цзя Ланя?

– Те восемь лян серебра, которые платят в школу за каждого из них, идут на приобретение кистей, бумаги, туши и всего прочего, – ответила женщина.

– Но ведь деньги на детей выдаются матерям, – сказала Тань-чунь. – Два ляна получает наложница Чжао за Цзя Хуаня, а за Бао-юя все получает Си-жэнь. Деньги за Цзя Ланя тоже получает его мать. Неужели еще в школу платят по восемь лян, и они все ходят в школу ради этих восьми лян? Отныне эти расходы отменяются… Пин-эр, пойди и скажи своей госпоже, что эти расходы излишни и надо их упразднить…

– Давно уже следовало отменить, барышня, – подтвердила Пин-эр. – Еще в прошлом году нашей госпоже Фын-цзе говорили, что надо их отменить, но она была слишком занята и позабыла об этом.

Женщина-служанка не осмелилась возражать, а только кивнула головой и удалилась.

Вскоре женщины-служанки из «сада Роскошных зрелищ» принесли короб с пищей. Ши-шу и Су-юнь поставили перед Ли Вань и Тань-чунь небольшой столик, на котором Пин-эр расставила кушанья.

– Если тебе нечего нам больше сказать, можешь идти и заниматься своими делами, – разрешила ей Тань-чунь. – Чего тебе вздумалось еще хлопотать здесь?

– Я сейчас свободна, – возразила Пин-эр. – Госпожа моя послала меня с поручением к вам и, кроме того, велела вам помочь.

– А почему не принесли ничего для барышни Бао-чай, чтобы она обедала вместе с нами? – спросила Тань-чунь.

Девочки-служанки бросились на террасу и передали другим служанкам:

– Барышня Бао-чай будет обедать здесь, пусть принесут ее обед…

– Не беспокойте людей, они заняты более важными делами! – громко крикнула девочкам Тань-чунь. – Вы что, глупые, не знаете, кого посылать за едой или за чаем? Пин-эр стоит без дела, пусть она сходит!

Пин-эр почтительно поддакнула и вышла. Однако у дверей ее задержали служанки и потихоньку шепнули:

– Зачем вам самой ходить? Мы уже послали туда служанку.

Они шелковым платком смахнули пыль со ступеньки крыльца и предложили Пин-эр:

– Присядьте, погрейтесь на солнышке! Вам пришлось долго стоять, и вы, наверное, утомились!

Пин-эр села на ступеньку. Тотчас две других женщины принесли из чайной небольшой матрац, разостлали его на крыльце и обратились к Пин-эр:

– Барышня, каменные ступеньки очень холодны. Садитесь на матрац – на нем и чище, и удобнее.

– Спасибо за заботу, – улыбаясь, ответила Пин-эр.

Тут служанка подала Пин-эр чашку только что заваренного чаю и потихоньку шепнула:

– Это необычный чай. Мы подаем его барышням, но я принесла вам попробовать.

Пин-эр взяла из ее рук чашку, а затем, указывая пальцем на служанок, столпившихся перед нею, сказала:

– А вы совсем плохо стали вести себя. Ведь Тань-чунь – молода, ей неудобно гневаться и грозить вам. За это ее нужно уважать, а вы относитесь к ней свысока, обманываете ее. Вы все время заставляете ее раздражаться, а потом говорите, будто она груба! Ох и достанется вам за это! Когда она закусит удила, ей даже сама госпожа Ван уступит, да и вторая госпожа Фын-цзе не сможет ничего с ней поделать. Неужто вы настолько смелы, что не боитесь относиться к ней с пренебрежением?! Ведь вы пытаетесь яйцом разбить камень!

– Разве мы осмелились бы так поступить? – возразили женщины. – Весь этот скандал устроила наложница Чжао!

– Ну ладно, – заключила Пин-эр. – Вы ведь знаете, дорогие сестры: когда стена рушится, ее еще подталкивают[170]. Положение наложницы Чжао не очень завидное, поэтому, что бы ни случилось, все сваливают на нее! Вы ни с кем не считаетесь, мысли ваши только заняты тем, как бы причинить кому-нибудь зло. Вы думаете, что за эти несколько лет я вас не изучила?! Если бы вторая госпожа Фын-цзе допускала хоть малейшие ошибки, вы бы ей давно на голову сели. Да и сейчас вы только ищете удобного случая, чтобы ей напакостить! Ей уже не раз доставалось от вашего язычка. Все говорят, что она жестока, и вы все ее боитесь. Я тоже знаю ее характер и побаиваюсь ее. Несколько дней назад у нас был разговор об этом, и мы решили, что нельзя больше потакать слугам, а то хозяева и слуги будут только сердиться друг на друга. Тань-чунь, хотя и барышня, но вы все невзлюбили ее, а известно ли вам, что вторая госпожа Фын-цзе из всех старших и младших сестер своего мужа побаивается только ее? И как вы можете не считаться с ней?!

В это время к ним подошла Цю-вэнь. Служанки поспешно справились о ее здоровье и предложили ей сесть.

– Отдохните немного, барышня, пока в комнатах обедают. Как только уберут со столов, пойдете туда с докладом!

– Не сравнивайте меня с собой, – с улыбкой сказала Цю-вэнь, – разве я могу ждать?

С этими словами она направилась в зал. Однако Пин-эр окликнула ее и попросила вернуться.

Цю-вэнь повернула голову и, только сейчас заметив, что перед нею Пин-эр, сказала:

– Ты что, нанялась сюда во внешнюю охрану?

Она подошла к Пин-эр и опустилась рядом с нею на матрац.

– Зачем пришла? – тихо осведомилась у нее Пин-эр.

– Спросить, когда выдадут за этот месяц деньги на Бао-юя и на нас самих, – ответила Цю-вэнь.

– Неужели это так важно? – покачала головой Пин-эр. – Лучше послушайся моего совета, скажи Си-жэнь, чтобы она сегодня никого больше сюда не посылала. Сколько бы у вас ни было дел, кроме отказа, вы ничего не услышите.

– Почему? – удивилась Цю-вэнь.

Пин-эр и служанки стали наперебой рассказывать ей о том, что здесь недавно произошло.

– Они ищут предлога к чему-либо придраться, – говорили женщины, – им нужно кого-нибудь наказать в назидание прислуге. Зачем же вам лезть на рожон? Если вы пойдете туда и к вам придерутся да еще накажут, – этим вы причините неприятность старой госпоже и госпоже Ван. Если для вас все обойдется благополучно, опять-таки будут говорить: «К одним придираются, другим потакают». Боятся тех, кому покровительствуют старая госпожа и госпожа Ван, не смеют их трогать, а стараются выслужиться за счет слабых и беззащитных. Вы только подумайте, барышня Тань-чунь дважды отказалась выполнять просьбы второй госпожи Фын-цзе, и никто не смог ей возразить!

Цю-вэнь высунула язык, а потом воскликнула:

– Какое счастье, что барышня Пин-эр здесь и предостерегла меня, не то я бы попала носом в золу![171] Пойду-ка я, пока не поздно, предупрежу остальных.

С этими словами она встала и удалилась. Вслед за тем принесли обед для Бао-чай. Пин-эр взяла короб с блюдами у служанки и направилась в зал, чтобы прислуживать за столом.

Наложница Чжао уже ушла. В зале за столом сидели друг против друга только Бао-чай – лицом к югу, Тань-чунь – лицом к западу и Ли Вань – лицом к востоку.

Женщины-служанки стояли на террасе в ожидании, пока их позовут. Никто, за исключением самых близких и доверенных служанок, не осмеливался самовольно входить в зал.

Между тем служанки рассуждали между собой:

– Не надо наживать себе неприятностей, незачем давать повод для того, чтобы нас считали бессовестными. Если уж тетушка У попала в неудобное положение, что мы можем поделать?

Потихоньку переговариваясь между собой, они ожидали окончания обеда, чтобы доложить о своих делах. А из зала в это время доносилось лишь легкое покашливание, но не слышно было ни звона чашек, ни стука палочек.

Через некоторое время одна из девочек отодвинула дверную занавеску, а две другие служанки вынесли стол. Тотчас же три служанки принесли из чайной полоскательницы.

Затем туда вошли другие служанки, которые убрали тазы для мытья рук и унесли оттуда полоскательницы. Вслед за тем Ши-шу, Су-юнь и Пин-эр принесли три чашки чаю.

Наконец на пороге появилась Ши-шу и приказала девочкам-служанкам:

– Ждите здесь и будьте внимательны, мы поедим, а потом заменим вас. Только не вздумайте садиться!

Лишь теперь в зал вошли женщины и стали по очереди докладывать о делах. Они были внимательны и осторожны, не осмеливаясь вести себя легкомысленно, как прежде.

Гнев Тань-чунь постепенно прошел, и она обратилась к Пин-эр со словами:

– У меня есть одно важное дело, и я давно хотела посоветоваться с твоей госпожой, но только сейчас о нем вспомнила. Кстати, и барышня Бао-чай здесь. Пойди пообедай и поскорее возвращайся, мы вчетвером обсудим это дело, а затем спросим у твоей госпожи, стоит ли его затевать.

Пин-эр ушла. Едва она переступила порог своего дома, как Фын-цзе спросила ее:

– Где ты так долго была?

Пин-эр подробно рассказала ей о том, что произошло в малом расписном зале.

– Прекрасно! – воскликнула Фын-цзе. – Вот так третья барышня! Я в ней не ошиблась. Жаль только, что у нее такая несчастная судьба и родилась она от наложницы, а не от законной жены!

– Глупости, – с улыбкой возразила Пин-эр. – Неужели кто-либо осмелится презирать ее за то, что она не родная дочь госпожи, и относиться к ней не так, как к другим?

– Что ты понимаешь?! – вздохнула Фын-цзе. – Пусть все законные и побочные дети одинаковы, но положение дочки куда хуже, чем положение сына. Ныне люди стали привередливыми, и когда наступит время Тань-чунь выходить замуж, они первым долгом захотят узнать, законная ли она дочь. Многие не очень жалуют и не хотят брать в жены побочных дочерей. Они и понятия не имеют о том, что побочная дочь, если она обладает хорошим характером, может оказаться во сто раз лучше законной. Не знаю только, попадется ли какой-нибудь несчастный, который начнет докапываться, побочная она или законная дочь, или подвернется счастливчик, который возьмет ее в жены, не интересуясь этим.

Она засмеялась и сказала:

– Ты знаешь, что за последние несколько лет я придумала множество способов сократить расходы нашей семьи, и, вероятно, за это все за глаза ругают меня и ненавидят. Я, как говорится, сижу верхом на тигре, а сойти с него не могу, так как он меня сожрет. Расходов у нас много, а доходов мало, но во всем мы продолжаем действовать по правилам, установленным нашими предками, забывая, что источники доходов у нас теперь не те, что прежде. Если начать экономить сразу во всем, над нами станут насмехаться, будто мы скупы, а это причинит неприятность старой госпоже и госпоже, да и прислуга будет роптать. Нужно заранее составить план экономии, иначе через несколько лет мы совершенно разоримся.

– А разве не об этом идет речь? – подтвердила Пин-эр. – Ведь в семье есть еще четыре барышни и несколько молодых господ. Одних надо выдать замуж, других женить… Да и старая госпожа…

– На это, по моим подсчетам, денег хватит, – улыбнулась Фын-цзе. – Когда Бао-юй и сестрица Дай-юй поженятся, на их свадьбу можно будет не расходовать денег из общей казны – старая госпожа устроит все на свои сбережения. Свадьбу второй барышни Ин-чунь устроит на свой счет старший господин Цзя Шэ – так что и она не в счет. Таким образом, остается лишь третья барышня Тань-чунь и четвертая барышня Си-чунь, на каждую из которых придется израсходовать тысяч по семь-восемь лян серебра. Чтобы женить Цзя Хуаня, потребуется меньше денег – всего три тысячи лян, и если у нас немного не хватит, можно будет сэкономить за счет чего-нибудь другого. Что же касается старой госпожи, то у нее полностью имеется все необходимое, и тратить для нее приходится лишь по мелочам. На нее еще придется израсходовать самое большее три-пять тысяч лян. Если понемногу экономить, и на это денег хватит. Я только опасаюсь, как бы вдруг не случилось одно, а то и два каких-нибудь непредвиденных крупных события – тогда конец! Но не будем заглядывать в будущее… Лучше пойди пообедай да послушай, о чем они с тобой хотят посоветоваться. Как будто появился наконец полезный человек, а я все время печалилась, что никто меня не поддерживает! Правда, есть Бао-юй, но пользы от него мало. А госпожа Ли Вань – богомолка, от нее тоже проку нет. Не лучше их и вторая барышня Ин-чунь. Что же касается четвертой барышни Си-чунь, то она еще слишком мала и к тому же не из нашей семьи, а из дворца Нинго. О Цзя Лане и Цзя Хуане говорить нечего: они напоминают замерзших котят, которые только и ждут, чтобы их пустили погреться на теплый кан. Меня даже зло берет – какие жалкие эти создания, вышедшие из чрева матери! Куда уж с ними считаться! О сестрице Линь Дай-юй и сестре Бао-чай ничего плохого сказать нельзя, но они нам только родственницы, и наши дела их не касаются. Первая напоминает мне фонарик, который может погаснуть при малейшем дуновении ветерка, а вторая старается придерживаться заповеди: «Меня не касается – не открываю рта; спросят раз – трижды качаю головой и говорю, что ничего не знаю». От нее тоже трудно добиться какого-нибудь толку. И вот остается третья барышня Тань-чунь. Она и думает, и говорит как нужно, и госпожа наша ее любит, вдобавок она принадлежит к нашей семье. Правда, она не очень привлекательна, но мне кажется, что в этом в значительной мере виновата старая карга наложница Чжао, которая все время устраивает скандалы и портит ей настроение. Характер же у Тань-чунь замечательный, не хуже, чем у Бао-юя. А вот Цзя Хуаня любить никак невозможно! Была б моя воля, я б его давно выгнала из дому!.. Но раз уж Тань-чунь возымела намерение заняться экономией, я ее поддержу! По крайней мере, теперь я в этом не буду одинока. Если говорить откровенно, я бы готова была молить Небо, чтобы ее дали мне в помощницы, – тогда ни о чем не пришлось бы беспокоиться, да и госпоже была бы прямая польза. Если б я из своих личных интересов не оказала ей поддержку, это было бы с моей стороны слишком жестоко. А ведь нужно действовать осторожно и все время оглядываться, чтобы подготовить место для отступления. Если поступать слишком круто, люди меня возненавидят, в каждой их насмешке будет таиться кинжал, тогда, будь у нас с тобой хоть по четыре глаза и по два сердца, стоит где-нибудь оступиться, как все погибло. И если в такой напряженный момент на первый план выступила Тань-чунь, которая приняла на себя управление хозяйством, вся ненависть людей, накопившаяся против нас, остынет. И еще одно. Я знаю, что ты умна, но боюсь, что не сможешь быть достаточно твердой. Тань-чунь хотя и барышня, но она прекрасно разбирается в делах и в речах осторожна. Да она и грамотнее меня, и характер у нее намного круче моего. Пословица гласит: «Хочешь выловить разбойников, поймай сначала главаря». Тань-чунь начинает устанавливать свои порядки и, разумеется, первым долгом займется мною. Если она станет придираться ко мне, не спорь с нею – напротив, хвали ее и оказывай ей всяческие знаки уважения. Не бойся этого, мою репутацию ты не уронишь! Будет хуже, если мы начнем с ней спорить.

– Вы все же считаете меня глупой, госпожа! – перебила ее Пин-эр. – Ведь я так и действую! А вы вздумали поучать меня!

– Мне казалось, что, кроме меня, ты ни в грош никого не ставишь, поэтому я захотела тебя немного поучить, – с улыбкой призналась Фын-цзе. – А то, что ты сама до этого докопалась, доказывает, что ты умнее меня. Ишь как разволновалась, только и слышно «вы», «я»!

– Вам не нравится, что я говорю «вы», – улыбнулась Пин-эр. – Вот моя щека! Бейте! Я привыкла к такому обращению!

– Ах ты дрянь! – воскликнула Фын-цзе. – Хочешь подсчитать, сколько я совершила ошибок? Ведь ты видишь, что я больна, и еще вздумала меня раздражать? Ну ладно, я на тебя не сержусь! Иди сюда, садись, пообедаем вместе! Все равно никого здесь нет.

В это время вошла Фын-эр в сопровождении нескольких девочек-служанок, которые внесли столик.

Фын-цзе съела немного супа из ласточкиных гнезд я две чашечки маринованных овощей. Затем Фын-эр поставила на столик четыре блюда для Пин-эр и положила рис в ее чашку.

Пин-эр уперлась коленом в край кана и, согнувшись, вместе с Фын-цзе начала обедать. После обеда она прислуживала Фын-цзе, пока та полоскала рот, а потом сделала несколько указаний Фын-эр и отправилась к Тань-чунь.

Во дворе ее встретила тишина – все уже разошлись.

Если вы хотите узнать о том, что случилось впоследствии, прочтите следующую главу!

Глава пятьдесят шестая, повествующая о том, как благодаря сообразительности Тань-чунь были уменьшены расходы и как своею мудростью Бао-чай сумела всем угодить

Между тем Пин-эр, пообедав вместе с Фын-цзе, подала ей полоскательницу, а затем отправилась к Тань-чунь. Во дворе возле окна она увидела служанок, ожидавших приказаний.

Пин-эр прошла прямо в зал, где Ли Вань и барышни советовались по хозяйственным делам; сейчас они делились впечатлениями о саде, в котором Лай Да в этом году устраивал угощение. Как только вошла Пин-эр, Тань-чунь велела ей сесть и сказала:

– Дело, о котором я хотела с тобой посоветоваться, стоит не больше двух лян, которые мы расходуем на помаду и пудру. Но кроме того, служанкам выдается на нас отдельно по два ляна, и получается точно так же, как с восемью лянами, о которых я только что говорила. Хотя суммы здесь небольшие, но их выдают дважды, а это нарушает порядок. Как твоя госпожа не подумала?

– Об этом стоит поговорить, – ответила Пин-эр. – Все, что необходимо барышням, должно быть строго определено. Приказчики, которые ежемесячно покупают необходимое, должны закупать все сразу, хранить у себя и давать нам что потребуется. Нет такого правила, чтобы мы на свои деньги каждый день посылали служанок за покупками. Поэтому приказчики получают деньги сразу на всех и производят закупки, которые потом распределяются между барышнями. Что касается двух лян серебра, которые выдаются барышням каждый месяц, то они на покупки не предназначены. Иногда барышням могут понадобиться деньги, а госпожи в этот момент не окажется дома. Для того чтобы им не приходилось униженно выпрашивать деньги, им и выдаются эти два ляна. Я заметила, что большую часть из всех мелочей барышни покупают на свои деньги. И вот я стала подозревать, что приказчики утаивают половину из тех денег, которые выдаются им на покупки, или же покупают плохой товар.

– Ты тоже обратила на это внимание? – улыбнулись Ли Вань и Тань-чунь. – Приказчики, конечно, не мошенничают, но задерживают покупки. А если станешь их торопить, они принесут такого, что не знаешь, куда девать. Вот и приходится тратить собственные деньги из тех двух лян, что нам выдаются. Что же делать, если на деньги из общей казны нам покупают негодные вещи?

– Все эти приказчики – сплошные мошенники, – поддержала Пин-эр. – Если им скажешь, что они поставляют негодный товар, они еще обижаются и уверяют, что им завидуют и хотят отнять у них торговлю. Поэтому служанки предпочитают оказываться виноватыми перед барышнями, но никогда не согласятся обидеть приказчика. В свою очередь и приказчики молчат, когда барышни посылают за покупками других.

– Вот поэтому я и беспокоюсь, – сказала Тань-чунь. – Чем тратить деньги и потом половину вещей выбрасывать, лучше не давать приказчикам деньги, которые ежемесячно отпускаются нам на мелочи. Кроме того, я хочу поговорить о садике Лай Да, который мы видели, когда были у него в доме. Можно этот садик сравнить с нашим?

– Он в два раза меньше, – ответила Пин-эр, – а соответственно, в нем меньше трав, цветов и деревьев.

– Совершенно верно, – подтвердила Тань-чунь. – Я говорила с одной из служанок из семьи Лай, и она сообщила мне, что, помимо цветов, съедобных ростков бамбука, фруктов и овощей, рыбы и раков из пруда, которые они употребляют сами, этот сад к концу года дает почти двести лян серебра чистого дохода. Тогда я поняла, что каждый обломанный лист лотоса, каждая засохшая травинка и древесная ветка тоже стоят денег.

– Ты рассуждаешь как богатая и знатная бездельница! – усмехнулась Бао-чай. – Все вы хоть и барышни, но не знаете самых простых истин! Вы грамотны, читаете книги, неужели вам не приходилось заглядывать в сочинение великого наставника Чжу Си «Не забывай о себе»?

– Эту книгу я читала, – улыбаясь, ответила Тань-чунь, – но там много пустых фраз и фантастики, которые не могут побудить людей быть старательными. Разве в жизни так бывает?

– Значит, по-твоему, философ Чжу Си лишь пустослов? – спросила Бао-чай. – А я уверена, что все, о чем он говорит, существует на самом деле! Ты всего два дня занимаешься хозяйственными делами, и уже стремление к выгоде затмило твой рассудок. Поэтому сочинения Чжу Си тебе и показались пустыми и бессодержательными. А что будет дальше, когда ты своими глазами увидишь, как люди наживаются за счет злоупотреблений? Ты, наверное, и самого Кун-цзы объявишь пустословом?

– Неужели ты, такая опытная и всезнающая, не читала книгу Цзи-цзы? – в свою очередь насмешливо спросила Тань-чунь. – Цзи-цзы, между прочим, говорил: «Тот, кто вступил на путь карьеры и выгоды, пользуется успехом и достигает долголетия, – предает забвению заповеди Яо и Шуня, сворачивает с пути, начертанного Кун-цзы и Мын-цзы».

– А что говорится в следующей фразе? – улыбнулась Бао-чай.

– Я цитирую только то, что считаю истиной, – заявила Тань-чунь. – Зачем мне читать следующие фразы и опровергнуть самое себя?

– В Поднебесной нет таких вещей, которые были бы бесполезными, а потому они и стоят денег, – продолжала поучать Бао-чай. – Очень плохо, что ты, такая умная, этого не знаешь.

– Вот так так! – воскликнула Ли Вань. – Пригласили Пин-эр, чтобы говорить о делах, а сами спорите и щеголяете своей ученостью.

– В учености суть всего! – заметила Бао-чай. – Если мы будем забывать о ней, мы уподобимся простолюдинам, торгующим на базаре.

Девушки немного посмеялись, затем вновь принялись беседовать о делах.

– Значит, наш сад вдвое больше, чем сад Лай Да, а следовательно, он должен приносить в два раза больше прибыли, то есть самое меньшее четыреста лян, – продолжала Тань-чунь. – Нам не пристало заниматься такими делами, как извлечение доходов от сада. Но если не поручить никому присмотр за садом, то много ценного может быть испорчено, а это означает безрассудное уничтожение даров Неба. Так что нужно выбрать несколько опытных мамок из числа живущих в саду, которые разбираются в садоводстве и огородничестве, и поручить все дело им. Это не значит, что с них следует требовать арендную плату, – пусть только они отдают нам какую-то часть дохода от сада. Благодаря такому порядку за садом будут смотреть определенные люди, а цветы и деревья год от года будут расцветать все пышнее, да и когда сад понадобится для нас самих, мы быстро приведем его в порядок. Сад перестанут портить, и дары природы не пропадут. Мамки будут получать какой-то доход, и их труды по саду вознаградятся. Но это еще не все! Мы избавимся также от платы садовникам, уборщикам и мастерам, которые сооружают искусственные горки! А все сэкономленные деньги можно будет отдать туда, где их не хватает!

Бао-чай стояла возле стены и рассматривала каллиграфическую надпись; при этих словах она обернулась и одобрительно кивнула головой.

– Прекрасно! Теперь в течение трех лет мы поправим все дела!

– Хорошая мысль! – воскликнула одновременно с нею Ли Вань. – Если мы осуществим ее, госпожа обрадуется! Дело не в экономии денег, важно, что появятся определенные люди, присматривающие за садом. К тому же мы разрешим им продавать собранное в саду, чем заставим работать на совесть и добьемся, что они будут честно выполнять свои обязанности!

– Только пусть об этом объявит сама третья барышня Тань-чунь, – предложила Пин-эр. – Правда, у второй госпожи тоже возникла такая мысль, но она не осмелилась высказать ее открыто. Вы живете в саду, развлечений у вас мало, и вторая госпожа даже не могла заикнуться, чтобы посылать кого-то присматривать за садом с целью экономии.

Бао-чай приблизилась к Пин-эр, потрогала ее за щеку и, смеясь, попросила:

– Открой-ка рот, я погляжу, из чего у тебя сделаны зубы и язык! Сегодня ты с самого утра так и сыплешь заученными вежливыми фразами: и третью барышню Тань-чунь открыто похвалить не решаешься, и признаться не хочешь, что у твоей госпожи Фын-цзе не хватило ума до этого додуматься. На каждое слово третьей барышни у тебя готовый ответ. Как только она начинает что-нибудь предлагать, сразу оказывается, что твоя госпожа тоже об этом думала, но ничего не могла сделать, потому что ей помешали какие-то обстоятельства. Сад, в котором живут барышни, ради незначительной экономии отдавать под присмотр посторонним людям неудобно. Сами посудите! Ведь если люди, присматривающие за садом, будут получать от него денежный доход, они не позволят тронуть там ни одного цветка, ни одного плода. Они, конечно, не осмелятся протестовать, если это сделает кто-нибудь из барышень, зато со служанками будут каждый день ссориться. Эта Пин-эр так беспокоится о возможных последствиях и о соблюдении достоинства, что ее госпожа, если бы она даже плохо относилась к нам, слушая Пин-эр, пожалуй, смутилась бы.

– Я сегодня была сердита с самого утра, а когда пришла Пин-эр и мне вдруг вспомнилось, что ее хозяйка, управляя домом, пользуется услугами всяких грубиянок, я еще больше рассердилась, – с улыбкой сказала Тань-чунь. – Кто бы мог подумать, что, придя сюда, она целых полдня будет робко стоять в сторонке, как мышонок, прячущийся от кошки, а потом заведет такие речи! И не скажет же прямо, что ее хозяйка хорошо ко мне относится, а начинает распространяться, что, мол, «не напрасно барышня пользуется повседневным вниманием нашей госпожи Фын-цзе»! От одной этой фразы не только весь мой гнев пропал, но мне даже сделалось стыдно и больно. Я ведь совсем девочка, мне еще самой тяжело, если за мной никто не присматривает, – откуда же у меня может быть умение обращаться с людьми?!

Слезы хлынули из глаз Тань-чунь, и растроганная Ли Вань подумала:

«Наложница Чжао постоянно клевещет госпоже Ван на эту милую девушку, ей обидно, вот она и плачет».

– Ведь мы сегодня разрешили два важных дела, – принялась утешать ее Ли Вань. – Это поможет нам увеличить доходы. Таким образом, ты оправдала доверие госпожи Ван. Зачем думать о всяких пустяках?

– Я все понимаю, – с улыбкой ответила Пин-эр. – Скажи, кто тебе нравится, и мы пошлем их работать в саду.

– Это, конечно, так, – согласилась Тань-чунь, – но с твоей госпожой все же следует посоветоваться. Уже одно то, что мы ищем способы сократить расходы, никуда не годится; но твоя госпожа – человек умный, мешать не станет, поэтому я и решила так поступить. Другое дело, если бы она была глупой и завистливой. Она могла бы подумать, что я стремлюсь перехватить то, что не успела сделать она, и все заслуги приписать себе. Разве можно действовать, не посоветовавшись с ней?

– Если на то пошло, я с ней поговорю, – пообещала Пин-эр.

Она встала и удалилась. Прошло довольно много времени, прежде чем она вернулась и сказала:

– Конечно, я ходила напрасно! Разве госпожа Фын-цзе могла не одобрить такое хорошее дело?

После этого Ли Вань и Тань-чунь приказали подать им список женщин, живших в саду, просмотрели его, тщательно обсудили и приблизительно наметили несколько человек. Вызвав их к себе, Ли Вань в общих чертах изложила им будущие обязанности. Никто из женщин не стал возражать, все с радостью согласились.

– Участок, засаженный бамбуком, дайте мне под присмотр, – попросила одна из женщин. – На будущий год будет два таких участка. Кроме молодых побегов бамбука, которые я должна поставлять вам к столу, я обязуюсь платить еще определенную сумму денег.

– А все посевы риса передайте мне, – попросила другая, – в этом году не стоит получать рис и другое зерно на корм птицам из общих кладовых – хватит того, что дам я.

Едва собралась заговорить Тань-чунь, как служанка доложила:

– Приехал доктор к барышне Сян-юнь.

Женщины бросились встречать врача, чтобы проводить его к больной.

– Куда вы все? – крикнула им вслед Пин-эр. – Если вас соберется целая сотня, разве будет порядок? Неужели не найдется двух экономок которые проводили бы доктора к барышне?

– У «ворот Золотой парчи», в юго-западном углу сада, доктора уже ждут тетушка У и тетушка Дань, – ответила служанка, докладывавшая о приходе врача.

Пин-эр успокоилась.

Когда женщины ушли, Тань-чунь попросила Бао-чай высказать свое мнение по поводу их решения.

– «Тот, кто прилежен вначале, делается нерадивым в конце; тот, кто выражается изысканными фразами, преследует корыстные цели», – улыбаясь, ответила Бао-чай.

Тань-чунь одобрительно кивнула головой и указала на несколько имен в списке. Пин-эр между тем принесла кисть и тушечницу.

– Мамка Чжу, конечно, возражений не вызывает, – единодушно решили девушки, – да и старик ее всю жизнь присматривает за бамбуком. Одним словом, весь бамбук можно передать в ее ведение. Старая мамка Тянь происходит из семьи земледельцев, и хотя хлеба и овощи посажены вокруг «деревушки Благоухающего риса» лишь для забавы и их нельзя считать за настоящие поля и огороды, все же будет лучше, если она вовремя присмотрит за ними, что нужно, посадит, что нужно – уберет.

– Жаль только, что в таких обширных местах, как «двор Душистых трав» и «двор Наслаждения розами», нет ничего, что могло бы приносить доход! – с грустной улыбкой заметила Тань-чунь.

– Во «дворе Душистых трав» есть кое-что получше! – возразила Ли Вань. – Разве душистые травы, которые в больших городах торговцы благовониями продают в храмы, растут не там? Подсчитайте сами и убедитесь, что от этих трав можно получить больше доходов, чем от чего-либо другого! А во «дворе Наслаждения розами»! Не говоря о других душистых растениях, одна роза мэйгуй, которая цветет дважды – весной и летом, сколько может дать бутонов! А ведь там еще множество вьющихся роз, красных и белых, чайных, индийских, гарциний!.. Если собрать лепестки их цветов да продать в чайные лавки либо аптекарям, можно получить значительную сумму!

Слушая ее, Тань-чунь одобрительно кивала головой.

– Жаль, что никто не разбирается в душистых травах и цветах, – наконец заметила она.

– Во «дворе Душистых трав» это может делать мать Ин-эр, – поспешно подсказала Пин-эр, – ведь ее дочь прислуживает барышне Бао-чай и живет там. Мать Ин-эр с этим справится! Я помню, она еще прежде собирала травы, сушила их на солнце и часто плела для меня красивые корзиночки, а также делала игрушки из тыквы-горлянки… Как же вы о ней забыли?

Бао-чай только покачала головой и усмехнулась:

– Я тебя похвалила, а ты подкапываешься под меня!

– Это почему? – удивились девушки.

– Твое предложение неприемлемо, – ответила Бао-чай. – У вас здесь много подходящих людей, которые, кстати, ходят без дела, и если у меня возьмут мать Ин-эр, эти бездельники станут относиться ко мне пренебрежительно. Но я могу назвать вам другого человека. Во «дворе Наслаждения розами» живет мамка Е, мать Бэй-мина. Это очень честная старушка, и вдобавок она дружна с матерью моей Ин-эр. Лучше всего поручить это дело мамке Е. Если она столкнется с затруднениями или что-нибудь будет ей непонятно, она всегда может посоветоваться с матерью Ин-эр, и ей не придется тревожить вас. Если же мамка Е со всем не управится, она и за помощью может обратиться к матери Ин-эр, попросит ее взять часть работы на себя – это ее личное дело. Пусть тогда болтают что угодно, нас это не будет касаться. Таким образом, вы поступите вполне справедливо, и для дела будет польза.

– Замечательно! – одобрили Ли Вань и Пин-эр.

– Может быть, все это и так, но у меня возникает опасение, не позабудут ли они о долге, как только увидят, что это дело сулит им выгоду, – выразила опасение Тань-чунь.

– Пустяки, – с улыбкой возразила Пин-эр. – Недавно Ин-эр признала мамку Е названой матерью, приглашала ее к себе выпить вина и отобедать. Так что эти две семьи подружились крепко.

Слова Пин-эр немного успокоили Тань-чунь.

Затем девушки, стараясь быть беспристрастными, еще раз просмотрели списки прислуги и прикинули, кому что можно поручить. Имена наиболее подходящих людей обвели кружочками.

Вскоре женщины-служанки возвратились и, доложив, что доктор ушел, подали девушкам рецепт. Те внимательно просмотрели его, послали людей за лекарством, а затем объявили женщинам, кто за чем должен присматривать. Было указано, когда, что и в каких количествах нужно поставлять в дом, а в отношении остального женщинам было разрешено распоряжаться по своему усмотрению, продавать и в конце года производить расчеты.

– Я вспомнила еще вот о чем, – произнесла в заключение Тань-чунь. – Если наши служанки будут отчитываться в конце года и сдавать оброк в общую казну, служащие будут этим пользоваться и брать какую-то часть в свою пользу. Уже одно то, что мы все это придумали помимо них, выведет их из себя; сейчас они, конечно, ничего не скажут, но как только вы явитесь к ним с отчетами в конце года, они к чему-нибудь подкопаются. Кроме того, согласно давно заведенному порядку из всего того, что будет получено в течение года, хозяевам всегда достается полная доля, а работающим половина. Это всем известно, и поэтому с самого начала, тем более что все затеяла я, лучше не связываться с ними и все ежегодные расчеты производить самим, а не через общую кассу.

– А по-моему, вовсе незачем вести все эти расчеты, – возразила Бао-чай. – Там излишек, здесь нехватка, а в результате одни хлопоты. Лучше выделить каждому определенный участок, за что он должен снабжать нас одним каким-нибудь предметом из того, что нам потребуется. Я уже подсчитала все, что нам может понадобиться: масло для волос, помада, пудра, благовония и румяна – для барышень и служанок в установленном количестве; метлы, веники, решета, корзины, метелочки для вытряхивания пыли, а также корм для крупной и мелкой птицы, для оленей и зайцев, которые живут в саду, – вот и все. Пусть это поставляют те, кто работает в саду. Можно на все это не получать деньги из общей казны. Вот и подсчитайте, сколько получится экономии!

– Это как будто мелочь, – подтвердила Пин-эр, – но если сосчитать за весь год, получится не меньше четырехсот лян экономии.

– Да, действительно так! – с улыбкой вставила Бао-чай. – За год – четыреста лян, за два – восемьсот! За такие деньги можно купить несколько домов для сдачи в аренду либо приобрести несколько му земли. Если же окажутся какие-нибудь излишки, можно отдать их тем, кто работает в саду, – по крайней мере и им будет помощь! Ведь не даром же им трудиться целый год! Хотя мы собираемся заниматься экономией, но усердствовать в этом слишком нельзя. Ради каких-нибудь дополнительных двухсот – трехсот лян серебра ронять репутацию всей семьи не стоит. Если из общей казны будут в год выдавать на четыреста – пятьсот лян меньше, никто не станет говорить о скаредности, а для нас самих это все же большая поддержка! Да и пожилые мамки, не имеющие никакого занятия, тоже станут лучше жить. Благодаря их стараниям сад расцветет, мы будем иметь все что нужно и достоинство семьи будет сохранено. А что получится, если начать экономить на всем? Если всю прибыль сдавать в общую казну, начнется ропот, пойдут сплетни. Разве этим не будет нанесен ущерб престижу всей семьи? Если дать прибыльное дело только нескольким мамкам, остальные станут выражать недовольство и говорить, что это несправедливо. Я только что сказала, что работающие в саду должны поставлять нам лишь несколько предметов. Конечно, это щедро с нашей стороны, поэтому надо ввести еще порядок, чтобы мамки в конце года делились частью своих доходов с другими служанками, живущими в саду. Они не будут работать, но им придется все время присматривать за садом. Их посылают с поручениями, они с раннего утра до позднего вечера дежурят у ворот, открывают и закрывают их, сопровождают барышень при выездах, носят паланкины, катают барышень на лодках, санках и делают всякую другую тяжелую работу. Целый год они без устали трудятся в саду, поэтому вполне справедливо выделить им часть дохода от сада. И еще одна мелочь, которая может иметь огромное значение. Если мы будем думать только о том, как бы самим жить получше, а им никакой доли не выделим, они, правда, не посмеют открыто роптать, но в душе будут недовольны, станут красть фрукты, ломать цветы; у нас появятся враги, и не на кого будет пожаловаться. Если же и на их долю перепадут какие-то доходы, то там, где не сможем досмотреть мы, они всегда досмотрят сами.

Когда женщины услышали, что в конце года им не придется ходить отчитываться в контору, ни о чем не нужно будет докладывать Фын-цзе, а только потребуется отдавать несколько связок медных монет другим служанкам, они радостно вскричали:

– Мы согласны! Это лучше, чем попасть в лапы конторщиков, там ведь все равно придется платить деньги.

А служанки, не получившие работы в саду, услышав, что они тоже будут получать деньги, обрадовались еще больше и хором заявили:

– Неужели мы останемся в стороне, если другие будут целый год трудиться? Конечно, они должны получать вознаграждение, но и мы будем помогать им!

– Вот и хорошо, что вы не отказываетесь, – улыбнулась Бао-чай. – Только будьте старательны и не отлынивайте от работы! Не пейте лишнего и не увлекайтесь игрой в кости! Не мне напоминать вам об этом! Вы знаете: моя тетушка неоднократно говорила мне, что госпожа Фын-цзе больна, а другие барышни молоды и присматривать за домом должна я. Мой отказ доставил бы большое огорчение тетушке. В доме дел много, у нашей госпожи здоровье слабое, со всем управиться она не может, а мне делать нечего, я готова прийти на помощь даже соседу, тем более своей тетушке. Конечно, кое-кто будет мною недоволен. Неужто вы думаете, что я согласилась на это лишь ради славы? Каково мне будет смотреть в глаза тетушке, если вы станете пьянствовать и увлекаться азартными играми? Смотрите, не роняйте свою репутацию и не делайте так, чтобы потом пришлось раскаиваться! За барышнями в саду, а теперь и за садом поручено присматривать вам только потому, что вы кажетесь людьми надежными, служите давно и не станете нарушать правила приличия. Если же вы начнете своевольничать и устраивать всякие безобразия, играть в кости и пить, тетушка может узнать об этом и дать вам выговор. Но это еще полбеды. Хуже будет, если об этом станет известно главным управительницам и они, не докладывая моей тетушке госпоже Ван, накажут вас сами как следует. Вам же будет неудобно, ибо таким почтенным и пожилым женщинам, как вы, придется выслушивать поучения тех, кто вдвое моложе вас! Хотя они управительницы и имеют право делать вам замечания, для вас это позор; зачем же доводить до этого?! Вот почему я предложила выделять вам долю доходов, чтобы заинтересовать вас и чтобы вы хорошенько старались, никогда не ссорились и заботились обо всем, что есть в саду. Если вы последуете моему совету, управительницы, с которых вы снимете часть забот, станут уважать вас, да и остальным женщинам-служанкам будет польза. Одним словом, хорошенько подумайте над моими словами!

– Вы правы, барышня! – сказали ей обрадованные женщины. – Можете не беспокоиться! Если мы не оправдаем вашего доверия, пусть нас покарают Небо и Земля!

Разговор был прерван появлением жены Лин Чжи-сяо, которая вошла в комнату и сказала:

– Вчера из Цзяннани приехала семья Чжэнь. Они побывали при дворе, принесли поздравления государю, а сейчас от них прибыл человек, чтобы справиться о здоровье наших господ, госпож и барышень.

С этими словами она вручила Тань-чунь список подарков, присланных из семьи Чжэнь. В этом списке значилось:

«Шелка лучшего, с узорами в виде драконов – двенадцать кусков.

Шелка высшего качества, разных цветов – двенадцать кусков.

Флера лучшего, разных цветов – двенадцать кусков.

Лучшего дворцового атласа – двенадцать кусков.

Дворцового набивного шелка, сатина, флера и атласа разных цветов – двадцать четыре куска».

Просмотрев список, Ли Вань и Тань-чунь приказали:

– Дайте побольше наградных тем, кто доставил подарки.

После этого о подарках доложили матушке Цзя, а та в свою очередь распорядилась принести все присланное к ней. Ли Вань собрала подарки, вызвала людей из кладовой и приказала им:

– Как только старая госпожа все осмотрит, уберете!..

Осмотрев подарки, матушка Цзя заявила:

– В семье Чжэнь иные порядки, чем в других семьях. Мы одарили слуг, которые принесли подарки, но я уверена, что следом за ними явятся служанки, чтобы справиться о нашем здоровье, нужно приготовить подарки и для них.

Не успела она это промолвить, как служанка в самом деле доложила:

– Из семьи Чжэнь приехали четыре женщины справиться о вашем здоровье, почтенная госпожа!

Матушка Цзя приказала просить их. Прибывшим служанкам было лет по сорок, и одеты они были почти так же богато, как их хозяева. Как только они передали поклон от своих господ, матушка Цзя распорядилась принести четыре стульчика и усадить их. Женщины поблагодарили за приглашение, но сели лишь после того, как Бао-чай и другие опустились на стулья.

– Когда вы прибыли в столицу? – осведомилась матушка Цзя.

– Вчера, – ответили женщины. – Наша госпожа со своей барышней отправилась во дворец принести поздравления, а нам велела поехать к вам, справиться о вашем здоровье и о здоровье барышень.

– Давно вы не были в столице, – заметила матушка Цзя, – я уже и не ожидала, что приедете.

– Совершенно верно, почтенная госпожа. В нынешнем году мы удостоились высочайшего повеления прибыть в столицу.

– Вся семья приехала? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Нет, только наша госпожа с третьей барышней, – отвечали женщины. – Старая госпожа с сыном и двумя младшими барышнями остались дома.

– Третья барышня просватана? – вновь спросила матушка Цзя.

– Пока еще нет.

– Ваши старшая и вторая барышни очень дружат с нашими, – улыбнулась матушка Цзя.

– Да, да, – подтвердили женщины. – Наши барышни каждый год пишут, что они пользуются большим вниманием с вашей стороны.

– Какое там «внимание»? – усмехнулась матушка Цзя. – Мы же старые друзья и вдобавок связаны родственными отношениями, так и должно быть. Особенно хороша ваша вторая барышня! Она держит себя просто, поэтому мы очень близки друг к другу!

– Ну это вы чересчур скромничаете, почтенная госпожа, – хором возразили женщины.

– Скажите, ваш младший господин остался со старой госпожой? – спросила между тем матушка Цзя.

Женщины ответили утвердительно.

– Сколько ему лет? – продолжала спрашивать матушка Цзя. – Он уже ходит в школу?

– Ему тринадцать лет, – ответили ей. – Он красив, и наша старая госпожа очень любит его, поэтому он страшно избалован, постоянно сбегает из школы, но отец и мать не очень смотрят за ним.

– Точь-в-точь как у нас! – воскликнула матушка Цзя. – Как же зовут вашего младшего господина?

– Наша старая госпожа души не чает в этом мальчике и дорожит им, как сокровищем, – проговорили женщины. – Кожа у него совершенно белая, поэтому старая госпожа дала ему имя Бао-юй.

– Вот видишь, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Ли Вань, – оказывается, на свете есть еще один Бао-юй.

Ли Вань только поклонилась ей и промолвила:

– С древнейших времен встречается много людей с одинаковыми именами, несмотря на то что они живут в одно время.

– Да, да, – согласились женщины. – Когда мальчику давали молочное имя, все были охвачены сомнениями, нет ли среди детей наших родных кого-нибудь, которого звали бы так же. Мы перебрали всех, но так как почти десять лет не приезжали в столицу, никого и не вспомнили.

– Так зовут моего внука, – улыбнулась матушка Цзя, а затем сказала служанкам: – Подойдите сюда и выслушайте меня!

Женщины и девочки-служанки на несколько шагов приблизились к ней.

– Пойдите в сад и приведите сюда нашего Бао-юя, – наказала им матушка Цзя. – Пусть эти почтенные женщины посмотрят на него и скажут, как он выглядит по сравнению с их Бао-юем.

Служанки поспешно удалились и вскоре вернулись вместе с Бао-юем.

При его появлении четыре женщины из дома Чжэнь вскочили со своих мест и, обращаясь к матушке Цзя, взволнованно промолвили:

– Ну и перепугали вы нас, почтенная госпожа! Если б мы встретили вашего внука не здесь, а где-нибудь в другом месте, мы решили бы, что это наш Бао-юй приехал следом за нами в столицу!

С этими словами они подошли к юноше, взяли его за руки и принялись расспрашивать о всяких пустяках. Бао-юй улыбнулся и справился об их здоровье.

– Ну как? Похож он на вашего Бао-юя? – с улыбкой спросила у женщин матушка Цзя.

– Ведь эти тетушки только что сказали, что они похожи друг на друга как две капли воды, – вставила Ли Вань.

– Неужели так могло случиться? – качая головой, недоумевала матушка Цзя. – Просто вам показалось. Все дети, которые воспитываются в одинаковых условиях и у которых на лице нет никаких увечий, в общих чертах похожи друг на друга. Что же здесь удивительного?

– Да, конечно, внешностью они очень похожи друг на друга, – подтвердили женщины, – и, судя по вашим словам, почтенная госпожа, оба они в равной мере избалованы. Однако нам все же кажется, что ваш мальчик лучшего нашего.

– Почему? – удивилась матушка Цзя.

– Потому что он позволил нам взять его за руки, – ответили женщины. – Если бы на его месте был наш господин, он обозвал бы нас за это дурами. Наш никогда не позволит прикоснуться к себе или к своим вещам. Ему прислуживают только молодые девушки.

Слова женщины произвели самое неожиданное впечатление – Ли Вань и молодые барышни не выдержали и громко рассмеялись.

– Если бы к вам приехали наши люди и захотели посмотреть на вашего Бао-юя, он, разумеется, сдержался бы, даже если бы его взяли за руки старухи, – улыбнулась матушка Цзя. – Будь то наш мальчик или ваш – безразлично, в присутствии чужих людей оба они будут всегда держаться серьезно. Ведь если б они не соблюдали этикет, их бы осудили. Они будут стараться соблюдать этикет, чтобы приобрести расположение взрослых; они постоянно видят, что взрослые придерживаются этикета, поэтому стараются подражать им, чтобы люди, с которыми они сталкиваются, не переставали их любить. Они своевольничают лишь в отсутствие родных. Если бы они все время баловались и позорили своих родителей, убить бы их было мало, несмотря на их красоту.

– Вы совершенно правы, почтенная госпожа, – поддакнули женщины. – Хотя наш Бао-юй распущен и избалован, в присутствии гостей он придерживается правил этикета еще ревностнее, чем взрослые. Вот почему он всем нравится и все удивляются, почему его бьют. Но никто не знает, что в отсутствие гостей он ничего и никого не признает: от него можно услышать такие речи, до которых не всякий взрослый додумается, и сделать он может такое, чего никому и в голову не придет! Вот почему отец с матерью не любят его. На самом же деле капризы обычно свойственны детям богатых родителей, а ходить в школу все маленькие дети не любят. Это поправимо. Но что делать, если у него такой странный и необычный характер?

– Госпожа вернулась! – доложили служанки, прервав их разговор.

На пороге появилась госпожа Ван. Она справилась о здоровье матушки Цзя, а затем женщины из дома Чжэнь приблизились к ней и справились о ее здоровье. Завязался непринужденный разговор. Наконец матушка Цзя обратилась к госпоже Ван и сказала:

– Можешь идти отдыхать!

Госпожа Ван налила матушке Цзя чаю и после этого удалилась. Женщины из дома Чжэнь попрощались с матушкой Цзя и отправились к госпоже Ван. Но о том, какой разговор произошел между ними и госпожой Ван о домашних делах и о том, как женщины ушли от нее, мы рассказывать не станем.

Обратимся снова к матушке Цзя. После того как удалились служанки из дома Чжэнь, матушка Цзя призналась всем, что к ней приходили и рассказывали о том, что на свете есть еще один Бао-юй, который внешностью и характером в точности напоминает ее внука. Но никто не придал ее словам серьезного значения, ибо все думали: «В Поднебесной много богатых и знатных семей, а детей с одинаковыми именами еще больше. Бабушка говорит об этом потому, что очень любит своего внука; ничего удивительного в этом нет».

Что же касается Бао-юя, то как избалованный юноша из знатной семьи он был убежден, что женщины из дома Чжэнь рассказали всю эту историю лишь для того, чтобы угодить матушке Цзя. Но когда он навестил в саду Сян-юнь, та заметила:

– Теперь можешь безобразничать вволю! Раньше ты был один, а «из одной шелковинки не сделать нити, так же как одно дерево не составит леса». Теперь у тебя есть двойник, и если ты устроишь шум и тебя за это поколотят, можно будет убежать в Нанкин, к своему двойнику.

– Значит, ты поверила выдумке? – спросил Бао-юй. – Ты тоже думаешь, что есть еще один Бао-юй?

– Почему бы и нет? – возразила Сян-юнь. – Неужели ты не знаешь, что в период Борющихся царств жил Линь Сян-жу, а при Ханьской династии жил Сыма Сян-жу?

– Конечно, встречаются люди с одинаковыми именами, – с улыбкой заметил Бао-юй. – Но разве могут встретиться два человека с абсолютно одинаковой внешностью?

– А как же! – проговорила Сян-юнь. – Ведь жители области Куан, увидев Кун-цзы, подумали, что это Ян Хо!

– Кун-цзы и Ян Хо действительно были похожи друг на друга, – согласился Бао-юй, – но ведь имена у них были разные! Что касается Линь Сян-жу и Сыма Сян-жу, то у них были лишь одинаковые имена, а внешностью они отличались друг от друга. Неужели ты думаешь, что внешность и имя у меня и у того мальчика одинаковы?

Сян-юнь не знала, что ответить.

– Ты только и можешь говорить глупости, – с улыбкой сказала она, – я с тобой спорить не буду. Есть у тебя двойник с таким же именем или нет, меня не касается.

Она легла на подушку и уснула.

В душу Бао-юя закралось сомнение. Он подумал: «Когда мне говорят, что у меня двойника нет, мне кажется, что он есть, но когда уверяют, что у меня есть двойник, а я его не видел, как я могу в этом удостовериться?»

Ему стало грустно, он вернулся к себе, лег на тахту и незаметно уснул. И почудилось ему, что он попал в какой-то сад.

«Неужели на свете есть еще такой сад, как наш „сад Роскошных зрелищ?“» – удивился Бао-юй.

Но в тот момент, когда он был охвачен сомнениями, к нему подошли девушки-служанки. Бао-юй еще более поразился и сказал:

– Оказывается, помимо Юань-ян, Си-жэнь и Пин-эр, еще есть и вы?

Служанки только улыбнулись в ответ.

– Как попал сюда Бао-юй? – воскликнули они.

Бао-юю показалось, что девушки обращаются к нему, поэтому он отозвался:

– Я попал сюда случайно и вовсе не знаю, кому принадлежит этот сад… Сестрицы, возьмите меня с собой погулять.

– Да это же не наш Бао-юй! – замахали руками служанки. – Но он держится хорошо, да и в речах умен!

Услышав их слова, Бао-юй спросил:

– Сестрицы, значит, у вас здесь есть еще Бао-юй?

– Конечно! – подтвердили служанки. – Но только имя Бао-юй дано нашему младшему господину по настоянию старой госпожи, чтобы продлить младшему господину жизнь. А ты, малый, откуда явился и почему с таким же именем? Берегись, как бы тебе не попало, что ты присваиваешь имя нашего господина!

Но в тот же момент одна из служанок воскликнула:

– Идемте скорее, а то Бао-юй увидит нас здесь с ним!

И вслед за тем раздался другой возглас:

– Да что мы разговариваем с этим вонючим малым – он нас всех провоняет и благовония не помогут!

Служанки скрылись.

«Меня еще в жизни никто так не оскорблял, – возмутился Бао-юй. – Почему они так ко мне относятся? Наверное, в самом деле есть человек, похожий на меня».

Удрученный Бао-юй направился прочь и неожиданно очутился в каком-то дворе.

«Неужели есть еще такой точно двор, как „двор Наслаждения розами“?» – подумал он.

Он поднялся по ступеням крыльца, вошел в дверь дома и вдруг заметил в комнате на тахте спящего человека, а возле него нескольких служанок. Но тут лежавший на тахте вздохнул, и одна из служанок спросила:

– Бао-юй, почему ты вздыхаешь? Может быть, ты грустишь, что твоя сестра опять заболела?

Бао-юй был поражен и вместе с тем испуган. Наблюдая за юношей, лежавшим на тахте, он неожиданно услышал, как тот говорил:

– Бабушка уверяет, что в столице тоже есть Бао-юй, у которого характер в точности напоминает мой. Я не поверил. Однако только что мне приснилось, будто я попал в столицу, в большой сад, где увидел нескольких девушек, которые отнеслись ко мне пренебрежительно и обозвали вонючим малым. Я пришел в дом; в это время на тахте лежала только его оболочка, а душа куда-то исчезла.

Услышав это, Цзя Бао-юй не выдержал и воскликнул:

– А я искал Чжэнь Бао-юя! Оказывается, это ты и есть?

Юноша, лежавший на тахте, поспешно вскочил, схватил Бао-юя за руку и вскричал:

– Значит, ты тот самый Бао-юй?! Мне это не снится?

– Какой же это сон? – возразил Цзя Бао-юй. – Все, что ты видишь, происходит на самом деле!

В этот момент на пороге появился слуга и громко возвестил:

– Отец зовет к себе Бао-юя.

Оба Бао-юя всполошились. Один Бао-юй бросился к выходу, другой закричал ему вслед:

– Бао-юй, вернись! Возвращайся скорее!

Но в это время Си-жэнь, стоявшая возле кровати Бао-юя, стала толкать его под бок.

– О каком Бао-юе ты говоришь? – с улыбкой спрашивала она.

Бао-юй мгновенно проснулся, однако мысли его все еще путались, и, указывая пальцем на дверь, он произнес:

– Он только что ушел.

– Тебе показалось! – улыбнулась Си-жэнь. – Протри глаза и погляди внимательнее, ведь ты смотришь на собственное отражение в зеркале!

Бао-юй присмотрелся и в самом деле увидел себя в зеркале, вставленном в стену напротив его кровати. Бао-юй безудержно засмеялся.

Потом служанка подала ему полоскательницу и чашку с раствором соли.

Заметив, что Бао-юй возбужден, и зная причину этого, Шэ-юэ сказала:

– Недаром старая госпожа говорила нам, чтобы у молодых убирали зеркала из комнат, а то у них душа легко покидает тело, и если они долго смотрятся в зеркало, им снятся глупые, тревожные сны. А мы, как назло, поставили кровать напротив зеркала! Хорошо еще, что иногда покрывало на нем спускаем. Но что делать, когда настанут жаркие дни, мы будем уставать и не всякий раз нам придет в голову опустить покрывало? Вот и сейчас забыли это сделать! Перед сном он баловался и смотрел на себя в зеркало, вот и запутался в дурацких снах. А иначе разве стал бы он сам звать себя детским именем? Мне кажется, лучше завтра же перенести его кровать в другое место.

Не успела Шэ-юэ произнести эти слова, как от госпожи Ван пришла служанка и сказала, что госпожа Ван зовет сына.

Если тебя интересует, читатель, что произошло впоследствии, прочти следующую главу!

Глава пятьдесят седьмая, из которой читатель узнает о том, как мудрая Цзы-цзюань исполненными чувств речами испытывала Бао-юя и как добрая тетушка словами любви утешала Чернобровую

Сейчас мы снова расскажем о Бао-юе. Узнав, что госпожа Ван зовет его, он поспешил к ней. Оказалось, что госпожа Ван, отправляясь навестить госпожу Чжэнь, решила взять его с собой. Бао-юй несказанно обрадовался, прибежал домой переодеться и отправился вместе с матерью в гости.

В семье Чжэнь царила почти такая же обстановка, как во дворцах Жунго и Нинго, а кое в чем чувствовалась даже большая роскошь.

Из тщательных расспросов госпожа Ван узнала, что в семье Чжэнь тоже есть юноша, которого зовут Бао-юй. Госпожа Чжэнь пригласила гостей обедать, и возвратились они домой лишь к концу дня.

Однако Бао-юю все-таки не верилось, что на свете существует его двойник, вдобавок носящий его же имя.

Возвратившись домой, госпожа Ван распорядилась устроить угощение, позвать актеров и пригласила к себе госпожу Чжэнь с дочерью. А еще через два дня госпожа Чжэнь, даже не успев на прощание навестить госпожу Ван, вместе со всей своей семьей отбыла к месту службы ее мужа. Но об этом здесь речи не будет.

Однажды, когда Сян-юнь начала поправляться, Бао-юй решил навестить Дай-юй. Дело было в полдень, и Дай-юй только что прилегла отдохнуть. Бао-юю не хотелось тревожить ее, и, заметив на террасе Цзы-цзюань с вышиванием в руках, он подошел к ней и спросил:

– Как твоя барышня? Этой ночью меньше кашляла?

– Меньше, – ответила Цзы-цзюань.

– Амитофо! – произнес Бао-юй и улыбнулся. – Скорее бы поправилась!

– И вы стали поминать Будду! – воскликнула Цзы-цзюань. – Это для меня новость!

– Что ж, – снова улыбнулся Бао-юй, – «когда болезнь сильна, на помощь призывают любых докторов»!

В этот момент Бао-юй заметил, что Цзы-цзюань одета только в черную сатиновую кофту и синюю атласную безрукавку. Он погладил девушку по спине и произнес:

– Ты так легко одета, а сидишь на самом ветру. Погода опасная, не хватало, чтобы ты заболела.

– Мы с вами можем разговаривать, но прошу вас не пускать в ход руки, – заявила Цзы-цзюань. – Увидит какой-нибудь глупец, и пойдут сплетни. Вы совершенно забываете об этом и ведете себя будто все еще ребенок. Разве можно так? Барышня постоянно приказывает нам, чтобы мы не смеялись и не шутили с вами, когда вы приходите, но разве от вас спрячешься?

С этими словами она встала, собрала вышивание и удалилась к себе в комнату.

Словно ушат холодной воды вылили на Бао-юя. Он как помешанный стоял на террасе и машинально глядел на растущий во дворе бамбук.

В это время мамка Чжу рыхлила во дворе землю, сажала бамбук и подметала опавшие прошлогодние листья. Удрученный Бао-юй, не замечая ее, в раздумье сел на камень, и слезы невольно покатились из его глаз. Сидел он так долго, что за это время можно было бы пообедать. Тысячи мыслей проносились в его голове, но он не знал, что делать. В таком состоянии застала его Сюэ-янь, которая принесла из дома госпожи Ван женьшень для Дай-юй. Заметив, что кто-то сидит на камне под персиковым деревом и о чем-то задумался, она внимательно пригляделась и узнала Бао-юя.

«Почему он в одиночестве сидит здесь в такой холод? – с недоумением подумала она. – Обычно в весеннее время у слабовольных людей всегда вспыхивают старые чувства. А может быть, к нему вернулось помешательство?»

Она вплотную приблизилась к Бао-юю, присела на корточки и, глядя ему в глаза, спросила:

– Что вы здесь делаете?

– А тебе что от меня нужно? – воскликнул Бао-юй, увидев перед собой Сюэ-янь. – Разве ты не девушка? Если она ограждает тебя от неприятностей, не позволяет приближаться ко мне, зачем ты подошла? Если нас увидят, пойдут сплетни! Иди домой сейчас же!

Сюэ-янь решила, что его чем-то обидела Дай-юй, поэтому она не стала возражать, а молча поднялась и скрылась в дверях дома.

Дай-юй все еще спала, и Сюэ-янь отдала женьшень Цзы-цзюань.

– Что делает госпожа Ван? – спросила ее Цзы-цзюань.

– Спит, поэтому я так долго не приходила, – ответила Сюэ-янь. – Ты послушай, сестра, какой интересный случай произошел со мной. Мне пришлось долго сидеть в прихожей и дожидаться, пока госпожа Ван проснется, и я от нечего делать болтала с сестрой Юй-чуань. Неожиданно появилась наложница Чжао и поманила меня рукой. Я не могла додуматься, зачем она меня зовет! Оказалось, она намеревалась поехать в дом своего умершего брата и посидеть у его гроба, а на следующий день присутствовать на похоронах. Она сказала, что ее служанке Цзи-сян не во что одеться и поэтому она хочет одолжить мою кофту из белого сатина! Я подумала: «У них ведь есть халат, просто они хотят одолжить чужой, чтобы не попортить свой». Правда, это мелочь, но я вспомнила, что мы от нее не видели ничего хорошего. Тогда я ответила ей: «Мою одежду, головные украшения и кольца забрала на хранение сестра Цзы-цзюань по распоряжению моей барышни. Так что, если хотите получить что-нибудь от меня, придется сначала доложить барышне, а это значит, что будет много лишних хлопот. Но мне не хотелось бы, чтобы вы запаздывали с выездом, поэтому советую вам занять халат у кого-либо другого».

– Ну и плутовка же ты! – со смехом воскликнула Цзы-цзюань. – Ничего не одолжила, свалила все на нас с барышней, чтобы на тебя никто не сердился! Она уезжает сейчас? Или утром?

– Сейчас, а может быть, уже уехала, – ответила Сюэ-янь.

Цзы-цзюань молча кивнула.

– Барышня как будто еще не проснулась! – произнесла между тем Сюэ-янь. – Кто же тогда расстроил господина Бао-юя? Иду я, вижу – сидит он и плачет.

– Где? – удивилась Цзы-цзюань.

– Да тут, возле «беседки Струящихся ароматов» под персиковым деревом!..

Цзы-цзюань, отложив в сторону вышивание, встала и, обращаясь к Сюэ-янь, сказала:

– Посиди здесь, если барышня будет звать меня, скажи, что я сейчас вернусь.

Она вскочила и, выбежав из ворот «павильона реки Сяосян», отправилась искать Бао-юя.

Подойдя к мальчику, она с улыбкой произнесла:

– Я сказала все это для вашей же пользы. А вы рассердились, плачете да еще сидите на ветру. А если заболеете?

– Кто рассердился? – воскликнул Бао-юй. – Просто ты говорила вполне разумно, и мне стало больно при мысли, что и другие так думают и вскоре, может быть, все будут избегать меня. От этого я и загрустил.

Цзы-цзюань присела возле Бао-юя.

– Ведь мы только что разговаривали с тобой, и ты ушла возмущенная, – заметил Бао-юй. – Как же ты осмелилась явиться снова да еще сесть рядом со мной?

– Неужели вы забыли? – засмеялась Цзы-цзюань. – Вспомните, как несколько дней назад, когда вы разговаривали с барышней, пришла наложница Чжао – я только слышала, вы говорили что-то о ласточкиных гнездах, но потом замолчали и с тех пор не упоминали об этом. Вот мне и захотелось узнать, в чем дело.

– Ничего особенного, – ответил Бао-юй. – Просто я думал, что, поскольку сестра Бао-чай наша гостья, неудобно ежедневно обращаться к ней за ласточкиными гнездами. Просить у матушки я тоже не решился, поэтому намекнул бабушке, рассчитывая, что она скажет об этом Фын-цзе. Именно об этом мы и разговаривали, но не успели договорить. Я слышал, что теперь ей каждый день дают по одному ляну ласточкиных гнезд; таким образом, сейчас все в порядке.

– Спасибо вам за заботу о барышне, – ответила Цзы-цзюань. – А то мы были в недоумении, как старая госпожа вспомнила о нас и велела каждый день присылать нам ласточкины гнезда! Оказывается, вот в чем дело!

– Если сестрица привыкнет есть их ежедневно, то через два-три года, глядишь, и поправится, – с улыбкой промолвил Бао-юй.

– Здесь-то она привыкнет, – кивнула Цзы-цзюань, – но на будущий год она уедет домой, а разве там у нее найдутся деньги, чтобы покупать такие дорогие вещи?!

– Кто уедет? – испуганно спросил Бао-юй.

– Разве вы не знаете, что ваша сестрица Дай-юй уезжает в Сучжоу? – усмехнулась Цзы-цзюань.

– Не болтай глупости, – недоверчиво сказал Бао-юй. – Правда, она родилась в Сучжоу, но мать ее, моя тетка, умерла, и она приехала сюда потому, что дома за ней некому было присматривать. К кому же она поедет на будущий год? Все это выдумки!

– Слишком вы недооцениваете людей! – холодно усмехнулась Цзы-цзюань. – Неужто вы думаете, что только ваш род многочислен, а у других не может быть дальних родственников? Старая госпожа просто жалела мою барышню и, когда умерла ее мать, решила взять ее сюда на несколько лет, несмотря на то что у барышни в Сучжоу остался дядя. Теперь барышня подросла, пора ей выходить замуж, и она, разумеется, должна возвратиться в семью Линь. Разве может девушка, которая принадлежит к другой семье, весь век жить у вас? Конечно, семья Линь бедна, иногда у них даже есть нечего, но они люди образованные и ни за что не согласятся отдать кого-либо из своих на воспитание родственникам, ибо не хотят стать предметом насмешек знакомых. Поэтому будущей весной, в крайнем случае – осенью, ее должны отправить в Суч-жоу, а если не отправят, то за ней непременно приедут люди из семьи Линь. Позавчера вечером барышня сама мне об этом говорила. Кроме того, она просила передать вам, чтобы вы возвратили ей все игрушки, которые она дарила вам в детстве, а она в свою очередь вернет вам все ваши подарки.

Слова Цзы-цзюань произвели на Бао-юя потрясающее впечатление: ему показалось, будто у него над головой разразился удар грома. Цзы-цзюань хотелось знать, что он ответит; она стояла и терпеливо дожидалась, но Бао-юй не произнес ни слова. Цзы-цзюань хотела задать ему еще один вопрос, но в этот момент появилась Цин-вэнь, которая, завидев Бао-юя, воскликнула:

– Вы, оказывается, здесь! Идемте скорее, вас зовет бабушка!

– Второй господин расспрашивал меня о болезни моей барышни, – сказала ей с улыбкой Цзы-цзюань. – Я долго рассказывала ему о состоянии ее здоровья, но он ничему не верит. Лучше уж уведи его поскорее отсюда!

Она повернулась и направилась к дому.

Цин-вэнь взглянула на Бао-юя, и ей показалось, будто он обезумел: лицо его побагровело, на лбу выступил пот. Недолго думая, она схватила его за руку и потащила во «двор Наслаждения розами». При виде Бао-юя страх охватил и Си-жэнь, но, не зная, что с ним произошло, она решила, что на него подействовала погода или же его, разгоряченного, продуло ветром.

Если бы у Бао-юя был только жар! Страшно было то, что глаза его казались будто остекленевшими, на губах выступила пена, и он ничего не соображал. Ему подали подушку – он покорно лег, подняли его и посадили – он сидел, принялись поить его чаем – он пил. Служанкам стало страшно, они засуетились, но никто из них не осмелился доложить об этом матушке Цзя, а послали лишь за мамкой Ли.

Вскоре старуха явилась. Она долго осматривала Бао-юя, задала ему несколько вопросов, на которые не получила ответа, затем пощупала его пульс, несколько раз с силой сдавила верхнюю губу под самым носом так, что на губе остались следы ее пальцев. Однако Бао-юй ничего не чувствовал.

– Плохо дело! – охнула мамка Ли, схватилась руками за голову и запричитала.

– Ну говори скорее, опасно это? – дернула ее за рукав Си-жэнь. – Посоветуй, как доложить его бабушке и матушке. Что ты причитаешь?

– Он безнадежен! Напрасно я весь век старалась! – голосила мамка Ли.

Си-жэнь пригласила мамку Ли только потому, что считала ее пожилой и опытной, поэтому все поверили словам старухи и тоже начали причитать.

Между тем Цин-вэнь рассказала Си-жэнь о том, что она только что видела. Си-жэнь бросилась в «павильон реки Сяосян». В это время Цзы-цзюань подавала Дай-юй лекарство, но несмотря на это, Си-жэнь подбежала прямо к служанке.

– Ты о чем только что разговаривала с Бао-юем? – спросила она. – Погляди на него! А потом пойдешь докладывать старой госпоже, я не хочу наживать себе неприятности!

Си-жэнь бессильно опустилась на стул.

– Что случилось? – встревоженным голосом спросила Дай-юй, глядя на взволнованное, пылавшее гневом лицом Си-жэнь, на котором еще сохранились следы слез.

– Не знаю, что ему сказала «госпожа Цзы-цзюань», – сквозь слезы промолвила она, – но только глаза у Бао-юя стали будто стеклянные, руки и ноги похолодели, слова не может произнести! Мамка Ли несколько раз ущипнула его, но он как мертвый, даже боли не почувствовал! Все няньки в один голос уверяют, что он безнадежен, и ревут, боясь, что он вот-вот умрет!

Дай-юй тоже подумала, что если такой опытный человек, как мамка Ли, говорит, что Бао-юй безнадежен, значит так оно и есть. Дай-юй охнула, все тело ее свела судорога, она закашляла, и ее стошнило только что выпитым лекарством. Потом лицо ее покраснело, волосы растрепались и тело ослабло, глаза припухли, дыхание сделалось тяжелым и прерывистым, и, несмотря на все усилия, она не могла поднять головы. Цзы-цзюань бросилась к ней и стала хлопать ее по спине. Но задыхающаяся Дай-юй, навзничь упав на подушку, оттолкнула ее и выкрикнула:

– Зачем ты приводишь меня в чувство? Лучше принеси веревку и удуши меня!

– Я ведь ничего особенного ему не сказала! – оправдывалась Цзы-цзюань. – Я просто пошутила, а он принял мои слова всерьез!

– А тебе разве неизвестно, что он не понимает шуток? – обрушилась на нее Си-жэнь.

– Если ты с ним пошутила, так пойди и объясни, что это шутка, – приказала Дай-юй, – может быть, он придет в себя.

Цзы-цзюань мгновенно соскочила с кровати и следом за Си-жэнь побежала во «двор Наслаждения розами». Но они опоздали – матушка Цзя и госпожа Ван уже были там.

При появлении Цзы-цзюань глаза матушки Цзя вспыхнули гневом, и она обрушилась на девушку:

– Что ты ему сказала, негодница?! Отвечай!

– Я ничего не говорила, просто я пошутила, – робко произнесла в ответ Цзы-цзюань.

Тут Бао-юй увидел Цзы-цзюань и неожиданно для всех охнул и разразился рыданиями. У всех отлегло от сердца.

Матушка Цзя схватила Цзы-цзюань за руку – она думала, что девушка чем-то обидела Бао-юя, – приказала ей встать перед Бао-юем на колени и просить прощения. Но тут все еще больше поразились: Бао-юй вцепился в руку Цзы-цзюань, ни за что не желая отпускать ее от себя, и только твердил:

– Возьмите меня с собой!

Никто не понял, что означают его слова. Только после расспросов выяснилось, что Цзы-цзюань сообщила Бао-юю, будто Дай-юй собирается уезжать в Сучжоу, и это повлекло за собой всю историю.

– Я думала, что здесь что-то важное, а оказалось – просто шутка! – сквозь слезы сказала матушка Цзя, а затем, обращаясь к Цзы-цзюань, добавила: – Ведь ты умная, смышленая девушка и знаешь, что у него есть странности, – зачем ты вздумала его обманывать?

Тут в разговор вмешалась тетушка Сюэ:

– Бао-юй искренний и чистосердечный мальчик, он вырос вместе с барышней Линь Дай-юй, и дружат они не так, как брат с сестрой. Не только глупый, наивный мальчик, а любой рассудительный человек расстроился бы от такого сообщения, но вы, почтенная госпожа, не беспокойтесь, ничего серьезного у него нет, выпьет немного лекарства, и все пройдет.

В это время вошла служанка и доложила матушке Цзя:

– Пришли жена Линь Чжи-сяо и жена Лай Да навестить второго господина Бао-юя.

– Спасибо им за беспокойство, – сказала матушка Цзя, – позовите их!

Однако Бао-юй, до слуха которого донеслось слово «Линь», начал метаться на постели и кричать:

– Не надо, не надо! Это за ними приехали, гоните их отсюда!

– Скажи, пусть уходят! – приказала служанке матушка Цзя и принялась утешать Бао-юя. – Успокойся! За ней никто не может приехать, ведь в семье Линь все умерли!

– Кто бы они ни были, – кричал Бао-юй, – не разрешаю никому, кроме сестрицы Дай-юй, носить фамилию Линь!

– Никто с фамилией Линь не приходил! – ответила матушка Цзя. – Всех с фамилией Линь давно выгнали. – И затем, обращаясь к служанкам, она приказала: – Передайте жене Линь Чжи-сяо, чтобы она отныне не появлялась в саду и чтобы никто больше не произносил слово «Линь»!.. Слышали?

Все только поддакивали, не осмеливаясь улыбнуться.

Между тем взгляд Бао-юя упал на модель маленького заморского кораблика, стоявшую на полке, и он снова закричал:

– Зачем здесь корабль? Это за ней! Он только что причалил к пристани!

Матушка Цзя приказала убрать кораблик, и Си-жэнь поспешила исполнить приказание. Однако Бао-юй протянул руку и потребовал кораблик. Когда Си-жэнь отдала ему, он сунул кораблик под одеяло и засмеялся:

– Теперь она не уедет!

Вместе с тем он продолжал крепко держать за руку Цзы-цзюань. Тут служанка доложила:

– Приехал доктор.

Матушка Цзя распорядилась привести его немедленно. Госпожа Ван, тетушка Сюэ и Бао-чай поспешили скрыться во внутренней комнате, и только матушка Цзя осталась, присев на стул, стоявший возле кровати Бао-юя.

Увидев матушку Цзя, доктор Ван почтительно приблизился к ней и справился о здоровье. Затем он взял Бао-юя за руку и проверил пульс. Цзы-цзюань, стоявшая тут же, невольно опустила голову.

Не зная о том, что произошло, доктор Ван покачал головой и произнес:

– У мальчика умопомрачение под влиянием острой неожиданной боли. Как говорили древние: «Помешательство бывает нескольких видов: у одних оно возникает в результате застоя крови и несварения желудка; у других – вследствие усиленного выделения слизи в моменты гнева и раздражения; у третьих – вызывается в результате сильной боли!» Помрачение рассудка у вашего мальчика вызвано неожиданной болью! Это излечивается значительно легче, чем другие виды помешательства.

– Скажите прямо, болезнь опасна? – перебила матушка Цзя. – Зачем вы пересказываете лекарские книги?

– Ничего опасного, – кланяясь ей, ответил доктор Ван, – ничего опасного нет.

– В самом деле? – настойчиво переспросила матушка Цзя.

– Да, конечно, – подтвердил доктор Ван. – Всю ответственность за сказанное я готов взять на себя.

– Ну, раз так, пройдите в переднюю и выпишите рецепт, – сказала матушка Цзя. – Если он быстро поправится, я вас щедро одарю и пришлю самого Бао-юя поклониться, поблагодарить вас и вручить подарок. Но смотрите, если он не поправится, я пошлю людей разнести до основания лекарский приказ!

Доктор Ван только низко кланялся и с улыбкой повторял:

– Что вы! Что вы! Помилуйте! Премного благодарен!

Доктор Ван рассыпался в своих «что вы», как только услышал, что матушка Цзя обещает ему щедрый подарок и хочет прислать к нему Бао-юя с благодарностью. О том, что матушка Цзя в шутку грозит разнести лекарский приказ, он не слышал и только все время кланялся и приговаривал:

– Что вы! Что вы! Премного благодарен!

Тут уж матушка Цзя, а вслед за нею и все остальные не выдержали и рассмеялись.

Вскоре по рецепту было приготовлено лекарство. Бао-юй принял его и действительно почувствовал себя спокойнее. Но тем не менее он не хотел отпускать от себя Цзы-цзюань и продолжал твердить:

– Если я ее отпущу, они уедут в Сучжоу!..

Матушка Цзя и госпожа Ван вынуждены были оставить девушку возле Бао-юя, а Ху-по послали временно прислуживать Дай-юй.

Между тем Дай-юй то и дело посылала Сюэ-янь во «двор Наслаждения розами» разузнавать, что там происходит.

К вечеру Бао-юй успокоился, и только тогда матушка Цзя и госпожа Ван ушли, однако за ночь они несколько раз присылали служанок узнать о самочувствии Бао-юя.

За Бао-юем старательно ухаживали мамка Ли, няня Сук и еще несколько пожилых женщин. Цзы-цзюань, Си-жэнь и Цин-вэнь дни и ночи сидели возле его кровати. Иногда Бао-юй забывался сном, но тут же испуганно просыпался, начинал плакать, говорил, что Дай-юй уехала, или утверждал, что за нею приехали из Сучжоу. Всякий раз Цзы-цзюань приходилось уговаривать его, и лишь после этого он успокаивался.

Матушка Цзя распорядилась дать Бао-юю пилюли, чтобы отогнать наваждение и сохранить душу, а также лекарство, просветляющее разум, и на следующий день снова повторить прием лекарства, выписанного доктором Ваном. После этого Бао-юй стал постепенно поправляться. Он уже прекрасно понимал, что происходит вокруг него, но продолжал изображать из себя помешанного из опасения, как бы Цзы-цзюань не ушла.

Что же касается Цзы-цзюань, то она горько раскаивалась, что так нескладно подшутила над Бао-юем, поэтому дни и ночи ухаживала за ним, ничуть не ропща на усталость.

Си-жэнь часто говорила ей:

– Это все из-за тебя произошло. Теперь сама и лечи его!.. В жизни не видывала такого глупого господина, как наш: услышал шум ветра и решил, что пошел проливной дождь! Что же будет дальше?

Но об этом мы пока рассказывать не станем.

Сейчас речь пойдет о Сян-юнь. Она уже окончательно выздоровела и ежедневно приходила навещать Бао-юя. Когда к Бао-юю полностью вернулось сознание, Сян-юнь часто изображала ему, как он безумствовал во время болезни. Глядя на нее, Бао-юй безудержно хохотал, навзничь повалившись на подушку. Он действительно не помнил, как вел себя в первые дни болезни, и сейчас, когда ему об этом рассказывали, не совсем верил.

Однажды, когда никого поблизости не было, кроме Цзы-цзюань, Бао-юй тронул девушку за руку и спросил:

– Зачем ты меня так напугала?

– Я пошутила, а вы всерьез восприняли мои слова, – ответила Цзы-цзюань.

– Но ты все это говорила так убедительно и с таким чувством, что невозможно было не поверить! – возразил Бао-юй.

– Это моя выдумка! – улыбнулась Цзы-цзюань. – В семье Линь на самом деле все умерли. Даже если у барышни есть кто-нибудь из родственников, все они для нее слишком далеки, да и живут не в Сучжоу, а в различных провинциях. Если бы за ней и приехали, все равно старая госпожа ее не отпустила бы.

– Если б она отпустила, я бы не отпустил! – решительно заявил Бао-юй.

– Неужели? – улыбнулась Цзы-цзюань. – А мне кажется, вы это просто так говорите. Ведь вы уже взрослый, вам подыскали невесту, и года через два-три придется жениться. О ком еще вам думать?

– Какую невесту? – удивленно воскликнул Бао-юй. – Кто меня просватал?

– На Новый год я слышала, как старая госпожа говорила, что хочет просватать за вас барышню Бао-цинь, – ответила Цзы-цзюань. – Иначе странно, почему она ее так любит?

– Говорят, что я глуп, а ты, оказывается, еще глупее меня! – рассмеялся Бао-юй. – Вот это на самом деле шутка! Ведь Бао-цинь давно помолвлена с господином Мэем, сыном члена императорской академии Ханьлинь. Если бы она была просватана за меня, разве я вел бы себя так? Помнишь, как я бил яшму и давал клятву? Разве ты не пыталась меня удерживать?! Я только начал поправляться, а ты опять меня волнуешь!

Бао-юй стиснул зубы, на мгновение умолк, но потом добавил:

– Как бы мне хотелось умереть, чтобы вы вынули мое сердце и узнали, что творится в нем, а потом сожгли мое тело, чтобы оно превратилось в пепел и дым и чтобы дым этот развеяло ветром! Какое это было бы счастье!

Из глаз Бао-юя покатились слезы. Цзы-цзюань поспешно зажала ему рот, вытащила платок и принялась вытирать его мокрые щеки.

– Зачем вы волнуетесь? – с улыбкой произнесла она. – Я это сказала нарочно, чтобы вас испытать. Я беспокоюсь о себе.

– О себе? – изумившись, спросил Бао-юй.

– Ведь я не из семьи Линь, – пояснила Цзы-цзюань. – Я такая же служанка, как Юань-ян или Си-жэнь. Меня отдали в услужение барышне Линь, а она ко мне хорошо относится – лучше, чем к тем служанкам, которые приехали вместе с нею из Сучжоу, – и мы с ней ни на минуту не расстаемся. И при одной мысли о ее отъезде на душе у меня стало тяжело, ибо и мне пришлось бы последовать за ней. Вся моя семья находится здесь, а покидать своих родных не хочется; если же я не поеду с барышней, она будет считать меня неблагодарной, недостойной ее доброго отношения. Вот меня и терзали сомнения, и я решилась пошутить с вами, чтобы узнать, как вы к моей шутке отнесетесь. Я даже не представляла себе, что это может вызвать у вас помрачение рассудка!

– Значит, и ты этим была опечалена! – воскликнул обрадованный Бао-юй. – Ну и дурочка! Можешь больше не беспокоиться! Я заявляю тебе, что при жизни мы всегда будем вместе, а после смерти обратимся в пепел и дым и вновь сольемся воедино! Согласна?

Цзы-цзюань задумалась, но в этот момент вошла служанка и доложила:

– Господин Цзя Хуань и господин Цзя Лань пришли справиться о здоровье нашего господина Бао-юя.

– Извинись перед ними за то, что я доставил им беспокойство, – ответил Бао-юй, – но скажи, что я уснул.

Служанка кивнула и вышла.

– Вы уже поправились, – сказала ему после этого Цзы-цзюань. – Вам следовало бы отпустить меня взглянуть на мою барышню.

– И то правда, – согласился Бао-юй. – Я еще вчера вечером хотел тебя отпустить, но потом забыл. Можешь идти, я уже совсем здоров.

Цзы-цзюань принялась собирать свою постель и туалетные принадлежности.

– Я видел у тебя несколько маленьких зеркальц, – заметил наблюдавший за нею Бао-юй, – может быть, ты оставишь мне то маленькое, которое украшено цветами водяного ореха? Я положу его под подушку и всякий раз перед сном буду смотреться в него. Когда же я начну ходить, я буду носить его с собой, потому что оно маленькое и удобное.

Цзы-цзюань, не возражая ни слова, вынула зеркальце и отдала ему. Потом она велела отнести свои вещи и, попрощавшись со всеми служанками, возвратилась в «павильон реки Сяосян».

Между тем за время болезни Бао-юя состояние Дай-юй ухудшилось, ибо она была очень расстроена и не раз плакала. Как только Цзы-цзюань вернулась, Дай-юй стала подробно расспрашивать ее обо всем и, узнав, что Бао-юю лучше, тотчас же отпустила Ху-по к матушке Цзя.

Вечером, когда настало время ложиться спать, Цзы-цзюань, раздеваясь, как бы между прочим сказала Дай-юй:

– Бао-юй очень искренен и не умеет скрывать своих чувств. Он заболел только потому, что я ему сказала, будто мы собираемся уезжать.

Дай-юй ничего не ответила.

Цзы-цзюань немного помолчала, но потом, будто бы сама себе, сказала:

– Лучше нам никуда не трогаться! Здесь к нам относятся хорошо, уважают, но не это важно: главное, что вы выросли вместе и до мелочей узнали характер друг друга.

– Что ты там бормочешь? – рассердилась Дай-юй. – Неужели ты за эти дни не устала и тебе не хочется спать?

– Я вовсе не бормочу, а говорю вам искренне, – с улыбкой произнесла Цзы-цзюань. – Ведь уже несколько лет я забочусь о вас. Родители ваши умерли, кому же вас любить? Ах, скорее бы старая госпожа, пока она жива, устроила вашу свадьбу! Пословица гласит: «Все мы под небом ходим». А вдруг со старой госпожой случится несчастье; это задержит свадьбу на некоторое время, и тогда не сбудется то, чего вы желаете. Знатных молодых людей много, но назовите мне хоть одного, который не обзавелся бы несколькими наложницами и не смотрел сегодня на восток, а завтра на запад? Пусть его женят даже на бессмертной деве, через несколько ночей она надоест ему. Может дойти даже до того, что он бросит ее и найдет себе новую женщину. Таких примеров много. Хорошо еще, если семья жены достаточно влиятельна. Что же касается вас, барышня, то тут может быть хорошо только до тех пор, пока жива ваша бабушка, но как только ее не станет, все начнут обманывать и оскорблять вас. Поэтому я и говорю, что самое главное – преисполниться решимостью. Вы очень умны, барышня, разве вы не знаете, что легче достать десять тысяч лян серебра, чем приобрести одного верного друга?

– Да эта девчонка совсем сошла с ума! – воскликнула Дай-юй. – Только несколько дней ее не было возле меня, а в кого она превратилась?.. Завтра же попрошу старую госпожу, чтобы она меня избавила от тебя. Ты мне больше не нужна.

– Я высказала все от чистого сердца, но, желая обратить ваше внимание на мои слова, я отнюдь не побуждала вас делать что-нибудь дурное, – возразила Цзы-цзюань. – Зачем же вы хотите докладывать об этом старой госпоже? Неужели вам доставит удовольствие, если у меня будут неприятности?

С этими словами Цзы-цзюань отвернулась и легла спать.

Дай-юй старалась оставаться равнодушной, но слова Цзы-цзюань глубоко тронули ее. И когда Цзы-цзюань уснула, Дай-юй проплакала всю ночь и лишь перед самым рассветом немного задремала. Встав рано утром, она заставила себя съесть чашку супа из ласточкиных гнезд. Потом ее навестила матушка Цзя и сделала ей множество наставлений.

Надо сказать, что в это время подошел день рождения тетушки Сюэ. Все в доме, начиная от матушки Цзя, приносили ей свои поздравления, и Дай-юй, собравшись с силами, окончила две вышивки и тоже отослала в подарок.

Тетушка Сюэ в этот день устроила угощение, пригласила матушку Цзя, госпожу Ван и других родственников. Только Бао-юй и Дай-юй не смогли пойти и остались дома.

Вечером матушка Цзя, возвращаясь от тетушки Сюэ, где она присутствовала на пиру и смотрела спектакль, навестила Бао-юя и Дай-юй и лишь после этого возвратилась к себе.

На следующий день тетушка Сюэ распорядилась, чтобы Сюэ Кэ устроил угощение для приказчиков. Таким образом, несколько дней прошло в хлопотах.

Следует заметить, что за это время тетушка Сюэ успела присмотреться к Син Сю-янь. Убедившись, что девушка очень умна и рассудительна да к тому же не избалована, потому что происходила она из семьи, в которой, как говорится, женщины носили «терновые шпильки и холщовые юбки», тетушка Сюэ решила просватать ее за Сюэ Паня. В то же время она опасалась, как бы Сюэ Пань, столь легкомысленный и расточительный, не погубил девушку. Тут она вспомнила о Сюэ Кэ, двоюродном брате Сюэ Паня. Сюэ Кэ не был женат, и Син Сю-янь была ему подходящей парой, будто предназначенной самой судьбой, поэтому тетушка Сюэ решила прежде всего посоветоваться с Фын-цзе. Но когда тетушка Сюэ сказала ей об этом, Фын-цзе ответила:

– Вы знаете, тетушка, как капризна наша бабушка! Дайте мне все обдумать.

Через некоторое время матушка Цзя пришла навестить Фын-цзе, и та, воспользовавшись случаем, сказала ей:

– Бабушка, тетушка Сюэ хотела поговорить об одном важном деле, но ей неудобно было обращаться прямо к вам…

– Что такое? – с недоумением спросила матушка Цзя.

Тогда Фын-цзе изложила ей весь свой разговор с тетушкой Сюэ.

– Почему она подумала, что неудобно начинать разговор самой? – удивилась матушка Цзя. – Ведь это же великолепно! Погоди! Я лично поговорю со своей невесткой Син и уверена, что она возражать не станет!

Вернувшись домой, матушка Цзя сразу же позвала к себе госпожу Син и объявила, что хочет быть свахой.

Госпожа Син немного поразмыслила, прикинула в уме, что семья Сюэ состоятельная, жених неплохой человек, к тому же сватает матушка Цзя, а поэтому не стала перечить ей и охотно согласилась.

Матушка Цзя была этому несказанно рада. Она велела немедленно пригласить к себе тетушку Сюэ, наговорила ей кучу комплиментов и не меньше услышала от нее в ответ. О решении матушки Цзя госпожа Син распорядилась тотчас же сообщить Син Чжуну и его жене. А они, находясь в зависимости от госпожи Син, конечно, не осмелились возразить ни слова.

– Великолепно! – в один голос воскликнули они.

– Вот и хорошо! – удовлетворенно проговорила матушка Цзя. – Я всегда любила решать чужие дела! Одно из этих дел мне удалось уладить; сколько уплатите за сватовство?

– Мы вас не обидим, – с улыбкой отвечала тетушка Сюэ, – хотя даже десять тысяч лян серебра вас не удивят! Однако я хочу напомнить вам, почтенная госпожа, что, если вы взяли на себя роль свахи, нужно еще подыскать распорядителя свадьбы.

– Чего-чего, а нескольких калек в доме всегда найдем! – воскликнула матушка Цзя.

С этими словами она велела позвать госпожу Ю и ее невестку.

Когда они пришли, матушка Цзя сообщила им, в чем дело, и пришедшие поздравили всех с радостным событием.

Между тем матушка Цзя наказывала госпоже Ю:

– Все порядки, которые существуют в нашей семье, ты прекрасно знаешь, у нас с родственниками никогда не было споров об унижении чьего-либо достоинства. В данном случае распоряжаешься вместо меня ты. Не прибегай к чрезмерной экономии, но и не будь слишком расточительной! Устрой все как следует и доложи мне!

Госпожа Ю почтительно кивнула. Тетушка Сюэ была очень обрадована предстоящей свадьбой и поэтому, вернувшись домой, сразу же приказала написать приглашения на свадьбу, которые она отправила во дворец Нинго.

Госпожа Ю, прекрасно знавшая характер госпожи Син, вовсе не хотела распоряжаться свадьбой, но согласилась на это только потому, что ей приказала матушка Цзя. Поэтому госпожа Ю все время думала лишь о том, как бы угодить госпоже Син. Что же касается тетушки Сюэ, то она отличалась покладистым характером, и с ней хлопот не было. Так что об этом мы рассказывать не будем.

В доме тетушки Сюэ все сразу узнали, что Син Сю-янь просватана.

Собственно говоря, госпожа Син хотела, чтобы Син Сю-янь сейчас же ехала домой, но матушка Цзя сказала:

– Не волнуйся, никаких затруднений не возникнет. С женихом она видеться не будет, а в доме находится только тетушка Сюэ с ее будущими золовками. Золовки тоже молодые, и они быстро сблизятся друг с другом!

Тогда госпожа Син успокоилась, и Син Сю-янь осталась в «саду Роскошных зрелищ».

Сюэ Кэ и Син Сю-янь случайно встретились в дороге, но понравились друг другу с первого взгляда.

После сватовства Син Сю-янь уже не чувствовала себя так свободно, как раньше: она стала стесняться болтать с Бао-чай и ее двоюродной сестрой, особенно она смущалась Сян-юнь, большой любительницы подшутить. К счастью, Сю-янь была начитанной и воспитанной девушкой и не походила на легкомысленные создания, которые только любили прикидываться застенчивыми и стыдливыми.

Бао-чай, впервые увидев ее, подумала, что она самая обычная девушка, так как происходит из бедной семьи, родители ее не в пример родителям других девушек, живших в саду, люди заурядные и любят выпить. Ей показалось также, что госпожа Син совершенно не любит девушку, а только делает вид в присутствии посторонних. Однако Сю-янь оказалась очень деликатной и скромной. Она жила с Ин-чунь, совершенно не заботившейся о ней и почти не заботившейся о себе, но никогда ничего не просила. Бао-чай хотелось ей помочь, но она опасалась, что об этом узнает госпожа Син да и могут возникнуть сплетни. Затем неожиданно для всех Син Сю-янь просватали. Следует сказать, что, когда Син Сю-янь приехала в дом Цзя, ей больше всех понравилась Бао-чай, и теперь она, как и прежде, иногда встречалась с Бао-чай, которая называла ее «сестрицей».

Однажды Бао-чай, отправившись навестить Дай-юй, увидела Сю-янь, которая направлялась туда же. Сдерживая улыбку, Бао-чай подошла к Сю-янь, увела ее за угол каменной стены, где их никто не мог увидеть, и с улыбкой спросила:

– Почему ты так легко одета? Ведь сегодня холодно!

Син Сю-янь опустила голову и ничего не ответила.

Бао-чай поняла, что за этим кроется какая-то причина, и снова осведомилась:

– Может быть, ты за этот месяц не получила денег? Фын-цзе стала совсем бесчувственной и не выдает нам деньги вовремя.

– Она все выдала в срок, – промолвила Сю-янь. – Я получаю два ляна серебра на месяц, но тетушка сказала, чтобы я тратила не больше одного, ибо остальное надо отослать родителям. Если же мне не хватит, она велела взять у Ин-чунь. Но подумайте сами, Ин-чунь необычайно скромна и не видит, что творится вокруг. Если я возьму ее деньги, она ничего не скажет, но разве такой случай упустят служанки?! Кто из них откажется почесать язык?! Хотя я живу в доме Ин-чунь, но не осмеливаюсь загружать поручениями ее служанок. Через каждые несколько дней мне приходится давать им деньги на вино и лакомства. Вот почему мне не хватает двух лян серебра. Нынче пришлось отослать один лян домой, и, чтобы достать себе денег на расходы, я вынуждена была позавчера заложить свое платье за несколько связок монет.

Бао-чай грустно вздохнула:

– Как назло, вся семья Мэй отбыла к месту новой службы, и вернутся они только через год. Если б они были здесь, сестрица Бао-цинь уже переехала бы туда, и тогда можно было бы заняться твоей свадьбой. Вышла бы ты замуж, и все окончилось бы как нельзя лучше. Но пока не выдана замуж младшая сестра, брат Сюэ Кэ не может жениться. В этом вся трудность. Однако, если ждать еще два года, ты подорвешь свое здоровье и заболеешь. Погоди, я попробую поговорить со своей матушкой.

Заметив на Сю-янь пояс с яшмовыми подвесками, Бао-чай спросила:

– Откуда это у тебя?

– Мне подарила третья сестра Тань-чунь, – ответила Сю-янь.

Бао-чай кивнула:

– Она, видимо, заметила, что только у тебя одной нет никаких украшений, и, боясь, как бы над тобой не стали смеяться, подарила тебе этот пояс. Это еще раз доказывает, что третья сестра умна и внимательна.

– Куда ты направляешься, сестра? – спросила Сю-янь.

– В «павильон реки Сяосян», – ответила Бао-чай. – А ты пойди к себе и скажи служанке, чтобы она принесла закладную на твое платье. Я его выкуплю, чтобы никто не знал, и вечером незаметно пришлю тебе. Иначе ты простудишься… Где заложено твое платье?

– В каком-то ломбарде Хэн Шэ, что на западной улице Гулоу, – ответила Сю-янь.

– Оказывается, у нас! – с улыбкой произнесла Бао-чай. – Если приказчики узнают, будут говорить, что сама ты еще не переехала в нашу семью, а платье уже у нас!

Из слов Бао-чай девушка поняла, что ломбард, где она заложила платье, принадлежит семье Сюэ. Она ничего не ответила, только покраснела от смущения и ушла прочь.

Между тем Бао-чай отправилась в «павильон реки Сяосян». Там как раз находилась и ее мать, которая тоже пришла навестить Дай-юй и болтала с нею о всяких пустяках.

– Мама, когда вы пришли? – улыбаясь, спросила Бао-чай. – Я и не знала, что вы здесь!

– Последние дни я была очень занята и никак не могла выбраться навестить Дай-юй и Бао-юя, – ответила тетушка Сюэ. – А сегодня я была у них обоих. Оказывается, они уже поправились.

Дай-юй предложила Бао-чай сесть и спросила ее:

– Волю Неба трудно предугадать! Как случилось, что семьи тетушки и старшего дяди породнились?

– Дитя мое, разве вы, девочки, что-нибудь понимаете в таких делах! – ласково сказала ей тетушка Сюэ. – Ведь с древнейших времен говорится: «Судьба своей нитью свяжет за тысячу ли». Эта нить хранится у Подлунного старца, и если люди предназначены друг для друга самой судьбой, он красной нитью тайно свяжет ноги им обоим, и пусть семьи их будут разделены хоть морем, все равно молодые люди, связанные этой нитью, станут супругами. Все это происходит помимо человеческой воли. И наоборот, пусть молодые люди все время живут вместе, пусть родители желают, чтобы они поженились, и считают, что свадьба состоится, но если Подлунный старец не свяжет их красной нитью, супругами им не бывать. Взять, к примеру, тебя и Бао-чай! Пока невозможно сказать, близко ли ваша свадьба или она еще за семью морями!

– Только вы, мама, можете кстати и некстати упоминать нас во всяком разговоре! – воскликнула Бао-чай и прильнула к груди матери.

– Вы только посмотрите на нее! – засмеялась Дай-юй. – Такая большая, ведет себя словно даосская праведница, а как только увидит мать, сразу начинает капризничать!

Тетушка Сюэ погладила Бао-чай по голове и, обращаясь к Дай-юй, со вздохом сказала:

– Она напоминает Фын-цзе, когда та разговаривает с матушкой Цзя. Едва что-нибудь случается, Бао-чай со мной советуется, а в свободное время развлекает меня. Как только я ее увижу, забываю обо всех горестях и печалях!

При этих словах у Дай-юй вырвался тяжелый вздох, из глаз потекли слезы, и она дрожащим голосом проговорила:

– Это она нарочно! Она знает, что я сирота, и смеется надо мной!

– Мама, подумайте только, какая она взбалмошная, а еще говорит, будто я капризничаю! – воскликнула Бао-чай.

– Конечно, ей тяжело – ведь у нее нет ни родных, ни близких, – сказала тетушка Сюэ и, гладя Дай-юй, добавила: – Милое дитя, не плачь! Я люблю свою дочь, но ты не знаешь, как ты мне дорога! Правда, у Бао-чай нет отца, зато у нее есть я, есть старший брат, а поэтому ей, конечно, легче, чем тебе. Я часто говорю ей, как я тебя люблю, но посторонним об этом рассказывать неудобно. Людей у нас много, они болтливы, хорошего от них не услышишь, а дурного хоть отбавляй. Они, конечно, не скажут, что я люблю тебя потому, что ты сирота, а начнут сплетничать, будто я хочу польстить старой госпоже, поскольку она тебя тоже любит.

– Если уж вы так говорите, тетушка, то я готова завтра же признать вас своей приемной матерью, – улыбаясь, сказала Дай-юй. – Если вы меня не отвергнете – значит действительно любите, а если отвергнете – значит ваша любовь не искренна.

– Если я тебе не противна, то в любую минуту могу признать тебя своей дочерью, – заявила тетушка Сюэ.

– Это невозможно, – перебила Бао-чай.

– Почему? – удивилась Дай-юй.

– Я хочу тебя спросить, – продолжала Бао-чай. – Почему просватали барышню Син Сю-янь за моего младшего брата, когда мой старший брат еще даже не помолвлен? В чем причина?

– Его сейчас нет дома, да и, может быть, это зависит от его гороскопа, – ответила Дай-юй, – поэтому и решили сначала просватать младшего брата.

– Нет, не то, – улыбнулась Бао-чай. – Насчет старшего брата дело решено, он женится сразу, как только вернется домой. И за невестой далеко ходить не придется. Хорошенько подумай, почему ты не можешь признать мою матушку своей приемной матерью.

Она незаметно подмигнула матери и засмеялась.

– Тетушка, если вы ее не поколотите, я не вынесу! – воскликнула Дай-юй, прижимаясь к тетушке Сюэ.

Тетушка Сюэ, нежно обнимая ее, говорила:

– Не верь тому, что говорит твоя старшая сестра, она просто шутит.

– Право же, мама, поговорите завтра со старой госпожой, пусть она выдаст замуж Дай-юй, – засмеялась Бао-чай. – Разве это не лучше, чем искать невесту где-то на стороне?

– Ты совсем с ума сошла! – вскричала Дай-юй и бросилась на нее, намереваясь оцарапать.

Тетушка Сюэ, смеясь, разняла их, успокоила Дай-юй, а затем сказала Бао-чай:

– Я боялась, что твой старший брат даже барышню Син Сю-янь может погубить, и только поэтому просватала ее за Сюэ Кэ. Пусть он не мечтает, чтобы я стала сватать за него такое милое дитя! Недавно старая госпожа хотела просватать за Бао-юя твою младшую сестру Бао-цинь, но, к сожалению, у нее уже есть жених, а то было бы неплохо. А недавно, когда просватали барышню Сии Сю-янь, старая госпожа в шутку говорит мне: «Я только хотела у них сосватать девочку, а получилось наоборот – они сосватали нашу девочку!» Хотя это была шутка, но в ней заложен глубокий смысл. Вот я и подумала, что старая госпожа очень любит Бао-юя, а у Бао-цинь уже есть жених, и отдать ее Бао-юю невозможно. Но вместе с тем, если искать Бао-юю невесту на стороне, трудно подыскать такую девушку, которая понравилась бы старой госпоже, поэтому лучше всего просватать за него сестрицу Линь Дай-юй.

Дай-юй сначала слушала тетушку Сюэ с изумлением и испугом, но потом, когда речь зашла о ней самой, покраснела, плюнула в сторону Бао-чай, а затем вцепилась ей в рукав и громко рассмеялась:

– Ох, и побью же я тебя! Зачем ты заставила матушку говорить на такую тему?

– Странно! – улыбнулась Бао-чай. – Почему ты набрасываешься на меня, когда все это сказала мама?

В этот момент в комнату вбежала Цзы-цзюань и, позабыв о всякой почтительности, воскликнула:

– Госпожа, если вы в самом деле так думаете, почему вы не поговорите об этом со старой госпожой сейчас же?

– А ты почему так торопишься? – с улыбкой спросила тетушка Сюэ. – Наверное, спешишь искать для себя жениха, если торопишь свою барышню выйти замуж?

Щеки Цзы-цзюань залились густым румянцем, и она смущенно пробормотала:

– Ах, госпожа, вы в преклонном возрасте, и только поэтому так говорите!

С этими словами она бросилась к двери. Дай-юй выругалась ей вслед:

– Негодяйка, какое тебе до этого дело? – Но потом она тоже улыбнулась и сказала: – Амитофо! Наконец-то устыдилась и убежала!..

Тетушка Сюэ, Бао-чай и служанки рассмеялись. Но в этот момент на пороге появилась Сян-юнь. В руке она держала закладную расписку.

– Что это за расписка? – спросила Дай-юй.

Она прочитала расписку, но ничего не поняла. Женщина-служанка, стоявшая рядом, воскликнула:

– Это интересная вещь. Бесплатно объяснять не буду!

Бао-чай взяла бумажку и внимательно прочла. Оказалось, это закладная на платье Син Сю-янь. Бао-чай аккуратно сложила ее и спрятала.

– Должно быть, эту расписку потеряла какая-нибудь служанка, – высказала предположение тетушка Сюэ, – а потом будет ее искать. Это закладное свидетельство – где ты его нашла?

– Какое свидетельство? – удивилась Сян-юнь.

– Как вы наивны, барышня! – заулыбались служанки. – Даже не знаете, что такое закладное свидетельство!

– Удивляться нечего, – вздохнула тетушка Сюэ. – Ведь она барышня из богатой семьи, и к тому же слишком молода. Где она могла научиться разбираться в деловых бумагах? Где она их видела? А если у кого-нибудь из слуг есть закладные свидетельства, разве они попадаются ей на глаза? Так что не смейтесь над ее наивностью! Барышни, которым вы прислуживаете, тоже не скажут, что это такое.

– Ведь и барышня Линь Дай-юй ничего не поняла, – поддержали женщины. – Конечно, обвинять барышень нечего, если даже господин Бао-юй, которому не раз приходилось выезжать из дому, тоже никогда не видел подобных бумаг.

Тогда тетушка Сюэ подробно объяснила им все.

– Выходит, владельцы ломбардов больше всего думают о деньгах! – выслушав ее, воскликнули Сян-юнь и Дай-юй. – Неужели, тетя, в вашем ломбарде выдают такие свидетельства?

– Странно! – воскликнули женщины-служанки. – «Все вороны черные»! Разве вы видели ворон другого цвета?

– Где же ты нашла эту бумажку? – спросила у Сян-юнь тетушка Сюэ.

Только Сян-юнь собралась подробно рассказать, как Бао-чай перебила ее:

– Это какое-то старое, никому не нужное свидетельство. Видимо, Сян-лин подбросила, чтобы пошутить над ними!

Тетушка Сюэ поверила и прекратила расспросы. Тут еще вошла служанка и доложила:

– Старшая госпожа из дворца Нинго приглашает вас к себе. Она хочет о чем-то с вами поговорить!

Тетушка Сюэ тотчас встала и вышла. Когда в комнате не осталось никого, Бао-чай спросила Сян-юнь, где та нашла закладное свидетельство.

– Я случайно увидела, как служанка Чжуань-эр передавала эту бумагу твоей Ин-эр, – объяснила Сян-юнь. – Ин-эр думала, что я не вижу, и сунула ее в книгу. Когда они ушли, я незаметно вытащила бумажку и, зная, что вы здесь, пришла вам показать.

– Неужели Сю-янь свое платье заложила? – удивленно воскликнула Дай-юй. – И почему она отдала закладное свидетельство тебе?

Бао-чай сочла неудобным молчать и все подробно рассказала. Дай-юй опечалилась, ибо, как говорится, «когда гибнет заяц, лисица плачет»!

Сян-юнь совсем расстроилась:

– Погодите, я поговорю с Ин-чунь! Да и служанкам ее достанется от меня.

С этими словами она направилась к двери, но Бао-чай догнала ее и удержала:

– Ты с ума сошла! Садись скорее!

– Была бы ты мужчиной, тогда бы мстила за обиженных друзей! – засмеялась Дай-юй. – Но разве ты хоть сколько-нибудь похожа на Цзин Кэ или Не Чжэна? Ну, право же, ты смешна!

– Ладно, не разрешаете поговорить с ними, тогда заберем Сю-янь, и пусть она живет с нами! – заявила Сян-юнь. – Разве так не будет лучше?

– Поговорим об этом завтра, – улыбнулась Бао-чай.

Тут снова вошла служанка и сообщила:

– Пришли третья барышня Тань-чунь и четвертая барышня Си-чунь.

Все находившиеся в комнате умолкли и больше ни словом не упомянули о только что происшедшем.

Если вас интересует, что произошло потом, прочтите следующую главу!

Глава пятьдесят восьмая, повествующая о том, как мнимый супруг под сенью абрикосов оплакивал мнимую супругу и как возле узорного окна было рассказано о глупой причуде

Итак, когда вошла Тань-чунь, все сразу умолкли и никто больше не упомянул о том, что здесь только что произошло. Тань-чунь поздоровалась с присутствующими, потом все еще немного поговорили и разошлись.

В это время умерла одна из старших жен императора, и Высочайший издал указ, чтобы женщины из знатных семей прибыли ко двору и соблюдали по ней траур. Всем сановникам на год было запрещено устраивать пиры, а людям простого происхождения нельзя было выдавать замуж дочерей и женить сыновей в течение третьего месяца года.

Матушка Цзя со своими невестками и внуками каждый день ездила во дворец для участия в жертвоприношениях и возвращалась домой лишь к вечеру. Только через двадцать один день гроб с телом жены императора отправили на кладбище, а уезд, в котором находилось кладбище, был переименован в Сяоцы.

Кладбище это было расположено в пяти днях пути от столицы, да на обратный путь нужно было пять дней. И, кроме того, несколько дней требовалось на погребальные церемонии. Таким образом, на похороны ушло около месяца.

На похороны необходимо было ехать Цзя Чжэню из дворца Нинго и его жене, а за ними должны были последовать другие родственники. Одним словом, получалось так, что дома никого не оставалось. Поэтому, посоветовавшись, решили пригласить госпожу Ю, чтобы она временно ведала делами во дворцах Нинго и Жунго.

Тетушка Сюэ должна была присматривать за барышнями и их служанками, жившими в саду, вследствие чего она временно переехала жить в сад.

В этот период у Бао-чай жили Сян-юнь и Сян-лин. Тетушка Ли, жившая до этого у Ли Вань, уехала от нее, хотя изредка и приезжала. Матушка Цзя сочла, что Ли Вань ничем особенно не занята, и поручила Бао-цинь на ее попечение. Сю-янь продолжала жить у Ин-чунь. Тань-чунь занималась многочисленными хозяйственными делами, и, кроме того, ей постоянно приходилось ругаться с наложницей Чжао и с Цзя Хуанем. А у Си-чунь было тесно. Таким образом, тетушке Сюэ трудно было подыскать себе подходящее помещение.

Помня, что матушка Цзя просила ее и десять тысяч раз наказывала заботиться о Дай-юй, тетушка Сюэ, которая и сама очень любила Дай-юй, переселилась в «павильон реки Сяосян», стала жить вместе с девушкой, заботилась о ее питании и следила, чтобы она принимала лекарства.

Дай-юй, разумеется, была бесконечно тронута ее заботами и, обращаясь к Бао-чай, постепенно стала именовать ее своей старшей сестрой, а Бао-цинь – младшей. Таким образом, они относились друг к другу как родные сестры и были очень дружны. Матушка Цзя, глядя на них, радовалась и не испытывала больше беспокойства.

Тетушка Сюэ присматривала только за барышнями и их служанками, но ни в какие домашние дела не хотела вмешиваться.

Хотя госпожа Ю каждый день приходила во дворец Жунго, она не злоупотребляла властью, которую ей вручили, ни во что не вмешивалась, а ограничивалась лишь проверкой, на месте ли служанки. Хлопот у нее и без того хватало, ибо, кроме всего прочего, ей нужно было снабжать всем необходимым матушку Цзя и госпожу Ван.

У хозяев дворцов Нинго и Жунго не было свободного времени, так как они ездили во дворец в сопровождении старших слуг; помимо того, у них были и другие дела, поэтому все в доме сбились с ног. В результате прислуга, не чувствуя над собой узды, начала своевольничать. За ними никто не мог усмотреть, тем более что во дворце Нинго остался только Лай Да да несколько слуг для поручений. Помощники Лай Да находились при господах, и хотя Лай Да дали других людей, они не были знакомы с делом и ему приходилось с ними туго. К тому же новые помощники оказались бестолковыми, некоторые из них мошенничали без зазрения совести, клеветали на других, в результате чего часто возникали неприятности.

Так как император распорядился, чтобы в знатных семьях были на год прекращены всякие развлечения, все стали распускать актерские труппы. Поэтому госпожа Ю так доложила госпоже Ван:

– Все наши девочки куплены. Они прекратят свои занятия, но их можно оставить здесь на положении служанок, а учителей отпустить.

Госпожа Ван немного подумала и ответила:

– Такие девочки не могут быть служанками. Все они дочери приличных людей, и их продали нам только потому, что у родителей не было иного выхода; вот почему им пришлось несколько лет кривляться на сцене. Если уж на то пошло, я готова каждой дать по нескольку лян серебра на дорогу, пусть они идут куда угодно. Наши предки делали так же. Если мы поступим иначе, мы нарушим завет предков и нас сочтут мелочными. В нашем доме есть несколько старых служанок, которые прежде играли на сцене. Но они сами захотели стать служанками, не пожелав уходить от нас. Когда же они выросли, мы выдали их замуж за слуг.

– Давайте поговорим с девочками! – предложила госпожа Ю. – Если кто-нибудь из них захочет уйти, напишем письма родителям, чтобы приехали за ними, дадим каждой по нескольку лян серебра на дорогу, и дело с концом. Родителям надо непременно предварительно сообщить, а то найдутся негодяи, которые объявят себя родителями девочек и по пути перепродадут их. Разве это не ляжет позорным пятном на наше доброе имя?! А если кто из девочек не пожелает от нас уходить, пусть остаются.

– Так, пожалуй, будет верно, – улыбнулась госпожа Ван.

О принятом решении госпожа Ю сообщила Фын-цзе, а главному управляющему дворца было передано распоряжение: выдать учителям девочек-актрис по восемь лян серебра и предоставить им возможность действовать по своему усмотрению. Все вещи, находившиеся в «саду Душистой груши», тщательно проверили и на них составили подробные описи, а на ночь были назначены сторожа.

Всех актрис вызвали к госпоже Ван и расспросили, кто из них хотел бы вернуться домой. Оказалось, что больше половины девочек не желает никуда уходить. Одни ссылались на то, что их родители живут тем, что продают своих детей, так что они опять будут проданы; другие утверждали, что их родители давно умерли и продали их либо дяди, либо братья; некоторые заявили, что им вообще не к кому ехать; и, наконец, были такие, которым здесь очень нравилось. Лишь несколько девочек согласились уехать.

Тогда госпожа Ван приказала оставить девочек, которые уходить не пожелали, а тех, которые собрались уезжать, она велела приемным матерям взять к себе до прибытия родителей. Остающихся девочек отдали в услужение барышням, жившим в «саду Роскошных зрелищ».

Матушка Цзя оставила Вэнь-гуань у себя, а Фан-гуань, которая обычно исполняла роли главных положительных героинь, определила служанкой к Бао-юю. Жуй-гуань, исполнявшая роли подростков, была отдана в услужение Бао-чай. Оу-гуань, исполнявшую роли молодых героев, отдали Дай-юй. Сян-юнь получила себе в служанки Куй-гуань, игравшую обычно молодых отрицательных персонажей, а Бао-цинь досталась Доу-гуань, которая играла роли пожилых отрицательных героев. Ай-гуань, игравшая стариков, стала служить у Тань-чунь. По просьбе госпожи Ю ей отдали Це-гуань, которая искусно исполняла в спектаклях роли старух.

Получив постоянные места, девочки, точно птицы, выпущенные из клетки, целыми днями бегали и играли в «саду Роскошных зрелищ». Никто с них не взыскивал за это, потому что все знали, что прислуживать они не привыкли, а заниматься вышиванием не умеют. Правда, среди них нашлись две-три умные девочки, которые были очень опечалены, когда узнали, что больше не придется играть на сцене. Однако сидеть без дела они не пожелали и стали усердно учиться вышивать, прясть и выполнять другую женскую работу.

Однажды в императорском дворце совершались большие жертвоприношения, и матушка Цзя уехала туда очень рано, еще во время пятой стражи.

Прибыв в отведенное ей помещение, она немного закусила, а затем отправилась ко двору. Когда во дворце кончился ранний завтрак, она вернулась к себе, тоже позавтракала, немного отдохнула, а затем опять отправилась во дворец, где присутствовала на вечерних жертвоприношениях. Потом она отдохнула, поужинала и уехала домой.

Помещение, где останавливалась матушка Цзя, представляло собой домашний храм одного высшего государственного чиновника. Здесь было много строений, в которых жили монахини, и два двора – с востока и с запада. Восточный двор со всеми строениями сдавался в аренду семье Цзя, а западный двор арендовал Бэйцзинский ван. Здесь же каждый день отдыхали наложницы императора. Матушка Цзя часто встречалась с ними, и с обеих сторон проявлялись внимание и забота.

Но не будем слишком отвлекаться описанием того, что происходило вне дворца Жунго, а вернемся в «сад Роскошных зрелищ». Матушки Цзя и госпожи Ван целыми днями не было дома – они ездили ко двору и присутствовали там на жертвоприношениях, а потом целый месяц находились в отъезде, сопровождая к месту погребения гроб с телом жены императора. Поэтому оставшиеся дома служанки чувствовали себя свободно, развлекались и играли в саду, тем более что в сад переселились девочки и служанки со «двора Душистой груши».

Вэнь-гуань и некоторые другие девочки то ли потому, что страдали высокомерием и ни с кем не считались, то ли потому, что были слишком привередливы в пище и одежде и поднимали скандал из-за любого пустяка, а может быть потому, что не отличались кротостью и сдержанностью, постоянно вызывали скрытую злобу всех женщин-служанок, хотя те не решались открыто ругаться с ними. И вот теперь, когда актерская труппа прекратила свое существование, служанки стали злорадствовать. Если кто-нибудь из девочек-актрис обращался к ним, они гнали их прочь, вспоминая старые обиды. Но поскольку маленькие актрисы стали служанками у барышень и жили в разных местах, никто из служанок по-прежнему не решался затевать с ними скандалы.

Тем временем наступил праздник поминовения усопших. К этому дню Цзя Лянь приготовил все необходимое для жертвоприношений, как это делалось и в прошлые годы, и в сопровождении Цзя Хуаня, Цзя Цуна и Цзя Ланя отправился в «кумирню Железного порога», чтобы сжечь жертвенные деньги и совершить жертвоприношения на могилах предков. Туда отправился и Цзя Жун из дворца Нинго, а также другие члены рода. Только Бао-юй, который к этому времени еще не совсем поправился, не мог принять участие в жертвоприношениях.

После обеда он почувствовал себя утомленным, и Си-жэнь сказала ему:

– Погода замечательная, пошел бы ты погулял! Это полезнее, чем завалиться спать сразу после обеда. Смотри, как бы не застоялась пища в желудке.

Бао-юй сунул ноги в туфли и, опираясь на палку, вышел во двор.

Надо сказать, что в последнее время в саду хозяйничали женщины, которым сад был отдан на откуп. Стояла весна, и для них наступили самые горячие дни: одни сажали бамбук, другие – цветы, третьи подрезали деревья, кое-кто был занят посадкой бобов, а на пруду лодочницы с лодок сажали лотосы.

Сян-юнь, Сян-лин, Бао-цинь и их служанки от нечего делать наблюдали за работой женщин, усевшись на склоне искусственной горки. Бао-юй хотел незаметно подойти к ним сзади. Однако Сян-юнь заметила его и, улыбаясь, закричала:

– Скорее уберите лодки! На них могут увезти сестрицу Линь Дай-юй!..

Все рассмеялись. Бао-юй смутился и покраснел.

– Разве кому-нибудь нравится болеть? – произнес он. – Как ты можешь над этим смеяться?!

– Ну твоя болезнь была особого рода, тут есть над чем посмеяться! – возразила Сян-юнь. – Лучше не укоряй меня!

Бао-юй присел рядом с девушками. Поглядев некоторое время на работающих, Сян-юнь сказала:

– Ветер сильный, да и камни холодные. Тебе не стоит здесь сидеть.

Бао-юю, кстати, и самому хотелось поскорее уйти, ибо он намеревался навестить Дай-юй. Поэтому он не заставил себя долго просить, встал и попрощался со всеми. Опираясь на палку, он поднялся на дамбу и направился к «мосту Струящихся ароматов».

Густые ивы, которыми была усажена дамба, золотыми нитями свешивали свои сережки к самой воде, а рядом с ними, словно утренняя заря, пылали бутоны цветов персика. Неподалеку, из-за горки, виднелось абрикосовое дерево, которое уже отцвело, и среди его молодых ярко-зеленых листьев завязалось множество плодов величиною с боб.

«Проболел всего несколько дней и цветущим абрикосом не успел полюбоваться – какая обида! – подумал про себя Бао-юй. – Как незаметно пролетело время и „темно-зеленые листья густо все ветви покрыли“!»

Он поднял голову и стал смотреть на абрикос, будучи не в силах уйти. Вдруг ему вспомнилось, что Син Сю-янь уже помолвлена, и хотя он понимал, что девушка должна выйти замуж, так же как мужчина должен жениться, при одной мысли об этом ему сделалось грустно, он с сожалением подумал, что еще одной замечательной девушкой стало меньше в саду. Пройдет год или два, и она будет напоминать этот абрикос, у которого «темно-зеленые листья густо все ветви покрыли». А спустя некоторое время листья опадут и ветви оголятся. Так и у Син Сю-янь: черные, как вороново крыло, волосы со временем поседеют и будут напоминать серебро, румянец на щеках поблекнет, она станет старой и дряхлой. Эти мысли расстроили Бао-юя, он молча стоял перед абрикосом и тяжело вздыхал.

Какая-то пташка села на ветку прямо перед Бао-юем и защебетала. Бао-юя снова охватило какое-то безумие, и он подумал:

«Эта птичка прилетала сюда, когда цвел абрикос, а сейчас она щебечет потому, что цветы опали и остались только зеленые листья. Она, наверное, скорбит о цветах. Как жаль, что здесь нет Гун Е-чана[172], который мог бы спросить у нее о ее переживаниях. Когда в будущем году снова расцветет этот абрикос, вспомнит ли птичка о нем и прилетит ли сюда, чтобы полюбоваться цветами?..»

Неожиданно испуганная птичка вспорхнула и улетела, за склоном горки блеснул огонек. Выведенный из раздумья Бао-юй вздрогнул.

– Оу-гуань, ты что – смерти ищешь? – услышал он чей-то голос. – Где ты взяла эти жертвенные деньги? Зачем сжигаешь их здесь? Вот расскажу госпоже, она с тебя шкуру спустит!

Бао-юй осторожно вышел из-за горки и увидел плачущую Оу-гуань. Девочка сидела на корточках и на небольшом факеле, который она держала в руках, сжигала бумажные деньги.

– Кому ты приносишь жертвы? – окликнул ее Бао-юй. – Здесь ничего нельзя жечь! Если это для родителей или братьев, назови их имена, я запишу и прикажу слугам, чтобы они принесли им жертвы в храме как полагается.

Увидев Бао-юя, Оу-гуань словно онемела и не произносила ни слова. Бао-юй еще несколько раз повторил свой вопрос, но ответа не последовало.

Внезапно из-за противоположного склона горки появилась какая-то женщина; она сердито дернула Оу-гуань за рукав и закричала:

– Я уже рассказала о твоих безобразиях госпожам. Они очень недовольны!..

Женщина потащила девочку за собой. Однако Оу-гуань, совсем еще ребенок, боялась, что ее накажут, поэтому заупрямилась и отказалась следовать за женщиной.

– Я говорила, что рано вам еще радоваться! – стала огрызаться женщина. – Разве здесь можно безобразничать, как вы у себя привыкли? Это место запретное, здесь гуляла сама государыня!

И затем, указывая пальцем в сторону Бао-юя, она продолжала:

– Даже наш господин соблюдает все правила! А ты, подумаешь, какая краля! Кто позволил тебе устраивать беспорядки?.. Наплевать мне, что ты боишься! Идем со мной, идем, негодница…

– Она не жгла деньги, – вступился за девочку Бао-юй, – просто барышня Линь Дай-юй послала ее сжечь исписанную бумагу. Ты не рассмотрела и напрасно пожаловалась на нее.

При виде Бао-юя девочка еще больше напугалась, но, чувствуя, что он заступается за нее, она осмелела и упрямо возразила женщине:

– Да откуда ты взяла, что я сжигаю деньги? Я жгла бумагу с иероглифами, которые барышня Линь Дай-юй плохо написала!

Женщина наклонилась, вытащила из пепла несколько еще не сгоревших кусочков бумажных денег и сунула их под нос девочке.

– А это что? И ты еще врешь! Вот они, доказательства!

Она снова стала тащить Оу-гуань за собой. Тогда Бао-юй палкой отвел в сторону руку женщины и, удерживая Оу-гуань, сказал:

– Можешь отнести доказательства госпоже! Это распорядился сделать я. Вчера мне приснился дух абрикосовых деревьев, который потребовал, чтобы я принес ему жертвы, но деньги должен был сжечь кто-нибудь другой, иначе моя болезнь не пройдет. Поэтому я достал бумажных денег и велел ей сжечь их. Только благодаря этому я сегодня встал с постели. А тут, как назло, принесло тебя! Опять мне стало хуже – это ты все напортила! А еще хочешь на нее жаловаться!.. Оу-гуань, можешь идти и расскажи им все, что я сказал…

Пока Бао-юй говорил, у Оу-гуань созрел план. Теперь она сама стала тащить женщину.

Женщина бросила на землю несгоревшие остатки денег, которые держала в руках, и, виновато улыбаясь, сказала Бао-юю:

– Ведь я не знала. Если кто-нибудь доложит об этом вашей матушке, разве не мне попадет?

– А ты молчи, – улыбнулся Бао-юй, – и я никому не стану рассказывать.

– Но я уже доложила об этом нашим госпожам, и они велели привести ее. Можно сказать, что девочку неожиданно позвала к себе барышня Линь Дай-юй.

Бао-юй кивнул головой в знак согласия, и женщина ушла. Оставшись наедине с Оу-гуань, он спросил девочку:

– По какому поводу ты сжигала деньги? Конечно, это не связано с родителями и братьями – значит, есть другая причина?

Растроганная тем, что Бао-юй вступился за нее, и понимая, что он такой же человек, как и она сама, Оу-гуань сочла неудобным что-либо от него скрывать и поэтому, сдерживая слезы, стала рассказывать:

– Об этом никто не знает, кроме вашей служанки Фан-гуань и Жуй-гуань, нынешней служанки барышни Бао-чай. Но так как вы случайно застали меня за этим занятием, придется все рассказать и вам. Только храните это в тайне!

Неожиданно она смутилась, и из глаз ее ручьями покатились слезы.

– Мне неудобно рассказывать, лучше расспросите Фан-гуань.

С этими словами она повернулась и быстро побежала прочь. На душе у Бао-юя стало печально, но делать было нечего, и он отправился в «павильон реки Сяосян» навестить Дай-юй. Ему показалось, что Дай-юй еще больше исхудала и вид у нее жалкий. Но когда он спросил, как она себя чувствует, девушка отвечала, что ей значительно лучше.

Дай-юй тоже заметила, что Бао-юй похудел. Это напомнило ей о недавних событиях, и она заплакала. Они побеседовали еще немного, и Дай-юй стала торопить Бао-юя пойти отдохнуть, а также просила его хорошенько лечиться. Бао-юю не оставалось ничего иного, как возвратиться домой. Ему не терпелось поговорить с Фан-гуань, но, как назло, пришли Сян-юнь и Сян-лин, которые, усевшись в комнате, шутили и разговаривали с Си-жэнь. Фан-гуань тоже находилась там. Вызывать ее в присутствии других Бао-юю не хотелось, так как он опасался, что девушки начнут проявлять любопытство, и ему пришлось запастись терпением и ждать.

Вскоре пришла приемная мать Фан-гуань и хотела повести девочку мыть голову. Надо сказать, что старуха вымыла сначала своих дочерей и только потом позвала приемную дочь.

Фан-гуань наотрез отказалась мыть голову в загрязненной воде и решительно заявила:

– Все деньги, которые мне выдаются на месяц, вы забираете себе, но не цените этого и мне отдаете только всякие остатки и отбросы!..

Женщина сначала смутилась, но потом вспыхнула от гнева и принялась бранить ее:

– Ах ты дрянь! Недаром говорят, что на комедианток нет узды! Может быть, ты была хорошей девочкой, но стоило тебе попасть в эту компанию, как ты научилась дурному! И еще, паршивка этакая, привередничаешь – и то тебе не так, и это не так! Брыкаешься, как строптивый мул!

Завязалась перебранка. Си-жэнь поспешила послать служанку, чтобы предупредить их:

– Не шумите! Почуяли, что старой госпожи нет дома, так слова друг другу спокойно сказать не можете!

– Эта Фан-гуань никого не признает, – вставила Цин-вэнь. – Чего только она бесится? Умеет сыграть один-два акта из пьесы, а строит из себя героиню, будто убила главаря разбойников или выловила шайку мятежников!

– «Одной ладонью не захлопаешь», – сказала Си-жэнь. – Старуха относится к ней несправедливо, но и девчонка ведет себя безобразно.

– Фан-гуань нельзя обвинять! – вставил Бао-юй. – Недаром говорят: «Кто недоволен, тот жалуется». У девочки здесь нет ни родных, ни семьи, никто о ней не заботится, все только и думают, как бы заработать на ней, да еще презирают ее. Неудивительно, что она высказывает свою обиду.

Обращаясь затем к Си-жэнь, он продолжал:

– Сколько денег на нее положено в месяц? Отныне сама получай деньги и присматривай за ней! Будет меньше шума и хлопот!

– Почему я должна присматривать за ней, а не другие, – возразила Си-жэнь. – Не нужны мне ее деньги, не хочу навлекать на себя неприятности.

Си-жэнь ушла в комнату, достала кувшинчик цветочного масла, несколько куриных яиц, душистое мыло, шнурок для волос и, подавая все это одной из женщин, приказала:

– Отнеси это Фан-гуань, пусть она попросит себе чистую воду для умывания, но только не скандалит.

Приемной матери Фан-гуань стало стыдно.

– Бессовестная! – укоряла она девочку. – И как у тебя язык повернулся сказать, будто я утаиваю твои деньги! Вот тебе за это!..

Она повернулась и несколько раз шлепнула девочку. Фан-гуань еще громче расплакалась. Бао-юй не выдержал и решил вмешаться.

– Зачем ты? – удержала его Си-жэнь. – Я сама с ней поговорю.

Однако Цин-вэнь опередила ее. Она подбежала к старухе и, тыча в нее пальцем, закричала:

– До старости дожила, а глупа! Мы вынуждены давать ей свои вещи, потому что ты не даешь ей как следует умыться! Вместо того чтобы заботиться о девочке, у тебя хватает наглости бить ее! Разве ты осмелилась бы с ней так обращаться, если б она оставалась в труппе?!

– Кого однажды признают матерью, тот останется ею на век, – возразила старуха. – Она меня не слушается, и я вправе бить ее.

Видя, что дело принимает серьезный оборот, Си-жэнь подозвала Шэ-юэ и сказала ей:

– Я не умею спорить, а у Цин-вэнь характер слишком горячий, она может наделать глупостей. Попридержи ее да припугни старуху!

Шэ-юэ быстро вышла и строгим голосом приказала:

– Немедленно прекратите ссору! Разве ты видела, чтобы кто-либо из служанок, живущих в саду, осмеливался делать наставления своей дочери в хозяйском доме?! Даже если б это была твоя родная дочь, поскольку ее отдали сюда, у нее есть господин и распоряжается ею только он. Ее могут побить служанки постарше ее, но разве пристало тебе, старухе, заниматься таким делом? Если все будут так поступать, чему они у нас научатся?! Чем больше ты стареешь, тем больше безобразничаешь! Неужели ты решила пойти по стопам матери Чжуй-эр, которая недавно устроила скандал? В последнее время у нас многие болеют, старая госпожа занята – поэтому я не докладывала ей, что у нас творится. Но через несколько дней я расскажу ей обо всем, она с вас спесь собьет! Да и второй господин Бао-юй только что поправился, ему нужен покой, даже мы не осмеливаемся во весь голос разговаривать, а ты так поколотила девчонку, что она ревет как резаная! Стоило госпожам на несколько дней уехать, как ты начала бесчинствовать; никого в грош не ставишь! Пройдет еще несколько дней, ты и нас вздумаешь бить! Девочке такая приемная мать не нужна! Ведь она у тебя грязью зарастет с головой!

Бао-юй в это время стучал палкой по порогу и кричал:

– Эти старухи на редкость бессердечны! Не умеют заботиться о девочках, а только обижают их. О всемогущее Небо, как быть?

– Как быть? – воскликнула Цин-вэнь. – Выгнать их всех, здесь такие не нужны!..

Женщина не знала, куда деваться от стыда, и не произносила ни слова. Был слышен только плач Фан-гуань. Девочка была одета в розовую кофту и зеленые штаны; черные как смоль волосы ее, собранные в пучок на затылке, вздрагивали от каждого всхлипывания. Плакала она, как настоящая плакальщица на похоронах.

– Барышня Ин-ин превратилась в истерзанную Хун-нян, – улыбнулась Шэ-юэ, глядя на Фан-гуань. – Нужно сейчас же переодеть ее и попудрить, иначе на кого она похожа?

Цин-вэнь наклонила голову Фан-гуань, вымыла ее, вытерла насухо полотенцем, сложила волосы узелком, а затем велела ей одеться и прийти к ней.

Вскоре явилась женщина из кухни и сообщила:

– Ужин готов! Прикажете подавать?

Девочка-служанка побежала спросить Си-жэнь.

– За этой ссорой даже не заметили, как время пролетело, – виновато улыбаясь, произнесла Си-жэнь. – Сколько раз били часы?

– Видимо, они испортились. Придется снова нести чинить! – сказала Цин-вэнь. Она взглянула на часы и добавила: – Пожалуй, можно немного подождать.

Девочка скрылась.

– Откровенно говоря, Фан-гуань за баловство следовало бы побить не раз, а два раза, – сказала между тем Шэ-юэ. – Вот вчера она начала забавляться с серьгами и сломала их.

Тем временем служанки накрыли на стол, и тотчас же женщина принесла короб с ужином. Цин-вэнь и Шэ-юэ заглянули в короб и увидели в нем четыре блюда с холодными яствами.

– Бао-юй уже поправился, а ему еще не дают жидкой горячей пищи! – воскликнула Цин-вэнь. – До каких же пор будут подавать эту рисовую кашу да маринованные овощи!

Расставив закуски, она вновь заглянула в короб, и там оказалась небольшая чашка супа из ростков бамбука с ветчиной. Цин-вэнь торопливо вынула чашку и поставила перед Бао-юем.

Бао-юй взял суп, отпил несколько глотков и воскликнул:

– Замечательный суп!

– Сколько же дней вы не видели мясной пищи? – засмеялись служанки. – Неужели так проголодались?

Бао-юй снова поднес чашку ко рту и стал дуть. Но заметив, что Фан-гуань стоит рядом, он протянул ей чашку.

– Учись прислуживать, нечего целыми днями баловаться да спать. Остуди мне суп, только смотри не напусти туда слюны.

Фан-гуань приняла чашку и стала дуть. Все обошлось благополучно. Приемная мать девочки, тоже подававшая ужин и сейчас стоявшая за дверьми, при первых же словах Бао-юя вбежала в комнату и, почтительно улыбаясь, промолвила:

– Она ведь неопытная, господин, того и гляди разобьет чашку. Дайте я для вас остужу!

Она протянула руки, чтобы взять у Фан-гуань чашку.

– Вон отсюда! – закричала на нее Цин-вэнь. – Пусть разобьет, но остудить суп тебе все равно никто не позволит. Зачем тебя сюда принесло? Или тебе делать нечего? – Затем она обрушилась на девочек-служанок. – Вы что, ослепли?! Если она не знает, как нужно себя вести, расскажите ей!

– Мы говорили ей, чтобы она уходила! Она слышать ничего не хотела, а нам попадает, – оправдывались служанки и набросились на старуху. – Ну что, теперь поверила? Ведь мы предупреждали, что тебе не разрешается за версту приближаться к тем местам, куда мы ходим! Зачем ты пришла, куда не дозволено? Да еще дала волю рукам и распустила язык!

Они подхватили старуху и вытолкали ее за дверь. Служанки, стоявшие у крыльца в ожидании короба с посудой, встретили ее градом насмешек:

– Ну как, тетушка? Неужто вы забыли посмотреться в зеркало, прежде чем входить туда?

Пристыженная женщина была возмущена до глубины души, но приходилось терпеть и скрывать обиду.

Между тем Фан-гуань все еще дула на суп.

– Хватит! – остановил ее, наконец, Бао-юй. – Ну-ка, попробуй, остыл ли он!

Фан-гуань решила, что это сказано в шутку, и, растерянно улыбаясь, оглянулась на Си-жэнь и других служанок.

– Пробуй, пробуй! – ободряюще проговорила Си-жэнь.

– Вот гляди, как я попробую, – предложила Цин-вэнь, взяла у нее чашку и отпила глоток.

Тогда Фан-гуань осмелилась, тоже отпила глоток и сказала:

– Теперь, пожалуй, хорошо!

Она вернула чашку Бао-юю, тот выпил половину супа, съел несколько ломтиков бамбука, запил все полчашкой рисового отвара, и ужин на этом окончился. Девочки-служанки подали ему полоскательную чашку и таз для умывания, и лишь после этого Си-жэнь сама ушла ужинать. Фан-гуань хотела последовать за ней, но Бао-юй бросил на девочку выразительный взгляд. Фан-гуань отличалась умом, к тому же, будучи несколько лет актрисой, она научилась понимать человеческие желания по выражению лица. Поймав взгляд Бао-юя, она сразу притворилась, будто у нее болит живот, и заявила, что ужинать не будет.

– Если не хочешь кушать, посиди здесь, – сказала ей Си-жэнь. – Мы тебе оставим немного рисового отвара, когда проголодаешься, можешь его съесть.

Оставшись наедине с Фан-гуань, Бао-юй рассказал ей о своей недавней встрече с Оу-гуань, о том, как ему пришлось лгать, чтобы выручить девочку, и как она отослала его к Фан-гуань, и наконец спросил:

– Кому же она приносила жертву?

Фан-гуань, выслушав его рассказ, сделалась грустной, глаза ее покраснели, и она со вздохом промолвила:

– Откровенно говоря, Оу-гуань глупит.

– Почему? – удивился Бао-юй.

– Она приносила жертву душе умершей Яо-гуань.

– Если они дружили, то Оу-гуань так и должна была поступить, – заявил Бао-юй.

– Какое там дружили! – воскликнула Фан-гуань. – Просто глупостями занимались! Оу-гуань всегда исполняла роли молодых героев, а Яо-гуань играла молодых героинь. Когда-то им пришлось играть безумно любящих супругов, и с того самого момента они словно одурели и стали вести себя в жизни как на сцене. И потом они на самом деле влюбились друг в друга. Как плакала Оу-гуань, когда Яо-гуань умерла! Она и доныне не забыла ее и каждый раз в установленное время приносит ей жертвы, сжигая бумажные деньги. После смерти Яо-гуань она стала играть в паре с Жуй-гуань, но и по отношению к ней вела себя так же, как прежде по отношению к Яо-гуань. Мы допытывались у нее: «Почему ты, обретя новую подругу, позабыла о старой?» – «Я ее не забыла, – отвечала Оу-гуань. – Если у мужчины умирает жена, он может жениться во второй раз, но не должен забывать об умершей – в этом заключается любовь». Ну скажите, не глупа ли она?

Слова Фан-гуань запали глубоко в душу Бао-юя, ибо они в точности соответствовали его взглядам на жизнь. Он этому радовался, но вместе с тем был несколько удивлен и опечален.

– Если все это так, то я хочу просить тебя, чтобы ты передала Оу-гуань, – сказал он, – пусть больше не жжет бумажные деньги, а просто в положенное время воскуривает благовония в курильнице. Этим она сможет выражать свое уважение к памяти покойной и, кроме того, избежит скандалов, пробных сегодняшнему. Я на своем столике тоже поставил курильницу, и если у меня бывают тайные заботы, я независимо от времени года и сезонов ставлю перед курильницей чашку чистой воды, свежего чаю, а иногда кладу цветы и фрукты и даже расставляю мясные и овощные блюда и совершаю жертвоприношения. Все дело в искреннем уважении к умершей, а не в пустых словах. Так что скажи ей, чтобы отныне больше не жгла бумагу!

Фан-гуань кивнула и пообещала в точности исполнить его приказание. Затем она ушла в комнату служанок, взяла оставленный для нее рисовый отвар и принялась есть. Но в этот момент вошла служанка с известием:

– Старая госпожа вернулась!

Если вы хотите узнать, что произошло в дальнейшем, загляните в следующую главу!

Глава пятьдесят девятая, в которой речь пойдет о том, как возле «плотины Листьев ивы» порицали Ин-эр и бранили Чунь-янь и как на «террасу Красной руты» срочно вызвали посредника

Итак, Бао-юй, узнав о возвращении матушки Цзя, оделся потеплее и, опираясь на палку, отправился навестить ее. Он пробыл у нее недолго, так как матушка Цзя за последние дни страшно утомилась и сегодня ей захотелось пораньше лечь отдохнуть. Ночь прошла спокойно, ничего достойного упоминания не произошло. А на следующее утро матушка Цзя встала еще во время пятой стражи и снова отправилась ко двору.

Накануне дня похорон жены императора Юань-ян, Ху-по, Цуй-люй и Бо-ли собрали вещи матушки Цзя; Юй-чуань, Цай-юнь и Цай-ся собрали вещи госпожи Ван, проверили, не забыто ли что, и передали вещи служанкам, которые должны были сопровождать матушку Цзя и госпожу Ван во время поездки. А провожали их шесть девочек-служанок да десяток пожилых женщин (мужчины в счет не шли). Весь последний день ушел на снаряжение конных паланкинов и приведение в порядок дорожных принадлежностей.

Юань-ян и Юй-чуань не сопровождали своих хозяек – они оставались присматривать за домом. Они только привели в порядок дорожные кровати и пологи к ним и за несколько дней до отъезда матушки Цзя и госпожи Ван отправили их вперед, в гостиницу, где матушка Цзя и госпожа Ван должны были жить во время похорон.

Слуги отправились в указанное им место, устроили все как им было приказано и ожидали приезда своих хозяев.

Когда наступил день отъезда, матушка Цзя вместе с женой Цзя Жуна заняла место в паланкине, запряженном лошадьми, госпожа Ван села в свой паланкин, и они тронулись в путь. Цзя Чжэнь во главе отряда домашней охраны сопровождал их. За ними следовало несколько больших повозок со служанками и вещами.

Тетушка Сюэ, госпожа Ю и остальные члены семьи провожали отъезжающих до главных ворот.

Цзя Лянь опасался, что в дороге придется терпеть неудобства, но так как его родители ехали вместе с матушкой Цзя и госпожой Ван, ему тоже пришлось сопровождать их, и он отправился в путь во главе другого отряда домашней охраны.

Поскольку теперь во дворце Жунго почти никого не осталось, управляющий Лай Да, назначив ночных сторожей, велел запереть все гостиные и парадные залы, закрыть все входы и выходы; таким образом, все, кому нужно было проникнуть во дворец или выйти из него, пользовались западной угловой калиткой. А как только садилось солнце, запиралась и эта калитка и никто уже не мог ни проникнуть во дворец Жунго, ни выйти из него.

В «саду Роскошных зрелищ» все ворота тоже были заперты на замок, оставались открытыми лишь небольшие ворота, ведущие к дому госпожи Ван, которыми обычно пользовались все живущие в саду девушки, да ворота, ведущие на ту сторону, где жила тетушка Сюэ. Эти ворота незачем было запирать, так как все равно через них можно было попасть только на внутренний двор дворца Жунго.

Юань-ян и Юй-чуань в свою очередь заперли на замки все господские покои, а сами вместе с остальными служанками жили в прихожих. Кроме того, жена Линь Чжи-сяо каждый вечер присылала во дворец ночевать с десяток пожилых женщин, а в залах и коридорах разместила мальчиков-слуг, которые должны были выполнять роль сторожей и отбивать время страж. Таким образом, все было тщательно предусмотрено.

Однажды ранним весенним утром Бао-чай проснулась, откинула полог и спрыгнула с кровати. Было ясно и свежо. Бао-чай приоткрыла двери и выглянула во двор. Она заметила, что земля влажная, ярко зеленеет мох – видимо, еще во время пятой стражи прошел небольшой дождик.

Бао-чай разбудила Сян-юнь. Причесываясь перед зеркалом, Сян-юнь говорила:

– Что-то у меня чешутся щеки. Наверное, расцвел персик, и у меня снова появились прыщи. Дай мне немного розовой мази, сестра, я помажу щеки.

– У меня нет, – ответила Бао-чай, – я все отдала сестрице Бао-пинь… Надо попросить у нашей Чернобровой. Я знаю, у нее много. Я сама хотела у нее взять, но до сих пор кожа у меня не зудела, и я позабыла.

Она позвала Ин-эр и приказала ей пойти к Дай-юй одолжить немного розовой мази. Ин-эр кивнула и собралась идти, но Жуй-гуань удержала ее.

– Погоди, – сказала она, – я пойду вместе с тобой, попутно мы навестим Оу-гуань.

Жуй-гуань собралась, и они вместе вышли со «двора Душистых трав». Смеясь и оживленно беседуя, девушки дошли до «плотины Листьев ивы» и поднялись на дамбу, усаженную ивами, нависающими над водой. Сережки их только что распустились и свисали, словно золотые нити.

– Ты умеешь плести из ивовых прутьев? – спросила свою подругу Ин-эр.

– Что плести? – с улыбкой переспросила Жуй-гуань.

– Что угодно! Мало ли что можно сплести – всякие безделушки и полезные вещи, – отвечала Ин-эр. – Вот смотри, сейчас я сломаю несколько прутиков и сплету из них корзиночку для цветов. Да как красиво получится!

Она сломала несколько молодых побегов и отдала их Жуй-гуань. Они продолжали свой путь, а Ин-эр на ходу стала плести корзиночку. Пока они шли, корзиночка была готова, и когда в нее поставили цветы, сорванные по дороге, действительно получилось необычайно красиво.

– Милая сестрица, подари эту корзиночку мне! – весело попросила Жуй-гуань.

– Эту корзиночку я подарю барышне Линь Дай-юй, – ответила Ин-эр, – а когда мы будем возвращаться, я еще наломаю веток и сплету для всех.

Между тем они добрались до «павильона реки Сяосян». Дай-юй только что встала. Заметив в руках Ин-эр корзиночку, она радостно воскликнула:

– Кто это сплел? И свежие цветы!

– Это я сплела для вас, – ответила Ин-эр.

– Теперь я понимаю, почему все восхищаются твоим искусством! – снова воскликнула Дай-юй. – Эта корзиночка неподражаема!

Она повертела корзиночку в руках и велела Цзы-цзюань поставить ее на столик.

Ин-эр справилась о здоровье тетушки Сюэ, а после этого попросила у Дай-юй розовой мази. Дай-юй тотчас же приказала Цзы-цзюань дать мазь.

– Я уже поправилась и собираюсь прогуляться, – сообщила она. – Скажи своей барышне, пусть она не беспокоится и не приходит ко мне справляться о здоровье мамы, мы скоро сами придем к ней, вместе поедим и повеселимся.

Ин-эр поддакнула ей и вышла. Она отправилась в комнату Цзы-цзюань искать Жуй-гуань. Войдя туда, она услышала, как Жуй-гуань о чем-то оживленно беседует с Оу-гуань. Обращаясь к Оу-гуань, Ин-эр с улыбкой проговорила:

– Твоя барышня сейчас уходит. Может быть, ты пойдешь с нами и будешь прислуживать ей, когда она будет у нас?

– Хорошо! – обрадовалась Цзы-цзюань, услышав эти слова. – Как эта Оу-гуань надоела нам своим озорством!

Цзы-цзюань взяла палочки, которыми обычно ела Дай-юй, завернула их в шелковый лоскут и, передавая Оу-гуань, сказала:

– Иди с ними, по крайней мере будешь чем-то полезла!..

Оу-гуань взяла палочки и вышла вслед за Ин-эр и Жуй-гуань. Они направились к дамбе, где росли ивы. По дороге Ин-эр снова наломала ивовых прутьев, присела на камень и принялась плести корзинку, приказав Жуй-гуань идти вперед и отнести розовую мазь. Однако Жуй-гуань, так же как и Оу-гуань, залюбовалась ее работой и никак не могла уйти.

– Идите, идите! – заторопила их Ин-эр. – Если не уйдете, я больше не буду плести!

– Ладно, мы уйдем, только сейчас же вернемся, – сказала Оу-гуань и удалилась, увлекая за собой Жуй-гуань.

Ин-эр продолжала плести корзинку и не заметила, как к ней подошла Чунь-янь, дочь няньки Хэ.

– Что это вы плетете, барышня? – поинтересовалась она.

Между ними завязался разговор, который был прерван появлением Жуй-гуань и Оу-гуань, успевшими выполнить данное им поручение.

Завидев Оу-гуань, Чунь-янь спросила ее:

– Какую же все-таки бумагу ты сжигала третьего дня, когда моя тетка тебя заметила? Она хотела на тебя пожаловаться, но не осмелилась, потому что господин Бао-юй на нее накричал. Она только рассказала об этом моей маме, а я случайно услышала. Неужели у вас скопилось столько ненависти, что вы до сих пор не можете от нее избавиться?

– Какая же тут ненависть? – усмехнулась Оу-гуань. – Они сами меры не знают в своей жадности, а злятся на нас! Сколько они заработали на нас за эти несколько лет! Или я, может быть, говорю неправду?

– Она ведь моя тетя, и мне нельзя осуждать ее, – возразила Чунь-янь. – Недаром господин Бао-юй говорит: «Каждая девушка кажется драгоценным жемчугом, но стоит ей выйти замуж, как у нее обнаруживаются изъяны; а когда она состарится, то оказывается вовсе не жемчужиной, а просто рыбьим глазом. И как может один и тот же человек за свою жизнь трижды изменяться!» Эти слова на первый взгляд кажутся наивными, однако если над ними подумать, то убеждаешься, что в них кроется глубочайшая истина. О других я не говорю, но моя мама и тетя по мере приближения старости становятся все более жадными. Прежде дома они постоянно роптали, что находятся не у дел. Но потом был устроен этот сад, я попала в него и стала служить во «дворе Наслаждения розами». У них сократились расходы на меня; помимо того каждый месяц я давала им по четыреста-пятьсот монет, но и этого им оказалось мало. Затем обе они стали служить во «дворе Душистой груши», где моя мама удочерила Фан-гуань, а тетя удочерила Оу-гуань, и все эти годы они совершенно не знали недостатка в средствах. Сейчас они живут в саду, работают там, в деньгах не стеснены. Ну скажи, не смешно ли все? Потом моя мама поссорилась с Фан-гуань и еще навлекла на себя недовольство Бао-юя, когда хотела остудить для него суп. Счастье, что у нас в саду живет много людей и невозможно упомнить, кто кому приходится родственником! А если бы все помнили, что я их родственница, как бы я себя чувствовала? Вот ты сейчас наломала прутьев. А тебе известно, что эта часть сада отдана на откуп моей тете? С тех пор как она получила в свое ведение эту землю, она каждый день встает с рассветом, а ложится спать поздним вечером. Мало того что она сама трудится не покладая рук, она еще и нас заставляет следить, как бы чего не поломали и не попортили. Я даже боюсь, что у меня не останется времени выполнять свои обязанности! Когда мы шли сюда, моя мама и тетушка ходили по саду и тщательно все осматривали. Они никому не позволяют тронуть и травинки, а ты нарвала таких прекрасных цветов да наломала веток с молодого деревца. Вот они сейчас придут сюда, и увидишь, как рассердятся!

– Если бы рвал цветы и ломал ветки кто-то другой, действительно было бы нехорошо, но мне это разрешается, – возразила Ин-эр. – После того как землю разделили и отдали на откуп, было сказано, что все необходимое барышням будет доставляться им домой. Каждая женщина должна присылать то, чем она ведает, будь то цветы, травы или что-нибудь иное. И только наша барышня заявила: «Мне можете ничего не присылать; когда понадобится, я скажу». Но после этого она так ничего и не просила. Если я сорвала немного цветов и наломала прутьев, твоей матери неудобно будет выразить свое недовольство.

Не успела она договорить последнюю фразу, как заметила, что к ним, опираясь на палку, приближается тетка Чунь-янь. Ин-эр и Чунь-янь вскочили и предложили женщине сесть. При виде наломанных ивовых веток и целого букета свежих цветов, которые сорвала Оу-гуань, женщина возмутилась, но, поглядев на корзиночку, которую плела Ин-эр, она не решилась сделать замечание и только сказала Чунь-янь:

– Когда я посылаю тебя присматривать за садом, ты развлекаешься. А когда тебя зовет кто-нибудь из господ, ты говоришь, что я велела тебе присматривать за садом. Значит, ты прячешься за моей спиной, как за ширмой, а сама бездельничаешь!

– Ты заставляешь меня работать на себя и в то же время боишься этого, а я еще виновата! – ответила Чунь-янь. – Неужто мне разорваться на части?

– Тетушка, не верьте ей, – вмешалась в разговор Ин-эр. – Это она сама нарвала цветов и наломала веток и пристала ко мне, чтобы я сплела ей корзиночку. Я ее прогоняла, а она не уходит.

– Пожалуйста, не шути! – воскликнула Чунь-янь. – Для тебя это шутка, а она, старая, может принять твои слова за правду.

И действительно, старуха оказалась на редкость тупым и ограниченным существом, на старости лет совершенно выжившим из ума. Все ее интересы сводились лишь к тому, как бы нажиться, и чувства были чужды ей. У нее и без того болела душа, когда она смотрела на сорванные цветы и сломанные ветки, но присутствие Ин-эр ее стесняло. Слова Ин-эр будто подстегнули ее, она решила воспользоваться тем, что она старшая, палка ее поднялась и несколько раз с силой опустилась на спину Чунь-янь.

– Паршивка! – выругалась старуха. – Я тебе дело говорю, а ты огрызаешься! Ты и свою мать довела до того, что она готова разорвать тебя на куски! Трещишь тут, словно трещотка!

– Сестра Ин-эр пошутила, а ты меня сразу бить! – сквозь слезы крикнула Чунь-янь, которой было больно и стыдно. – Почему это моя мама меня ненавидит? Чем я ее довела? Что, я плохо подогревала воду для мытья головы? Чем я провинилась?

Ин-эр хотела пошутить, она и не ожидала, что ее слова так подействуют на старуху.

– Тетушка, я пошутила, – торопливо сказала она, беря старуху за руку. – Зачем ты бьешь ее? Разве этим ты не позоришь меня?

– Барышня, вы в наши дела не вмешивайтесь! – оборвала ее старуха. – Неужели я не могу как следует поучить свою девчонку только потому, что здесь находитесь вы?!

Ничего более глупого сказать было невозможно. Ин-эр покраснела, отдернула руку и злобно усмехнулась.

– Неужто ты так занята, что не найдешь другого времени поучать ее? Или ты специально ждала, чтобы я над ней пошутила?.. Что ж, продолжай учить ее! Я погляжу!

Ин-эр села и снова принялась плести корзиночку. Но тут раздался голос матери Чунь-янь:

– Ах, дрянная девчонка! Ты что здесь делаешь? Почему не натаскала воды?

– Ты только погляди! – обращаясь к ней, подхватила тетка. – Твоя дочка совсем меня не слушается и даже вздумала перечить.

– Как? – возмутилась мать Чунь-янь, с грозным видом приближаясь к дочери. – Когда девчонки не признают своих матерей, это еще полбеды, но как ты смеешь перечить родной тетке?

Ин-эр снова пришлось вмешаться, и она принялась рассказывать, что здесь произошло. Но как тетка могла терпеть, чтобы говорил кто-нибудь, кроме нее? Она схватила лежавшие на камне цветы и ивовые прутики и, едва не тыча ими в лицо матери Чунь-янь, кричала:

– Ты посмотри, что это! Твоя дочка уже совсем взрослая, а в детские игры играет! Она вместе с другими вздумала оскорблять меня; что мне остается делать?!

Мать Чунь-янь все еще не могла успокоиться после своего столкновения с Фан-гуань, и слова тетки только подлили масла в огонь. Ее возмутило, что дочь пытается ей возражать, и она закатила девочке звонкую пощечину.

– Потаскушка! – выругалась она. – Ты что, какая-нибудь актриса? Или берешь пример с той паршивой девчонки? Ну как же вас после этого не учить? Пусть мне не разрешают учить приемную дочь, но неужели я не имею права наказывать родную? Мне не позволяют даже ходить в те места, куда ходите вы, дряни этакие! Вот и прислуживай там, нечего убегать и грубить мне!

Она схватила ивовые прутья и ткнула ими в лицо дочери:

– Что это? Что ты из этих прутьев плетешь?

– Это я плету, и нечего, «указывая на тутовое дерево, ругать акацию»! – вмешалась Ин-эр.

Женщина давно завидовала Си-жэнь, Цин-вэнь и другим старшим служанкам из комнат барышень, ибо знала, что, несмотря на молодость, они пользуются уважением господ и имеют больше прав, чем она, старуха. Поэтому она их побаивалась, всегда уступала, но в душе ненавидела их лютой ненавистью и постоянно старалась сорвать свою злость на ком только могла. Присутствие Оу-гуань, которую она считала смертельным врагом своей старшей сестры, еще больше разозлило ее.

Громко рыдая, Чунь-янь бросилась бежать по направлению ко «двору Наслаждения розами». Опасаясь, что там могут узнать о причине ее плача, что еще больше рассердит Цин-вэнь, старуха бросилась следом за дочерью с криком:

– Чунь-янь, вернись! Послушай, я хочу тебе кое-что сказать!

Однако Чунь-янь, не останавливаясь, продолжала бежать. Мать бросилась за ней, догнала и хотела схватить за руку, но Чунь-янь отскочила и стремглав понеслась прочь. Мать погналась за ней, поскользнулась на влажном мху и растянулась во весь рост, вызвав взрыв смеха Ин-эр и других служанок.

Наконец разозленная Ин-эр бросила в речку цветы и прутья и ушла домой. Тетка Чунь-янь еще долго стояла на берегу и, глядя на уплывавшие цветы, поминала Будду, горестно вздыхала и ругалась:

– Негодница! Столько цветов испортила! Чтоб тебя гром поразил!..

Затем она сама нарвала цветов и отправилась разносить их барышням.

Между тем Чунь-янь вбежала во «двор Наслаждения розами» и столкнулась с Си-жэнь, которая направлялась к Дай-юй узнать о ее здоровье.

– Барышня, спасите меня! – закричала она, обнимая Си-жэнь. – Мать хочет меня убить!

В это время подбежала мать Чунь-янь, и рассерженная Си-жэнь обрушилась на нее:

– За каких-то три дня ты успела побить и приемную, и родную дочь! И еще смеешь хвастаться, что хорошая мать и у тебя много дочерей? Или ты не знаешь законов?

Женщина считала Си-жэнь доброй, так как недавно приехала сюда и ни разу не слышала, чтобы она бранилась или ругалась, и поэтому сказала:

– Ах, барышня, вы ничего не знаете, не вмешивайтесь в наши дела! Вы уже и так успели всех распустить!

Она схватила Чунь-янь и снова хотела ее поколотить. Разгневанная Си-жэнь повернулась и ушла в дом.

В это время Шэ-юэ под деревом развешивала для просушки полотенца. Услышав шум, она крикнула Си-жэнь:

– Не надо вмешиваться, сестра, посмотрим, что будет!

Она незаметно сделала знак Чунь-янь. Та поняла, что она имеет в виду, и бросилась в комнаты Бао-юя.

– Ничего подобного у нас не бывало! – засмеялись служанки. – Что происходит!

– Ты бы лучше укротила свой гнев, – посоветовала женщине Шэ-юэ. – Неужели ты не сделаешь этого из уважения к находящимся здесь?

В это время на пороге появился Бао-юй. Он вел Чунь-янь за руку и утешал ее:

– Ничего не бойся, я здесь!

Чунь-янь сквозь слезы рассказывала ему, что произошло, когда она была с Ин-эр.

Разгневанный Бао-юй напустился на женщину:

– Мало того что ты здесь скандал учинила, ты и своих родных обижаешь!

Шэ-юэ тоже сказала старухе и всем, кто здесь находился:

– Недаром эта тетушка говорит, будто мы не имеем права вмешиваться в ее дела. Конечно, у нас нет жизненного опыта, и мы не умеем присматривать за людьми. Сюда надо пригласить человека опытного, тогда и тетушка станет вежливее и научится правилам поведения!

Повернув голову, она подозвала одну из девочек-служанок и приказала ей:

– Пойди передай Пин-эр, что я просила ее прийти. Если она занята, пусть придет жена Линь Чжи-сяо.

Девочка ушла. Женщины-служанки стали потихоньку советовать старухе:

– Тетушка, скорее проси барышень, чтобы они вернули посланную. Ведь если придет барышня Пин-эр, плохо будет!

– Пусть приходит какая угодно барышня! Во всем должна быть справедливость! – заупрямилась старуха. – Никогда я не видывала, чтобы посторонние мешали матери учить свою дочь!

Служанки поразились ее упрямству.

– Неужели ты не знаешь, кто такая барышня Пин-эр? – удивились они. – Ведь это доверенная второй госпожи Фын-цзе! Если у нее хорошее настроение, дело ограничится только руганью, но если она рассердится, тебе несдобровать!

Между тем вернулась девочка-служанка и доложила:

– Барышня Пин-эр занята. Она спросила у меня, в чем дело, и когда я ей рассказала, она распорядилась: «Прогоните ее и скажите жене Линь Чжи-сяо, пусть отведет ее к воротам и велит дать сорок палок».

Едва старуха услышала эти слова, она вся задрожала от страха, по лицу ее ручьем покатились слезы, и она бросилась к Си-жэнь:

– Ведь я недавно приехала, я вдова, никому ничего дурного не сделала, а всей душой служила барышням! Подумайте, как тяжело мне придется, если меня отсюда выгонят!

Растерянность и жалкий вид женщины смягчили Си-жэнь.

– И где тебя только нашли, такую глупую? – сказала она. – Если хочешь служить здесь, почему не соблюдаешь правил, принятых у нас в доме, и не слушаешь, что тебе говорят? Ведь над тобой же смеяться станут, если ты каждый день будешь безобразничать!

– Чего там разговаривать с ней! – вставила Цин-вэнь. – Выгнать, и все! Разве у нас есть время всякий раз с ней спорить?

Женщина снова принялась умолять:

– Я виновата, но простите меня на этот раз, барышни, и я исправлюсь. Неужели вы не сделаете доброе дело?.. Чунь-янь, ведь все это из-за тебя! Хотя я тебя не побила, все же оказалась виноватой. Попроси ты за меня, милая моя девочка!

Мольбы ее тронули Бао-юя, он сжалился над старухой, велел не выгонять ее, но предупредил:

– Смотри, чтобы больше скандалов не устраивала! Будешь еще шуметь, отколотят палками и выгонят!

Женщина поблагодарила его и поспешила уйти.

Вскоре пришла Пин-эр и осведомилась, что здесь произошло.

– Все уже кончилось, не стоит вспоминать, – ответила ей Си-жэнь.

– Вот и хорошо, – кивнула Пин-эр. – Если можно простить человека – прости, и будет меньше хлопот. Но я слышала, что сейчас повсюду слуги начинают возражать господам. Не успеешь уладить беспорядок в одном месте, как смотришь – произошел скандал. Просто не знаешь, куда броситься!

– Я думала, что случай неповиновения произошел только у нас! – улыбнулась Си-жэнь. – Где же еще были такие случаи?

– Да у вас пустяки! – ответила Пин-эр. – За последние дни случилось около десятка происшествий поважнее, чем у вас! Прямо зло берет, и вместе с тем смешно!

Си-жэнь и остальные служанки, слышавшие слова Пин-эр, были крайне удивлены.

Если вам интересно узнать, о каких происшествиях шла речь, прочтите следующую главу!

Глава шестидесятая, из которой можно узнать о том, как розовую мазь заменили жасминовой пудрой и как эссенция «мэйгуй» раскрыла историю порошка лекарственного гриба фулин

Итак, продолжая разговор, удивленная Си-жэнь спросила у Пин-эр:

– Что еще случилось?

– Случилось такое, что и в уме не укладывается, – с улыбкой ответила Пин-эр, – но если начинаешь внимательно думать над происшедшим, становится смешно. Потерпи, через несколько дней я тебе все расскажу, а сейчас не знаю, с чего начать, да и времени у меня нет для разговоров.

Не успела она произнести последнее слово, как появилась девочка-служанка Ли Вань.

– Барышня Пин-эр, вы здесь? – окликнула она. – Моя госпожа ждет вас, почему вы не идете?

– Сейчас! – поспешно отозвалась Пин-эр, направляясь к выходу. Все рассмеялись, а Си-жэнь проговорила:

– С тех пор как ее госпожа заболела, Пин-эр напоминает вкусное пирожное, но только до него никак не дотянуться рукой!

Но о том, что делала Пин-эр после того, как ушла отсюда, мы рассказывать не будем.

Между тем Бао-юй сказал:

– Чунь-янь, сходи вместе со своей матерью в дом барышни Бао-чай, успокойте Ин-эр и извинитесь перед ней. Нельзя обижать ее понапрасну!

Чунь-янь поддакнула и вышла следом за матерью.

– Только в присутствии барышни Бао-чай ничего не говорите о происшедшем – не то она начнет ругать Ин-эр.

Мать и дочь удалились, мирно беседуя между собой.

– Ведь я тебя предупреждала, а ты не верила, – говорила Чунь-янь матери. – Ну, теперь ты успокоилась, когда нажила себе неприятность?

– Ладно, ладно, иди, негодница! – с улыбкой отвечала женщина. – Верно говорит пословица: «Виднее тому, кто смотрит со стороны»! Теперь я все поняла, чего ты меня поучаешь?

– Мама, если ты будешь посдержаннее, то сможешь долго прожить в этом доме, это и для тебя будет выгоднее, – продолжала Чунь-янь. – Послушай, что я тебе расскажу. Бао-юй часто говорит: всех служанок – независимо от того, родились они здесь или приехали откуда-нибудь, – надо отпустить по домам, и пусть они живут со своими родителями как им нравится. Он давно собирается поговорить об этом со своей матушкой. Как ты думаешь, мама, хорошо было бы?

– А это правда? – спросила обрадованная мать.

– К чему мне врать?

Женщина ничего не ответила и только стала поминать Будду.

Вскоре они добрались до «двора Душистых трав». Бао-чай, Дай-юй и тетушка Сюэ в это время обедали, а Ин-эр ушла заваривать чай.

Чунь-янь с матерью отыскали Ин-эр.

– Барышня, – сказала ей старуха, – не гневайтесь на меня за то, что недавно между нами произошло! Я пришла просить у вас прощения.

Ин-эр улыбнулась, предложила старухе сесть и налила чаю. Мать с дочерью отказались, сославшись на то, что у них есть дела, и удалились. Но вдруг выбежала Жуй-гуань и вдогонку закричала:

– Мама, сестренка, подождите!

Она подбежала к ним, сунула в руку Чунь-янь небольшой сверточек и сказала, что это розовая мазь для Фан-гуань.

– Какие вы все же мелочные! – заметила Чунь-янь. – Неужели ты думаешь, что у нас для нее не найдется мази? Напрасно посылаешь этот пакетик!

– То, что есть у нее, это ее собственное, а я посылаю подарок, – пояснила Жуй-гуань. – Прошу тебя, сестрица, непременно передай ей!

Девочке ничего не оставалось, как принять пакетик.

Чунь-янь и ее мать вернулись к себе в то время, когда Цзя Хуань и Цзя Цун пришли справиться о здоровье Бао-юя.

– Я сама туда пойду, а ты подожди здесь, – сказала матери Чунь-янь. Мать не осмеливалась больше перечить ей, опасаясь нового скандала.

Чунь-янь вошла. Заметив ее, Бао-юй понял, что она пришла доложить ему о том, что выполнила все, что он ей приказал, и поэтому сделал девочке знак, что она может уходить. Чунь-янь немного потопталась на месте в нерешительности и направилась к двери, сделав Фан-гуань знак, чтобы она следовала за нею.

Когда Фан-гуань вышла, Чунь-янь рассказала ей, что Жуй-гуань посылает ей в подарок розовую мазь, и передала пакетик.

Бао-юю не о чем было разговаривать с Цзя Хуанем и Цзя Цуном, и он внимательно следил за тем, что происходит вокруг. Он тотчас же заметил, что Фан-гуань вернулась с каким-то пакетиком в руках.

– Что это у тебя? – спросил он.

– Румяна от прыщей, которые выступают весной! – ответила Фан-гуань, протягивая ему пакетик.

– Молодец Чунь-янь, что вспомнила об этом! – с улыбкой похвалил ее Бао-юй.

Цзя Хуань из любопытства вытянул шею, чтобы поглядеть, что в пакетике, но когда почувствовал тонкий приятный аромат, не выдержал и, вытащив из-за голенища сапога кусочек бумаги, протянул его Бао-юю.

– Дорогой братец, дай и мне немножко! – попросил он.

Бао-юй хотел дать, но так как это был подарок от Жуй-гуань, Фан-гуань запротестовала:

– Господин, не нужно отдавать эту мазь, я принесу другую.

– Хорошо, тогда убери ее, – приказал Бао-юй и вернул ей пакетик.

Фан-гуань спрятала пакетик и стала искать в туалетном столике розовую мазь, которую обычно употребляла. Открыв ящичек, она обнаружила, что коробочка из-под мази пуста. «Ведь еще утром она была почти полной, – недоумевала Фан-гуань, – куда девалась мазь?»

Она стала спрашивать у служанок, но никто не мог толком ничего ответить.

– Да что тебе эта мазь! – вмешалась Шэ-юэ. – Может быть, у кого-нибудь из наших кончилась, и они воспользовались. Возьми первое попавшееся и отдай! Неужели ты думаешь, что этот Цзя Хуань разберет? Отдай, и пусть они скорее уходят, а то пора обедать!

Услышав это, Фан-гуань торопливо завернула в пакетик немного попавшейся ей под руки жасминовой пудры и побежала в соседнюю комнату, чтобы отдать пакетик Цзя Хуаню. При виде Фан-гуань тот обрадовался и протянул руку, но Фан-гуань бросила пакетик на кан, а сама выскочила за дверь. Цзя Хуань взял с кана пакетик, сунул его за пазуху, а затем попрощался с Бао-юем и вышел.

Надо сказать, что, поскольку Цзя Чжэн был в отъезде и госпожи Ван не было дома, Цзя Хуань бездельничал, сказывался больным и выдумывал множество причин, чтобы не ходить в школу. И розовая мазь ему, собственно, была не нужна – просто он хотел сделать подарок Цай-юнь и поэтому побежал ее разыскивать.

Цай-юнь в это время беседовала с наложницей Чжао.

– А у меня кое-что есть! – воскликнул Цзя Хуань, входя в комнату. – Ты как-то говорила, что розовая мазь лучше помогает весной от прыщей, чем серебряная! Вот я тебе и принес! Погляди!

Цай-юнь развернула пакетик и прыснула со смеху:

– Кто тебе дал?

Когда Цзя Хуань рассказал, как было дело, Цай-юнь воскликнула:

– Тебя обманули, как деревенского простака! Это же не розовая мазь, а жасминовая пудра!

Цзя Хуань тоже поглядел и убедился, что это вовсе не то, что он видел, да и запах был совсем иной.

– Ну все равно, если это и пудра, оставь себе, – сказал он. – Так или иначе она лучше, чем купленная где-то.

Цай-юнь не стала возражать и спрятала пакетик.

– Ты думал, что тебе дадут что-нибудь хорошее? – обрушилась на сына наложница Чжао. – Кто велел тебе просить у них? Ну как же после этого обижаться, что они над тобой подшутили! На твоем месте я бы все это швырнула им в морду! Паршивки! Все мстят нам! Неужели они помнят, как два месяца назад я с ними поругалась, и захотели отыграться на тебе?.. Но ты тоже должен знать, что ответить. Бао-юй – твой старший брат, с него спроса нет, но неужели нельзя спросить с его девчонок?

Цзя Хуань стоял потупив голову и слушал мать.

– К чему устраивать скандал? – вмешалась Цай-юнь. – Мне кажется, лучше стерпеть.

– Молчи, тебя не касается, – оборвала ее наложница Чжао. – Если представляется случай, не мешает хорошенько отругать этих дрянных девчонок.

Наложница еще больше расшумелась и, тыча пальцем в Цзя Хуаня, продолжала кричать:

– Тьфу! Мямля! Когда я тебе случайно дам не то, что нужно, у тебя от злобы жилы на лбу надуваются, ты готов швырнуть в меня этой вещью, а тут над тобой эти суки насмехаются, и тебе все равно! Думаешь, что тебя в этом доме будут бояться и уважать! Злость берет, как погляжу на тебя! Ну на что ты годен?!

Цзя Хуань смутился. Хотя он был зол, но вернуться обратно и поднять скандал все же не решался. Он только махнул рукой и сказал:

– Матушка, ты умеешь лишь подстрекать других, а пойти туда не посмеешь! Посылаешь меня учинить там скандал, а что, если они сообщат в школу и меня выпорют? Тебе за меня будет неприятно. Мне уже не раз доставалось за то, что ты меня науськиваешь на других, да и ты оказывалась в неловком положении. Зачем опять посылаешь меня ругаться с этими девчонками? Если ты не боишься третьей барышни Тань-чунь, пойди пожалуйся ей, тогда я буду преклоняться перед твоей милостью!

Эти слова будто кинжалом пронзили сердце наложницы Чжао.

– Ах ты выродок, – закричала она. – Это я ее боюсь? Лучше мне тогда совсем не жить!

Она вскочила с места, схватила пакетик и побежала в сад.

Цай-юнь пыталась было удержать ее, но убедившись, что это бесполезно, спряталась в своей комнате. Что касается Цзя Хуаня, то он поспешил выскользнуть за дверь и побежал играть.

Примчавшись в сад, Чжао прежде всего встретила тетку Ся, приемную мать Оу-гуань.

– Куда это вы, госпожа? – в недоумении спросила та, заметив, что у наложницы потемнело лицо и от гнева глаза налились кровью.

– Да ты только посмотри! – всплеснула руками наложница Чжао. – Эти дрянные комедиантки живут в доме без года неделю, а что вытворяют! Если б это сделал кто другой, я бы не сердилась, но этим тварям шутить над собой не позволю!

– Что случилось? – спросила ее тетка Ся, вспомнив про свои обиды.

И наложница Чжао рассказала ей, как обманули Цзя Хуаня, подсунув ему пудру вместо розовой мази.

– Неужели вас это удивляет, госпожа? – изумилась тетка Ся. – Подумаешь, какая важность! Вчера дело было поважнее – одна из девчонок вздумала на этом самом месте жечь бумажные деньги, ее поймали и хотели наказать, но за нее Бао-юй вступился! А другим в сад ничего вносить не позволяют, говорят – нельзя. Разную мелочь считают запретной, а сжигание бумажных денег разрешают. Верно это? Кто сейчас в доме старший после госпожи, если не вы? Кто осмелился бы вам перечить, если бы все домашние дела вы взяли в свои руки? Все эти «напудренные морды» – мерзавки, и нечего их бояться. Мне кажется, нужно воспользоваться происшествием с пудрой и бумажными деньгами и найти управу на этих негодяек! Я буду вашей свидетельницей. Это и вашу репутацию поднимет, тем более что барышням и невесткам неудобно будет ругаться с вами из-за каких-то девчонок!

Слушая ее, Чжао только одобрительно поддакивала:

– Правильно, верно! Но только я не слышала о сжигании денег. Расскажи мне подробнее!

Тогда тетка Ся рассказала ей все, что знала об этом деле, и в заключение добавила:

– Напомните им только это, а если они начнут отрицать, мы придем вам на помощь.

Наложница Чжао была очень довольна и бодро направилась во «двор Наслаждения розами».

Когда она пришла туда, Бао-юя не было – он ушел к Дай-юй, а Фан-гуань и Си-жэнь сидели за обедом. Как только вошла наложница Чжао, они вскочили с мест и предложили ей сесть.

– Что это вы так торопитесь, госпожа? – спросили они ее. – Присядьте с нами, откушайте!

Однако Чжао молча приблизилась к столу, швырнула пакетик с пудрой в лицо Фан-гуань и, тыча в девушку пальцем, разразилась бранью:

– Потаскушка! Тебя, паршивую девчонку, купили за деньги, ты же была актрисой! Ты хуже самой последней нашей служанки! И ты еще осмеливаешься так заноситься! Бао-юй хочет сделать подарок, а ты ему мешаешь! Может быть, он дарит твое? Ты обманула моего сына, подсунув ему пудру, думая, что он ни в чем не разбирается? Но как бы то ни было, он брат Бао-юя и такой же хозяин, как Бао-юй. Как ты смеешь относиться к нему с пренебрежением?

Фан-гуань не могла стерпеть такого оскорбления. Она громко заплакала и сказала:

– У меня больше не было мази, поэтому я вынуждена была дать ему пудру. Ведь если б я сказала, что мази нет, он бы мне не поверил. Неужели пудра плохая? Да, я училась играть на сцене, но я никогда не выступала вне стен нашего двора. Я еще девочка и никогда не занималась развратом. Напрасно вы меня ругаете, не вы меня купили, и я не ваша служанка. Пусть я рабыня и все мои братья и сестры рабы, но почему вы так ко мне относитесь?!

– Не говори глупостей! – прикрикнула на нее Си-жэнь.

Наложница Чжао еще больше разозлилась и дала Фан-гуань две пощечины. Си-жэнь поспешно удержала ее.

– Не ставьте себя на одну доску с девушкой! Я сама с ней поговорю!

Но разве Фан-гуань могла смириться с такой обидой?! Она разразилась страшными воплями.

– Какое вы имеете право бить меня? – кричала она. – Посмотрели бы лучше на себя в зеркало! Ну что ж, бейте меня, бейте до смерти, не хочу я больше жить!

С этими словами она бросилась к наложнице Чжао и подставила ей лицо. Служанки оттащили ее и стали успокаивать.

Цин-вэнь осторожно подошла к Си-жэнь и, тронув ее за локоть, прошептала на ухо:

– Не обращай внимания, пусть себе шумят, а мы поглядим. Если мы вмешаемся в этот беспорядок, то и нам придется пустить в ход руки! А если все начнут драться, что из этого выйдет?

Служанки, пришедшие вместе с наложницей Чжао и оставшиеся за дверьми, услышав доносившиеся из комнаты крики и брань, почувствовали себя удовлетворенными и, поминая Будду, говорили:

– Наконец-то и наш день пришел…

В свою очередь старухи, которые затаили в душе обиду против девочек-актрис, тоже ехидно улыбались, глядя, как наложница Чжао поколотила Фан-гуань.

Оу-гуань, Жуй-гуань и другие актрисы в это время ушли играть. Куй-гуань, исполнявшая раньше роли отрицательных героев, а ныне прислуживавшая Сян-юнь, а также Доу-гуань, служанка Бао-цинь, прослышав, что Фан-гуань бьют, бросились на розыски своих подруг.

– Фан-гуань обижают! – сообщили они. – А это все равно что нас! Давайте все вместе постоим за себя и учиним скандал!

Четыре девочки, охваченные гневом, занятые единственной мыслью помочь подруге и выполнить свой священный долг, бросились во «двор Наслаждения розами». Доу-гуань первая налетела на наложницу Чжао и так сильно ударила ее головой, что та чуть не упала. Остальные вцепились в наложницу и изо всех сил принялись колотить ее руками и пинать ногами.

Цин-вэнь и другие служанки, едва сдерживая смех, подбежали к ним, делая вид, что хотят разнять дерущихся. Си-жэнь же была не на шутку встревожена, но не успевала она оттащить в сторону одну, как подбегала другая.

– Что вы, своей смерти ищете? – кричала Си-жэнь. – Если вас обидели, скажите прямо! Разве можно вести себя так безобразно?

Наложница Чжао не знала, что делать, и только ругалась. Жуй-гуань и Оу-гуань держали ее за руки, Куй-гуань и Доу-гуань навалились сзади и спереди, крича ей прямо в уши:

– Убей нас всех четверых!..

Фан-гуань лежала на полу, содрогаясь от рыданий.

Надо сказать, что когда Цин-вэнь заметила, что дело принимает серьезный оборот, она потихоньку послала Чунь-янь пригласить сюда Тань-чунь. Тань-чунь тотчас же явилась вместе с госпожой Ю и Ли Вань. Их сопровождала Пин-эр во главе целой толпы женщин-служанок. Разняв дерущихся, они стали расспрашивать, что случилось. Наложницу Чжао всю трясло от гнева, она злобно таращила глаза и прерывающимся голосом принялась рассказывать. Но она была взволнованна, то и дело сбивалась, путалась, и никто не мог понять, что произошло.

Госпожа Ю и Ли Вань ничего не ответили и лишь прикрикнули на девочек.

– Подумаешь, какая важность! – со вздохом проговорила Тань-чунь. – Просто тетушка Чжао слишком вспыльчива… Я хотела кое о чем посоветоваться с вами, тетушка Чжао, но служанки не знали, где вы. Оказывается, вы пришли сюда ссориться! Идемте со мной!

– Да, да, тетушка, пойдемте в зал, – поддержали госпожа Ю и Ли Вань, – там поговорим!

Наложнице ничего не оставалось, как последовать за ними. Она никак не могла успокоиться и дорогой продолжала доказывать свою правоту.

– Девочки-актрисы – как игрушки, – оборвала ее Тань-чунь. – Ради забавы можно побаловаться с ними, а когда надоест – не нужно обращать на них внимания. Если девочки поступают нехорошо, следует их по возможности прощать, как прощают кошку, которая оцарапала хозяина, или собаку, которая его укусила. Нельзя простить – позвали бы управительницу и попросили бы наказать. А шуметь и скандалить с ними – значит не уважать себя и ронять собственное достоинство. Посудите сами, почему никто не оскорбляет тетушку Чжоу? Потому что она никого не задирает. Я бы советовала вам пойти домой и успокоиться. Не слушайте этих негодяек, которые только и умеют ссорить людей, делают их посмешищем да доставляют всем лишние хлопоты. Как бы ни был силен ваш гнев, потерпите несколько дней, пока вернется госпожа Ван, – она все уладит.

На все это наложнице Чжао нечего было возразить, и она молча удалилась.

Оставшись наедине с Ли Вань и госпожой Ю, Тань-чунь с нескрываемым раздражением говорила:

– Дожила до таких лет, а ведет себя так, что теряет всякое уважение. Ну разве можно ссориться до такой степени, чтобы забыть о правилах приличия? Она очень легко верит всяким сплетням, соображения у нее никакого. Я понимаю, весь этот скандал произошел из-за того, что потерявшие всякий стыд служанки подстрекают ее к ссорам, делают из нее посмешище, стараясь напакостить с ее помощью тем, кого они недолюбливают!

Чем больше она думала о происшедшем, тем сильнее закипал гнев в ее груди, и она наконец приказала во что бы то ни стало дознаться, кто подстрекнул наложницу Чжао затеять всю эту историю.

Женщины поддакнули ей, пообещав исполнить ее приказание, но, выйдя за дверь, лишь переглядывались и усмехались:

– Разве выловишь иголку, упавшую в море?..

Вызвали служанок наложницы Чжао и всех служанок из сада. Каждую из них в отдельности допросили. Но все только твердили, что ничего не знают. Так, не добившись толка, женщины вернулись и доложили Тань-чунь:

– Сразу все выяснить невозможно, придется действовать не торопясь. Нужно выявить всех, кто распускает слухи и сплетничает, и наказать.

Гнев Тань-чунь постепенно улегся. Но как раз в это время к Тань-чунь украдкой проскользнула Ай-гуань и рассказала ей:

– Виновница всех этих происшествий мамка Ся. Она не в ладах с Фан-гуань и всегда ищет случая к ней придраться. Это она донесла, что Оу-гуань недавно сжигала в саду бумажные деньги. К счастью, второй господин Бао-юй принял всю вину на себя и ее затея провалилась. Сегодня, когда я носила барышне платок, то случайно заметила, как мамка Ся о чем-то шушукалась с тетушкой Чжао, но при моем появлении они сразу умолкли и разошлись.

Слушая ее, Тань-чунь была убеждена, что виной всему чей-то злой умысел, однако она считала, что все девочки-актрисы страшно избалованы и всегда стараются выгородить друг друга. Поэтому она только кивала головой, но не решалась принять слова девочки в качестве бесспорного доказательства.

Надо сказать, что внучка мамки Ся по имени Сяо-чань состояла на посылках у Тань-чунь. Она всегда делала покупки для служанок, прислуживавших в комнатах, и девушки очень ее любили. В этот день после обеда, когда Тань-чунь находилась в зале и занималась хозяйственными делами, Цуй-мо, которая в это время присматривала за комнатами, позвала к себе Сяо-чань и попросила ее купить немного сладостей.

– Я только что подметала большой двор, и у меня болят ноги и спина, – ответила Сяо-чань, – пошлите кого-нибудь другого!

– Кого же я пошлю? – улыбнулась Цуй-мо. – Иди сюда скорее, я тебе кое-что расскажу, а ты попутно предупредишь свою бабушку, чтобы она остерегалась.

И тут Цуй-мо рассказала девочке о том, как Ай-гуань жаловалась Тань-чунь на мамку Ся.

– Эта негодница тоже вздумала над нами насмехаться! – возмутилась Сяо-чань и, позабыв об усталости, взяла у Цуй-мо деньги. – Хорошо, я все расскажу!

Она вышла из дому и направилась к задним воротам. На кухне, которая находилась неподалеку от этих ворот, сейчас никто не был занят – все повара и кухарки сидели на крыльце и точили лясы. Мамка Ся была среди них. Сяо-чань послала одну из женщин за покупками, а сама отозвала в сторону мамку Ся и потихоньку рассказала ей все, что узнала от Цуй-мо.

Выслушав внучку, мамка Ся рассердилась и вместе с тем испугалась. Она не знала, что делать: допросить Ай-гуань или пойти к Тань-чунь и пожаловаться на несправедливую обиду!

– Что же ты будешь говорить? – удерживая ее, спросила Сяо-чань. – А если поинтересуются, откуда ты все это узнала? Опять может получиться неприятность. К чему торопиться? Ведь тебе велели быть осторожнее.

В то время когда они разговаривали, в дворовые ворота просунула голову Фан-гуань. Она позвала тетку Лю, работавшую на кухне, и сказала ей:

– Тетушка Лю, второй господин Бао-юй велел подать ему на ужин холодные кислые блюда, но предупредил, чтобы кунжутного масла туда не подливали.

– Знаю, знаю, – с улыбкой отвечала тетка Лю. – Что это сегодня тебя послали с таким важным поручением? Заходи, если не боишься испачкаться.

Фан-гуань вошла и вдруг увидела женщину с блюдом печенья и сладостей в руках.

– Кто это купил печенье? – шутливо спросила она. – Может, и мне дадите кусочек попробовать?

– Это для других! – поспешно сказала Сяо-чань. – Разве вы никогда не видели такого печенья?

– Если тебе нравится это печенье, барышня Фан-гуань, у меня здесь есть, – вмешалась тетка Лю. – Его только что купили для вашей старшей сестры, но она не стала есть и отослала сюда. Оно совсем чистое, к нему никто не прикасался.

Тетка Лю взяла блюдце и протянула его Фан-гуань со словами:

– Подержи, я тебе сейчас разогрею хорошего чаю.

Она отправилась на кухню разводить огонь. Тогда Фан-гуань взяла из блюдца кусочек печенья, сунула его под самый нос Сяо-чань и торжествующе воскликнула:

– Кому нужно твое печенье! Видишь, у меня тоже есть? Я просто посмеялась над тобой. Даже если б ты мне в ноги поклонилась, я не взяла бы у тебя ни крошки!

С этими словами она отломила кусочек печенья, которое держала в руке, и бросила воробьям.

– Тетушка Лю, – окликнула она старуху, – ты это печенье не жалей, я куплю тебе целых два цзиня.

Сяо-чань готова была лопнуть от злости. Глядя на Фан-гуань широко раскрытыми глазами, она злобно прошипела:

– Ведь у Лэй Гуна[173] есть глаза, как он до сих пор не поразил это отродье?

– Будет вам, барышни! – бросились успокаивать их женщины. – Всякий раз при встрече вы начинаете ссориться!

А несколько наиболее осторожных и опытных в таких делах женщин поспешили скрыться, как только девочки начали препираться. Сяо-чань тоже не решилась затевать ссору и, недовольно ворча себе под нос, ушла со двора.

Когда все разошлись, тетка Лю приблизилась к Фан-гуань и спросила:

– Ты сказала о том, что мы говорили позавчера?

– Да, – ответила Фан-гуань. – Но дня через два напомню еще раз. Как назло, наложница Чжао – чтобы ей подохнуть – опять со мной поскандалила. Кстати, ваша дочка пила росу «мэйгуй», которую я принесла ей? Ну как, понравилось?

– Всю выпила, – ответила тетка Лю. – Очень ей понравилось, но неудобно было у тебя еще просить.

– Пустяки, – сказала Фан-гуань, – я достану еще и принесу ей.

Собственно говоря, все дело заключалось в том, что тетка Лю имела дочь, которой нынче исполнилось шестнадцать лет. Хотя она была всего лишь дочерью кухонной прислуги, по внешности она ничем не отличалась от Пин-эр, Си-жэнь, Юань-ян, Цзы-цзюань и им подобных. Дочь, о которой сейчас шла речь, была у тетки Лю пятой по старшинству, и ее звали У-эр. Слабая и болезненная, она до сих пор не могла прислуживать. Когда тетка Лю узнала, что у служанок Бао-юя обязанности не слишком тяжелые и служанок у него много да вдобавок он собирается отпустить всех по домам, ей захотелось пристроить к нему свою дочь хотя бы для того, чтобы она просто числилась в служанках. Как это сделать, она не знала, но, к счастью, она обслуживала «двор Душистой груши», старательно исполняла свои обязанности и относилась к девочкам-актрисам, в том числе и к Фан-гуань, куда лучше, чем их приемные матери. Фан-гуань в свою очередь хорошо относилась к ней, и теперь, когда Фан-гуань стала служанкой Бао-юя, тетка уговорила ее спросить Бао-юя, не согласится ли он взять к себе ее дочь У-эр. Бао-юй не возражал, но так как в последнее время он был болен да занят разными делами, ему никак не удавалось обсудить этот вопрос с кем нужно.

Между тем Фан-гуань, возвратившись во «двор Наслаждения розами», доложила Бао-юю о выполнении его поручения.

Бао-юй пребывал в плохом настроении из-за ссоры, устроенной наложницей Чжао. Во время скандала он не знал, что делать, а когда все утихомирились и Тань-чунь уговорила наложницу Чжао уйти, Бао-юй успокоил Фан-гуань и послал ее с поручением на кухню.

Сейчас, когда Фан-гуань возвратилась и попросила у него росу «мэйгуй» для У-эр, он сказал:

– У меня есть немного эссенции, которую я пил недавно. Можешь отнести У-эр.

Бао-юй приказал Си-жэнь принести эссенцию. Во флаконе ее оставалось немного, и он отдал эссенцию девочке вместе с флаконом.

Фан-гуань отправилась снова к тетке Лю, которая незадолго перед этим водила дочь гулять и сейчас, вернувшись на кухню, пила чай. Фан-гуань явилась со стеклянным флакончиком в пять вершков высотой, наполовину наполненным розовой жидкостью.

Увидев бутылочку, тетка Лю решила, что это и есть заморское вино, которое пьет Бао-юй.

– Скорее вскипятите воду, – приказала она, делая Фан-гуань знак сесть.

– Это все, что осталось, – с улыбкой промолвила Фан-гуань. – Он отдал мне даже флакон.

Только теперь У-эр поняла, что это не вино, а эссенция «мэйгуй». Она взяла флакончик и поблагодарила Фан-гуань.

– Сегодня мне немного лучше, – проговорила она, – я даже ходила гулять. Но только на наших задворках нет ничего интересного – несколько камней, деревьев да задняя стена дома, и никакого пейзажа.

– А почему ты не пойдешь в сад? – спросила ее Фан-гуань.

– Я ей не велела ходить туда, – вмешалась тетушка Лю. – Ведь барышни ее не знают, попадется кому-нибудь на глаза, и пойдут сплетни. Если сможешь, возьми ее завтра с собой погулять. Когда приедут хозяева, никто не возьмет ее туда! Но я боюсь, что настанут дни, когда ей еще надоест гулять там!

– Чего беспокоиться? – улыбнулась Фан-гуань. – А я на что?

– Ай-я-я! – запричитала тетка Лю. – Барышня вы моя! Ведь мы люди скромные, нам ли с вами равняться!..

Она налила Фан-гуань чаю, но та не стала пить и, отхлебнув глоток, собралась уходить.

– Ну ладно, иди! Мне кое-что надо еще сделать, – сказала ей тетка Лю. – У-эр тебя проводит.

У-эр последовала за Фан-гуань. Оглядевшись кругом, она удержала Фан-гуань за руку и осторожно осведомилась:

– Ты говорила с ним обо мне?

– Неужели я стану обманывать! – улыбнулась Фан-гуань. – Я сама слышала, что в комнатах не хватает двух служанок, вместо Сяо-хун, которую взяла себе вторая госпожа Фын-цзе, и вместо Чжуй-эр, которую выгнали. Вполне возможно на одно из этих мест устроить тебя. Однако Пин-эр все время твердит Си-жэнь: «Все дела, связанные с перемещениями служанок и с денежными расходами, надо по возможности отложить, ибо у третьей барышни Тань-чунь насчет этого свои соображения». Зачем лезть на рожон, если она уже несколько раз придиралась к своим служанкам и сейчас ищет повод придраться к нашим? А попробуй сказать ей хоть слово не так, все пропало. Так что ты немножко потерпи – как только приедут старая госпожа и госпожа Ван, все сразу устроится.

– Я все понимаю, но я очень нетерпелива и не могу ждать, – возразила У-эр. – Если я пристроюсь, моя мама успокоится, что не зря меня растила; кроме того, я буду получать жалованье, что принесет облегчение всей нашей семье, и наконец, я сама буду чувствовать себя спокойнее, и, может быть, болезнь моя пройдет… Даже если я заболею и придется приглашать врача и пить лекарства, деньги моим родным тратить не придется.

– Все это мне известно, – заметила Фан-гуань, – не беспокойся и жди!

С этими словами она покинула У-эр.

Между тем У-эр вернулась к матери, и они вместе с чувством глубокой признательности вспоминали Фан-гуань, сделавшую для них так много!

– Такую эссенцию не надейся больше получить, – сказала мать У-эр. – Она очень хороша, но увлекаться ею особенно не следует. Лучше отлить немного и подарить кому-нибудь в знак уважения.

У-эр спросила у матери, кому можно было бы послать.

– Пошли своему старшему дяде, у него горячка, – посоветовала мать. – Ему тоже хочется попробовать таких вещей. Дай, я немного отолью!

У-эр промолчала. Мать отлила полчашечки эссенции, а остальное во флакончике поставила в кухонный шкаф.

– А я думаю, ему не следовало бы давать, – с холодной усмешкой произнесла У-эр. – Ведь если кто-нибудь станет расспрашивать, откуда мы взяли эссенцию, опять начнутся неприятности.

– Чего ж тут бояться?! – воскликнула мать. – Ведь мы день и ночь трудимся не жалея сил, заработали и могли купить! Неужто подумают, что мы украли?

Не слушая дочери, мать отправилась к своему племяннику. Тот лежал в постели. При появлении тетки Лю с эссенцией все в доме неимоверно обрадовались. Тотчас же из колодца достали свежей воды, развели эссенцию, и больной выпил ее наполовину. Остаток поставили в чашке на стол и прикрыли бумагой.

В это время несколько мальчиков-слуг – друзей племянника тетки Лю – пришли навестить больного, и среди них оказался один по имени Цянь-хуай, родственник наложницы Чжао. Его родители были писцами в кладовых дворца Жунго, а Цянь-хуай состоял слугой при Цзя Хуане и сопровождал его в школу.

Жили они в достатке, но мальчик до сих пор еще не был помолвлен. Он был влюблен в У-эр, которую считал красавицей, и всячески убеждал отца взять девушку ему в жены. Отец согласился на это и даже нанял сваху. Родители У-эр были согласны на брак, но сама У-эр неожиданно заупрямилась и отказала. Правда, причины она не объяснила, но родители больше не осмеливались тревожить ее, а сами без дочери не хотели дать согласие. В последнее время они только и думали, как бы устроить свою дочь служанкой в «сад Роскошных зрелищ», и совершенно забыли о недавнем сватовстве, решив подождать несколько лет, когда служанок отпустят из дворца и они смогут найти ей мужа.

Видя, что дело приняло такой оборот, родители Цянь-хуая отказались от своих притязаний, но сам Цянь-хуай, потерпев неудачу, был озлоблен до крайности и всецело поглощен мыслью, как бы просвататься за У-эр.

И вот сегодня, когда он пришел навестить племянника тетки Лю, он неожиданно для себя увидел здесь тетку Лю. А тетка Лю, заметив Цянь-хуая, быстро встала и, сославшись на дела, собралась уйти.

– Тетушка, почему вы уходите, даже не выпив чаю? – с недоумением спросила ее жена племянника. – Ведь мы вам так обязаны за заботу, проявленную о нас.

– Мне пора подавать господам к столу, – ответила тетка Лю, – я зайду к вам, когда буду свободна.

Понимая, что тетка Лю не может больше оставаться, жена племянника вытащила из ящика небольшой сверточек и вышла провожать ее.

Дойдя до угла, она протянула сверточек тетке Лю и сказала:

– Это получили вчера за дежурство у ворот. Последние дни дежурящие ни от кого ничего не получали, но вчера приехал какой-то чиновник из Гуандуна и привез несколько корзиночек порошка лекарственного гриба фулин для наших господ. Он оказался настолько щедрым, что одну корзиночку подарил привратникам, и они разделили порошок между собой. Ваш племянник тоже получил свою долю. Вчера вечером я рассматривала этот порошок – он белый как снег. Он очень помогает при болезнях. Его нужно пить по утрам с грудным молоком или с коровьим. Если нет молока, можно употреблять кипяток. Вот мы и подумали, что для твоей дочери это лекарство будет очень полезно. Сегодня утром я послала девочку, чтобы она отнесла его вам, но девочка вернулась и сказала, что ворота заперты на замок. Тогда я сама решила навестить вашу дочку и передать ей порошок, но потом подумала: хозяев нет дома, все ворота заперты, чего я зря буду бегать? Кроме того, мне стало известно, что в доме случилось какое-то происшествие, и я побоялась, что меня в него впутают. Вы пришли как нельзя кстати, тетушка, заберите этот порошок!

Тетка Лю поблагодарила ее, взяла порошок и ушла. Но только она приблизилась к углу садовой стены у самых ворот, навстречу ей попался мальчик-слуга, который ее искал.

– Куда это вы ходили? – спросил он. – За вами уже несколько раз присылали! Меня послали на розыски! Откуда вы идете? Ведь эта дорога не ведет к вашему дому. Даже удивительно, что я вас здесь повстречал!

– Ах ты моя обезьянка! – засмеялась тетка Лю. – Зачем говоришь глупости? Вот погоди, вернусь домой, я тебе задам!

Если вы хотите узнать о том, что делала после этого тетка Лю, прочтите следующую главу!

Комментарии

Нюй-ва – сестра мифического императора Фу-си. Согласно легенде, заделала пролом в небе, когда во время битвы за власть с мифическим императором Чжуань-сюем титан Гун-гун опрокинул гору Буч-жоу, служившую одной из опор неба, и небо дало трещину.

Вэнь-цзюнь (Чжо Вэнь-цзюнь) – знаменитая красавица, жена известного ханьского поэта Сыма Сян-жу (II в. до н. э.).

Цзы-цзянь, или Цао Чжи (192–232) – известный поэт, мастер экспромта.

Цзин-хуань – богиня, якобы дававшая напутствия человеческим душам и предостерегавшая их от совершения грехов перед тем, как они спускались в мир и воплощались в человеческом теле.

…справиться о вашем здоровье. – Особая приветственная церемония, распространенная в Китае при династии Цин (1644–1911).

…взлететь она готова. – Выражение связано с древней легендой о том, как некая фея приобрела себе яшмовую заколку для волос, впоследствии обратившуюся в ласточку и улетевшую от нее. В переносном смысле означает человека, стремящегося сделать карьеру и возвыситься.

…Столики прежде табличек гостей не вмещали… – Образное выражение, обозначающее многочисленную семью. В основе лежит предание о том, что во времена династии Тан жил сановник по имени Го Цзы-и, обладавший столь многочисленной семьей, что, когда однажды все собрались, чтобы поздравить его с днем рождения и положили на столики знаки своего отличия – бамбуковые пластинки, эти пластинки закрыли все столики.

Яо – легендарный император, согласно традиционной китайской хронологии, правивший с 2357 по 2255 г. до н. э.

Шунь – легендарный император, правивший, согласно традиционной хронологии, с 2255 по 2205 г. до н. э.

Юй – дегендарный император, правивший якобы с 2205 по 2197 г. до н. э.

Чэн Тан – основатель династии Инь (Шан), правившей с 1783 по 1134 г. до н. э.

Вэнь-ван (XII в. до н. э.) – отец У-вана, основателя династии Чжоу (1134–246 гг. до н. э.).

У-ван (1134–1115 гг. до н. э.) – основатель династии Чжоу.

Чжоу-гун – сын Вэнь-вана. Помог У-вану свергнуть династию Инь. Ему приписывается упорядочение этикета.

Шао-гун – побочный сын Вэнь-вана, занимавший высокие государственные должности при У-ване и его преемнике Чэн-ване (1115–1078 гг. до н. э.).

Кун-цзы (Конфуций) – древний философ, создатель этико-политического учения, получившего название конфуцианства. Жил с 551 по 479 г. до н. э.

Мын-цзы (372–289 гг. до н. э.) – древний философ, последователь и пропагандист учения Конфуция.

Дун Чжун-шу – известный философ конфуцианского направления, крупный государственный деятель II в. до н. э.

Хань Юй (768–824) – выдающийся поэт, писатель и государственный деятель.

Чжоу Дунь-и (1017–1073) – известный китайский философ и крупный поэт.

Чэн Хао (XI в.) – крупный государственный деятель и философ конфуцианского направления.

Чжу Си (1130–1200) – крупнейший философ-идеалист, основатель философской школы неоконфуцианства; комментатор классических конфуцианских книг.

Чжан Цзай (XII в.) – философ конфуцианского направления, известный своими исследованиями конфуцианских и буддийских канонических книг.

Чи-ю – мифический тиран, которому легенды приписывают звериное тело и железную голову с медным лбом.

Гун-гун – легендарный титан, боровшийся за власть с мифическим императором Чжуань-сюем (III тыс. до н. э.).

Цзе-ван (1818–1766 гг. до н. э.) – последний правитель династии Ся, отличавшийся необычайной жестокостью.

Чжоу-ван (1154–1122 гг. до н. э.) – последний правитель династии Инь, имя которого стало синонимом жестокого тирана.

Цинь Ши-хуан (246–209 гг. до н. э.) – основатель династии Цинь, создатель первого на территории Китая крупного централизованного государства. Преследовал конфуцианцев и сжигал конфуцианские канонические книги.

Ван Ман – представитель крупной феодальной аристократии. В 5 г. н. э. убил ханьского императора Пин-ди, а в 9 г. н. э. провозгласил себя императором.

Цао Цао (154–220) – крупный государственный деятель и поэт. Основатель династии Вэй (220–265).

Хуань Вэнь (IV в.) – полководец династии Цзинь. В 370 г. сверг с престола императора Фэй-ди. Был казнен по обвинению в заговоре против императора.

Ань Лу-шань – тюрк по происхождению, получивший от танского императора Сюань-цзуна (713–755) княжеский титул. В 755 г. поднял мятеж и захватил столицу Чанъань.

Цинь Куай (XII в.) – министр при сунских императорах Хуэй-цзуне, Цинь-цзуне и Гао-цзуне. В 1141 г. убил китайского национального героя Юэ Фэя.

Сюй Ю – мудрец, живший, по преданию, во времена императора Яо.

Тао Цянь, или Тао Юань-мин (365–427) – выдающийся поэт.

Юань Цзи (210–263) – ученый даосского направления, крупный писатель и поэт.

Цзи Кан (III в.) – писатель и ученый даосского направления, последователь древних философов Лао-цзы и Чжуан-цзы.

Лю Лин (III в.) – поэт, воспевавший в своих стихах вино и отшельническую жизнь.

Ван Дань-чжи и Се Ань (IV в.) – крупные государственные деятели династии Цзинь.

Гу Ху-тоу (IV в.) – крупный ученый и художник.

Хоу-чжу (583–589) – последний император династии Чэнь; увлекался поэзией, вином и женщинами, в результате чего государство пришло в упадок.

Мин-хуан, или Сюань-цзун (712–756) – император династии Тан, лишившийся престола в результате восстания Ань Лу-шаня.

Хуэй-цзун (1101–1126) – император династии Сун.

Вэнь Фэй-цин, или Вэнь Тин-юнь (818–872) – известный поэт эпохи Тан.

Ми Нань-гун (Ми Фу) – знаменитый писатель и художник-пейзажист, живший в эпоху Сун.

Ши Мань-цин – поэт, живший на рубеже X–XI вв.

Лю Ци-цин (Лю Юн) – известный поэт XI в.

Цинь Шао-ю (Цинь Гуань) – знаменитый поэт, ученый и каллиграф XI в.

Ни Юнь-линь (Ни Цюн) – поэт, живший при монгольской династии Юань (1277–1368).

Тан Бо-ху, или Тан Инь (1470–1523) – известный ученый, поэт, живописец и каллиграф.

Чжу Чжи-шань (Чжу Юнь-мин) – поэт и ученый XV в.

Ли Гуй-нянь – жил в эпоху Тан, отличался необычайно тонким музыкальным слухом.

Цзин Синь-мо (X в.) – сановник императора Чжуан-цзуна (923–926), прославившийся своим красноречием и остроумием.

Хун Фу – знаменитая красавица, фаворитка придворного сановника Ян Су, жившего при династии Суй (589–618).

Сюэ Тао (VIII в.) – известная певица и поэтесса.

Цуй Ин (VIII в.) – дочь придворного сановника, возлюбленная поэта Юань Чжэня.

Чао Юнь – наложница сунского поэта и государственного деятеля Су Ши (1036–1101).

Би Гань (XII в. до н. э.) – дядя иньского правителя Чжоу-вана. Пытался удерживать племянника от жестокостей и разврата. Однажды Чжоу-ван, выведенный из себя его поучениями, воскликнул: «Я слышал, в сердце мудрецов бывает семь отверстий!» – и приказал вынуть сердце Би Ганя.

Си-цзы (Си Ши) – знаменитая красавица V в. до н. э., жившая в княжестве Юэ.

Полог – Имеется в виду большой шелковый навес. Полог занимал значительную часть помещения, под ним могли находиться не только кровать, но и другая мебель. В жаркие дни пологи расставлялись во дворе или в саду и служили для защиты от мух и комаров.

…посоветоваться с духами… – Один из видов гадания, изобретенный даосами и широко распространенный в старом Китае.

Цинь Тай-сюй, или Цинь Шао-ю – См. ком. к с. 46.

У Цзэ-тянь (У-хоу) – жена танского императора Гао-цзуна, отличавшегося жестокостью и распутством.

Чжао Фэй-янь – знаменитая красавица I в. до н. э., наложница ханьского императора Чэн-ди (32–6 гг. до н. э.), прозванная за легкость, с какой она танцевала, ласточкой.

Тай-чжэнь – посмертный титул, данный танским императором Сюань-цзуном своей фаворитке – красавице Ян Гуй-фэй.

Хун-нян – служанка, одна из героинь новеллы известного танского писателя Юань Чжэня «Повесть об Ин-ин», по мотивам которой в XII в. драматургом Ван Ши-фу была написана пьеса «Западный флигель».

Яшмовый пруд – согласно китайским легендам, находился в саду богини западных стран Си-ван-му. На берегу этого пруда пировали бессмертные и рос персик долголетия.

…ветер и луна в зеленом окне… – образное выражение, символизирующее любовь девушки из бедной семьи.

…луч солнечной зари в девичьих покоях… – образное выражение, символизирующее любовь девушки из знатной семьи.

Ушань – гора в провинции Сычуань. Как гласит предание, князь Гао Тан, охотясь в горах, утомился и уснул. Ему приснилась фея гор, которая назначала ему свидания на горе Ушань, куда она являлась утром в виде облака, а вечером в виде дождя. Отсюда происходит выражение «чувство облака и дождя», которое означает – познать радости любви.

…в соболиной шапочке Чжао-цзюнь… – то есть в такой же шапочке, какую носила знаменитая красавица Ван Чжао-цзюнь.

Чунь-фын – сезон «весеннего равноденствия» – с 1-е по 15-е число второго месяца по старому (лунному) календарю, что соответствует периоду с 20 марта по 5 апреля по новому календарю.

Юй-шуй – сезон «дождевых вод» – с 1-е по 15-е число первого месяца по старому (лунному) календарю, что соответствует периоду с 20 февраля по 5 марта по новому календарю.

Бай-лу – сезон «белой росы» – с 24-го числа седьмого месяца по 9-е число восьмого месяца по лунному календарю, то есть с 8 по 23 сентября по современному календарю.

Шуан-цзян – сезон «выпадения инея» – с 11-го по 26-е число девятого месяца по лунному календарю, то есть с 23 октября по 7 ноября.

Сяо-сюэ – сезон «малых снегов» – с 11-го по 25-е число десятого месяца по лунному календарю, или с 22 ноября по 7 декабря по новому.

Амитофо – восклицание буддистов; употребляется в смысле «Слава богу!», «О господи!».

…пластинки «кандидата, выдержавшего экзамен на высшую степень»… – Имеются в виду золотые пластинки, на которых изображался человек верхом на лошади в шелковой шляпе с двумя золотыми цветами, в сопровождении мальчика-слуги, несшего за ним флаг.

«Шицзин» – «Книга песен», древнейший памятник китайской народной поэзии, созданный в XI–VII вв. до н. э.

Лун Ян – сановник княжества Вэй, живший в эпоху «Борющихся царств» (V–III вв. до н. э.). Его называли «наложницей» князя.

…речка в Жое… – Жое – горы в провинции Чжэцзян. Как гласит предание, в одной из речушек, протекающих в этих горах, когда-то стирала шелка Си Ши. (См. ком. к с. 64.)

…дорога в Тяньтай. – Тяньтай – горы в пров. Чжэцзян. По преданию, во времена династии Хань здесь бессмертные собирали лекарственные травы.

«Облачная доска» – длинная металлическая доска, служившая для подачи сигналов. Четыре удара в доску означали несчастье.

…лежать в гробу сорок девять дней… – По старинному китайскому поверью, у человека было две души: первая умирала вместе с человеком, вторая – через сорок девять дней.

…разбить таз и идти перед гробом. – В старом Китае существовал обычай, согласно которому почтительный сын или дочь после смерти родителей должны были разбивать таз у ворот дома и идти перед гробом покойного.

…регалий на похоронах будет немного… – Чиновники и члены их семей во время похорон должны были нести перед гробом все регалии, а также траурные флаги с титулами, присвоенными семье умершего.

Ди Цзан-ван – Бодисатва, который, согласно верованиям китайцев, жил в аду и облегчал страдания душ умерших.

…к трем высшим мирам… – Согласно учению даосизма, небо делилось на три сферы: яшмовое небо, высшее небо и великое небо.

Яшмовый владыка – высшее даосское божество.

…насыщали огненные пасти демонов. – Обряд отпевания покойников у буддистов; во время обряда совершались жертвоприношения демонам, которые, якобы насытившись, оставляли душу умершего в покое.

«Убежище жителей Циньского царства» – выражение из произведения Тао Цяня «Персиковый источник», в котором описывается сказочная страна, куда бежали от невзгод жители царства Цинь в III в. до н. э.

Царство Нюйго – сказочная страна, населенная длинноволосыми девушками, которые во втором и третьем месяце года купались в реке и от этого беременели. Через шесть-семь месяцев у них рождались дети. В возрасте ста дней они уже умели ходить, а в три-четыре года становились взрослыми.

…и половинку яшмы. – Здесь идет речь о яшме «би», которая в целом виде представляет кружок с квадратным отверстием в середине.

…священнослужительница с небритой головой. – По обычаю, буддийские монахини должны были брить голову, поэтому Мяо-юй упоминается как исключение.

…купили заместителей. – Согласно верованиям китайцев, болезни вызывали злые духи, вселявшиеся в тело человека; однако за плату можно было договориться с кем-нибудь, чтобы он отвлек болезнь на себя.

«Веселый пир», «Моление о ниспослании искусства в шитье», «Судьба бессмертного», «Улетевшая душа» – названия актов из китайских классических пьес. Согласно китайским комментариям к книге «Сон в красном тереме», первый акт символизирует разорение рода Цзя, второй – раннюю смерть Юань-чунь, третий – уход Бао-юя из дому, четвертый – смерть Дай-юй.

…лекарство второго настоя. – В старой китайской медицине был принят следующий порядок приготовления лекарств: сначала необходимые снадобья разводились в воде и им давали отстояться, а затем настой сливали. Так готовилось лекарство первого настоя. Потом осадок вновь разбавляли водой, и лекарство после отстоя снова сливалось. Это называлось лекарством второго настоя.

…до волос добрались! – В старом феодальном Китае существовал обычай, по которому жених и невеста во время свадьбы должны были выпить вино, обменявшись кубками, а затем жених собственноручно делал невесте прическу, какую полагалось носить замужней женщине.

«Канон „Наньхуа“» («Наньхуацзин») – название сочинений древнего философа Чжуан-цзы, происходившего из местности Наньхуа.

Обиходная вещь. – Имеется в виду так называемая «бамбуковая жена» – труба с отверстиями, сплетенная из бамбуковой щепы. В жаркие летние дни ее клали на постель, через нее воздух проникал под одеяло, создавая прохладу.

Хэ-дэ – младшая сестра красавицы Чжао Фэй-янь. (См. ком. к с. 82.)

Юй-хуань – детское имя Ян Гуй-фэй, или Тай-чжэнь. (См. ком. к с. 82.)

«Повесть об Ин-ин» – новелла танского писателя и поэта Юань Чжэня (779–831).

…памятник над твоей могилой! – В Китае символом долголетия считалась черепаха, поэтому на могилах вместо постамента для памятника ставили каменную черепаху, на спине которой укладывали плиту с надписью.

…обряд изгнания наваждения… – Обряд в старом Китае, во время которого совершались жертвоприношения злым духам, чтобы изгнать их из тела больного.

…удары в деревянную рыбу… – Имеется в виду деревянная колотушка в форме черепа с изображением рыбы. В нее обычно ударяли буддийские монахи с целью привлечь к себе внимание божества.

…неразлучницам-уткам… – Имеются в виду утка и селезень – символ неразлучной супружеской пары.

«Тан Инь» или «Го Инь» – дословно «сахарное яблоко или фруктовое серебро» – выражение, лишенное смысла, ибо Сюэ Пань воспринял на слух фамилию Тан как слово «тан» – сахар, а имя «Инь» как слово «инь» – «серебро», и в противоположность слову «сахар» привел слово «фрукт», которое по-китайски звучит «го».

Ян Го-чжун – брат Ян Гуй-фэй; занимал должность императорского наставника и благодаря влиянию своей сестры на императора фактически держал в руках власть.

…Ли Куй обругал Сун Цзяна… – Ли Куй и Сун Цзян – герои романа Ши Най-аня «Речные заводи» (XIV в.).

…Дун Ши тоже хмурит брови. – Игра слов: Дун Ши противопоставляется красавице Си Ши, которая, как гласит предание, во время болезни хмурила брови и казалась еще прелестнее. Это заметила одна из ее некрасивых односельчанок и тоже стала хмурить брови, но от этого она делалась еще более безобразной.

Над берегами Сянцзяна давно уж старых следов не найдем… – намек на легенду о женах императора Шуня, оплакивавших его на реке Сянцзян.

…вытаскивали чеку из колес… – образное выражение, означающее «настойчиво удерживать гостей». Предание гласит, что во время династии Хань жил некий Чэнь Цзунь, славившийся хлебосольством, и когда к нему приезжали гости, он вытаскивал чеку из колес их повозок и бросал в колодец, чтобы гости не могли уехать.

Доныне такой бамбук называют «Сянфэй». – Как гласит легенда, жены императора Шуня по имени Нюй-ин и Э-хуан оплакивали на берегу своего умершего мужа, и слезы их капали на бамбук, оставляя на его стеблях пятна.

…тринадцатая рифма… – В старом китайском языке существовало ограниченное число рифм и твердые правила рифмовки слов. Подбирать рифмы считалось трудным делом, поэтому были созданы специальные рифмические словари, в которых группами располагались слова (иероглифы), рифмующиеся между собой, причем каждая группа имела твердо установленный порядковый номер.

Бай-ди (Белый император) – имя мифического императора, которому поклонялись как повелителю змей, оборотней и т. д.

…полог из Сян… – Область Сян находится в нынешней провинции Хунань, издавна славится своими изделиями из бамбука.

Ланьтянь – название горы в южной части пров. Шэньси, где добывалась самая лучшая яшма.

Шуан-э – фея инея в китайской мифологии.

Цин-нюй – фея зимних холодов.

Хэн-э (Чан-э) – фея луны. Согласна преданию, была женой мифического стрелка из лука Хоу И; украла у него пилюлю бессмертия и бежала на луну, где поселилась в лунных пещерах.

…государь, презирающий мир?. – Образное название хризантем, заимствованное из стихотворения поэта Чжоу Дунь-и «О любви к лотосу».

…воспета была красота уездным начальником Тао. – Тао Юань-мин впервые ввел в китайскую поэзию тему о хризантеме.

Старец-отшельник в Пынцзэ… – Подразумевается Тао Юань-мин (см. комм. к с. 46).

Видеть во сне мотылька, как Чжуан-цзы… – Образ из произведений древнего философа Чжуан-цзы, где говорится, что однажды Чжуан-цзы видел сон, будто он превратился в бабочку, а когда проснулся, не мог понять, то ли он человек, которому почудилась бабочка, то ли бабочка, которой снится, что она человек.

Над этим смеялся на Склоне Святой. – Имеется в виду поэт Су Ши, известный под именем Су Дун-по, что значит Су с Восточного склона.

Ми из Сянъяна – прозвище писателя и художника эпохи Сун. Известен под именем Ми Нань-гун или Ми Фу. (См. ком. к с. 46.)

…две шестерки, «небо». – В китайском домино кости имеют свои названия. В данном случае играющие должны были сочинять стихи на эти названия. Шестерка называется небом, ибо она синего цвета.

…вижу «пять—шесть»… – Пять очков в китайском домино условно означают сливу, или цветы сливы, потому что точки на костях темно-красного цвета.

Сливы цветы у шести мостов… – Под шестью мостами подразумеваются мосты, построенные поэтом Су Дун-по на озере Сиху.

…солнца красный диск на небе в тучах есть! – В китайском домино имеется очко красного цвета, как солнце, а небом, как уже говорилось выше, является шестерка.

Чжун Куй – ученый, живший при династии Тан. Успешно выдержал государственные экзамены, но из-за безобразной внешности не был удостоен ученой степени. В порыве отчаяния покончил жизнь самоубийством: считался истребителем злых духов, поэтому изображение его вывешивалось на воротах домов.

…семь очков… – Подразумевается день седьмого числа седьмого месяца, когда Ткачиха встречается с Пастухом. По легенде, к востоку от Небесной реки (Млечного Пути) жила дочь небесного владыки, которая упорно трудилась и ткала одеяние для неба – облака. Ее трудолюбие тронуло Небесного владыку, и он выдал ее замуж за пастуха, жившего к западу от Небесной реки. Выйдя замуж, девушка перестала трудиться. Тогда Небесный владыка разлучил ее с мужем и вернул на восточный берег Небесной реки, разрешив ей видеться с мужем лишь раз в год – седьмого числа седьмого месяца. В этот день в старом Китае устраивались празднества.

…Эр-лан гуляет по Пяти вершинам… – Эр-лан, согласно преданию, боролся с нечистой силой и помогал богине милосердия Гуань-инь. Под Пятью вершинами подразумеваются пять священных гор Китая.

…две звезды сияют. – Имеется в виду кость домино один—один.

…«абрикос» – условное обозначение четверки.

…вишни созревали! – Подразумеваются четверка и пятерка, имеющие красный цвет.

…«дупель тройка» вышел. – В этой кости точки расположены одна против другой в таком порядке, что похожи на ласточек, сближающихся друг с другом.

…«длинную тройку» нашла. – Имеется в виду «дупель тройка».

…Кувшинок зеленая длинная нить… – Фраза из стихотворения Ду Фу. Точки в тройке расположены в одну линию и как бы напоминают растянувшиеся по воде ниточкой листья водяных растений.

…девять очков получаю. – Строки из стихов Ли Бо, относящиеся к событию периода Хань, когда на юге обрушились три горы. На кости домино – красная тройка, которая расположена по диагонали, как склон горы, и шестерка.

…железом замка… – Шестерка напоминает собой челн, а тройка – натянутую цепь.

…«Парчовая ширма» – условное название кости четыре—шесть. Снизу на ней синяя шестерка – низ ширмы, на которой нет узора. Сверху – красная четверка, напоминающая вышитые узоры на верхней части парчовой ширмы.

…за шитым узором окна… – строки из пьесы «Западный флигель», в которых рассказывается, как главный герой пьесы студент Чжан Шэн из-за болезни не мог видеть служанку Хун-нян, связывавшую его с любимой Ин-ин.

…«два и шесть»… – Кость шесть условно означает императора.

…собирать цветы… – Условным обозначением корзины с цветами является кость шесть—два или шесть—четыре.

Большую четверку… – Имеется в виду кость четыре—четыре.

Из середины «три—четыре»… – В китайском домино тройка зеленого цвета, а четверка красная. Поэтому ниже говорится о гусенице и об огне, так как гусеница зеленая, а огонь красный.

…вижу «аз—четыре»… – Единица в китайском домино условно называется редькой, а четверка – чесноком, распадающимся на дольки.

…ветка, где цветы краснеют!. – Под «цветами» подразумевается четверка, под «веткой» – тройка.

…чашечка из фарфора Чэнхуа… – то есть чашечка, сделанная в период правления минского императора Сян-цзуна (1465–1488), который правил под девизом Чэнхуа (Завершение преобразований). Такие чашки, тонкие и хрупкие, во времена Цинской династии считались редкостью и ценились необычайно высоко.

Ван Кай, сын Ван Дань-чжи (См. ком. к с. 46.) – знаменитый богач, живший при династии Цзинь.

…совпадает с седьмым днем седьмого месяца. – День встречи Ткачихи с Пастухом. (См. ком. к с. 576.)

…как в «Чуньцю»… – Имеется в виду книга «Люйши Чуньцю» («Летопись Люй Бу-вэя»). Люй Бу-вэй (III в. до н. э.) был первым министром в княжестве Цинь. Как рассказывает древний историк Сыма Цянь (145–86 гг. до н. э.) в своих «Исторических записках», Люй Бу-вэй составил летопись, а затем приказал вывесить на городских воротах объявление, обещая награду тому, кто сможет внести в летопись какое-нибудь исправление или добавление. Но летопись была составлена настолько точно и полно, что никто не мог внести в нее какие-либо изменения.

Ван Мо-цзе, или Ван Вэй (699–759) – выдающийся поэт, художник и каллиграф.

Ду Фу (712–770) – великий поэт-классик.

Ли Цин-лянь – одно из имен величайшего поэта Ли Бо (701–762).

Ин Янь – поэт и государственный деятель царства Вэй в эпоху Троецарствия (220–280).

Лю Чжэн (III в.) – поэт и государственный деятель конца династии Хань и начала периода Троецарствия.

Се Лин-юнь (385–433) – крупный поэт династии Цзинь.

Юй Синь (513–581) – крупный поэт и государственный деятель эпохи Шести династий.

Бао Чжао – известный писатель и поэт III–IV вв.

…смогла Мын Гуан взять от Лян Хуна бокал? – Выражение из пьесы «Западный флигель». Эти слова принадлежат Хун-нян, сравнивающей Чжан Шэна с сановником Лян Хуном, жившим в эпоху Хань, жена которого Мын Гуан во время пиров относилась к Лян Хуну как к гостю. В данном случае Бао-юй намекает на то, что Дай-юй старается показать себя равнодушной к Бао-чай, в то время как в действительности они очень близки между собой.

Ао – исполинская черепаха, на спине которой, по представлениям древних китайцев, держалась земля. Лапы черепахи располагались таким образом, что каждая из них соответствовала определенной стране света.

Бацяо – название моста через реку Байшуй, неподалеку от древней столицы Чанъани. Согласно обычаю, уезжавшие из столицы прощались здесь с провожающими.

Сосны со снегом снова союз заключают. – Образ, заимствованный из стихотворения Тао Юань-мина «Возвращаюсь к себе». Живя на покое в деревне, поэт больше всего любил вечерами отдыхать под одинокой сосной.

…Юйлин… – Как гласит легенда, в горах Юйлин круглый год цветет слива. Как только опадают цветы на южном склоне горы, сразу же расцветают цветы на северном склоне.

Лофу – горы в пров. Гуандун, в которых, согласно преданию, во времена династии Суй поселился некий Чжао Ши-сюн. Однажды на закате солнца он пил вино в сосновом лесу. Вдруг перед ним возник дом, из которого вышла роскошно одетая женщина, сопровождаемая мальчиком в зеленой одежде. Приблизившись к Чжао Ши-сюну, мальчик стал развлекать его танцами. Вскоре опьяненный Чжао Ши-сюн уснул, а когда проснулся, то увидел, что лежит под цветущей сливой.

…в Млечном потоке плоты. – Имеется в виду легенда о некоем путешественнике, который на плоту добрался до истоков реки Янцзы, а оттуда попал на Млечный Путь, где его плот сел на мель.

…яшмовых башен достичь… – то есть стать бессмертным.

Пэнлай – остров, который, по понятиям даосов, являлся обиталищем бессмертных.

Деву Великую… – Имеется в виду буддийская богиня милосердия Гуань-инь, у которой якобы хранился кувшин с чудесной сладкой росой.

Шуан-э – см. ком. к с. 527. В данном случае Бао-юй сравнивает с нею монахиню Мяо-юй.

Лy-ни – один из коней знаменитой восьмерки чжоуского князя Му-вана (X в. до н. э.). Эта восьмерка была составлена из самых быстроногих коней.

…три горы. – Имеются в виду горы, служившие опорой для неба, стоявшие на спине черепахи «ао». (См. ком. к с. 707.)

Красная скала – скала из красного железняка на реке Янцзы, возле которой в 208 г. произошла битва между флотом царства Вэй, которым командовал Цао Цао, и флотом царства У, которым командовал Чжоу Юй. В этой битве Чжоу Юй с помощью огня полностью уничтожил флот царства Вэй.

…скрепленные лодки горят… – Перед битвой Цао Цао приказал скрепить свои суда цепями, чтобы они устойчиво держались на волнах и не испытывали качки. Когда Чжоу Юй поджег флот Цао Цао, его суда не могли рассредоточиться и все сгорели.

Цзяочжи – название местности, находящейся на территории северного Вьетнама. В 43 г. ханьский полководец Ма Юань завоевал земли Цзяочжи и в знак победы водрузил там медные столбы.

…до жунов и цянов дойдет. – Имеются в виду племена, жившие на западных окраинах Китая, которые в 48 г. были покорены Ма Юанем.

Цзы-фан (Чжан Лян) – один из сподвижников основателя Ханьской династии Гао-цзу (III–II вв. до н. э.). В данном случае имеется в виду эпизод, связанный с именем Ма Юаня. В 49 г. Ма Юань умер в походе, и над его телом воины исполняли песню о Чжан Ляне. Обычно эта песня исполнялась при похоронах героев.

Чжуншань – название гор, находящихся неподалеку от Нанкина. Стихотворение посвящено некоему Чжоу Юну, который при династии Северная Ци (эпоха Шести династий) жил отшельником в горах Чжуншань, но затем поступил на службу и стал министром. Писатель Кун Чжи-гуй написал по этому поводу «Слово о переменах в горах Бэйшань» (другое название гор Чжуншань). В этом произведении он высмеивал честолюбие Чжоу Юна, который пожертвовал спокойной жизнью отшельника ради знатности и богатства.

Хуайинь – название местности (ныне уезда) в пров. Цзянсу. Здесь родился знаменитый ханьский полководец Хань Синь, сподвижник основателя Ханьской династии Гао-цзу. Хуайинь был пожалован Хань Синю во владение вместе с титулом хоу.

…раз накормлен был… – Как рассказывает древний историк Сыма Цянь в «Исторических записках», Хань Синь в молодости был беден и его однажды накормила прачка. Хань Синь был настолько тронут ее добротой, что, когда стал знаменитым полководцем, разыскал эту женщину и щедро ее наградил.

Гуанлин – название местности в пров. Цзянсу, где суйский император Ян-ди (605–611) построил дамбу, на которой велел посадить ивы. Эта место также называется Суйти (Суйская дамба).

Таое – название брода в пров. Цзянсу у слияния рек Цинь-хуай и Циньси. Как гласит предание, поэт Ван Сянь-чжи, живший при династии Цзинь (265–420), был разлучен со своей любимой Тао Е («Лист персика») и ее сестрой Тао Гэнь («Корень персика»). Получив возможность вернуться домой, он у брода при слиянии рек Циньхуай и Циньси исполнил песню, обращенную к Тао Е. С тех пор брод стал называться Таое.

Черный Курган – название места во Внутренней Монголии (бывшая пров. Суйюань), где погребена красавица Ван Чжао-цзюнь.

Мавэй – название гор в пров. Шэньси. Здесь была казнена по требованию восставших войск Ян Гуй-фэй, фаворитка Сюань-цзуна.

Пудунсы – название монастыря из пьесы «Западный флигель». Здесь содержится намек на встречи Ин-ин с Чжан Гуном, устраивавшиеся с помощью служанки Хун-нян.

…в обители цветов сливы… – Намек на пьесу драматурга Тан Сянь-цзу (1550–1617) «Пионовая беседка», герои которой видели друг друга во сне. Перед смертью героиня пьесы, молодая девушка, нарисовала свой портрет, который был найден влюбленным в нее юношей. Служанка показала юноше могилу его возлюбленной, и юноша силой своей любви воскресил девушку. Имя юноши – Лю Мын-мэй, что в переводе значит «ива, которой снится слива».

…изображения духов – хранителей ворот… – так называют полководцев танской эпохи Цинь Шу-бао и Ху Цзин-дэ, изображения которых вывешивались на воротах для отогнания нечистой силы.

…заклинательные доски из персикового дерева… – две доски с именами Шэнь Ту и Юй Лэя, считавшихся повелителями демонов. Такие доски на Новый год вывешивались по обе стороны от ворот дома, чтобы отгонять нечистую силу.

Линь Сян-жу – сановник правителя княжества Чжао – Хуэй-вэнь вана. Однажды Хуэй-вэнь ван приобрел драгоценную яшму, и правитель княжества Цинь предложил ему в обмен на нее пятнадцать городов. Линь Сян-жу вызвался отвезти яшму циньскому правителю. Но получив яшму, циньский правитель не захотел выполнить свое обещание. Тогда Линь Сян-жу выманил у него яшму и возвратил своему правителю.

Сыма Сян-жу (179–118 гг. до н. э.) – крупнейший поэт эпохи Хань. Как свидетельствует историк Сыма Цянь, Сыма Сян-жу преклонялся перед смелостью Линь Сян-жу и переменил свое имя с Цюань-цзы, как его звали родные, на Сян-жу.

Ян Хо – ученик Конфуция, который был внешне настолько похож на своего учителя, что их часто путали.

Подлунный старец – так называли духа, соединявшего людей брачными узами.

Цзин Кэ – преданный сановник наследника яньского престола Даня. Был послан Данем в княжество Цинь, чтобы убить циньского правителя, но покушение было неудачным, и Цзин Кэ погиб (227 г. до н. э.).

Не Чжэн – имя храбреца, жившего в эпоху Борющихся царств. Пробравшись в княжество Хань, убил ханьского министра Ся Лэя, чтобы отомстить за обиду, нанесенную его другу Чжун-цзы. Однако, боясь, что его опознают и ханьский правитель будет мстить Чжун-цзы, Не Чжэн до неузнаваемости изуродовал себя, а затем покончил с собой.

В. Панасюк

Л. Меньшиков

1

Статья печатается по изданию: Цао Сюэ-цинь. Сон в красном тереме: Роман в двух томах. Т. 1. М.: Полярис, 1997.

2

Чжэнь Ши-инь по-китайски звучит так же, как слова «скрывать подлинные события», но имеет отличное написание.

3

Имя Цзя Юй-цунь звучит так же, как слова «вымышленные фразы», но имеет другое написание.

4

«Сон», «грезы» – так буддисты называли земную жизнь человека.

5

Чжан – мера длины, равная 3,2 метра.

6

Калпа – буддийский термин. В понимании буддистов развитие мира происходило путем чередования периодов расцвета и упадка. Калпой назывался период времени от расцвета до упадка мира.

7

Здесь и дальше стихи в переводе Л. Н. Меньшикова печатаются по изданию 1997 года с учетом последних поправок переводчика.

8

Хань – династия, правившая Китаем с 206 г. до н. э. по 220 г. н. э. Тан – династия, правившая с 618 по 907 г. н. э.

9

Под «лилией» подразумевается Ин-лянь, под «снегом» подразумевается Сюэ Пань, один из персонажей, который появится в дальнейших главах романа.

10

Праздник фонарей Юань-сяо приходится на 15-е число первой луны по старому (лунному) календарю. В эту ночь китайцы украшают свои жилища разноцветными фонарями, а днем на улицах устраиваются праздничные шествия с изображениями дракона.

11

Праздник середины осени приходится на 15-е число восьмого месяца по старому (лунному) календарю.

12

Имеются в виду государственные экзамены на чиновничью должность, проводившиеся в столице один раз в три года.

13

В старом Китае ночное время делилось на отрезки времени продолжительностью в два часа, которые назывались стражей. Стража наступала с 7 часов вечера. Таким образом, третья стража приходилась на отрезок времени с 11 часов вечера до 1 часа ночи.

14

В Китае окна обычно заклеивались плотной бумагой, заменявшей стекло.

15

«Чжэнь», «цзя» – игра слов. «Чжэнь» – значит истинный, «цзя» – ложный.

16

Цзиньши – ученая степень в старом Китае, дававшая право на занятие чиновничьей должности.

17

Шэньши – деревенские богачи, составлявшие господствующую прослойку в старой китайской деревне.

18

Дафу Орхидеевых террас – литературное обозначение цензора.

19

Лехоу – княжеский титул второй степени в феодальном Китае.

20

Восточная Хань – династия, правившая с 25 по 220 г.

21

Шесть династий – период в истории Китая с III по VI в.

22

Гун – титул знатности I степени в феодальном Китае.

23

Лан – звание чиновников в высших государственных учреждениях в старом Китае.

24

Мраморный экран – щит, помещавшийся перед входом в дом для предохранения от злых духов, которые, согласно верованиям китайцев, могли двигаться только по прямой линии.

25

Чи – мера длины, равная 0,32 метра.

26

Жучжоуская ваза – так назывались фарфоровые вазы, выделывавшиеся при династии Сун в округе Жучжоу (пров. Хэнань).

27

По старому китайскому обычаю, малолетних детей стригли наголо; волосы отпускали только подростки.

28

«Четверокнижие» – канонические конфуцианские книги: «Луньюй» («Изречения»), «Дасюэ» («Великое учение»), «Чжунъюн» («Учение о середине») и Сочинения философа Мын-цзы.

29

Возлиятель жертвенного вина – чиновник, член Гоцзыцзяня. Его обязанностью было совершать возлияния вина во время принесения жертв Конфуцию.

30

Вань – в переводе значит «тонкий белый шелк», Гун-цай – «мастерица шить».

31

Эфан был построен Цинь Ши-хуаном (246–209 гг. до н. э.); отличался необычайной роскошью.

32

Лун-ван – царь драконов, по преданию живший на дне восточного моря.

33

Ван Цян (Ван Чжао-цзюнь) – знаменитая красавица, наложница Ханьского императора Юань-ди (48–33 гг. до н. э.).

34

Намек на легенду о том, как один человек увидел во сне всю свою жизнь, а когда проснулся, обнаружил, что за это время не успело свариться просо.

35

Сочетание иероглифов «обычный» и «птица» составляет вместе иероглиф «фын» – феникс.

36

Сочетание иероглифов «кто-то» и «дерево» составляет иероглиф «покинуть».

37

Цинь – струнный музыкальный инструмент.

38

Таньбань – ударный музыкальный инструмент.

39

Цянь – мера веса, равная 3,7 грамма.

40

Имеются в виду бумажные квадратики с различными надписями, которые наклеивались на воротах домов во время праздников.

41

Ли Гуй исказил цитату из «Шицзина», сделав эти строки абсурдными: олени пасутся на водоемах. Подлинная цитата следующая:

Оленей, оленей разносится зов,

Едят они дикие травы лугов.

42

Образное выражение, употребляемое в смысле добиться успехов в учебе и выдержать экзамен на государственную должность.

43

«Яшмовые» Цзя – то есть те члены рода Цзя, имена которых в иероглифическом начертании имели ключевой знак «яшма». К таким относилось большинство старших членов рода.

44

В старой китайской медицине принято было считать, что у человека на каждой руке имеется три пульса: нижний, средний и верхний. Нижний пульс левой руки, находящийся у основания большого пальца, служил для определения болезней сердца; средний пульс, находящийся непосредственно над первым, служил для определения болезней печени; по третьему пульсу левой руки, находящемуся непосредственно над вторым, определялись болезни почек. По пульсам правой руки соответственно определялись болезни легких, селезенки, желудка.

45

Сезон середины осени – название второго осеннего месяца, то есть восьмого месяца по лунному календарю.

46

Шэн – музыкальный инструмент.

47

Сезон зимнего солнцестояния – с 11 по 26-е число одиннадцатого месяца по лунному календарю, что соответствует периоду с 22 декабря по 6 января.

48

Под тремя веснами подразумеваются три девушки: Юань-чунь, Ин-чунь, Тань-чунь («чунь» в переводе означает «весна»).

49

Бо – титул знатности III степени в старом Китае.

50

Бумажные деньги – бумажки в форме монет, которые сжигались во время похорон.

51

Янь-цзюнь (Янь-ван) – владыка подземного мира, согласно поверьям китайцев, судивший души умерших.

52

Цзы – титул знатности V степени при династии Цин.

53

Цзюнь-ван – титул знатности II степени в старом Китае.

54

Нань – титул знатности IV степени в старом Китае.

55

То есть еще не достиг совершеннолетия.

56

Цань и Шан – названия звезд, расположенных на противоположных краях неба. Здесь употребляется в переносном смысле.

57

В старом Китае существовал обычай принимать новорожденного в таз.

58

Жены и наложницы императора делились на шесть классов, причем для каждого класса был отдельный дворец.

59

Юэ, Минь, Дянь и Чжэ – литературное обозначение провинций Гуандун, Фуцзянь, Юньнань, Чжэцзян.

60

Меняли циновку – образное выражение, обозначающее умирающего человека.

61

Чжуннань – название местности в пров. Шэньси, где в Танскую эпоху жили ученые-отшельники.

62

Оуян Сю (1007–1072) – выдающийся государственный деятель, историк и поэт эпохи Сун.

63

Кэсы – шелковая ткань с изображениями картин, животных или надписей на белом или черном фоне.

64

Фань Ши-ху, или Фань Чэн-да (1126–1193) – известный поэт эпохи Сун.

65

В Китае над входом в кабачок вместо вывески было принято вывешивать флаг.

66

«Лисао» – поэма великого древнекитайского поэта Цюй Юаня (340–278 гг. до н. э.)

67

Цзо Тай-чун (Цзо Сы) – крупный поэт IV в.

68

Ли Тай-бо, или Ли Бо (701–762) – великий китайский поэт-классик.

69

Три неразлучных в студеную зиму друга – образное обозначение сосны, бамбука и сливы.

70

В старом Китае монеты делались в виде кружка с отверстием в середине и нанизывались на шнурок.

71

Секта пустоты – название одной из сект буддизма.

72

Небо и Земля – образное выражение для императора и императрицы.

73

Девять областей – древнее название Китая.

74

То есть на государственных экзаменах.

75

Чжао, Цянь, Сунь, Ли – очень распространенные в Китае фамилии. В переносном смысле означают самые простые вещи.

76

Жуи – у буддистов кривой жезл с круглым диском на конце. На таких жезлах буддийские проповедники записывали свои проповеди.

77

Намек на Си-жэнь и Дай-юй. Фамилия первой «Хуа», что значит «цветок», а в имя второй входит слово «юй» – «яшма».

78

«Перечные покои» – то есть покои императрицы. В старом Китае стены покоев императрицы натирались душистым перцем.

79

Цзян Тай-гун, или Люй Ван (XII в. до н. э.) – один из сподвижников основателя Чжоуской династии Вэнь-вана.

80

Знаком «вань» в китайском языке обозначается индийское слово «добродетель»; «вань» по своему написанию похож на знак, якобы начертанный на груди Будды.

81

По обычаю, существовавшему в старом Китае, дети слуг, родившиеся в доме, где служили их родители, пожизненно считались собственностью хозяев.

82

«Минминдэ» – название книги, излагающей основы практической философии и правила, которых должен придерживаться каждый в процессе самоусовершенствования.

83

Архат – буддийский святой.

84

Восьмое число празднуется в двенадцатом месяце в связи с завершением дел текущего года. В этот день совершается обряд очищения от накопившихся за год грехов.

85

Властная стрела – стрела, вручаемая полководцу как знак полномочий.

86

Ароматная яшма – игра слов. «Ароматная яшма» и «ароматный батат» звучат одинаково – «сян-юй», В данном случае намек на Дай-юй, в состав имени которой входит слово «яшма» («юй»).

87

Имеется в виду Конфуций.

88

Сян – по-китайски «ароматный». Хуэй-сян – «Аромат орхидеи».

89

Хуэй-ци – «Зловонный дух».

90

Лань-ци – «Аромат орхидеи», синоним Хуэй-сян.

91

Ли Чжу (Ли Лоу) – по преданию, жил во времена мифического императора Хуан-ди (III тыс. до н. э.).

92

Чуй – имя искусного мастера, жившего якобы во времена легендарного императора Яо.

93

Бутыль уксуса – образное выражение, означающее ревнивую женщину.

94

В старом Китае девочек обычно коротко стригли. Отпускать прическу разрешалось девушкам, достигшим возраста, когда их можно было выдавать замуж.

95

Провожать на гору Утайшань – образное выражение, означавшее похоронить, проводить на тот свет. Гора Утайшань, по понятиям буддистов, являлась местом, где обитали святые.

96

Куньшаньские и Иянские мотивы – арии из пьес, основанные на мелодиях народных песен провинций Южного Китая.

97

Патра – чашка у буддийских монахов для собирания милостыни.

98

Хуанмэй (Желтая слива) – название горы в пров. Хунань, на склонах которой росли сливы.

99

Сян – имя младшего брата мифического императора Шуня.

100

Луань – сказочная птица.

101

«Золотая середина», «Великое учение» – названия канонических конфуцианских книг, входящих в состав «Четверокнижия».

102

Бао-юй цитирует строки из пьесы известного китайского драматурга Ван Ши-фу «Западный флигель». Читать подобную литературу в старом Китае считалось неприличным.

103

«Цзиньганцзин» – название буддийской канонической книги.

104

Люй Дун-бинь – один из восьми бессмертных у даосов.

105

Яо-ван – бог лекарств в китайской мифологии.

106

Строки из пьесы Ван Ши-фу «Западный флигель».

107

Дувэй – военный чин среднего командного состава.

108

Речь идет о Бао-чай и Дай-юй. Первая сравнивается с красавицей Ян Гуй-фэй, вторая – с красавицей Чжао Фэй-янь.

109

То есть притвориться, будто ничего не слышала.

110

Речь идет о плоском камне с изображением льва. Такими камнями прижимали занавески, чтобы их не задувало ветром.

111

«Драгоценная барышня» – игра слов, основанная на том, что слог «Бао» из имени Бао-чай имеет значение «драгоценный».

112

Цзиньган – алмаз, символ твердости у буддистов.

113

Сюэ Пань воспринял имя Си-жень как драгоценность, поскольку девушка отличалась высокими нравственными качествами.

114

Здесь дается намек на разговоры, что обладательница золотого замка – Бао-чай и обладатель яшмы – Бао-юй судьбой предназначены друг для друга.

115

Специальная решетка из тонких планок, по которой обычно вились розы, образуя крытые аллеи или беседки.

116

Табличкам предков поклонялись, так как считали, что в них пребывает душа умершего.

117

«Инь» и «ян» – две противоположные силы природы, на основе борьбы которых, согласно понятиям древних китайцев, возникало все существующее.

118

Цзюйжэнь – вторая ученая степень, присваивавшаяся лицам, выдержавшим государственные экзамены в провинциальном центре.

119

Бао-юй воспринял имя актера Ци-гуаня как название драгоценного камня.

120

Цзяосяо – в китайских легендах волшебная ткань.

121

Хуан – в переводе означает «желтый».

122

Открыть лицо – образное выражение, означающее стать наложницей.

123

Чжэнь-цин, или Янь Чжэнь-цин (VIII в.), – знаменитый писатель, каллиграф и государственный деятель династии Тан.

124

Шоу-син – божество долголетия, изображавшееся в виде старика с шишкой на голове.

125

Намек на то, что Пин-эр ревнива (уксус у китайцев являлся символом ревности).

126

Имеется в виду Сюань-цзан, совершивший в VII в. путешествие в Индию за буддийскими каноническими книгами.

127

Лю Чжи-юань – основатель династии Хань (947–951) в эпоху Пяти династий.

128

Чуский деспот – имеется в виду Сян Юй. В конце III в. до н. э. вел борьбу против династии Цинь, а затем боролся за власть с основателем династии Хань – Лю Баном. В 202 г. до н. э. погиб в битве при Гайся.

129

Фэнь – копейка, сотая часть юаня.

130

Гуань-инь – буддийская богиня милосердия.

131

Янь Лу-гун (Янь Чжэнь-цин) – знаменитый писатель и каллиграф VIII в., получивший от танского императора Су-цзуна титул Лу-гуна.

132

Ли И-шань, или Ли Шань-инь (IX в.) – крупный поэт, писатель и государственный деятель эпохи Тан.

133

Эти вазы выделывались из фарфора при династии Сун в округе Динчжоу.

134

Как гласит предание, во времена императора Шуня жил музыкант Куй, от музыки которого даже звери пускались в пляс.

135

Люань – название уезда в провинции Аньхуэй.

136

Юань-фын – девиз правления сунского императора Шэнь-цзуна в 1083 г.

137

Чжуань – древний стиль написания иероглифов.

138

«Записки в яшмовой шкатулке» – книга, представляющая собой собрание молитв и заклинаний против наваждений.

139

По старым поверьям считалось, что, если смотреться в зеркало вечером, приснятся плохие сны, поэтому зеркала закрывались покрывалом.

140

Глициния-сян – душистая лиана, растущая на юге Китая. По верованиям буддистов, обладала ароматом, отгонявшим злых духов.

141

Цао Цзы-цзянь, или Цао Чжи (193–232) – знаменитый поэт, автор широко известной оды «Фея реки Ло».

142

Якша – злой дух (инд.).

143

Сюань-дэ – девиз правления минского императора Сюань-цзуна с 1426 по 1435 г. Фарфоровые вазы, изготовлявшиеся в то время, высоко ценились в Китае.

144

О «залежалом зерне и гнилом кунжуте» – образное выражение, означающее «отвлечься от основной темы разговора».

145

Сыма Ню – один из учеников Конфуция. Как гласит предание, был единственным сыном в семье и постоянно вздыхал, что у него нет братьев.

146

Соответствует русскому выражению: «В доме повешенного не говорят о веревке».

147

Здесь игра слов: Бао-цзинь – драгоценное золото, Бао-инь – драгоценное серебро.

148

Уйти на запад – то есть умереть.

149

Имеется в виду один из принципов конфуцианской морали, требовавшей, чтобы женщина повиновалась: в детстве – отцу, по выходе замуж – мужу, в случае смерти мужа – сыну; чтобы была добродетельной, умела поддерживать разговор, следила за своей внешностью и была искусна в рукоделии.

150

Игра слов, основанная на том, что фамилия «Бао» созвучна со словом «бао» – «носить на руках».

151

Лу Фан-вэн, или Лу Ю (ум. 1210 г.) – знаменитый поэт времен династии Сун.

152

«Три неясности» – у буддистов «самади», то есть основная сущность бытия. В переносном смысле – «познать сущность, основы какого-нибудь явления».

153

Вэй Ин-у (735–830) – крупный поэт эпохи Тан.

154

Вэнь Ба-ча, или Вэнь Тин-юнь (818–872) – известный поэт эпохи Тан.

155

Сунь (Сунь У-кун) – персонаж из романа У Чэн-эня «Путешествие на запад».

156

Тростниковые трубки, наполненные пеплом, использовались для измерения времени. Когда открывалась последняя, двенадцатая трубка и в ней кончался пепел, наступал Новый год.

157

Ковш – китайское название Большой Медведицы.

158

Дин – древний треножник для возжигания благовоний.

159

Красные стены – горы в провинции Чжэцзян. Здесь перефразированная строка из стихотворения поэта Лу Ю: «Красные стены в рассветном багрянце будто бы алые стяги».

160

Шань Тао – имя знаменитого государственного деятеля III–IV в.

161

Лю-чао (Шесть династий) – период в истории Китая с III по VI в.

162

Здесь игра слов: «хуа» – цветок противопоставляется «цао» – траве.

163

Застольный приказ – приказ, ведавший устройством пиров и угощений при дворе.

164

Дань – мера веса, эквивалентная 59,6 килограмма.

165

Ху – мера объема, эквивалентная 51,7 литра.

166

Бог домашнего очага, по старым китайским поверьям, перед Новым годом отправлялся на небо докладывать Яшмовому владыке о добрых и дурных делах каждой семьи. Накануне Нового года устраивались проводы и встречи бога очага.

167

Кулачок красавицы – специальное приспособление в виде полусогнутой человеческой руки на длинной рукоятке, служившее для чесания ног, спины и т. д.

168

Цзинь-хуа – богиня, якобы помогавшая женщинам при родах.

169

«Феникс стремится к луаню» – игра слов. Слог «фын» из имени Ван Си-фын означает «феникс», а слог «луань» из имени Чу-луань означает сказочную птицу «луань».

170

Соответствует русскому: «На бедного Макара все шишки валятся».

171

Попасть носом в золу – то есть оконфузиться.

172

Гун Е-чан – один из учеников Конфуция. Как гласит предание, обладал даром понимать язык птиц.

173

Лэй Гун – бог грома в китайской мифологии.

Content

Цао Сюэ-цинь
Сон в красном тереме. Том 1

Роман «Сон в красном тереме» – вершина китайской классической литературы

Глава первая, повествующая о том, как Чжэнь Ши-инь в чудесном сне узнал об изумительной яшме и как Цзя Юй-цунь в мирской пыли мечтал о подруге жизни

Глава вторая, в которой говорится о том, как жена Линь Жу-хая, урожденная Цзя, умерла в городе Янчжоу и как Лэн Цзы-син рассказывал о дворце Жунго

Глава третья, в которой речь пойдет о том, как Линь Жу-хай через своего шурина пристроил учителя и как матушка Цзя жалела свою осиротевшую внучку

Глава четвертая, которая повествует о том, как юноша с несчастной судьбой повстречался с несчастной девушкой и как послушник из храма Хулумяо помог разрешить запутанное дело

Глава пятая, из которой читатель узнает о том, как душа Цзя Бао-юя странствовала по «Области Небесных грез» и как фея Цзин-хуань велела исполнить песни «Сон в красном тереме»

Глава шестая, в которой будет рассказано о том, как чувство «облака и дождя» познал Цзя Бао-юй и как впервые в дом Жунго явилась бабушка Лю

Глава седьмая, повествующая о том, как Цзя Лянь развлекался с женой, когда принесли цветы, и как Бао-юй во дворце Нинго познакомился с Цинь Чжуном

Глава восьмая, повествующая о том, что видел Бао-юй на золотом замке и как Бао-чай узнала о чудесной яшме

Глава девятая, из которой можно узнать о том, как Ли Гуй получил наказ наставлять дурного мальчишку и как Мин-янь, рассердившись на сорванцов, учинил скандал в школе

Глава десятая, в которой рассказано о том, как вдова Цзинь стерпела обиду и как доктор Чжан старался найти источник болезни

Глава одиннадцатая, из которой читатель узнает о том, как в день рождения Цзя Цзина во дворце Нинго был устроен пир и как при виде Ван Си-фын у Цзя Жуя вспыхнула страсть

Глава двенадцатая, повествующая о том, как безжалостная Ван Си-фын устроила ловушку тому, кто мечтал о ней, и как Цзя Жуй смотрелся в лицевую сторону «Драгоценного зеркала любви»

Глава тринадцатая, рассказывающая о том, как после смерти госпожи Цинь муж ее получил звание офицера императорской охраны и как Ван Си-фын взяла на себя управление дворцом Нинго

Глава четырнадцатая, в которой будет рассказано о том, как тело Линь Жу-хая перевезли в Сучжоу и как на дороге Цзя Бао-юй был представлен Бэйцзинскому вану

Глава пятнадцатая, повествующая о том, как Ван Си-фын в «кумирне Железного порога» показала свою власть и как Цинь Чжун наслаждался в монастыре Пампушек

Глава шестнадцатая, повествующая о том, как Цзя Юань-чунь была избрана во Дворец Больших Стилистов и как в молодые годы Цинь Чжун ушел в иной мир

Глава семнадцатая, повествующая о том, как в саду происходило испытание талантов на составление парных фраз и как во дворце Жунго на праздник фонарей готовились встретить Юань-чунь

Глава восемнадцатая, рассказывающая о том, как благодаря милости государя Юань-чунь навестила родителей и как Бао-юй перед всей семьей показал свои таланты

Глава девятнадцатая, в которой речь пойдет о том, как ясной ночью цветок поведал о своих чувствах и как тихим днем погруженная в задумчивость яшма издавала благоухание

Глава двадцатая, из которой читатель узнает о том, как Ван Си-фын бранила завистливого Цзя Хуаня и как Линь Дай-юй посмеивалась над картавой Сян-юнь

Глава двадцать первая, из которой читатель узнает о том, как мудрая Си-жэнь нежными словами укоряла Бао-юя и как ловкая Пин-эр меткими ответами спасла Цзя Ляня от беды

Глава двадцать вторая, в которой рассказывается о том, как, слушая буддийские псалмы, Бао-юй постиг учение созерцательной секты и как в сочиненных загадках Цзя Чжэн увидел дурное предзнаменование

Глава двадцать третья, повествующая о том, как строки из «Западного флигеля» запали в душу молодого человека и как арии из пьесы «Пионовая беседка» растрогали нежное сердце девушки

Глава двадцать четвертая, из которой можно узнать о том, как Пьяный Алмаз презирал богатство и ценил благородство и какие думы вызвал у глупенькой девочки утерянный платок

Глава двадцать пятая, повествующая о том, как с помощью ворожбы на Бао-юя и Фын-цзе навлекли злых духов и как оскверненная чудодейственная яшма попалась на глаза двум праведникам

Глава двадцать шестая, в которой повествуется о том, как на «мостике Осиной талии» произошел обмен влюбленными взглядами и как у хозяйки «павильона реки Сяосян» весеннее томление вызвало тоску

Глава двадцать седьмая, в которой речь пойдет о том, как Гуй-фэй играла с бабочками у «беседки Капель изумруда» и как Фэй-янь горестно рыдала над могилой, где были похоронены лепестки цветов персика

Глава двадцать восьмая, в которой рассказывается о том, как Цзян Юй-хань в знак дружбы подарил Бао-юю пояс, присланный из страны Цяньсян, и как Бао-чай смутилась, показывая четки из благовонного дерева

Глава двадцать девятая, в которой повествуется о том, как счастливый юноша молился о еще большем счастье и как мнительная девушка пыталась разобраться в охвативших ее чувствах

Глава тридцатая, повествующая о том, как Бао-чай воспользовалась исчезновением веера, чтобы сделать два колких замечания, и как погруженная в свои мечты Чунь-лин чертила на песке иероглиф «роза»

Глава тридцать первая, в которой речь идет о том, как ценою сломанных вееров была куплена драгоценная улыбка и как утерянный цилинь предвещал соединение влюбленных

Глава тридцать вторая, из которой читатель узнает о том, как Бао-юй, потерявший над собой власть, высказал свое заветное чувство и как, скрывая свой позор, умерла Цзинь-чуань

Глава тридцать третья, в которой мы расскажем о том, как завистник пустил в ход свой язык и как за это жестоко был избит непутевый сын

Глава тридцать четвертая, в которой повествуется о том, как чувством, заключенным в чувстве, была растрогана младшая сестра и как по ошибке, заключенной в ошибке, пытались уговаривать старшего брата

Глава тридцать пятая, которая рассказывает о том, как Юй-чуань пробовала суп из листьев лотоса и как Цзинь-ин плела сетку с узором из цветов сливы

Глава тридцать шестая, из которой можно узнать о том, как Бао-чай, вышивая утку и селезня, услышала вещие слова, произнесенные во сне, и как Бао-юй узнал о чувствах девочки-актрисы

Глава тридцать седьмая, из которой читатель узнает о том, как в «кабинете Осенней свежести» было создано поэтическое общество «Бегония» и как ночью во «дворе Душистых трав» были придуманы темы для стихов о хризантеме

Глава тридцать восьмая, в которой речь пойдет о том, как «Фея реки Сяосян» завоевала первенство в стихах о хризантеме и как «Царевна Душистых трав» в едких выражениях высмеяла стихи о крабах

Глава тридцать девятая, из которой читатель узнает о том, как деревенская старуха болтала вздор и как впечатлительный юноша стал искать в нем истину

Глава сороковая, в которой повествуется о том, как матушка Цзя дважды устраивала угощение в «саду Роскошных зрелищ» и как Цзинь Юань-ян трижды объявляла фанты с помощью домино

Глава сорок первая, в которой повествуется о том, как Бао-юй пробовал чай в «кумирне Бирюзовой решетки» и как пьяная бабушка Лю спала во «дворе Наслаждения розами»

Глава сорок вторая, из которой читатель узнает о том, как «Царевна Душистых трав» благоуханными словами развеяла подозрения и как «Фея реки Сяосян» утонченными шутками дополнила недосказанное

Глава сорок третья, в которой рассказывается о том, как вздумали собирать деньги, чтобы отметить день рождения, и как Бао-юй устроил скромное жертвоприношение, чтобы дать выход чувству

Глава сорок четвертая, повествующая о том, как непредвиденная случайность заставила Фын-цзе воспылать ревностью и как после неожиданной радости Пин-эр приводила в порядок свой наряд

Глава сорок пятая, в которой речь пойдет о том, как дружескими речами скреплен был дружеский союз и как в ненастный вечер были сочинены стихи о ненастье

Глава сорок шестая, в которой мы расскажем о том, как безнравственный человек хотел совершить безнравственный поступок и как Юань-ян поклялась вовек не выходить замуж

Глава сорок седьмая, из которой читатель узнает о том, как глупый деспот, игравший чувствами, был беспощадно избит и как жестокий отрок, спасаясь от беды, бежал в дальние края

Глава сорок восьмая, повествующая о том, как юноша, злоупотреблявший чувствами, ошибся в чувствах и решил уехать и как девушка, преклонявшаяся перед изящным, стремилась к изящному и настойчиво училась сочинять стихи

Глава сорок девятая, в которой рассказывается о том, как в хрустальном царстве на фоне белого снега алела слива и как благоухающая дева ела мясо с противным запахом

Глава пятидесятая, в которой речь пойдет о том, как в «беседке Камыша под снегом» происходило состязание в сочинении парных строк и как в «ограде Теплых ароматов» слагались новогодние загадки

Глава пятьдесят первая, из которой читатель узнает о том, как Сюэ Бао-цинь слагала стили о древности и как невежественный лекарь прописал негодное лекарство

Глава пятьдесят вторая, повествующая о том, как ловкая Пин-эр скрыла историю пропажи браслета «ус краба» и как мужественная Цин-вэнь во время болезни заштопала плащ из павлиньего пуха

Глава пятьдесят третья, в которой пойдет речь о том, как во дворце Нинго перед Новым годом совершили жертвоприношения предкам и как во дворце Жунго во время праздника фонарей был устроен пир на всю ночь

Глава пятьдесят четвертая, повествующая о том, как матушка Цзя осмеяла старые, наскучившие всем сюжеты и как Ван Си-фын старалась развлекать бабушку

Глава пятьдесят пятая, из которой читатель узнает о том, как глупая наложница опозорила дочь, подняв скандал из-за пустяка, и как коварная рабыня затаила злобу на молодую хозяйку

Глава пятьдесят шестая, повествующая о том, как благодаря сообразительности Тань-чунь были уменьшены расходы и как своею мудростью Бао-чай сумела всем угодить

Глава пятьдесят седьмая, из которой читатель узнает о том, как мудрая Цзы-цзюань исполненными чувств речами испытывала Бао-юя и как добрая тетушка словами любви утешала Чернобровую

Глава пятьдесят восьмая, повествующая о том, как мнимый супруг под сенью абрикосов оплакивал мнимую супругу и как возле узорного окна было рассказано о глупой причуде

Глава пятьдесят девятая, в которой речь пойдет о том, как возле «плотины Листьев ивы» порицали Ин-эр и бранили Чунь-янь и как на «террасу Красной руты» срочно вызвали посредника

Глава шестидесятая, из которой можно узнать о том, как розовую мазь заменили жасминовой пудрой и как эссенция «мэйгуй» раскрыла историю порошка лекарственного гриба фулин

Комментарии

1